Джон Форд

Люди ночи

John M. Ford

The Scholars of Night

© 1988 by the Estate of John M. Ford

© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Предисловие

За свою сорокадевятилетнюю жизнь Джон М. («Майк» для друзей и коллег) Форд показал себя автором фантастически многогранным. Он сочинял стихи, писал для настольных ролевых игр «Traveller» и GURPS, публиковал книги для детей, выпускал романы. И какие романы! «Сколько за планету?» одновременно комическая опера в духе Гильберта и Салливана и роман во вселенной «Звездного пути». В «Сети ангелов», напечатанной, когда ему было двадцать три, Форд с опережением в несколько лет придумал почти все литературные приемы, которые позже стали ассоциироваться с киберпанком – удивительное достижение для такого молодого писателя. О романе «Дракон не дремлет» я даже говорить не возьмусь; просто прочтите его сами. (Он получил World Fantasy Award в 1984 г.) И, наконец, есть «Люди ночи» или «Школяры ночи».

«Школяры ночи» – это классический британский шпионский триллер эпохи холодной войны, иронический, ибо Майк был американцем до мозга костей. Роман написан в манере забытого мастера этого жанра Энтони Прайса (сейчас лучше помнят Джона Ле Карре, и в романе ему тоже отдана дань уважения, однако в 1980-х самое громкое имя было у Прайса, и он заметно выделяется на фоне Ле Карре и Лена Дейтона). Прайс писал о смертельной игре, которую ведут ученые, историки, школяры ночи, замышляющие измену и продающие душу спецслужбам. Майк следует за своими героями, Алланом Беренсоном и его учеником Николасом Хансардом, к истокам их профессии – к елизаветинскому драматургу и гуляке Кристоферу Марло, который, как считают, шпионил для сэра Фрэнсиса Уолсингема во время холодной войны между протестантской тюдоровской Англией и католическими Испанией и Францией. Мало того что весь роман представляет собой размышления о блистательной, но рано оборвавшейся карьере Марло, но и сюжет вращается вокруг его утраченной и недавно обнаруженной пьесы; находка приводит к страшной мести, которая может погубить мир. Трагическая история убийц из шестнадцатого века заново разыгрывается в лихорадочной атмосфере восьмидесятых.

«Школяры ночи» впервые вышли в 1988-м. Учитывая тогдашнюю скорость издательского процесса, это означает, что роман, скорее всего, был написан в 1986-м. Если вам меньше пятидесяти, вы толком не помните этот период. (А если вам меньше тридцати, он закончился до вашего рождения.)

В предположении, что вам меньше пятидесяти, я представлю вам идеологический Розеттский камень для мира, в котором разворачивается действие романа. Мира, который теперь кажется таким же фантастическим, как прочие миры Майка.

Давайте настроим нашу машину времени на 1986-й, когда Майк писал про Белую группу и смертельную игру ее аналитиков. Эта книга – послание из полузабытого, озадачивающе чужого мира до ноутбуков, интернета и смартфонов. В этом мире, где было слишком много ядерного оружия и где на улицах стояли телефоны-автоматы, куда опускали монетки, очень страшно жилось, если хоть краем глаза читать новости. Мы, видевшие падение Берлинской стены уже взрослыми, росли с мыслью, что каждый миг можем стать горсткой пепла или получить смертельную дозу облучения из-за неисправного датчика или сбоя в дипломатической игре «кто первый струсит»; эта детская травма осталась с нами навсегда. Мне тогда снились кошмарные сны, и почти все сверстники, которых я об этом спрашивал, помнят ощущение липкого ужаса напополам с фатализмом. (Учебные тревоги на случай стрельбы в школе и страхи, связанные с глобальным потеплением, возвращают эту травму для младшего поколения.)

Изменились не только технологии и ядерные кошмары. «Школяры ночи» отражают гомофобию и сексизм 1980-х. То было десятилетие, когда антибиотики еще в основном работали, но СПИД означал смертный приговор, а геям приходилось скрывать свою ориентацию – с госслужбы могли за нее уволить.

В 1986-м Рональд Рейган перевалил через середину второго президентского срока. Премьер-министром Великобритании была Маргарет Тэтчер, а Генеральным секретарем коммунистической партии Советского Союза недавно стал Михаил Горбачев. В СССР только-только зазвучало слово «перестройка», в отношениях между сверхдержавами сохранялась напряженность, наступившая после смерти Леонида Брежнева. В ноябре 1983 года натовские учения «Эйбл Арчер» чуть не спровоцировали ядерную войну с Советским Союзом. Затем две сверхдержавы отступили от края пропасти – никто на самом деле не хотел конца света, – но, словно две кошки, сидящие друг напротив друга, обе были начеку и ждали нападения. В 1986-м многие на Западе считали СССР экзистенциальной угрозой, а существование примерно шестидесяти тысяч термоядерных бомб подчеркивало, что обе стороны воспринимают эту угрозу всерьез.

Быть может, самым неожиданным различием между 2021-м и 1986-м станет для путешественника во времени не биполярная мачистская политика ядерного противостояния, а то, что никто не считал победу капитализма неизбежной. В 1986-м еще существовал глобальный колосс, революционная сверхдержава, которая вместе с государствами-сателлитами и попутчиками вроде Китая представляла треть населения планеты и владела двумя третями земного вооружения. Советский Союз – несостоятельный утопический проект – по-прежнему считал, что указывает путь к светлому будущему. Несмотря на террор и чистки, несмотря на голодоморы и ГУЛАГ, коммунистические государства создавались ради строительства лучшего будущего для человечества, и даже к 1986-му не вся позолота облезла с мощей под украшенной самоцветами риторикой.

Утопические идеалы разом крайне опасны и страшно привлекательны для людей с определенным складом ума. Именно поэтому многие на Западе готовы были сотрудничать с коммунистами ради построения рая для трудящихся. (Эхо этого идеализма слышно и сегодня. Мы все оцениваем политику мерилом, доставшимся нам в наследство от Французской революции – в терминах «правизны» и «левизны», – хотя сама революция умерла через три десятилетия после взятия Бастилии. Кто сегодня может сказать, что дети Ленина не устроят новый Октябрь? И, может быть, со второго раза у них все получится?)

История умеет быстро и безжалостно менять ваши представления о параметрах жизни. После окончания холодной войны в 1989-м и распада СССР в 1991-м в США воцарилась триумфальная уверенность, что социализм побежден окончательно и бесповоротно. Однако в то время, о котором идет речь, эта победа вовсе не казалась предрешенной. Нам так же трудно представить настроения 1986-го, как мир до ковида или Одиннадцатого сентября.

Что возвращает нас к попытке заново оценить «Школяров ночи». Это многослойная книга: на поверхности – захватывающий шпионский триллер и трагедия загробной мести. Однако на другом уровне это комментарий к гибельным играм ученых, играм, которые выплескиваются в реальную жизнь (и смерть), когда игроки берутся работать на спецслужбы. Игра очень, очень стара – в нее играл еще Кристофер Марло. Диссидентствующие вольнодумцы запирают двери и принимаются двигать человеческие жизни, как фишки, и вневременная природа игры отражается в лабиринте зеркал от 1580-х до 1980-х.

Читайте эту книгу как памятник ушедшей эпохе или как одну из самых загадочных научно-фантастических трагедий Майка. Оба прочтения хороши.

Чарльз Стросс

Акт первый. Смерть Сократа

Часть первая. Фауст обречен проклятью

Но вечное движенье звезд все то же…

Мгновения бегут, часы пробьют,

И дьяволы придут, и обречен

Проклятью Фауст![1]

– «Доктор Фауст», акт V, сцена 2

Николасу Хансарду некуда было бежать. Он смотрел в глаза последнему Йорку и понимал, что Ричард, герцог Глостерский, в стремлении к трону не остановится ни перед чем. Герцог обнажил кинжал, и у него двадцать отменных бойцов, так что сопротивление бесполезно. Однако, возможно, выход еще есть…

– Вам невыгодно меня убивать, ваша светлость, – сказал Хансард.

– Почему?

Хансард подавил улыбку. Ричард имеет обыкновение действовать сгоряча. Убедить его промедлить – значит наполовину выиграть битву, если не войну.

– Потому что мне есть что дать вам, ваша светлость. Богатство. Дома, где вы получите кров и пищу…

– Все это так и так достанется мне.

– Золото, камни, да. Но люди в этих домах? И снаружи? В одном из моих домов лежит договор со ста бургундскими арбалетчиками и пятьюдесятью конными копейщиками.

– Они будут сражаться за меня, если я им заплачу.

– Разумеется. Как и за всякого, кто им заплатит. Увы, с моей смертью договор перейдет к… к другому лицу, у которого есть средства платить наемникам.

– Ты пытаешься меня шантажировать ради спасения своей жизни.

– Не худшая причина.

– Тоже верно, – сказал Ричард. – Но лучше отряд вероломных бургундцев в качестве противников, чем вероломный союзник в вашем лице. Я вас убью.

– Бога ради, Рич.

– Молитвы не помогут, профессор Хансард. Вы убиты.

– Вы в своем амплуа, Рич. – Хансард встал из-за стола и снял фигурку с игрового поля. – О’кей, я убит, я проиграл.

Он взял стопку карт со своей стороны стола и протянул Ричарду Сирсу. Двадцатиоднолетний герцог Глостер был в черных джинсах и футболке Валентайн-колледжа с надписью «Дерзай!».

– Все мое движимое имущество и поместья. – Хансард взял еще одну карту и положил перед другим игроком. – Однако бургундцы переходят к леди Анне.

Анна Романо, наследница Ланкастеров (магистрантка, худенькая миниатюрная брюнетка с короткой стрижкой), взяла карту, представляющую наемников, и добавила к стопке своих войск.

– Спасибо, профессор. Мы будем молиться об упокоении вашей души.

– Не говори о себе «мы», пока тебя не короновали. – Ричард вновь опустился в кресло. – Я думал, профессор блефует насчет бургундцев.

Хансард повернулся к четвертому игроку, Полу Огдену. Семнадцатилетний Пол только что закончил школу и осенью должен был приступить к занятиям в Валентайн-колледже.

– Итак, Пол, теперь мы имеем классический эндшпиль с тремя участниками, в котором у обоих королевских домов есть сильная поддержка, а третий участник – вы – контролирует парламент. Что вы думаете?

– Я думаю, что хочу пива, – сказал Пол.

Остальные студенты рассмеялись, а Хансард серьезным тоном спросил:

– Так сильно хотите, что готовы ради пива признать поражение в игре?

– Что? – спросил Пол. – А, понял. Как канцлер Англии я могу созвать парламент и поставить вопрос о престолонаследии. И у меня довольно голосов в обеих палатах, чтобы провести свое решение. Однако я могу обеспечить выигрыш либо Анне, либо Ричу, но не могу выиграть сам.

– Продолжайте. – Хансард взъерошил свои белокурые волосы и почесал острый подбородок.

– Чтобы выиграть самому, мне нужен серьезный наследник помимо этих двоих… на что уйдут годы. Я имею в виду часы.

– «Годы» – нормально, – сказал Хансард. – Думайте о годах и о месяцах, не о раундах.

Ричард сказал:

– Вот почему мы разыгрываем эти сцены, а не просто говорим: «Я убил твоего персонажа и забираю карту». Если не думать о том, как мог рассуждать реальный человек в твоей ситуации, это будет просто «Делатель королей» с некоторыми дополнительными правилами.

Пол сказал:

– Другими словами, хочу ли я отказаться от выигрыша, потому что время позднее и я устал… либо, исторически, отдать английский трон другой благородной фракции оттого, что война и так идет уже слишком долго.

– Он достиг синтеза, – сказала Анна.

– Разумеется, – продолжал Пол, – одновременно я думаю: «Что мне мешает уйти? Это же просто игра».

Анна сказала:

– Два синтеза за три минуты. Браво, Пол.

– Совершенно верно, – сказал Хансард. – Это действительно просто игра, не исторический факт. Если в «Делателе королей» или «Дипломатии» когда-нибудь повторятся события реальной Войны Роз или Первой мировой, я снова поверю в Зубную фею. Однако фактов вокруг много – и много того, что прикидывается фактами. Я пытаюсь учить «процессу», тому, что происходит у людей в голове в «исторические» моменты. Ваше желание выйти из игры, потому что вам хочется холодного пива, не то же, что желание покончить с долгой династической войной, однако аналогия тут есть и, думаю, полезная. Если вы умеете думать, как человек пятнадцатого века либо другого изучаемого периода, настоящие факты будут заметны среди фальшивок, как человек в чулках и дублете посреди жилой части Дариена.

– По крайней мере, в некоторых жилых районах Дариена, – заметила Анна. – Мы по-прежнему говорим о холодном пиве?

Хансард сказал:

– Это решать Полу и парламенту.

– Вы шутите, – сказал Пол.

– Нет, – возразил Ричард. – Профессор Хансард сократичен до предела. Если хочешь пива, придется тебе созывать парламент.

Пол глянул на Хансарда. Тот улыбнулся. Пол спросил Анну:

– Так ли ты хочешь пива, чтобы выйти за меня замуж?

– Выйти за тебя замуж, сопляк? – Она глянула на игровое поле и переставила фишку, изображающую Маргариту Анжуйскую, на клетку Кентерберийского собора. – Ладно. Маргарита выходит за канцлера Англии. И желательно, чтобы он не оказался ее близким родственником, потому что хлопот с Римом нам хватает и без того. Теперь созывай парламент и вдарим по пиву.

– Меня можете на свадьбу не приглашать. – Ричард ссутулил плечи. – Ну что, здесь злую зиму превратило в ликующее лето солнце… э… Ланкастера[2].

– Я говорил вам не убивать меня, Рич, – сказал Хансард. – Пиво в холодильнике.

После набега на холодильник все вернулись в гостиную Хансарда. Ричард, Пол и Анна устроились на кожаном диване с пивом в руках и пустили по кругу косячок. Хансард сидел в деревянном кресле и пил кофе из кружки с надписью «ЦИКУТА». («Я тебе говорил, – сказал Рич Полу, – сократичен донельзя».)

– Что будет, если нас с этим застукают? – спросил Пол между осторожными затяжками.

Ричард ответил:

– Это Коннектикут. Тебя посадят в колодки.

– Видишь, до чего доводят дурные знакомства? Ричард младшекурсник, он может сослаться на возраст, но я в магистратуре, и мне оправданий нет. – Анна рассмеялась и глянула на Хансарда. – И не смейте мне говорить, что я могу сослаться на невменяемость, Николас.

Пол сказал:

– В смысле, что будет с вами, профессор Хансард? Это же вроде…

– Незаконно? Насколько я знаю, да. Но не тревожьтесь за меня, Пол. Валентайн-колледж так либерален, что не станет поднимать шум из-за травки, и так мал, что не боится за свою репутацию. К тому же я не штатный преподаватель, у меня нет постоянных курсов. Я веду семинары, часто в форме игр – вроде сегодняшней, но сложнее, с большим числом игроков. Однако не каждый год, потому что я занимаюсь своими исследованиями.

– Историческими исследования можно зарабатывать на жизнь? – чуть осоловело спросил Пол.

Ричард рассмеялся.

– Это возможно. – Хансард глянул на кофейную кружку, на грозную надпись. – Вы хотите стать профессиональным историком?

– Не знаю… в смысле, я не уверен, что есть такая профессия.

– Так бывает. Так случилось со мной. – Хансард постучал пальцем по кружке. – Когда-нибудь я расскажу о том, кто мне ее подарил.

– Homo, fuge[3], спасайся, человек! – низким голосом произнес Ричард. – Беги, иначе станешь… протеже!

Глаза у Пола сверкнули.

– А вы согласитесь быть моим научным руководителем, сэр?

– Рановато об этом говорить, – ответил Хансард. – Осенний семестр начнется только через четыре недели, а до тех пор вы еще не студент. Давайте повременим.

Пиво и темы для разговора закончились незадолго до полуночи. Ричард и Пол ушли в летнее общежитие, Анна – в свою квартиру неподалеку от кампуса. Закрывая за ними дверь, Хансард услышал вопрос Пола:

– Здесь всегда так?

– Сейчас лето, – ответил Ричард. – Подожди, начнется осенний семестр. У нас бывает по тридцать игроков, и это офигительно… Ты когда-нибудь участвовал в Войне Севера и Юга?

Хансард налил себе еще кофе и сел перед игровым полем «Делателя королей». Во время игры ему пришла идея нового правила, попытки убийства, и он хотел записать свои мысли, пока они не забылись.

В дверь позвонили. Анна, сразу подумал он.

И тут же вспомнил Луизу, потому что, думая о любой женщине, всегда вспоминал ее, несмотря на то что Луиза умерла. А может быть, именно поэтому. Двадцать месяцев своей жизни Николас Хансард смотрел, как умирает Луиза Хансард, дома и в больнице, и не было минуты, когда она не мучилась.

До Луизы он никогда всерьез не думал о браке, после Луизы некоторое время не мог думать о сексе. И все-таки одно изменилось и другое тоже.

Анна.

Хансард открыл дверь. Это была не Анна, а человек в мотоциклетной куртке и шлеме, с сумкой через плечо. Мотоцикл, большой «Харлей» с багажной корзиной, стоял рядом с тротуаром, фара была не выключена.

– Распишетесь в получении, сэр? – спросил курьер.

Он не сказал, от кого пакет и на чье имя, не дал и малейшей подсказки.

Хансард знал и то и другое. Он написал «Кристофер Фрай»[4] и подождал, пока курьер сверит подпись с образцом. Подписываясь фамилией драматурга, Хансард чувствовал себя немного глупо, как будто подделывает автограф; он сказал себе, что на следующий месяц выберет кодовое имя попроще.

– Минуточку, сэр.

Курьер вернулся к мотоциклу и что-то сделал – за его спиной не было видно, что именно. Хансарду говорили, что у мотоцикла сложная сигнализация, иногда даже заряд самоликвидации. Курьер вернулся с плоским пакетом и отдал его Хансарду.

– Спасибо, – сказал Хансард.

– Не за что, сэр. Доброй ночи.

Курьер тихо уехал. Хансард глянул в небо. Ночь была для августа холодная, очень ясная. Он вернулся в дом, сел рядом со своим кофе, открыл пакет.

Внутри была стопка черно-белых фотографий, снятых под водой; на некоторых виднелся аквалангист. В прямоугольном предмете на первых двух снимках Хансард, присмотревшись, узнал джип, наполовину ушедший в донный ил; на дверце угадывалась белая армейская звезда. На следующей фотографии был кожаный портфель с почти нечитаемыми надписями; Хансард вроде бы разобрал слово «РАЗВЕДКА». На ручке портфеля была закреплена цепь, и она тянулась к…

Это было на следующих фотографиях. В пугающе четком качестве. К последней фотографии скрепкой был приколот машинописный листок.

ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ОПОЗНАНО КАК ОСТАНКИ Т. С. МОНТРОЗА, МАЙОРА АРМЕЙСКОЙ РАЗВЕДКИ США, ПРОПАВШЕГО БЕЗ ВЕСТИ В ГЕРМАНИИ 20 МАРТА 1944. ОСТАНКИ ОБНАРУЖЕНЫ В НИДЕРКАССЕЛЕ, ГЕРМАНИЯ, ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НАЗАД. ИЗВЛЕЧЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. ПРОСЬБА ПОДТВЕРДИТЬ УЧАСТИЕ. РАФАЭЛЬ

– Можно ли заработать на жизнь историческими исследованиями, профессор? – тихонько спросил себя Хансард. – Конечно, если знать нужных людей.

Он снял трубку и начал набирать номер.

Немецкое небо было голубое, трава зеленая, автокран – защитного цвета, а вода в реке – черная, как смертный грех. Цепи и тросы тянулись по бурому илу, военные топтали рекламно-сочную траву на берегу. Военные – бундесверовцы и американские саперы – были вооружены. Обычное дело.

Из воды вынырнули два аквалангиста и замахали водителю автокрана. Машина взревела, цепи натянулись. Темная вода заколыхалась.

Чуть дальше на берегу сидел, подобрав колени, человек в серой кожаной куртке. У него было невыразительное лицо, спокойные глаза смотрели из-под кустистых черных бровей через очки в металлической оправе. Он что-то печатал в маленьком портативном компьютере, прерываясь каждые несколько минут, чтобы глянуть на военных и автокран.

В нескольких метрах позади него стоял черный «Мерседес» по меньшей мере десятилетнего возраста. К водительской дверце прислонилась сурового вида женщина в зеленом пуховом жилете. Жилет был расстегнут, из-под него выглядывала рукоять пистолета.

Рядом со старым «Мерседесом» остановился другой, новехонький. Из него вышел мужчина в дорогом черном костюме. Он кивнул женщине, и та молча указала на сидящего человека.

Мужчина в костюме прошел к берегу – осторожно, чтобы не запачкать штанины – и глянул вниз.

– Мистер Рулин?

– Ja[5], – ответил сидящий.

– Моя фамилия Кройцберг. Моя организация…

– Ich hab’ Deutsch[6], – перебил Рулин.

Кройцберг умолк, затем продолжил по-немецки:

– Моя организация, полагаю, известила вас о моем приезде.

– Да. – Рулин снова глянул на кран; на Кройцберга он по-прежнему не смотрел. – Впрочем, мне не сообщили, зачем вы приедете.

– Документы…

– Это американские документы.

– Однако они найдены на немецкой земле. В немецкой воде, правильнее сказать. – Кройцберг вежливо рассмеялся. – И к тому же они такие старые…

– Если вы прямо сейчас поедете в Бонн, герр Кройцберг, то успеете домой к обеду.

– Не понимаю, – сказал Кройцберг, и Рулин видел, что это правда.

Он сказал без сколько-нибудь явной грубости:

– Я объясню. Эти люди вытащат джип. Человека внутри, вернее его останки, положат в алюминиевый гроб, который вы видите вон там. Гроб запечатают и доставят в лабораторию в Соединенных Штатах. Вертолет вон там, а самолет уже должен был прогреть моторы.

– Однако документы…

– На фотографии видно, что портфель прикован к руке водителя. Так это и останется. Мне случалось видеть, как у покойников в таком состоянии отваливаются конечности; если это произойдет, мы аккуратно положим руку вместе с телом.

– Для меня это неожиданность.

«В точку», – подумал Рулин, но вслух ничего не сказал. Он не дал Кройцбергу предъявить удостоверение, или заговорить по-английски, или еще как-то утвердить свое превосходство. Он ничего Кройцбергу не должен.

Кройцберг сказал:

– Мои полномочия…

– У вас здесь нет ровным счетом никаких полномочий, герр Кройцберг, и вам это известно. У вас есть разрешение наблюдать, чем вы сейчас и занимаетесь. Вы не заглянете в портфель. Я не загляну в портфель. Никто в него не заглянет, пока он не попадет в лабораторию. Das ist fast alles[7].

Кройцберг пробормотал что-то не по-немецки и не по-английски.

Рулин сказал:

– Я вырос в Хамтрамке[8], герр Кройцберг, и тоже хорошо умею ругаться на польском. Однако на самом деле я не церэушная сволочь. У меня церэушные документы, но здесь я как приглашенный советник. Своего рода гражданский спец.

– Вы не из… разведки?

– Давайте воздержимся от лишних оскорблений, герр Кройцберг. Я археолог, эксперт по вскрытию гробниц, раскапыванию захоронений, всему такому. Я подходил по всем параметрам.

– И кто вас сюда послал?

– Человек по имени Рафаэль.

Кройцберг задумался.

– Я не знаю Рафаэля.

– Ваша организация знает. Почему бы вам не поехать домой и не спросить у начальства?

– А если я этого не сделаю?

– У вас есть разрешение наблюдать. Впрочем, должен предупредить, что у миз Доннер есть разрешение вас застрелить, если вы попытаетесь предпринять что-либо еще.

Кройцберг повернулся. Женщина в зеленом пуховом жилете широко ему улыбнулась. Затем достала из кармана пластинку жевательной резинки, развернула и принялась жевать.

Кройцберг смотрел на нее приоткрыв рот.

Рулин сказал:

– Она называет свой пистолет «Блитцен». Вы, наверное, слышали про американцев, которые дают имена своим пистолетам. В ее случае, боюсь, название меткое.

Доннер подвигала челюстью и выдула пузырь, лопнувший так громко, что двое военных обернулись в ее сторону.

Кройцберг сказал тихо:

– Donner und Blitzen?..[9] Toll. All ganz’ toll[10].

Затем повернулся к Рулину и добавил:

– Разумеется, я составлю об этом полный отчет.

– Разумеется, – ответил Рулин.

Кройцберг побрел обратно к машине. Он помедлил мгновение, глянул на Доннер – та выдула пузырь из жевательной резинки и помахала рукой, – сел в автомобиль и уехал.

Доннер выплюнула жвачку на траву.

– Думаешь, он напишет в отчете про «Доннер и Блитцен»?

– Если верить досье, он очень дотошен.

– Он придурок.

– В Управлении «К» его считают придурком, заслуживающим всяческого доверия.

Доннер нахмурилась:

– Так мне теперь называть свой пистолет дурацким именем? Из-за того, что ты захотел кого-то пугнуть?

– Убедить его, Кэрри, убедить. Что бы ни думал сейчас Кройцберг, он точно убежден, что мы очень, очень серьезно относимся к содержимому портфеля. – Рулин встал, сунул компьютер под мышку, отряхнул брюки. Потом глянул на дорогу, по которой уехал Кройцберг. – Именно это он и скажет своим нанимателям.

– Которым?

– И тем, и тем. Но Москве в первую очередь. Для Кройцберга его приоритеты очень важны.

Они двинулись вдоль берега к военным и крану.

Река под краном забурлила. Цепи скрежетали, машина гудела от нагрузки. Над водой показались фары, похожие на глаза исполинской лягушки, из прорезей в светомаскировочных крышках текла грязь.

– Смотрел «Психо»?[11] – спросила Доннер.

Джип медленно вылезал на поверхность, отовсюду хлестала вода с мелкими камушками. За сорок лет машину наполовину занесло, аквалангисты отчасти ее раскопали, но все равно она была облеплена грязью по бамперы. Белая звезда на пассажирской дверце – аквалангист, нашедший джип, счистил с нее ил – блестела неожиданно ярко.

Водитель сидел на сиденье более или менее прямо, одна рука вывесилась за дверцу. С такого расстояния лицо у него было несколько карикатурное – рот очень, очень широко открыт. Некоторые военные заметно нервничали. Рулин предполагал, что некоторых стошнит – в таких случаях всегда тошнило как минимум кого-нибудь одного. Реки, гробницы, пирамиды, неважно – уже много лет новые открытия были связаны для него с запахом рвоты.

– Хорошо, подержи так, – сказал он крановщику. – Пусть вода немного стечет.

Утреннее солнце вспыхнуло на хлещущей из джипа воде, и грязные струи засверкали алмазным дождем.

Небо над Эдинбургом было пасмурным, но не бесцветным – по нему бежали акварельные тучи всех оттенков серого, индиго и стали.

Аллан Беренсон запахнул плащ, надвинул фетровую шляпу и пошел через дорогу, отделяющую большой сетевой отель от крохотной гостиницы, где он остановился и где его ждали. Электрическая вывеска большого отеля влажно светилась в тумане, стеклянный фасад поблескивал, словно сверток в полиэтиленовой пленке. Гостиничка впереди была темной и готической под дождем – тихая, чуть мрачная, но бесконечно более уютная.

– Добрый вечер, доктор, – сказала пожилая толстуха за стойкой, когда Беренсон забирал ключ. – Сыровато сегодня.

– Да, немножко.

– Прислать вам в номер чаю?

– Буду очень признателен, миссис Кроми. Два, пожалуйста. Мне с молоком, даме – с лимоном.

Миссис Кроми кивнула и заговорщицки улыбнулась:

– Я мигом заварю, доктор.

Беренсон улыбнулся в ответ, поднялся по лестнице, тихонько постучал и открыл дверь. Номер – однокомнатный, десять футов на двадцать – был обставлен потертой мебелью более или менее в одном стиле: моррисовское кресло, трельяж, чайный столик, двуспальная кровать. Женщина в синем трикотажном платье сидела на кровати и снимала чулки.

– Не так скоро после лестницы, – очень тихо проговорил Беренсон. – У меня сердце не выдержит.

– В таком случае я не позволю тебе расстегивать пуговицы.

– Нет уж, позволь. – Он подошел, провел рукой вдоль застежки на спине платья, затем поцеловал женщину в шею. – Однако миссис Кроми принесет чай. Давай дождемся ее.

– И долго…

В дверь постучали. Беренсон открыл дверь и принял поднос. Затем повернулся и ногой захлопнул дверь. Женщина сидела на кровати очень прямо, смиренно сложив руки на коленях, скрестив голые щиколотки и улыбаясь, как послушная школьница. Беренсон рассмеялся и чуть не расплескал чай.

– Как ты думаешь, я угодила старой вуайеристке?

– Она милейшая старушка и тайны хранит лучше, чем целая контора швейцарских банкиров. – Беренсон поставил поднос на стол. – Так сперва чай или пуговицы?

– Чай остынет, – сказала она. – Я…

– Тсс.

Он налил чай. Платье соскользнуло на пол. Женщина повесила его на плечиках на дверь, ушла в крохотную ванную, потянулась к застежке лифчика.

Беренсон повернулся к окну и, потягивая чай, стал глядеть сквозь стекло в частом переплете. Дождь усилился. За дорожками от капель Беренсон видел гору, похожую на изготовившегося к прыжку льва – Трон Артура, – черный Эдинбургский замок и, разумеется, сетевой отель.

– Проклятый империализм, – сказал Беренсон.

– У нас была империя, – заметила женщина.

Из ванной она вышла в сером шелковом кимоно и села на кровать.

– Не такая. Мы экспортируем свой паршивый фастфуд и свои паршивые сетевые отели по всему миру. У вас, по крайней мере, есть хоть какое-то уважение к местной кухне. И архитектуре. Мы хотим поставить чертовы Золотые арки «Макдоналдса» над Запретным городом.

Беренсон отвернулся от окна.

– А знаешь, что по-настоящему смешно? Именно в этом куске трансплантированного Огайо останавливаются ребята из КГБ. – Он вновь глянул на вывеску. – Мой связной с Палатайном сейчас в номере шестьсот четырнадцать, выдает себя за луизианского нефтяного магната и лихорадочно тратит деньги с золотой карты «Американ экспресс».

– А где останавливаются цэрэушники?

– Здесь.

– Это не смешно, Аллан.

– А я и не шучу, дорогая. Про эту конкретную гостиницу я узнал от приятеля, оперативника ЦРУ. В Лондоне он останавливался в Ковент-Гардене, в крохотном отеле – десяток номеров, ресторана нет. Уверял меня, что там жил Грэм Грин. Возможно, это определило его выбор.

– Он не может объявиться здесь?

– Он на пенсии. Живет в Орегоне, ловит рыбу.

Беренсон подошел к кровати, сел на ситцевое покрывало рядом с женщиной.

– Русские любят самые американские гостиницы. Американцам нравится местный колорит… и, разумеется, им тоже хочется чувствовать себя международными шпионами. – Он погладил ее шею под воротником кимоно. – Где, черт возьми, КГБ добывает золотые карты «Американ экспресс»? Считается ли Московский Народный банк «крупным международным финансовым учреждением»?

– А что любят в гостиничных номерах англичане? – спросила женщина. – Помимо того, чтобы их гладили вот… здесь.

– Англичане любят преуменьшения.

– Наверное, это я и нашла в тебе. – Она сунула руку под его расстегнутую рубашку. – Ты так элегантно преуменьшаешь.

– Я слишком для тебя стар.

Она двинула рукой вниз по его груди, по жестким седым волосам и старым шрамам.

– Именно это меня в тебе и привлекло, разве не знаешь? Я подумала, глянь на этого старикашку, наверняка в постели он будет упоительно тосклив.

– И это тоже не шутка, – тихо сказал Беренсон и погладил ей волосы. – «Изменника какая впустит дверь? Ворота разве, что изменники зовут своими[12], пред ним откроются и затворятся со стуком топора».

– Это из Скинской рукописи?

– Да.

– И ты уже цитируешь по памяти. Так ты правда думаешь, что это Кристофер Марло?

Руки Беренсона замерли.

– Возможно, – задумчиво проговорил он. – Если это подделка, то чертовски хорошая. Не говоря уже о мотиве. Зачем подделывать пьесу Кристофера Марло, а не дневники Гитлера и не завещание Говарда Хьюза?[13]

– Чье завещание? А, безумный миллионер, мороженое[14].

– В Москве очень вкусное мороженое.

– Это не из Кристофера Марло.

– Последний раз я был в Москве года два назад и гадал, чем бы занимался, чтобы не сойти с ума, если бы мне пришлось жить там до конца дней.

– И ты думал про мороженое. А про меня?

– Тебя я тогда не знал.

– Я не дам тебе сойти с ума. – Она хохотнула. – И мороженое у тебя тоже будет.

– А когда я умру?

– Тогда все мороженое достанется мне.

– Я серьезно.

Мгновение она молчала.

– Да, вижу. Что ж, хорошо. Ты не собираешься бежать к нашим восточным товарищам, и я тоже. Если бы мы так сделали, они просто до конца нашей жизни изображали бы видимость доверия, со мной особенно. Нет. Мы найдем какую-нибудь тихую нейтральную страну, крохотный карибский островок, и будем жить одни, как персонажи Яна Флеминга.

– Скорее как персонажи любовного романа для домохозяек… и разве есть нейтральные страны? По-моему, нет. Шельфовый ледник Росса в последнее время сильно политизировался.

Она взяла его круглое лицо в ладони и принялась кончиками пальцев массировать ему виски. Руки у нее были очень сильные, ногти – короткие, безукоризненной формы.

– Тогда мы упадем на колени перед ЦРУ или МИ-6, как уж она будет называться в том месяце, и попросимся назад, и они заколют упитанного тельца и дадут нам перстни на руки, потому что лучше вернувшийся блудный сын, чем очередной перебежчик в Москве.

– Я был знаком с Филби[15].

– Знаю. Я не хочу говорить про Филби. Я вообще не хочу говорить, и ты тоже.

– Ты храбрее меня, – сказал он. – Если что-нибудь пойдет не так, ты теряешь целую жизнь.

– А ты нет?

– У меня есть ты. Только ты.

– Аллан.

– Извини. Палатайн через связного сообщил, что НОЧНОЙ ГАМБИТ одобрен и управлением «Т», и управлением «С».

– Через связного?

– Палатайн больше не покидает Лондона. Известно, что скоро ему на пенсию, так что, покуда он далеко не суется, на него не обращают слишком большого внимания. – Он помолчал. – Тебя не хватятся…

– Меня не хватятся, Аллан. В чем дело?

– Все завертелось очень быстро… Предпремьерный мандраж, ничего больше.

– У тебя не бывает предпремьерного мандража. Даже в первую ночь. – Она засмеялась, потом внезапно оборвала смех. – Тебя что-то напугало, Аллан. Расскажи мне что.

– Обещай, – сказал Беренсон, – что, если со мной что-нибудь случится, ты заляжешь на дно.

– А что насчет других агентов?

– Они знают только свои конкретные роли. Лишь ты и я знаем всё.

– Ты, я и КГБ.

– КГБ почти знает. В том-то и суть. У КГБ есть план и список агентов – но нет возможности этот план осуществить. Список зашифрован.

– Что? – Она улыбнулась изумленно и восхищенно.

– Имена и фамилии зашифрованы, но довольно просто. Я уверен, что кагэбэшники смогут взломать шифр, и они тоже уверены, потому и приняли список в таком виде. Но у каждого агента есть ключевое слово… а в списке слова другие. Я предупредил агентов, что, если им назовут слова из открытого списка, надо уходить. Настоящие слова… думаю, Москва их не угадает.

– Ты мне ничего из этого прежде не рассказывал. Какое у меня тайное слово?

– В этом не было… – Он мотнул головой. – И у тебя нет тайного слова. Я… решил, что оно тебе не понадобится.

– Ты гений. Что тебя напугало?

– Ничего, – сказал он. – Ничего, – и притянул ее к себе, теряя голову от запаха ее волос.

Она коснулась его пояса, и он ахнул.

– Хм, – сказала она, берясь за его ширинку. – Французский гульфик с клапаном. Тут поможет только…

Она начала наклоняться, но он двумя руками поймал ее лицо.

– Не сейчас, – сказал он. – Я хочу… еще чуть-чуть на тебя посмотреть.

Она нахмурилась.

– Скажи мне, что случилось… пожалуйста, Аллан.

– Кто-то прошел по моей могиле, вот и все.

– Сейчас уже поздно жалеть.

– Я жалею только из-за тебя, – сказал Беренсон. – Я мог бы любить тебя не скрываясь. Я мог бы тебя кое с кем познакомить… Бывают минуты, когда я думаю…

– А бывают минуты, когда ты не думаешь? Давай выясним… ой, нет, теперь я не могу. Что ты думаешь?

– Что мы могли бы сделать то же самое иным способом. Таким способом, который не требовалось бы скрывать. Без всей этой тараканьей беготни в темноте.

Она проговорила очень тихо и мягко:

– Тебе непременного надо быть доктором Фаустом, ведь правда.

– И Фауст обречен…

Она закрыла ему рот поцелуем. Через минуту или больше она ослабила объятия и, не отстраняясь от него, сказала:

– Ты изменишь мир, Аллан. Не бойся.

– Изменю мир, – тихо повторил он.

– Да.

– Это должно изменить мир, верно?.. Иначе это будет обычным предательством.

Он снова крепко притянул ее к себе, и вздохнул, и задрожал.

* * *

Майор Монтроз боялся, и не фашистов. Немцы знали, что война окончена. Здесь не было фронта, не было организации, почти не было войск, за исключением фолькштурма – стариков и детей, которым выдали ржавые винтовки или ручные гранатометы и велели защищать фатерланд. Монтроз вдавил газ, и джип покатился в холодной сырой ночи.

Минометный огонь озарил разбитую дорогу. Невесть откуда взявшиеся солдаты вермахта перебегали из одного горящего дома в другой. Монтроз подумал было поехать за ними. В крайнем случае его убьют. Возможно, не худший исход.

Сесили получит телеграмму: С ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ ЗПТ ВАШ МУЖ ПОГИБ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖНОГО ТАЙНОГО ЗАДАНИЯ. Ей вручат коробочку с медалью. Монтроз сам отправлял такие телеграммы. Тайное задание. Убит. Сесили, о господи.

Залп ударил в дорогу позади джипа, просвистели осколки. Монтроз так сжал баранку, что побелели костяшки пальцев. Наручник, на котором держался портфель, врезался в запястье. Монтроз высматривал немецких солдат. Мысль и впрямь совсем не плоха. Даже если портфель попадет в какой-нибудь местный штаб, немцы ничего не сделают. И службе безопасности СС, и абверу уже поздно что-либо предпринимать. А ведь есть еще организация Гелена[16]… «Черт, – подумал Монтроз, – я мог бы работать на генерала Гелена. Это было бы самое разумное. Гелен вытащил бы меня из этой передряги».

Внезапно Монтроз понял, что сбился с пути не только фигурально, но и буквально. Карты у него не было – он находился во вражеском тылу, и карты ему не полагалось: вдруг его возьмут в плен и фрицы узнают важные секреты, например расположение собственных речек и городов. Снова заработала артиллерия – засвистели снаряды, загремели разрывы. Изредка слышались винтовочные выстрелы, но одиночные. Значит, боя поблизости нет. Артиллерия может ударить с любой стороны.

Дорога впереди упиралась в другую, перпендикулярную, дальше чернела река. Монтроз сбавил ход и задумался. Если это действительно та река, что он предполагает, если он не ехал в обратную сторону, то она течет с востока на запад.

На западе американцы, на востоке русские. «Им не сойтись никогда»[17], – подумал Монтроз и свернул направо, к западу.

Дорога была пуста. Черная лента реки бежала слева. Если впереди мост, то дело плохо, авиация не любит немецкие мосты. Но если это обычная сельская дорога, большого моста на ней, скорее всего, нет.

У него есть шанс добраться живым.

Несколько минометных снарядов разорвались рядом с джипом. Шина лопнула. Монтроз обнял баранку, пытаясь удержать машину, и тут что-то тридцатифунтовым молотом ударило его в левое запястье. Баранка крутанулась. Левую ногу свело от боли, и она вдавила педаль газа в пол. Джип слетел с дороги и прыгнул с обрыва в черную реку.

Майор Монтроз оказался под водой до того, как полностью осознал, что произошло. Он попытался открыть джип и выбраться, но дверцу заело. А может, не работала рука. Он ничего не видел, но чувствовал воду, ее запах и вкус. Он толкнулся от пола. Ничего не произошло. Он должен был всплыть, тела всплывают, Монтроз это видел не раз. Он попытался поднять руки и не смог. Ладно, левая рука ранена, но правая…

Правая была прикована к портфелю, а портфель застрял…

– У него было воздуха не больше чем на тридцать секунд, – сказал Николас Хансард, указывая на папку с посмертными рентгенограммами майора Монтроза. Она лежала на столе рядом с фотографиями, расшифровками диктофонных записей и картой, на которой Хансард восстановил последнюю поездку майора. – Левое запястье ему повредило осколком снаряда, левую ногу – ударной волной. Скорее всего, он не выбрался бы из машины, даже если бы портфель не застрял. Река небольшая, но в этом месте на удивление глубокая.

Хансард встал. В конференц-зале, обшитом светлыми кленовыми панелями и освещенном люминесцентными лампами, было очень-очень тихо за счет мягкого бурого ковра и белого шумоизолирующего потолка. Мебель ограничивалась столом, на котором лежали документы, и двумя кожаными офисными креслами. Хансард рассеянно почесал в затылке, подвигал головой, разминая затекшую шею, и наконец, почти непроизвольно, глянул на другое кресло, на Рафаэля, который без малого два часа молча выслушивал его лекцию.

Рафаэль был в белом костюме, крахмальной голубой рубашке и синем шелковом галстуке с тонким серым рисунком. И одежда, и кожа идеально гладкие – ни складочки, ни морщинки. Золотисто-белокурые волосы плавной волной лежали на высоком лбу, лицо состояло из плоскостей – угловатые кости, обтянутые тонкой прозрачной кожей. Большие, ярко-голубые глаза смотрели с пугающей ясностью. Было в Рафаэле что-то неприятно чужеродное, как будто инопланетянин принял человеческий облик, но то ли не сумел, то ли не потрудился довести иллюзию до конца.

Рафаэль возглавлял Белую группу; что именно это означает, никто толком не знал. Что такое Белая группа – «научно-исследовательское и консультативное агентство по вопросам политики в области разведки и международных отношений» – тоже никто толком не понимал. Ее штаб-квартира располагалась в Джорджтауне, в буром каменном здании, неотличимом от сотни других, служащих фасадом сотне других организаций.

– Вы каждый раз меня изумляете, доктор Хансард, – сказал Рафаэль. – Не могли бы вы пояснить некоторые ваши умозаключения? Откуда вы знаете, что майор Монтроз сбился с пути?

От Хансарда не ускользнуло, что Рафаэль всегда спрашивает: «Откуда вы знаете?», а не «Почему вы думаете?».

– Время. – Хансард, избегая смотреть в голубые глаза Рафаэля, указал на карту. – Мы знаем, что майор увиделся со связным вовремя – учитывая обстоятельства, встреча не состоялась бы, не будь он в назначенной точке в указанный час. И нам известно расстояние, которое ему предстояло проделать. Нет ни одного места, где он мог бы остановиться, даже чтобы… даже на несколько минут. Он должен был ехать все время с конца встречи до момента падения в реку. И чтобы провести столько времени за рулем, он должен был исколесить почти все окрестные дороги.

– Допустим, он все же сделал остановку. Например, спрятался в сарае, чтобы дождаться наступления своих.

Хансард помотал головой:

– Бензобак джипа был почти пуст. У нас есть данные последней заправки в гараже. Они подтверждают время езды.

– А когда произошла авария?

– Часы майора остановились при попадании осколка минометного снаряда. Точно в двадцать три двадцать три.

– Как удачно для нашего анализа, – сказал Рафаэль. – А нервозность майора Монтроза? Как я понимаю, он не первый раз выполнял задания во вражеском тылу.

Хансард кивнул:

– Но такое – впервые.

Он открыл другую папку. В ней лежали компьютерно улучшенные светокопии разбухших от воды документов из майорского портфеля. Хансард помолчал, затем спросил:

– Вы их прочли?

– Да, – ответил Рафаэль. – Что вы о них думаете?

– Если они подлинные…

– Доктор Хансард.

– Извините. Да, я думаю, они подлинные. Верность времени безупречная. Физическое состояние – длительность пребывания под водой, состав бумаги и так далее – в точности соответствует сорок пятому году. Передайте Стрингеру, что его работа, как всегда, выше всяких похвал.

– Стрингеру приятно будет это услышать.

Стрингер возглавлял научный отдел Белой группы.

– Да, но я имел в виду, если это правда…

– Да?

– Документы могут быть аутентичными, но содержать ложную информацию, – сказал Хансард. – Они могут быть немецкой черной пропагандой с целью дискредитировать упомянутых в них лиц.

– Вы верите в такую версию? – Рафаэль говорил холодно, отстраненно – голос радиопослания с далекой звезды.

– Увы, нет. – Хансард бросил папку на стол, снял и протер очки. – Согласно досье, семь высокопоставленных офицеров объединенной западной разведки на самом деле действовали как независимые шпионы и получали деньги за то, чтобы скрывать информацию от западного командования. Они работали и на немцев, и на Советы. В частности, один из семерых знал, что некоторые члены немецкого верховного командования состоят в «Красной капелле», советской шпионской организации в Германии, однако не сообщил об этом своей разведывательной службе… Если верить докладной записке Стрингера, по крайней мере три члена «Красной капеллы» оказались в послевоенной разведке Западной Германии, и один помог Советам внедрить своего человека в высший эшелон западногерманской контрразведки. Вы помните скандал, связанный с его разоблачением…

– Помню.

– Если остальные семеро имели такое же влияние, будут еще скандалы. Вернее, шестеро.

– Седьмым, разумеется, был майор Монтроз.

– И это объясняет его нервозность.

– Да уж… Мне любопытно, доктор Хансард, на чем основаны ваши выводы касательно жены Монтроза?

– В кармане у него были письма. – Хансард помолчал. – Она не… вернее, нет оснований полагать, что она подозревала о его двойной жизни. Естественно, в письмах ничего нет, майор знал, что они попадут к цензору, и все же… Я провел сторонние исследования. Сесили Монтроз точно не участвовала в шпионаже.

– Насколько мне известно, доктор Хансард, миссис Монтроз нет в живых.

– Она умерла в тысяча девятьсот шестьдесят девятом.

– Да.

Хансард не понял, было это согласие, одобрение или…

Рафаэль сказал:

– Спасибо вам за анализ, доктор Хансард. Вы получите гонорар плюс обычный бонус.

– Рафаэль…

– Да, доктор Хансард.

– Аллан Беренсон состоит в Белой группе?

– Доктор Беренсон из университета Колумбия?

– Вы знаете, о ком я.

– Я просто уточняю, доктор Хансард. Эти документы указывают на причастность доктора Беренсона?

– Я… не знаю.

– Единственный правильный ответ в таких обстоятельствах, доктор Хансард. Материалы требуют долгого дополнительного анализа. Однако, отвечая на ваш вопрос, нет. Доктор Аллан Беренсон никогда не был связан с Белой группой.

Хансард заставил себя взглянуть на Рафаэля. Мог бы и не заставлять: лицо директора Белой группы было абсолютно непроницаемо.

– Спасибо, Рафаэль.

– Разумеется, доктор Хансард, назначение Белой группы – консультировать. И, если не ошибаюсь, доктора Беренсона одно время рассматривали как кандидата на пост советника президента по национальной безопасности.

– Он говорил, что… да.

– У вас есть еще вопросы, доктор Хансард?

– Нет, Рафаэль.

– В таком случае я пожелаю вам доброго дня.

– Всего хорошего, Рафаэль.

Рафаэль встал и вышел из комнаты. Хансард проводил его взглядом, невольно засмотревшись на стремительную плавность его движений. Дверь за Рафаэлем закрылась. Хансард поежился, глянул на бумаги и внезапно поймал себя на том, что до боли стиснул зубы. Он собрал бумаги и вышел в прохладный тихий коридор, а оттуда в дымку и влажную духоту августовского Вашингтона, пытаясь решить, о чем подумать в первую очередь.

Кабинет Рафаэля был отделан белым травертином, под ногами лежал синий ковер того же оттенка, что эмалированная решетка потолка. На белых шнурах висели синевато-зеленые папоротники в белых керамических кашпо. Папоротники мягко колыхались в бесшумном токе воздуха из потолочной решетки. По стенам висели карты, часы, показывающие время в разных городах мира, и десяток видеомониторов. Ближайший монитор показывал улицу перед штаб-квартирой Белой группы; Рафаэль наблюдал, как Хансард выходит из здания. Тот мгновение стоял на тротуаре, очевидно, высматривая такси, потом зашагал к ближайшей станции метро.

Рафаэль нажал кнопку на панели, встроенной в его стол из стекла и стали.

– Стрингер.

– Да, Рафаэль?

– Доктор Хансард обычно идет отсюда в Смитсоновский институт, верно?

– Да.

– Проверьте по камерам метро, пожалуйста. Затем приходите сюда с досье по находке тела Монтроза.

– Да, Рафаэль.

Рафаэль выключил все мониторы, сел в кресло, сложил пальцы домиком и до возвращения Стрингера ни разу не шевельнулся.

Стрингер был тучен и брыласт, с короткими черными волосами и маленькими усиками. Он носил дешевые белые рубашки, узкие галстуки тусклых цветов и брюки с подтяжками. На работе его наряд дополняли очки в квадратной черной полуоправе; Стрингер действительно страдал дальнозоркостью и не мог обходиться без очков, но на его толстом лице они выглядели комически. Некоторые утверждали, что Стрингер похож на Оливера Харди[18], и в силу подсознательной магии, которая в Вашингтоне часто подменяет логику, считали его очки шуткой. Они ошибались. Стрингер был лишен чувства юмора.

Рафаэль поднес тонкую руку к острому подбородку и сказал:

– Документы нашлись очень удачно. Не слишком ли? Почему в реке работали водолазы?

Стрингер ответил:

– Искали местную девушку. Она угрожала броситься с моста, если родители не разрешат ей выйти за автомеханика. Родители сказали «нет», девушка исчезла, парень настаивал, что не видел ее, так что водолазы прочесывали реку.

– История подлинная?

Стрингер открыл папку, которую принес с собой.

– Доннер и Рулин поговорили с местными полицейскими. Девушка пришла к парню, чтобы убежать с ним, сказала, что беременна, все как всегда. Он убил ее разводным ключом, закопал тело под…

– Подтверждения? – спросил Рафаэль.

– На стандартном уровне проверки все чисто. Родители и парень живут там с рождения. По словам Доннер, вероятность, что это принесение в жертву девственницы, ниже разумного уровня.

Если для того, чтобы убедить противную сторону в достоверности подброшенной фальшивки, требуется смерть, обычно эффективнее и дешевле убить кого-либо не из системы. Некоторые разведывательные организации предпочитают такой метод, как охотники на оленей, которые стараются не стрелять друг в друга.

– Я согласен, учитывая, что смерть лишь указала на место нахождения документов. Однако попросите Доннер проверить, могли ли родители знать о джипе в реке.

– Дальнейшие действия?

– Передайте досье ЦРУ, как договаривались. Поблагодарите за то, что доверили нам анализ и обеспечили Рулина документами. Выставите им счет по обычной ставке плюс пятьдесят процентов за вызов без времени на подготовку и сто процентов за скорость проведения анализа. – Рафаэль свел кончики пальцев. – И подготовьте служебную записку для Моссада, что причастность генерала Гелена маловероятна.

По иронии, составляющей всегдашнюю обыденность шпионского бытия, Гелен участвовал в создании израильской секретной службы.

Стрингер мелким аккуратным почерком сделал пометку в папке.

– Что-либо еще?

– Пока нет. ЦРУ, без сомнения, придумает нам какое-нибудь дело. – Рафаэль шумно выдохнул; возможно, это был вздох. – Как и КГБ. И все остальные.

Между магазинчиками под Ар-си-эй-билдинг Рокфеллеровского центра женщина в сером деловом костюме говорила по одному из таксофонов в длинном ряду. «Хорошо, я вам перезвоню», – сказала она человеку, с которым разговаривала первый и последний раз, затем повесила трубку и присоединилась к потоку женщин в костюмах. Она никогда не читала книг о том, как одеваться, чтобы достичь успеха, но прошла курс, как одеваться, чтобы тебя не заметили.

У входа в метро на Шестой авеню, которую житель Нью-Йорка не назовет авеню Америк под угрозой расстрела[19], женщина встретилась с вышедшим из Макгроу-хилл-билдинг мужчиной в коричневом костюме. Они поздоровались как знакомые, не уверенные, что хотят становиться друзьями, вместе прошли через турникеты к платформе от центра, немного подождали и сели в первый вагон экспресса Б. Через две остановки, на Пятьдесят девятой улице, они дождались поезда К, в который вместе с ними сел третий человек.

Эти трое звались Борис, Нил и Сьюзен. То не были их настоящие имена или имена в их паспортах, просто клички, выбранные компьютером на предварительной стадии операции. Нил – мужчина в коричневом костюме – держал в руке «дипломат», Сьюзен – холщовую сумку. Борис был в джемпере, джинсах, не новых, но чистых кедах, с рюкзаком за спиной и велосипедной клипсой на брючине, хотя и без велосипеда. На Манхэттене никто не удивится, не найдя велосипеда там, где, по твоим словам, он был десять минут назад.

Поезд К без объяснения причин задержался на станции, затем поехал в сторону от Манхэттена под Центральным парком. Эта стадия операции доставила планировщикам самую большую головную боль. В Нью-Йорке в среднем две операции в месяц срывается и четыре приходится перестраивать на ходу из-за задержки поездов в метро. Планировщики рассматривали вариант с такси, но такси не всегда удается поймать в нужный момент, и шофер необязательно забудет пассажиров, особенно теперь, с появлением таксометров, печатающих квитанции. Личные автомобили застревают в пробках, к тому же их трудно припарковать в удобном месте. Как-то машина, оставленная на три минуты в центре Квинса, исчезла без следа вместе со значительным количеством оружия и взрывчатки.

Для особо важных заданий у организации имелось официально зарегистрированное такси. Модифицированный автомобиль обошелся в $35 000, лицензия – в $280 000. Планировщики боялись выпускать его на улицу.

Три оперативника вышли из поезда К и разделились. Несколько кварталов до искомого здания – викторианского особняка на особо чистой и ухоженной улице – каждый прошел своим путем. Нил и Сьюзен ждали на тротуаре. Борис поднялся по каменным ступеням и сделал вид, будто давит на кнопку домофона. Затем он отпер замок отмычкой, что заняло тридцать секунд – замок был хороший, – и открыл дверь. Нил и Сьюзен вслед за ним вошли в дом. Сьюзен и Борис поднялись на пятый этаж в лифте, Нил – по лестнице.

Здание благоприятствовало операции: здесь не было консьержа, на этаже располагалось всего по две квартиры. Квартиру 5б занимала виолончелистка, которая три дня в неделю преподавала в Бруклинской музыкальной академии. Сотрудник, которому Сьюзен звонила из Рокфеллеровского центра, подтвердил, что виолончелистка по-прежнему на работе. Она не могла вернуться до завершения операции, даже если выехала минуту спустя.

Борис и Сьюзен подошли к двери квартиры 5а. Нил стоял у лестницы. Он открыл чемодан и достал нечто, похожее на водяной пистолет – ярко-зеленый, в пластмассовом корпусе с выдавленным рельефом и с тонким пульверизатором на конце дула. Никого этот явно игрушечный предмет не напугал бы больше чем на секунду.

Сьюзен позвонила в квартиру 5а. Открыл человек в шлепанцах, халате поверх пижамы и очках в черной оправе. Очки составляли проблему, но незначительную. Судя по всему, открывший и был их объектом, но протокол требовал удостовериться.

– Доктор Аллан Беренсон? – спросила Сьюзен.

– Да? – сказал хозяин квартиры, но тут же чуть сощурился. – Вы звонили снизу?

Впрочем, он уже не удерживал дверь, так что это не имело значения.

Нил быстро двинулся к двери. Сьюзен пинком открыла ее на всю ширину и посторонилась, пропуская Бориса. Тот выставленными пальцами правой руки ударил доктора Беренсона под грудину, а левой аккуратно сорвал с того очки. Объект судорожно выдохнул, отступил на шаг и поднял руку к лицу. Нил, улыбаясь во весь рот, вскинул ярко-зеленый игрушечный с виду пистолет, направил пульверизатор в лицо доктору Беренсону и нажал на спуск. Раздался щелчок (впрочем, не громче чем от детского пистолетика с пистонами), и беловатое облачко распылилось в тот самый миг, когда доктор Беренсон глубоко вдохнул.

Доктор Беренсон упал и умер еще в падении либо в первую секунду после того, как его тело коснулось персидского ковра. Его кожа приобрела синюшный оттенок. Медики называют это явление цианозом – корень тот же, что в слове «цианид».

Нил все с такой же широкой улыбкой наблюдал, как Беренсон падает. Секунду он смотрел на тело, потом сказал Борису и Сьюзен: «Na’zdrovye» и спустился по лестнице, на ходу убирая газовый пистолет в «дипломат».

Борис и Сьюзен вошли в квартиру 5а и заперли за собой дверь. Борис отдал очки Сьюзен, затем сел на корточки и поднял тело Беренсона. Один шлепанец свалился на пол, Сьюзен забрала его той же рукой в перчатке, которой держала очки покойника.

Борис перенес тело на кухню. На столе лежал недоеденный сандвич, рядом стояла недопитая кофейная кружка с надписью «ЦИКУТА». Справа лежала открытая книга, ручка чайной ложки отмечала место, где Беренсон остановился.

– Отличная обстановка, – сказал Борис, без усилия держа тело. – Американцы такие предупредительные. Стол?

– Холодильник, – ответила Сьюзен.

Она распахнула дверцу холодильника. Борис опустил тело ногами на пол, удерживая его вертикально. Сьюзен надела на убитого очки. Глаза у него были полуоткрыты.

– Годится, – сказала она.

Борис покачал тело туда-сюда, словно примериваясь к удару в бильярде или гольфе. Затем чуть подтолкнул Беренсона вперед. Тело упало в раскрытый холодильник, стеклянные полки задребезжали. Отбивная в полиэтиленовой пленке вывалилась на пол, открытый пакет молока опрокинулся, из него полилась белая струйка.

Сьюзен глянула на босую ногу Беренсона, оценила угол и бросила шлепанец примерно в нужном направлении. Точность не требовалась и была бы даже вредна; судороги умирающего исключительно непредсказуемы.

Борис сказал:

– Ты видела…

– Погоди.

Сьюзен взяла с нижней полки холодильника большой спелый помидор и разжала руку. Помидор разбился о пол, забрызгав лицо Беренсона семенами и соком.

– Это зачем еще? – спросил Борис.

– Сок сбивает лабораторные анализы, – ответила Сьюзен. – Ты, что ли, методички не читаешь? – Она пошла к двери. – Коробка на столе. Смотри под ноги.

– Это я и без методичек знаю, – сухо заметил Борис и пошел за Сьюзен из кухни в кабинет, избегая наступать на капли томатной мякоти и молоко, растекающееся лужицей вокруг тела.

На антикварном письменном столе со сдвижной крышкой и гнездами для писем стояли медная лампа под зеленым абажуром, тяжелая бронзовая пепельница с эмблемой Чикагского университета (в пепельнице лежала горстка мелочи) и электронный телефонный аппарат, помещенный в деревянный корпус, чтобы меньше выбивался из обстановки. Середину стола занимала черная металлическая коробка с черными ремешками. Коробка была открыта. Внутри лежала стопка затрепанных по краям листов, мелко исписанных бурыми чернилами.

– Это оно, – сказал Борис.

Он достал из рюкзака «Поляроид», отступил на шаг и нажал кнопку. Блеснула вспышка, и аппарат выбросил проявленную фотографию.

– Машинописная расшифровка тоже нужна. – Сьюзен оглядела кабинет. – Поищи в гостиной.

Борис вернулся через минуту с тонкой пачкой прошитых степлером машинописных страниц. Сьюзен взяла их, аккуратно положила на старинный манускрипт в коробке, закрыла ее и принялась затягивать ремешки.

Борис открыл ее сумку и достал металлическую коробку, такую же, как на столе.

– Готово?

– Да. – Сьюзен взяла со стола манускрипт.

Борис поставил на его место коробку, которую держал в руках, расстегнул ремешки, снял крышку. Внутри лежали машинописные листки, а под ними – исписанные бурыми чернилами страницы, такие же, как в первой коробке.

– Отличную работу они проделали, – сказал Борис, глядя на поляроидный снимок, чтобы уложить коробку в точности как она лежала.

– Им за нее платят, в точности как нам за нашу, – ответила Сьюзен.

Борис указал на копию расшифровки.

– На ней не будет его отпечатков пальцев.

– Пол на кухне, – сказала Сьюзен.

Борис кивнул, взял прошитые листы и открыл кухонную дверь. Ручеек молока бежал мимо стола, за которым читал Беренсон. Борис легким движением кинул машинописные листы в молоко, глянул на кофейную кружку с надписью «ЦИКУТА», усмехнулся про себя и закрыл дверь.

Сьюзен застегивала свою сумку, в которой лежала коробка с манускриптом.

– Время?

– Двадцать две минуты. – Борис последний раз глянул на фотографию, затем убрал ее и фотоаппарат в рюкзак.

– Приятно с тобой работать, Борис.

– Надо нам как-нибудь с тобой выпить, Сьюзен, – сказал он, и оба рассмеялись.

Это была профессиональная шутка, смешная и страшная одновременно. Смешная, потому что они, скорее всего, больше не встретятся, страшная, потому что, если кого-нибудь из них пригласят выпить и тот, придя, увидит другого, значит поблизости будет кто-нибудь вроде Нила. Улыбающийся тому единственному, чему улыбаются люди такого сорта.

Николас Хансард держал на коленях кружку с надписью «ЦИКУТА». Кофе в ней давно остыл. Хансард думал о человеке, который подарил ему эту кружку и велел из нее пить.

Это было через полгода после того, как Луиза наконец умерла. Хансард болтался в Нью-Йорке с никому не нужной докторской степенью, преподавательским сертификатом и долгами за медицинское обслуживание, сумма которых не укладывалась в человеческое воображение. Он тратил свои обеденные деньги в игровом магазинчике «Умелый стратег» на Тридцать третьей улице и заметил список на доске объявлений для игроков в «Дипломатию». В углу, под номером телефона, стояло: «Докторская степень обязательна».

Хансард позвонил по указанному номеру. «Докторская степень по истории, – сказал он. – Я предпочитаю играть за Австро-Венгрию». Человек на другом конце провода рассмеялся и пригласил Хансарда на квартиру Беренсона в Верхнем Вест-Сайде.

«Дипломатия» – военно-политическая настольная игра; действие происходит в вымышленной Европе начала двадцатого века. Правила проще, чем в шахматах, но шахматы – дуэль без жалости и уступок. В «Дипломатии» семь игроков заключают и нарушают союзы, предлагают сделки и ждут удачного времени для предательства. Группа доктора Беренсона состояла из университетских преподавателей, политиков и настоящих дипломатов. Человек пятнадцать жили в Нью-Йорке, еще десятка два приходили играть, бывая в городе по делам или проездом. Докторская степень на самом деле не требовалась. «Честно сказать, – заметил Беренсон, – я все жду, когда кто-нибудь позвонит и скажет: “К черту степень, возьмите меня в игру”».

Собирались в квартире 5а, одетые в костюмы с Сэвил-роу, куртки-сафари или футболки с джинсами, изредка во фраках. Деревянные фигурки, изображающие армии и флоты, были изготовлены по индивидуальному заказу. Над огромным, покрытым стеклом игровым полем орехового дерева красовалась табличка:

ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЕРЗКИМ ВЫ, РАЗВЯЗНЫМ, ГОРДЫМ, РЕШИТЕЛЬНЫМ, А ИНОГДА УДАРИТЬ, КОГДА ПРЕДСТАВИТСЯ УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ.[20]

– Кристофер Марло, – сказал Хансард, увидев ее в первый раз. – «Доктор Фауст».

– Верно, – воскликнул Беренсон, радуясь, как может радоваться лишь преподаватель, получивший от студента правильный ответ. – Одна из самых актуальных в наше время пьес, я полагаю.

Отсюда разговор перешел к театру и актуальности, политике и актуальности, истории и политике. Сложившийся вокруг Беренсона мозговой трест не мог ограничиться настольной игрой, когда реальность оставляет такой простор для игр.

Как-то в воскресенье, в два часа ночи, после того как Хансард привел Турцию к трудной победе, они с Беренсоном смотрели по кабельному телевидению дебаты в нижней палате конгресса. Обсуждалась помощь Никарагуа.

– Чертов империализм, – сказал Беренсон.

– Вы хотите, чтобы сандинисты победили? – спросил Хансард.

– Я хочу, чтобы им не давали повода сваливать свои поражения на других. Шайка Ортеги списывает на контрас любые преступления своей администрации. Они истребляют мискито, вводят карточки на все подряд, закрывают газеты и прижимают церковь, а все потому, что где-то есть человек с оружием американского производства.

– Москва в любом случае будет поддерживать их режим.

– И что с того? Это ее трудовые деньги, пусть делает с ними что хочет. Давайте я расскажу вам маленький грязный секрет современной войны. Она никому не по средствам. И я не про то, чтобы взрывать большие бомбы, хотя их, безусловно, очень и очень много. Цена мобилизации для крупных держав стала неподъемной.

Беренсон встал, подошел к игровому полю «Дипломатии» и глянул на разноцветную карту.

– В масштабе театра военных действий с финансовой точки зрения приемлема лишь ядерная война, поскольку она предполагает использование имеющегося оружия одноразового применения. Ракете, после того как она выпущена, не надо покупать запчасти, обеспечивать ее горячим питанием, медициной и сухим местом для ночевки. Не надо платить ей зарплату, не надо возвращать ее домой на корабле или в гробу. Она даже хоронит себя сама, можно сказать.

Он провел рукой по игровому полю.

– Проблема со старым добрым широкомасштабным термоядерным конфликтом в том, что в военном смысле он дает хер с маслом. А мы с вами оба говорили миллиону студентов, что война – продолжение политики. Добром вам того, чего вы хотите, не отдают, приходится пускать в ход кулаки.

Беренсон заходил по комнате.

– И если вы рассчитываете уцелеть – именно уцелеть, а не победить, никто не побеждал в войне с тысяча восемьсот семидесятого года, и никто никогда не выигрывал широкомасштабную войну, – вы можете сказать: «Дай мне то, чего я хочу, или я тебя убью». И даже если вы не рассчитываете победить, вы можете сказать: «Дай, или я расхерачу нас обоих так, что мало не покажется».

Он вернулся к игровому полю; его лицо отражалось в стекле.

– Но никто так не говорит, потому что угроза неубедительна – трудно поверить в конец света. Мы вообще верим в поразительно малую часть того, что говорим другой стороне. В этом и заключается одно из чудес дипломатии.

Таков был Аллан Беренсон – циничный, выспренний, выкручивающий язык ради нужных слов. Вскоре после этого Хансарду пришло письмо из Валентайна. Он впервые слышал об этом колледже и тем более не посылал туда резюме, поэтому заключил, что обязан работой Беренсону.

Даже после первого звонка от Рафаэля и первого проекта Хансард подспудно считал, что Беренсон связан с Белой группой и как-то, как-то…

– Никогда не влюбляйся в гипотезу, – сказал Хансард вслух.

Снова Аллан Беренсон, в другой раз, когда они засиделись допоздна:

– Журнал «Иностранные дела» был бы куда правдивее и значительно занимательнее, если бы некоторых деятелей время от времени называли лживыми ублюдками. Однако наша беда в том, что мы все актерствуем. Весь мир действительно театр. Театр жестокости, театр войны, театр абсурда. Мы играем в «Дипломатию», но реальная дипломатия – тоже игра, и в ней надо скрывать свои заветные желания, чтобы выменять чужое сокровище на хлам.

– Аллан, – сказал Хансард чуть хмельным от пива «Фостерс» голосом, – правда ли, что вы чуть не стали советником президента?

Беренсон рассмеялся:

– Правда ли? Да. Я за малый чуток не стал главным бонзой по нацбезопасности. Давайте расскажу, как все было.

Он рассказал. Это была запутанная вашингтонская история с упоминанием громких имен и влиятельных комитетов, закончившаяся тем, что жена некоего сенатора услышала некое слово во время обеденного приема на лужайке перед Белым домом.

– Итак, сенатор сказал: «Профессор, я надеюсь, вы объяснитесь прямо». А я ответил: «Не знаю, насколько прямее я мог бы выразиться, сенатор. Марксистский пропагандист объявил бы, что средства производства должны принадлежать народу, но я говорю вам, идите в жопу».

Эту часть рассказа Хансард запомнил, а громкие имена и названия комитетов забыл.

Пока не прочел две фамилии в списке майора Т. С. Монтроза. Фамилии людей, которые начинали с торговли разведданными, а позже стали торговать своим влиянием и репутацией, чтобы подсадить шпионов в высшие эшелоны западных спецслужб.

Филби был в коротком списке кандидатов на пост главы британской разведки. Израильский агент Эли Коэн так успешно внедрился в сирийскую армию, что едва не стал министром обороны Сирии. В том, что законсервированный советский агент мог стать советником президента по вопросам национальной безопасности, не было ничего фантастического. Как и в том, что дело сорвалось из-за того, что кто-то незначительный обиделся на какое-то незначительное слово.

Хансард встал и заходил по собственной игровой комнате. По стенам висели исторические репродукции: страница из Книги Судного дня, план монастыря Святого Галла, вербовочный плакат конфедератов. В шкафу лежали артефакты – пуля из Лексингтона, камень из магического круга в Эйвбери, глиняный черепок и обрывок веревки в стеклянном кубе – фрагмент печати из египетской гробницы, подаренный ему Винсом Рулином из Белой группы на прошлое Рождество. И, разумеется, здесь были книги для работы, либо по случайным интересам, либо потому, что ему нравились их корешки – много книг, потому что для любви есть много причин.

Хансард подумал, что комната очень похожа на игровую Аллана Беренсона. Не из сознательного подражания: историки по природе своей хомяки, живут в норах, украшенных блестящими осколками прошлого. Беренсон так и не нашел времени побывать у него в гостях, несмотря на приглашение заглядывать когда угодно. Все дела, дела… Хансарду внезапно отчаянно захотелось, чтобы Аллан увидел эту комнату; необязательно похвалил или вообще как-то о ней отозвался, просто знал бы о ее существовании.

Хансард глянул на телефон. Номер Беренсона сам всплыл в памяти. Хансард снял трубку и начал набирать номер. Аллан объяснит ему, что это неправда. Будь это правда, Аллан бы ему сказал.

Он положил трубку, налил в холодный кофе двойную порцию ирландского виски и выпил залпом. Потом лег и мгновенно заснул.

Проснулся он рано и неотдохнувшим. В восемь по радио сообщили о смерти Беренсона.

– Ух ты, – протянул таксист, пересекая Амстердам-авеню. На перекрестке с Катедрал-паркуэй стояли больше десяти черных стретч-лимузинов. – Это кто ж помер?

Хансард сказал:

– Высадите меня здесь.

Таксист резко затормозил у первого же свободного места на Сто десятой улице. Хансард дал ему чаевые в треть суммы на счетчике и зашагал на восток, к церкви Святого Иоанна Богослова. Горгульи улыбались ему, глядя сверху вниз.

Между лимузинами стояли полицейские автомобили и черные седаны с причудливыми антеннами на багажниках. Здесь же расхаживали люди с рациями и перекинутыми через руку плащами. Двадцать девятого августа в Нью-Йорке было пасмурно, в воздухе чувствовалась предгрозовая духота, но плащи не имели к этому ни малейшего отношения.

Один из людей с рацией сказал Хансарду:

– Извините, сэр. Мероприятие закрытое.

– Я по приглашению. – Хансард достал водительские права.

Человек с плащом через руку назвал в рацию фамилию Хансарда и его номер соцстрахования, затем попросил открыть «дипломат».

– Извините, сэр, – сказал фэбээровец? агент Секретной службы? – Требования безопасности. Наша работа.

– Да. – Хансард закрыл «дипломат» и пошел к собору.

Перед длинным лимузином собрались шоферы в одинаковых черных костюмах и белых рубашках с узкими черными галстуками. Черные фуражки лежали на капоте. Шоферы курили и пили из банок диетическую пепси. Некоторые были рослые, плечистые, спортивные, у других на рубашках остались складки там, где баранка упирается в брюхо, но из-за одинаковых темных очков в тонкой металлической оправе все казались на одно лицо. Эти люди гоняли на своих больших автомобилях, зная, что никто их не остановит, парковались в неположенном месте и прикуривали от штрафных квитанций. Формально привилегии относились к их пассажирам, но именно шоферы безнаказанно проезжали на красный свет.

Хансард подумал, что Аллан назвал бы это «наглядным примером просачивания благ сверху вниз»[21], и они бы вместе посмеялись.

Подъехал еще один лимузин, мускулистый шофер вышел и открыл дверцу. Вылез пассажир в темно-синем костюме с багровым аскотским галстуком и большим перстнем на пухлой руке. Лицо под седой шевелюрой, несмотря на морщины, отчасти сохраняло былую тонкость.

– Здравствуйте, Рэй, – сказал Хансард.

Арнольд Рэйвен ответил:

– О, привет, Николас. Рад встрече, пусть и по грустному поводу.

Охранник попросил у Рэйвена документы, глянул на карточку и спросил:

– Сэр, у вас нет чего-нибудь с фотографией?

Рэйвен поднес ламинированную пластиковую карточку к рации охранника.

– Арнольд Рэйвен, «Вектаррей текнолоджи». – Он приложил карточку к рации. – За эти устройства мы берем с налогоплательщиков немалые деньги. Отчего бы вам не пользоваться своим?

Охранник тем же вежливым тоном сказал: «Да, сэр» и пропустил Рэйвена; они с Хансардом вошли в собор. Внутри было прохладно, тихо и темно, свет пасмурного дня едва пробивался через витражи.

– Вам здесь нравится? – спросил Рэйвен, указывая на серые каменные арки.

Хансард поднял голову: своды уходили больше чем на сто футов вверх. Впереди, словно в зеркальном коридоре, тянулись бесконечные арки.

– Я не так часто здесь бывал. Это… впечатляет.

– Это громада, Николас. Впрочем, я пристрастен. Джонни Рокфеллер вбухал сюда полмиллиона долларов. Кажется, дьявол однажды предложил Христу дворец, и Христос отказался.

Хансард невольно улыбнулся, самую малость.

– А где бы вы провели эту церемонию?

– Для меня тут вопроса нет. Афинская агора. Но, разумеется, Афины в этом году не обсуждаются. Наши друзья с «узи» под пиджаками, те, что стоят снаружи, психанули бы от одной этой мысли. Интересно, что они думают о наших субботних покерных посиделках у Аллана?

Они свернули, прошли через сувенирную лавку собора, мимо открыток и миниатюрных горгулий, и оказались во внутреннем дворе.

Здесь хранилась резьба для все еще не завершенного собора: штабеля облицовочных плит, мраморные блоки, составленные, словно детские кубики. Посередине на траве установили шатер с чашей для пунша на столе. Мужчины в темных костюмах и женщины в черных платьях разговаривали небольшими группками. Всего здесь было человек тридцать.

– Вообще-то, серьезная техническая проблема, – сказал Рэйвен. – Где собрать разнообразных дипломатов и миллионеров без того, чтобы какие-нибудь боевики сорвали поминки?

– А где прах?

– Боб Куллен забрал. Развеет его над шельфовым ледником Росса.

Хансард негромко хохотнул.

– Последнее неполитизированное место на планете. Хорошо придумано. Это Роб решил?

– Аллан. Сказал Куллену с год назад.

Хансард стиснул зубы.

Если Аллан знал… если он был болен… если досье Монтроза и смерть Беренсона – всего лишь совпадение…

– Он не знал, – неопределенно заметил Хансард.

– Мы все знаем, Николас, – удивленно возразил Рэйвен. – Аллан производил впечатление фаталиста?

– Нет.

– То-то и оно. Возможно, он просто пошутил… потому что говорил тогда с полярником. Кому-нибудь другому он сказал бы: «Похороните меня на “Титанике”». Или на Луне. – Рэйвен почесал голову. – Жаль, я об этом не подумал. У «Арианэспас»[22] передо мной должок. Мы могли бы запустить его на орбиту. – Он пожал плечами. – А, вот и гранд-дама. Подойдем?

Несколько человек собрались вокруг элегантной седовласой женщины в инвалидном кресле, курящей одну за другой нат-шермановские сигареты[23], изготовленные по индивидуальному заказу. Она подняла взгляд и улыбнулась.

– Николас.

– Тина. – Хансард двумя руками взял ее старческую ладонь.

– Я воспринимаю такое обращение как заигрывание, молодой человек. Но вам можно.

Августину Полоньи ранили в позвоночник при бегстве из Венгрии после краха революции 56 года. С тех пор ее имя несколько раз упоминали в связи с Нобелевской премией по экономике, но всякий раз она оказывалась для комитета недостаточно такой-то или слишком эдакой. На жизнь она зарабатывала тем, что кого-то консультировала.

Хансард подозревал, что у Полоньи с Алланом был когда-то роман, возможно неоднократный, но не особо об этом думал и уж точно не собирался думать сегодня.

Рэйвен сказал:

– Если Николас заигрывает, то что делать мне?

– Здравствуйте, Рэй. «Вестерн вакуум энтерпрайзес», Хайленд-Дальняя.

Мужчина, стоявший за спиной Полоньи, сказал:

– «Оберштрассе Космей», любые грузы до Брекенбери.

Говоривший был отставным астронавтом.

– Минуточку, минуточку. – Рэйвен достал из кармана бумажник. Внутри лежал компьютер размером с чековую книжку, снабженный множеством кнопочек и жидкокристаллическим экраном. Рэйвен принялся нажимать кнопки. – Как вы понимаете, я должен позвонить многим другим и узнать их ходы. В интересах честности.

– Все че… – начал было астронавт, потом осекся и кивнул. – Да, вы правы. Сегодня вы правы.

– Это какая? – спросил Хансард.

– «Космический торговец три», – ответил Рэйвен. – Трамповые грузовые перевозки на последнем рубеже. У нас база данных на девяносто планет, двести сорок артикулов товара, сложные правила…

– Меня вы не пригласили, – заметил Хансард.

Рэйвен нахмурился, постучал пальцем по карманному компьютеру.

– Хм, Николас, деньги настоящие. Цена участия – двадцать тысяч.

– О. В таком случае без меня. – Хансард помолчал, чувствуя, что Рэйвену неловко. Что сказал бы Аллан? – К тому же я больше по истории, чем по научной фантастике. Кто-нибудь хочет сыграть в «Анналы Медичи» с настоящим ядом?

Все засмеялись, и Хансард засмеялся с ними.

Мужской голос спросил:

– Вы играете в игры? На похоронах?

Сразу наступила тишина, и все обернулись.

– Кто вы? – спросила Полоньи голосом точным, как скальпель.

Кто-то из гостей сделал быстрый знак рукой. У Хансарда заныло под ложечкой.

Гостья, которую он знал, Сэндридж, преподавательница университета Макгилла, подошла сзади к человеку, задавшему вопрос про игры.

– Он со мной, – сказала она.

– Нельзя было оставить его с нянькой? – пробормотал кто-то.

– Ларри не был знаком с Алланом, – сказала Сэндридж.

Вновь наступила неловкая пауза.

Хансард сказал:

– Это не похороны. Это – вечер памяти, если можно так выразиться… если бы вы знали доктора Беренсона, вы бы поняли, что это самый правильный способ о нем вспомнить. Многие из нас были его партнерами по играм. Я познакомился с ним за игровой доской и половину того, что знаю от него, услышал за ней. Мы продолжаем играть, чтобы он оставался с нами.

– Э… хм… извините, – промямлил Ларри.

Сэндридж тронула его за руку и увела прочь со словами: «Мне надо кое-что тебе объяснить».

Через минуту Полоньи сказала:

– Спасибо, Николас.

Хансард перевел дыхание. Никто больше не смеялся.

– Мне самому это показалось фразерством.

Рэйвен заметил:

– Фразерством? Укорять себя за фразерство в окружении политиков, дипломатов и прочих пустозвонов?

Другой гость, бывший посол, сказал:

– К слову о фразерстве, помните, как однажды Хэнк Киссинджер играл за Австро-Венгрию и…

Хансард глянул на Августину Полоньи, она глянула на него, и все остальные словно бы перестали существовать. Хансарду хотелось сказать ей, что они играют в память о Беренсоне, поскольку он, Хансард, убил Беренсона своей маленькой игрой с документами Монтроза. Однако это тайна: бумаги, причины, действия. У государств есть свои императивы и привилегии, но все сводится к тому, кто убивает и кого убивают.

– Вы в числе наследников, – говорил Рэйвен.

– Наследников? – переспросил Хансард.

– Там немного – деньги пойдут в благотворительные фонды, а поскольку квартира в Нью-Йорке, из-за нее будет свара. – Рэйвен шумно вздохнул. – Полагаю, назначить меня душеприказчиком было его последней шуткой.

Хансард подумал: «Нет, последняя шутка – я. Просто не очень смешная».

Рэйвен сказал:

– Мебель и личные вещи предстоит разделить между несколькими людьми из нашей компании, включая вас, Августину и меня. Я поручил составить опись, но из-за всякой ерунды с тем, что у Аллана могли быть служебные документы, это займет несколько дней.

– Я никуда не уезжаю, – ответил Хансард.

Рэйвен кивнул:

– Там Кей Паркс, она тоже в списке. Увидимся.

Он пошел прочь.

Хансард с Полоньи остались одни. Она прикурила следующую сигарету и сказала:

– Вы заметили в собравшихся что-нибудь особенное? Если не заметили, я огорчусь.

– Не говорите так, – сказал Хансард, затем смягчил фразу словом «пожалуйста».

– Но вы сами обратили на это внимание. Когда просветили спутника доктора Сэндридж, зачем мы здесь.

– Когда я… – Он внезапно понял: она хочет, чтобы я думал, а не горевал. Хорошо, буду думать. – Когда сказал, что это не похороны… никто не скорбит. Не плачет, насколько я вижу.

– Да, – медленно проговорила Полоньи. – Похороны – это прощанье. Но мы еще не достигли этой стадии. Все произошло так внезапно, вдали от глаз, что осознание запаздывает… Однако эти люди собирались вокруг Аллана, а вы помните, что он был центром любой компании.

– Здесь мы без центра, – сказал Хансард. – Сразу чувствуется, кого нет… Люди уже расходятся.

– Аллан терпеть не мог дураков. – Полоньи вскинула на него глаза. – И если вы скажете, каким угодно тоном, что он терпел вас, я вам никогда этого не прощу, Николас. Кроме шуток. – Она помрачнела, затянулась и, отвернувшись от Хансарда, выпустила дым. – Сегодня не время для восхвалений; вы правы, они были бы фразерством. Вы уходите, Николас?

– Думаю, да. Там сложно идти через собор. – Он указал на ручки инвалидного кресла. – Разрешите?..

– Вечно заигрывает, – сказала она, и Хансард уловил напряжение в ее голосе. – Спасибо, я справлюсь. До свидания, Николас.

– До свидания, Тина.

Небо уже совсем затянуло, где-то далеко рокотал гром. У дверей собора Хансард обернулся. Полоньи сидела одна и курила, глядя в никуда.

Он нагнал Рэйвена по пути через длинный неф; они молча пошли рядом. На улице шофер Рэйвена, поправив очки и кепку, распахнул дверцу.

– Вас куда-нибудь подбросить? – спросил Рэйвен.

– Нет… спасибо.

– Что ж, мне тоже нечего сказать. Я пришлю вам опись. Надо будет встретиться… и обсудить.

– Хм… Я бы… взял доску для «Дипломатии». Если никто другой не…

– Я сразу подумал, что она ваша.

В неподвижном воздухе раскатился гром.

Рэйвен сказал:

– Извините, Николас, но мне надо ехать домой и прореветься.

Он сел в машину, и она укатила. Хансард ослабил узел на галстуке, внезапно сдавившем шею, и пошел ловить такси, пока не начался дождь.

Двадцать девятого августа в Лондоне лило с рассвета. В Блумсбери, в квартире неподалеку от Британского музея, женщина в синем трикотажном платье сидела одна на стуле рядом со своей узкой кроватью. На кровати лежал номер «Тайм» с кратким некрологом д-ра Аллана Беренсона в разделе «События», документы из Центра командно-штабных игр министерства обороны, все с грифом «Секретно», и обоюдоострый кинжал из прозрачной эпоксидной смолы, почти не различимый на фоне цветного покрывала. Беренсон называл этот нож «церэушной вскрывалкой для конвертов». Нож лучше держал заточку, чем стальной, и был невидим для металлодетекторов.

– Такие подарки ты делаешь, – сказала она, когда он подарил ей этот кинжал.

Женщина захлопнула журнал, чтобы не видеть больше имя Аллана. На обложке была фотография американского сенатора; если верить заголовку, он «бросил вызов Вашингтону». У него была идиотская улыбка, какую американские политики всегда нацепляют на публике. Беренсон как-то рассказал ей историю про этого сенатора, официальный прием и средства производства.

В некрологе написали, что у д-ра Беренсона не осталось родственников.

Женщина сняла телефонную трубку и набрала номер. Тот, кто продиктовал ей этот номер, строго предупредил не записывать его. Она не записала, но по своим причинам.

Беренсон не знал, что ей известен этот номер. Он бы взял с нее слово никогда по этому номеру не звонить, как она пообещала не продолжать НОЧНОЙ ГАМБИТ. Даже одно обещание умершему нарушить больно.

После двух гудков на другом конце сняли трубку и произнесли имя. То было всего лишь слово, фигура в танце сокрытий и узнаваний.

– Это по поводу фамильного серебра, – объявила женщина. – Мне сказали, у вас могут быть два предмета, которых мне не хватает для коллекции. С клеймом Шеффилда, тысяча восемьсот двадцать первого года… Да, я подожду.

После паузы голос произнес несколько слов. Женщина ответила:

– Да, я хотела бы забрать их как можно скорее… Прекрасно… Ваш адрес?.. Нет, я запомню.

Она повесила трубку и сравнила кодовый адрес со списком явок. Хитроу. «Холидей инн». «Русские любят самые американские гостиницы», – сказал Беренсон тогда в Эдинбурге. Как всегда, в точку.

Она схватила журнал и бросила на пол, потом сползла со стула, встала на колени у кровати и зарыдала.

Часть вторая. У друзей

Возможно, кой-кому я ненавистен,

Но у друзей я обрету защиту[24].

– «Мальтийский еврей», пролог

Был август, самая душная пора невыносимого вашингтонского лета. Николас Хансард ослабил узел галстука и нес льняной пиджак перекинутым через «дипломат». Так было чуточку легче, да и в тени под деревьями на Джорджтаунской улице пекло немного меньше, однако за ветками небо по-прежнему было цвета скисшего молока, а солнце как будто заполняло его целиком.

Вдоль улицы высились узкие дома, кирпичные или каменные, с черными узорными решетками на окнах и перилами у входа. Почти на всех дверях блестели гравированные таблички с фамилиями врачей, юристов, консультантов. Попадались флаги на древках с орлом, полотнища обвисли в знойном воздухе. На крышах кондиционеры выкачивали влажность и жар из домов обратно в атмосферу.

На узкой проезжей части ярдах в двух от знака, запрещающего парковку в любое время суток, стоял черный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Хансард почувствовал неудержимое желание его пнуть и даже занес ногу, но вовремя себя остановил и смущенно огляделся. Улица была пуста. Он улыбнулся окну в доме, перед которым стояла машина, на случай если какой-нибудь сотрудник спецслужбы его фотографирует. Затем сказал: «Наверное, из-за жары» на случай скрытого микрофона и пошел дальше.

Он знал, что дело не в жаре. Дело в покойном Аллане Стоволле Беренсоне.

Хансард поднялся по пяти гранитным ступеням к дубовой двери. Бронзовая табличка, начищенная до золотого блеска, гласила:

БЕЛАЯ ГРУППА ЛИМИТЕД

Контрактная исследовательская организация

«Только по предварительной договоренности» написано не было, это предполагал район. Хансард нажал кнопку звонка и улыбнулся в камеру. Через мгновение раздался щелчок, Хансард толкнул дверь. Повеяло благословенной прохладой. Короткий коридор впереди заканчивался решеткой, как в банковском сейфовом помещении. Решетка была открыта. Хансард постоял мгновение, обсыхая в прохладном воздухе, и прошел в комнатку, обставленную в чопорном эдвардианском стиле. Из комнатки вели три двери, по одной в каждой стене.

За большим, заваленным бумагами дубовым столом сидел молодой человек младше Хансарда. Он глянул через очки в черной оправе и спросил:

– Чем могу быть полезен?

– Мне нужен Рафаэль, – ответил Хансард.

– Вы член группы, сэр?

– Вы прекрасно знаете, кто я, и у меня нет сегодня желания играть в игры.

Хансард достал пропуск – белую пластиковую карточку – и бросил на стол. Секретарь сдвинул книгу в кожаном переплете, обнажив вмонтированный в стол прямоугольник темного стекла. Хансард приложил к стеклу правую ладонь, молодой человек вставил пропуск во что-то под столом. Зажегся белый свет, стекло под рукой стало теплым.

– Здравствуйте, доктор Хансард, – сказал молодой человек. – Рафаэль сейчас на совещании, но, если вы подождете в холле, я сообщу о вашем приходе.

– Он правда на совещании? – спросил Хансард.

– Да, доктор Хансард. Правда.

– Извините, – неловко проговорил Хансард.

– Не стоит извиняться, доктор Хансард. День очень жаркий.

Секретарь сделал движение рукой, и одна из дверей распахнулась как по волшебству.

Холл был удобный, с кожаными креслами, книгами, свежими журналами – «Иностранные дела», «Панч», «Смитсониан» – и баром, где стояли дорогие напитки и бренди в деревянном бочонке. Хансард налил себе кофе (он оказался свежий, как будто здесь кого-то ждали) и сел. На одной стене висел Тернер, на другой бархатные шторы в пол изображали окно. На фасаде здания окна были и даже светились вечерами, однако внутри Хансард не видел ни одного. Они слишком уязвимы для бомб, для взлома, для лазера, считывающего вибрации стекла. Он огляделся. Ни одной камеры на виду, но, что его снимают, сомнений нет.

Внезапно засмущавшись, он пошел в маленький кафельный туалет, смыл с лица и рук уличный пот, причесался, поправил галстук. Затем вернулся и стал, прихлебывая кофе, читать «Экономист».

На столе рядом с его локтем что-то запищало. Хансард чуть не выронил чашку. Звонил электронный телефон.

– Доктор Хансард, – сказал голос Рафаэля в черной прямоугольной трубке, – зайдите ко мне, пожалуйста. Кофе возьмите с собой.

Открылась дверь маленькой лифтовой кабины. Хансард вошел в нее и поехал вниз.

Рафаэль в песочного цвета шелковом костюме, рубашке-хаки и коричневом галстуке сидел за столом в белой прохладе кабинета. Все мониторы были темны, тихонько шелестели зеленые папоротники в кашпо.

– Вам стоило позвонить, доктор Хансард, – сказал Рафаэль. – Я бы предупредил, что у меня совещание, и вам не пришлось бы ждать.

– Ничего страшного, – ответил Хансард внезапно осипшим голосом. – Я просто хотел вручить вам это.

Он достал из «дипломата» длинный белый конверт и положил на стол.

Рафаэль не тронул конверт.

– И что здесь?

– Мое заявление об уходе. Из Белой группы. С сегодняшнего дня.

– Очень сожалею. Мы высоко ценили вашу работу.

Наступила пауза. Рафаэль как будто застыл, даже не моргал. Конверт лежал на столе – белый островок в море черного. Наконец Рафаэль спросил:

– Что-нибудь еще, доктор Хансард?

– Вы не хотите узнать причину?

– Я предположил, что здесь, – Рафаэль тронул конверт, – все объясняется.

– Да. Да… наверное. – Хансард набрал в грудь воздуха. – Это повлияет на мое положение в колледже?

– Вы, полагаю, не уходите с преподавательской должности.

– По своей воле – нет.

– Доктор Хансард. Вы, по-видимому, ждете, что я стану вам угрожать, но я не понимаю почему. У вас есть основания полагать, что вас принудили к работе с нами?

– Нет.

– Или что она была условием вашей преподавательской деятельности?

– Нет.

– Рад слышать. Как вам известно, доктор Хансард, у нас информационное агентство – мне это слово нравится больше, чем «разведывательное», поскольку ни на что не намекает, – а шантаж в целом плохой метод собирать информацию. Думаете, я согласился бы держать кого-нибудь в Белой группе против его воли? Если вы недовольны, вы со временем начнете нас предавать.

– Я не…

Рафаэль поднял руку.

– Я не о ренегатстве или переходе на другую сторону, доктор Хансард. И вообще не о каких-либо сознательных действиях. Просто о некотором сдвиге интерпретаций. Вы преподаватель; вы можете по письменному заданию отличить студентов, любящих предмет, от тех, кто его ненавидит?.. Разумеется, начни вы лгать, мы бы скоро это увидели. – Рафаэль пригвоздил его взглядом бесцветных глаз и невинно улыбнулся. – А так бы оно и было.

Наступила новая долгая пауза.

Хансард сказал:

– Что ж, наверное, в таком случае все.

– Не совсем, доктор Хансард. К вам выехал курьер с новым документом, по которому мы хотели получить ваше мнение.

– Что за документ? – спросил Хансард и тут же себя одернул. – Ой. Прошу прощения.

Рафаэль скривил губы, как будто улыбаясь.

– Мне не составит труда вам сказать, поскольку дело не секретное. Вы слышали о Скинской рукописи?

– Конечно, – с удивлением ответил Хансард. – Новая пьеса Кристофера Марло.

– Насколько я понимаю, аутентичность не доказана. К нам поступила копия рукописи для установления подлинности текста.

– Почему вам?

– Дружеские связи между агентствами. Как вы знаете, в британских спецслужбах много ученых… Теперь вы понимаете, как жаль мне расставаться с вами именно сейчас. Но. – Рафаэль свел кончики пальцев. – Когда приедет курьер, просто откажитесь принять доставку, процедура вам известна. И, пожалуйста, уходя, оставьте пропуск секретарю. Спасибо, доктор Хансард. С вами очень приятно было работать.

– Ладно, сделаю, – сказал Хансард.

– Что-что?

– Это так вы меня не шантажируете?

Рафаэль сказал:

– Доктор Хансард, вы сами меня спросили, что за документ.

– И это не связано с разведкой?

– Если вы спрашиваете, относится ли это к секретной работе, которой вам расхотелось заниматься… – начал Рафаэль, и у Хансарда мороз пробежал по коже. Порой казалось, что Рафаэль знает все, – то вам известно мое отношение к секретным материалам.

– Да, разумеется.

– Однако жестоко было бы вас дразнить. Вы действительно хотите уйти из нашей организации, доктор Хансард? Вопроса о рукописи это совершенно не касается.

– Да, я действительно хочу уйти, – сказал Хансард.

– Что ж, хорошо. Как вы помните, наш договор включает выходное пособие только при роспуске группы. Однако, если вы дадите заключение по рукописи, мы выплатим вам обычный гонорар плюс бонусы. Вас это устраивает?

Гонорар плюс бонусы составлял три его годовых университетских зарплаты.

– Вы хотите, чтобы я установил подлинность манускрипта…

– Доктор Хансард, я, как уже говорил, хочу, чтобы вы были довольны.

– Я… – Хансард сглотнул. Должны быть дерзким вы, развязным, гордым, решительным, а иногда ударить, когда представится удобный случай. – Скажите мне честно, Рафаэль, это связано со смертью Аллана Беренсона?

– Меня огорчает, что вы подозреваете меня в нечестности, доктор Хансард. У вас есть основания полагать, что здесь возможна связь? Это, разумеется, было бы интересно.

– Он… очень любил Марло. Именно Аллан рассказал мне про Скинскую рукопись. Если в Штатах имелась копия, он наверняка бы про нее знал. Теперь его нет в живых, и у вас есть экземпляр.

Рафаэль кивнул.

– Вы блестящий аналитик, доктор Хансард. Однако совпадение не столь поразительное. Рукопись была у нас еще до смерти доктора Беренсона.

– Тогда вы мне не сказали.

– Я собирался, однако тут возникли бумаги Монтроза, и, честно сказать, они были куда важнее.

– Да. Понимаю… Так, значит, связи нет.

Хансард догадывался, что пытается отстраниться от смерти Аллана, и предполагал, что Рафаэль это чувствует.

– Если связь есть, мне о ней ничего не известно.

Хансард кивнул. Рафаэль мог говорить правду, а мог лгать (хотя Хансард ни разу не поймал его на лжи). Однако невозможно было поверить, что он владеет некой информацией и отрицает это, говорит «не знаю».

Хансард сказал:

– У меня будут определенные расходы. Почти наверняка надо будет съездить в Англию.

– Ваш представительский счет останется открытым. – Рафаэль идеально наманикюренными пальцами взял конверт с заявлением об уходе. – А это не распечатают до тех пор, пока вы не завершите работу. Таким образом, вопроса о расходах не возникнет. Пропуск тоже пока оставьте себе; он открывает некоторые двери.

– Хорошо. Я поеду домой встречать курьера.

– Не спешите. Доставка назначена на сегодняшнюю ночь. До свидания, доктор Хансард.

– До свидания, Рафаэль.

Хансард вышел. Едва дверь за ним затворилась, Рафаэль щелкнул тумблерами на столе и включил мониторы. Он посмотрел, как Хансард выходит из здания в одуряющий уличный жар и сворачивает к метро, затем убрал конверт в ящик стола, встал и вернулся в соседнее помещение.

Стрингер и еще четверо сидели за конференц-столом. В углу большой монитор показывал кабинет Рафаэля с камеры за его плечом. Стрингер нажал кнопку и отключил экран.

Рафаэль сел во главе стола:

– Ваши мнения?

– Его не пришлось долго уламывать, – заметил Джосайя Блейн Картерет, доктор политических наук, высокий спортивный блондин с острым лицом и каролинским выговором. – Впрочем, он всегда производил впечатление податливого молодого человека.

– Можно было рассчитывать, что он клюнет на такую наживку, – сказал Роберт Букер Эпплвуд, доктор исторических и филологических наук, темнокожий, широкогрудый, с курчавой седеющей бородой. – Многие пошли бы на многое ради возможности взглянуть на Скинскую рукопись. Он точно не знал, что у Аллана была копия?

Стрингер (он сидел за дальним концом стола) ответил:

– Беренсон привез ее из последней поездки в Англию, девятого августа. С Хансардом он последний раз виделся тринадцатого июня.

Линда Гулд (доктор математических наук, маленькая, смуглая, мускулистая) уточнила:

– Последний известный нам раз. За Беренсоном следили плохо.

– Мы же не болгары[25], – ответил Эпплвуд.

– Следили бы лучше, Беренсон был бы жив, – возразила Гулд.

– Возможно, да, но это больше не имеет значения, – сказал Рафаэль. – И, безусловно, это не наша сфера ответственности.

Картерет сказал:

– Допустим, Хансард найдет человека, от которого Аллан получил рукопись?

Эпплвуд ответил:

– У вас паранойя, Джо.

– Да, брат Боб, есть такое дело. С тех пор как всплыло досье Монтроза, я в должной степени безумен.

Стрингер сообщил – монотонно, будто читал по бумажке:

– Беренсон получил копию Скинской рукописи от сэра Эдварда Мортона Четвинда, кавалера ордена Британской империи, преподавателя Кембриджского университета… и главы разведывательного отдела МИ-шесть. Беренсон и Четвинд были знакомы очень давно, но, по данным проверки, Четвинд абсолютно чист. Он не связан с группой Монтроза.

– Спасибо и на том, – сказала Гулд. – Чертов размокший портфель и без того попортил британцам кровь, не хватало им только главы отдела в списке.

– Они очень болезненно это воспринимают, Линда, – сказал Эпплвуд.

– Болезненнее нас, – раздался еще один голос. – И Аллан мог быть почище группы Филби.

– Доктора Хансарда рекомендовали вы, доктор Полоньи, – сказал Рафаэль. – У вас есть какие-нибудь соображения?

Августина Полоньи выпрямилась в инвалидном кресле и склонила голову набок.

– Насчет чего, Рафаэль? Он страшно мучается совестью из-за смерти Аллана. Мы чуть его не лишились. Знай он, каких еще бед натворил список Монтроза, мы бы лишились его надолго, если не навсегда. Он бы просто оцепенел от ужаса и отвращения. Джо назвал его «податливым», и это правда. Именно такая восприимчивость к идеям, к другому образу мыслей и делает его гениальным аналитиком. – Она прикурила новую сигарету от старой. – Надо было видеть его над игровой доской «Дипломатии», он играл за главу государства с большей самоотдачей, чем иные занимаются настоящей политикой. Аллана это умиляло до слез. – Она затушила почти целую сигарету. – Николас – ответственный, незашоренный, серьезный молодой человек, который по-прежнему на нас работает. Верно, Рафаэль?

Рафаэль сложил ладони.

– Верно, доктор Полоньи. – Он поднял глаза. – Стрингер, будьте добры, хронологию.

Стрингер открыл прозрачную папку и глянул на нее через очки:

– Десятого августа Аллан Беренсон возвращается из Англии, где, как мы можем быть уверены на стандартном уровне проверки, встречался с куратором из КГБ. Кроме того, он получил у Эдварда Четвинда копию Скинской рукописи. Двенадцатого августа Беренсон фотографирует манускрипт и отправляет пленку в Англию на адрес, который оказался закладкой. Изъятие закладки не зафиксировано.

Картерет тихонько загудел себе под нос.

Стрингер продолжал:

– Четырнадцатого августа подрядчик Белой группы проникает в квартиру Беренсона и фотографирует рукопись. Двадцатого августа обнаружены документы Монтроза, доктор Хансард устанавливает их подлинность, находку передают в ЦРУ. Двадцать четвертого августа доктора Беренсона ликвидируют условно чистым способом, двадцать пятого его экономка находит тело, двадцать шестого протоколы по запросу передают в Белую группу.

Рафаэль сказал:

– Очень хорошо. Доктор Эпплвуд, ваши заключения по рукописи.

– Стрингер, будьте добры, слайды, – попросил Роберт Эпплвуд.

Стрингер вставил пластмассовую коробочку со слайдами в углубление стола, что-то нажал. На стенном экране появился затрепанный бумажный лист, исписанный мелким почерком.

Эпплвуд сказал:

– Рукопись нашли полгода назад при ремонте Скин-хауза в Линкольншире. Рабочие пробили стену в то, что, по-видимому, было тайным убежищем священника[26]. Там нашли несколько католических книг и документов, а также, в деревянной шкатулке, рукопись стихотворной пьесы в елизаветинском стиле, озаглавленной «Трагедия убийцы» и подписанной «Кристофер Марло». Почерк очень близок к тому, что считается собственноручными записями Марло. Следующий, пожалуйста. Это двадцать первая страница Скинской рукописи, сфотографированная нашим подрядчиком четырнадцатого августа. Следующий рядом, пожалуйста.

Сбоку от первого кадра появился второй. На нем тоже была страница из манускрипта, очевидно та же. Некоторые места в тексте были обведены красным.

– Двадцать первая страница манускрипта, найденного в квартире доктора Беренсона после его смерти, – продолжал Эпплвуд. – Текст сходен, и почерк, и даже мятость бумаги. Однако отличается все. Следующий.

На экране появились рядом увеличенные детали манускрипта.

Гулд сказала:

– Да, вижу. В правом подстрочные элементы гораздо четче.

– Следующий, – попросил Эпплвуд.

На слайде были две колонки машинописного текста – сравнение слов и фраз из двух манускриптов.

– В текст внесены двести двадцать три изменения. По большей части они пустяковые и всего лишь создают альтернативную версию пьесы. Разумеется, известные пьесы Марло, включая «Доктора Фауста», существуют в разных вариантах. Однако некоторые изменения – это анахронизмы и ошибки словоупотребления, частью мелкие, частью нет. Наиболее яркий случай – последний акт, описание придворной маски[27], во время которой должны убить короля. Стрингер, пожалуйста, следующий… Разумеется, это может быть невероятное совпадение, но я не вижу способа прочесть это иначе, чем довольно изысканный елизаветинский белый стих о бигмаке, картошке фри и шоколадном коктейле.

Линда Гулд сказала:

– И какие выводы?

– Выводы, – ответил Эпплвуд, – заключаются в том, что рукопись, найденная в квартире Беренсона после его смерти, не та же, что была у него двумя неделями раньше. Если бы манускрипт выкрали и оставили вместо него подделку, даже плохую подделку, это можно было бы понять. Однако подделка исключительно хороша; тот, кто ее изготовил, должен был иметь в своем распоряжении оригинал. Изменения внесены сознательно. Вопрос, кто это сделал и зачем?

– И когда, – добавила Гулд.

– Нет, думаю, с этим все ясно, – ответила Полоньи. – Рукопись подменили после убийства. Шкатулка была открыта; Аллан изучал манускрипт незадолго до смерти. Он бы заметил изменения.

Картерет сказал:

– Допустим, он знал о подмене? Приложил к ней руку?

– Тогда он не изучал бы рукопись.

Гулд сказала:

– Сделано ли сравнение этого экземпляра с другими?

– Других экземпляров нет, – сказал Эпплвуд. – Во всяком случае, в этой стране. Все, кто занимается текстом, очень озабочены, чтобы вокруг них не случилось такой же газетной свистопляски, как вокруг дневников Гитлера – особенно если манускрипт тоже окажется подделкой.

– Однако у Беренсона экземпляр был, – заметил Картерет. – А он даже не историк.

Полоньи сказала:

– Джо, вы не хуже меня знаете, что Аллану оказывали услуги, порой исключительные.

Гулд сказала:

– Так вы считаете, пьеса может что-нибудь дать.

Эпплвуд пожал плечами и глянул на Рафаэля.

Рафаэль сказал:

– Мы практически уверены, что доктор Беренсон руководил сетью агентов. Увы, у спецслужб нет никаких ниточек, чтобы на этих агентов выйти. Нам остается, как всегда в таких случаях… – он вроде бы улыбнулся, но, возможно, так показалось из-за освещения, – исследовать все доступные возможности.

Гулд сказала:

– Хансард будет заниматься пьесой, которой, на минуточку, четыреста лет.

– И которую Аллан счел нужным отправить своему агенту по секретному каналу, – ответила Полоньи.

– Ладно, – проговорила Гулд. – Это хоть что-то. И у нас точно нет ничего другого. Полагаю, гонорар будет огромный?

Картерет рассмеялся. Стрингер поднял страдальческий взгляд. Рафаэль сказал только:

– Есть еще соображения по поводу данной операции?

– Просто разбудите меня, когда все закончится, – ответил Картерет, вставая. – Прошу у всех прощения, но у меня лекция…

– Разумеется, – сказал Рафаэль. – Следующая официальная встреча через две недели.

Картерет вышел. Эпплвуд и Гулд попрощались со всеми и ушли вместе, продолжая прерванный разговор о криптографии. Стрингер встал, кивнул доктору Полоньи и тоже вышел. Дверь за ним закрылась со слабым шипением.

Доктор Полоньи достала еще сигарету и прикурила от зажигалки «Зиппо» с эмблемой воздушно-десантных сил Иностранного легиона. Рафаэль сидел абсолютно неподвижно. Она затянулась, выпустила дым и сказала:

– Вы решили поручить это… упражнение Николасу до или после того, как он сообщил о своем решении уйти?

– Вы согласитесь, что лучше его никто не справится.

– Лучше его никто не справится, как вы прекрасно знаете. А теперь ответьте на мой вопрос.

– Разве вы сейчас на него не ответили?

Полоньи мгновение молчала, потом спросила:

– Вы уверены, что он не уйдет, да? Вы рассчитываете его использовать, пока он не…

– Доктор Хансард добровольно подал прошение об отставке и так же добровольно взялся за Скинскую рукопись.

– Он чувствует себя виноватым, считает себя ответственным, – сказала Полоньи. – Он гениально отыскивает исторические причины и следствия; думаете ли вы, что он не увидит их здесь?

Рафаэль кивнул:

– Продолжайте.

– Мы могли бы сообщить ему правду. Что Аллан был под подозрением уже два месяца и за ним наблюдали. Можно было бы даже рассказать о Семиакте. Уверена, его бы это зачаровало.

– Уменьшило бы это его чувство вины? Вопрос не риторический, доктор Полоньи. Я не против того, чтобы открыть доктору Хансарду больше – если это улучшит его душевное состояние. И, разумеется, вы знаете, какой гриф секретности у Семиакта. Мы не вправе раскрывать Хансарду сведения такого уровня.

– С каких пор вас смущает уровень допуска? – Полоньи покрутила сигарету в пальцах. – Возможно, вы правы. Это лишь… еще больше осложнит дело. Я снимаю свое предложение.

– Оно было разумным.

– «И все мы, о, мы все весьма разумны»[28].

– Доктор Беренсон был вашим другом, – сказал Рафаэль. – Доктор Хансард завербован вами. Хотя и не знает об этом.

– Мне будет очень не хватать Аллана, – проговорила доктор Полоньи голосом, в котором не слышалось особых чувств и уж точно не слышалось горя. – Особенно – «Дипломатии» с ним… вы когда-нибудь играли в «Дипломатию», Рафаэль?

– Я знаком с игрой, – ответил Рафаэль, – но не играю.

– Да, понимаю. – Полоньи улыбнулась. – Зачем вам? До свидания, Рафаэль.

– До свидания, доктор Полоньи.

Она затушила сигарету в переполненной пепельнице, развернула инвалидное кресло и поехала к выходу. Дверь с шипением открылась перед ней и закрылась за ее спиной.

Рафаэль встал и пошел в свой кабинет. Когда он выходил, датчик почувствовал, что в конференц-зале никого нет, и выключил свет.

Рафаэль сел за стол, сложил ладони и стал смотреть на экраны. Через несколько минут вошел Стрингер с черной папкой и положил ее на стол.

– Последний отчет по ликвидации Беренсона.

Рафаэль открыл папку, проглядел документы, захлопнул ее.

– Да… я помню времена, когда у каждой спецслужбы был свой стиль ликвидации. Этим гордились. «Так умрет каждый, кто против нас». Затем из убийств ушел всякий азарт, осталась одна целесообразность, и все стали делать целесообразно. Экономно, эффективно, конвейерно. Как японские автомобили.

– Важно ли, кто его убил?

– Не особо. Не закрывайте досье. Где сейчас доктор Хансард?

– В Шекспировской библиотеке Фолджера. Пошел туда прямиком отсюда.

– А… – Рафаэль чуть изогнул губы в улыбке, шире он не улыбался никогда. – Рукопись еще не доставили, а он уже вошел в исследовательский режим.

Стрингер глянул чуть озадаченно – сам он был в исследовательском режиме всегда.

– Вести запись, что он там делает?

– Незачем, – ответил Рафаэль. – Как напомнила мне доктор Полоньи, понимай мы, что доктор Хансард делает с историческими источниками, мы бы меньше нуждались в его услугах. Очень скоро он поедет в Англию. Организуйте слежку.

В вестибюль лондонского отеля вошла ослепительная пепельная блондинка в панорамных солнечных очках, серебряных с бронзой серьгах размером в ладонь, просторном белом тренчкоте от Карла Лагерфельда, черной водолазке и кожаной юбке. Все аксессуары – шарфик, перчатки, пояс, туфли на опасно высоком каблуке – были такие же кроваво-алые, как ее помада.

Всех в холле что-нибудь приковало – каблуки, бедра, загадочные губы; все смотрели. Раскрытые журналы и недописанные открытки были забыты, руки, протянутые за ключами или за сдачей, замерли в воздухе. Когда за женщиной закрылась дверь лифта, по вестибюлю пробежала дрожь облегчения.

Женщина вышла из лифта на девятнадцатом этаже. Тускло освещенный прохладный коридор был застелен рыжим ковром, стены покрывало что-то вроде лакированной мешковины. В нише гудел и похрустывал льдогенератор.

Женщина постучала. «Войдите», – ответил мужской голос. Она вошла.

Огромный номер был обставлен псевдофранцузской мебелью в стиле, который Аллан называл «Людовик иррациональное число». Женщину позабавило, что у лондонского резидента КГБ такой эталонно империалистический письменный стол.

Палатайн стоял у окна, спиной к ней.

– Доброе утро, – сказал он и обернулся. Глаза его расширились, но совсем чуть-чуть, и он улыбнулся. – Наряд… э… впечатляющий.

Акцент у него был подлинно британский, не чисто оксфордский, как у иностранцев, а чуть западнее би-би-сишного.

– Кто-нибудь видел, как вы сюда вошли?

– На меня пялились как безумные, но хвоста не было. И обычно я одеваюсь иначе.

Одежду она взяла у подруги под предлогом романтического ланча.

Палатайн оглядел ее лицо, очки.

– Да, вижу. Защитная окраска. Очень хорошо.

– Рада, что вам нравится, – ответила она не слишком сухо. – Есть ли у вас оперативное досье?

Палатайн развел руками:

– Безусловно, нам найдется что обсудить раньше. Сменить главного исполнителя не так просто, и вы наверняка знаете, что группа, которую я представляю, не замечена в расхлябанности.

Женщина сказала:

– Обсуждать нечего. Изначальные условия были пятьсот тысяч фунтов золотом за доставку блока КОН-СВЕТ и еще миллион при условии успеха операции НОЧНОЙ ГАМБИТ. Мои условия такие же.

– Вы узнали их от прежнего главного исполнителя?

– Не знаю, где еще я могла их услышать.

Палатайн кивнул:

– Управление «С» просило передать, что, если операция НОЧНОЙ ГАМБИТ превосходит ваши возможности, вам выплатят семьсот тысяч фунтов только за доставку КОН-СВЕТ.

– Передайте управлению мою благодарность, но я вполне в силах выполнить операцию целиком. Собственно, меньшее меня не интересует. А теперь я хотела бы посмотреть досье.

Палатайн сказал:

– Мы также готовы предоставить вам оперативного сотрудника. Это не уменьшит плату за ваши…

– Нет. Досье.

– Как пожелаете.

Палатайн подошел к столу, взял прямоугольник серого металла размером с банковскую карточку и вставил в щелку между двумя ящиками. Раздался щелчок, Палатайн выдвинул ящик и достал папку с надписью ЛИНИЯ ZN.

– Список, разумеется, зашифрован. – Он протянул папку, улыбаясь, словно знает некий восхитительный секрет.

– Естественно. – Женщина улыбнулась, открыла папку, проглядела список агентов и сказала: – ВАГНЕР. Конечно.

Она тихонько засмеялась.

– ВАГНЕР – одно из имен в списке агентов, – сказал Палатайн. – Вы с ним знакомы?

– Я – он, – ответила она и тут же пожалела о своих словах. Лучше было соврать, оставив Палатайна и КГБ полностью в своей власти.

– Вы позволите? – спросил Палатайн и потянулся к папке.

Он проглядел список.

– ВАГНЕР… Полагаю, вы любите музыку? Возможно, вы музыкант-любитель?

Она ответила:

– У него получилось. Он сказал мне, что вы не сможете расшифровать список, и вы не смогли. Не приди я, вы бы тыкались наобум.

Палатайн ответил с досадой:

– У нас есть кое-какие ресурсы.

– Ни черта бы вам это не дало.

Палатайн на мгновение задумался.

– Извините, мисс…

– Называйте меня ВАГНЕР, – весело ответила она.

Палатайн улыбнулся и кивнул.

– Разумеется, мы очень ценим вашу помощь и вознаградим ее соответственно. НОЧНОЙ ГАМБИТ – гениальный план, блистательная идея.

– Не пытайтесь льстить мне, льстя Аллану, – сказала она. – В качестве памятника ему такое не пойдет. Это шпионаж, измена и запланированное убийство, о чем Аллан прекрасно знал.

Палатайн без тени огорчения или нервозности пожал плечами.

– В таком случае не делайте ничего. Разоблачите план. Разоблачите меня. Возможно, вам удастся обелить имя доктора Беренсона.

– Дайте мне список.

Палатайн вернул ей папку:

– Могу я еще чем-нибудь быть полезен?

– Да. Мне нужны деньги, по меньшей мере десять тысяч фунтов наличными. Мне предстоит путешествовать, и я не хочу оставлять след из чеков.

– Вполне разумно. Пусть будет двадцать, чтобы вам не остаться без средств в неподходящий момент. – Теперь он говорил тоном доброго учителя; ей хотелось двинуть его в морду, чтобы заткнулся. – Что ж, тогда…

– И пистолет, – сказала ВАГНЕР.

– Извините?

– Что-нибудь тихое. Пули, газ, стрелки, неважно. – Она изобразила широкую улыбку, которую перед выходом отрепетировала перед зеркалом: с темными очками и алой помадой эффект был пугающий. – Не бойтесь, я большая девочка, все будет чисто.

– Что ж, хорошо, – ответил Палатайн, и его шея лишь слегка покраснела.

– Тогда я прощаюсь, мистер Палатайн.

Она взяла бумаги из папки и убрала в нагрудный карман.

– До свидания, – сказал Палатайн.

Когда дверь за ней закрылась, он сел за стол, вытащил дубликат списка ЛИНИЯ ZN, заметки по плану операции и дополнительные материалы. Пометил агента ВАГНЕР как опознанного, подписал внизу карандашом: «Ключ к шифру: музыкальные предпочтения?» и добавил: «Не подтверждено».

Следующие несколько минут Палатайн занимался писаниной – организовывал передачу денег и оружия через закладки, устанавливал слежку за ВАГНЕР. Закончив с документами, он сложил их в стопку и выровнял ее. Через сутки их надо будет сжечь – с началом операции они станут инкриминирующими, однако Палатайн не видел причин обходиться с ними небрежно. Он был аккуратист и даже педант.

Палатайн отлично знал, что КГБ не любит педантов. Несмотря на горы бумажной бюрократии, кагэбэшники по-прежнему тешились образом щита и меча; рыцари в доспехах не выравнивают уложенные в стопку документы. И церэушные ковбои ровно такие же.

Вот почему Палатайну нравилось быть резидентом в Британии; это страна, где ценят чисто убранный письменный стол и отглаженный костюм. Да, конечно, это стереотип, настоящие чванные индюки умерли или ушли в отставку, однако образ сохранился, в точности как над советскими разведчиками все еще лежала тень Берии, а над американскими – Дикого Билла Донована[29].

Сам Палатайн был одним из последних стопроцентных нелегалов, возможно даже последним. Его родители получили безупречные документы британских граждан – до войны с Гитлером, когда еще не изобрели компьютеры, лазеры и сканирование сетчатки, это было значительно проще. Палатайну осталось лишь родиться у них законным образом, и правительство его величества обеспечило остальные документы. Он вырос англичанином, учился в частной школе и в Оксфорде, в дискуссионном клубе отстаивал позицию Идена по Суэцкому вопросу[30]. Коммунисты (не те коммунисты) попытались его завербовать, и он добросовестно сдал их университетскому начальству.

Работу в Сити и связи он приобрел настолько честно, насколько это возможно; его британская индивидуальность формировалась по мере того, как советская обрастала подробностями. У него были медали, которых он не видел, форма, которую он никогда не носил, целая призрачная личность в кабинете на улице Дзержинского.

Палатайн записал, что наблюдатели должны немедленно сообщить, как только ВАГНЕР свяжется с агентом, имеющим доступ к блоку КОН-СВЕТ. На этом этапе они должны вмешаться, захватить КОН-СВЕТ и завершить операцию.

Палатайн не солгал женщине: НОЧНОЙ ГАМБИТ – и впрямь гениальный план. Но при этом чрезмерно смелый и безумно рискованный. Очень американский.

По оценкам управления «С», отдела научно-технической разведки КГБ, разработка устройства КОН-СВЕТ обошлась более чем в сорок миллионов долларов. Одни только спутники серии «Ромб», любовь и гордость Агентства национальной безопасности, стоили по полмиллиарда. И все они были обречены из-за университетского профессора и горстки недовольных на ответственных постах. Аллан Беренсон называл этих людей своими «солнечными предателями». Целая сеть без прямой связи с КГБ, практически без риска негативных последствий и за смешные деньги – НОЧНОЙ ГАМБИТ был бы выгодной операцией даже за полтора миллиона фунтов. Которых они, разумеется, не заплатят.

Тем не менее поводов тревожиться было довольно много. Палатайн знал, что глубина наблюдения недостаточна – плата за счастливую возможность откреститься от всего в случае провала. Более того, не следовало раньше времени привлекать внимание к лазейкам в системе безопасности, на которых строилась операция.

Палатайн откинулся в кресле и сложил руки на груди, удивляясь самому себе. Неужели он начинает мыслить, как американец – буканьер шпионских морей? «Должны быть дерзким вы, развязным, гордым, решительным, – цитировал ему Аллан, – а иногда ударить, когда представится удобный случай».

Палатайн очень любил Беренсона. Они начали со взаимного презрения, так несхожи были их цели и методы, однако со временем поняли, что у них больше общего, чем различий: два умных, образованных человека, обнаруживших, что мир сошел с ума.

Палатайну эта истина открылась в 1961-м, на третий год его активного резидентства. Игра тогда была не в пример более смелой и лишь отчасти реальной – Ян Флеминг и Джон Кеннеди на пару стерли грань между жизнью и вымыслом. На какой-то промежуток времени все превратилось в миф: люди читали о шпионах, как прежде о Гекторе и Ахиллесе. (Преподаватель античной литературы, у которого учился Палатайн, говорил, что в «Илиаде» есть первоклассная шпионская история.) И, неизбежно, шпионы сами поверили в сказки о своей блистательной неуязвимости.

В сентябре 1961-го Палатайну выдали указания для передачи руководителям. Им поручалось убить проститутку по имени Кристин Килер[31] так, чтобы все улики указывали на МИ-5. Палатайн сделал все, чтобы приказ не исполнили – мужественный шаг, хотя методами он действовал отнюдь не мужественными. Кое-кто остался у него в долгу; именно вследствие череды такого рода услуг он сидел сейчас в этом кресле, в этом гостиничном номере, размышляя об идиотских убийствах.

Кто приказал убрать доктора Аллана Беренсона? Возможно, лучше, что он этого не знает; знал бы, мог бы выдать собственные указания, и жаль, что больше нет молодых людей, готовых, когда нужно, спускать приказы на тормозах.

Некоторое время Палатайн размышлял о мести и о гордости, смелости, решительности. Затем открыл список агентов операции НОЧНОЙ ГАМБИТ и рядом с фамилией ВАГНЕР приписал: «Ликвидировать сразу по достижении цели».

– Из-за чего это все? – спросила Анна Романо, протягивая Николасу Хансарду сложенную рубашку.

Хансард убрал рубашку в сумку.

– Дурацкие бумажные дела.

– Осенний семестр начнется через полторы недели.

– Да, это настолько важно.

– Рич получил письмо от Пола Огдена. Там в основном про тебя.

Хансард поднял голову. Он чуть не спросил, что еще за Пол Огден, но вспомнил игру в «Делателя королей» и чуть не прикусил язык.

– Послушай… я уеду не больше чем на две недели. Столько Пол может подождать с решением, кем ему быть в жизни.

Он затолкал носки поглубже в сумку.

– Столько может, – ответила Анна и добавила громче: – Когда самолет?

– В одиннадцать из аэропорта Кеннеди. Местный рейс в девять.

– Черт.

Хансард замер со стопкой белья в руках. Глянул на Анну, в ее глаза, такие восхитительно большие и темные.

– Который час? – спросил он и сам услышал, как его голос по-мальчишески дал петуха.

– Без четверти восемь.

До местного аэропорта полчаса с лишком, а он еще не закончил собираться.

– Черт, – сказал Хансард.

Анна рассмеялась и поцеловала его в губы – медленно, с чувством.

– Спасибо, помогло, – заметил Хансард.

– Я отвезу тебя в аэропорт. Нет ничего лучше, чем растягивать мучения.

Слово «растягивать» не вполне описывало их поездку. Анна водила стально-серый «Мустанг СВО», способный гнать по кривым проселочным дорогам, как по трассе «Формулы-1». «Варп восемь, мистер Скотт!» – крикнула она, когда они на скорости семьдесят пять миль в час пролетели туннель под железной дорогой, и Хансард ответил: «Двигатели не выдержат, капитан», но по большей части они оба молчали.

Он мог бы рассказать ей, зачем едет. Анна не трепло – это он уже знал. И все равно осторожничал.

Нет. Он напуган, иррационален, суеверен. Не может отогнать призрак Аллана.

В худшее время Луизиной болезни у него бывали передышки. Он мог выйти из больницы, сесть на траву, смотреть на счастливый равнодушный мир и знать, что жизнь продолжается.

Теперь за всем мерещилась незримая сеть смерти, и жизнь продолжалась лишь до тех пор, пока не потянут за ниточку и шейные позвонки не хряснут через века и континенты.

Ему хотелось дать Анне представление о происходящем, не втягивая ее в сеть, хотелось сказать: «То, чего ты не знаешь, не может тебе повредить», и он презирал себя за одну эту мысль.

Местный аэропорт состоял из одной летной полосы и бетонного здания, где стояли покоцанные стеклопластиковые кресла, автомат для конфет, видавший виды еще до Корейской войны, и телевизор (ПОДАРОК МАГАЗИНА ТЕЛЕ-РАДИО-АППАРАТУРЫ «БАДС»), постоянно включенный на региональный канал, по которому крутили старые фильмы. Сегодня показывали какой-то итальянский, с космическими кораблями. Дежурный смотрел телевизор, и еще два пассажира ждали отлета: толстяк в костюме-тройке с унылым видом уткнулся в «Форбс», студенческого вида парень в накинутом на плече свитере с унылым видом читал «Фанни Хилл»[32]. Хансард и Анна пошли к выходу на посадку, дежурный начал было объяснять, что выходить пока нельзя, затем пожал плечами и снова повернулся к телевизору.

Самолет, двухмоторный «Бичкрафт», стоял перед зданием аэропорта, дверь и носовой обтекатель были открыты. Пилот обходил машину, заканчивая предполетный осмотр.

Анна сказала:

– Можно спросить, куда ты летишь из Кеннеди? Или нам ждать, когда об этом напишут в «Иностранных делах»?

– Ой… господи, извини. В Англию. Я буду… носиться туда-сюда, скорее всего. Если захочешь написать, пиши на адрес лондонского филиала «Американ экспресс».

Раздался лязг; Хансард резко обернулся, но это всего лишь пилот захлопнул колпак обтекателя. Хансард снова повернулся к Анне:

– Послушай, насчет Пола… пусть он мне напишет. И я обещаю поговорить с ним, как только вернусь.

– О’кей.

– Я серьезно, Анна.

– Я знаю, что ты серьезно, Николас, – мягко ответила она и указала на «Бичкрафт». – А теперь садись в самолет, иначе пожалеешь. Может быть, не сегодня, но…

Он поцеловал ее. Стюард провел мимо других пассажиров. Хансард, не обращая на них внимания, по-прежнему обнимал Анну.

– Я сказала, садись в самолет, – проговорила она наконец, потом улыбнулась и добавила: – У нас… что ж, у нас всегда будет пятнадцатый век[33].

Хансард поднялся в самолет. Пассажирских мест было всего восемь. Он протиснулся вперед и сел сразу за пилотом, рядом с правым винтом. Дверца закрылась, пропеллер начал вращаться.

Анна все еще махала рукой, силуэтом на фоне грязных окон аэропортовского здания. Самолет как раз начал выруливать к полосе, и Хансард помахал в ответ. Он задумался, когда возник ритуал «провожания», и решил, что в древности. Корабли тонут, поезда сходят с рельсов, самолеты падают, все дороги пожирают путников. Как страшно вообразить, что отвернулся слишком рано.

Столько путей к пыльной смерти[34] и ни одного правильного способа проститься.

Самолетик вырулил на полосу, загудел, покатил вперед, подпрыгивая, оторвался от земли, круто наклонился вправо и пропал в космической тьме между ночным небом и Лонг-Айлендским проливом.

Через два часа Хансард смотрел в темноту через иллюминатор другого самолета. На сей раз ему не с кем было прощаться, зато сотрудник службы безопасности заподозрил в мини-лампе на батарейках адскую машину и потребовал, чтобы Хансард частично ее разобрал, а служитель аэропорта счел нужным удостовериться, что у Хансарда есть действующий паспорт, прежде чем компания вложится в топливо, кресло и завернутый в фольгу обед для доставки пассажира в Европу.

Даже и к лучшему, что Анны здесь не было. Мелкие прощальные знаки внимания, трогательно романтические в крохотном местном аэропорту, совершенно затерялись бы в комическом аду международного терминала. А так он вспоминал, как она машет рукой, а все остальное выпало из памяти, как рекламная пауза в «Касабланке» на круглосуточном телеканале.

Хансард сидел в первом ряду бизнес-класса, перед ним не торчала спинка чужого кресла, а соседнее место, по счастью, пустовало. Стюардесса принесла ему двойной бурбон и колу, «Криденсы»[35] в кассетном плеере через наушники заглушали рев «Боинга-747». Хансард достал из «дипломата» уменьшенные фотокопии манускрипта, несколько документов из библиотеки Фолджера и мини-лампу преткновения. Он закрепил ее прищепкой на пластмассовом планшете, и на документы лег круг холодного света.

В самолете, конечно, были наушники и освещение над креслом, но встроенные лампы всегда светили тускло и не направлялись куда надо, а самолетная музыка ему не нравилась. Рабочая среда важна, и Хансард возил свою с собой. В поезда он брал собственный виски, однако закон (идиотский, дебильный закон) не разрешал потреблять на борту свою выпивку.

Стюардессы развернули киноэкран, свет в салоне выключили. Хансард этого почти не заметил. В коконе собственного света и звука он начал изучать страницы, читая не ради содержания, но ради хода мысли, ища в строках родивший их ум.

Он отхлебнул бурбон, и время начало растворяться.

В таверне пахло затхлым сыром, прокисшим пивом и свежей блевотиной. Студенты пьют не ради дружеского общения и не ради веселья. Они пьют, чтобы напиться, а все остальное – софистика. Где-то за стенами таверны в Кембридже светило солнце, ветер морщил воду в реке и траву по берегам, но здесь, в краю щербатых столов, залитых плохоньким вином, царили вечные сумерки.

Стоял апрель 1587 года. Кристофер Марло, двадцати трех лет от роду, изучал богословие в колледже Корпус-Кристи, и сейчас там шли занятия по-латыни, но он на занятия не шел. Марло пил, стараясь отгородиться от мира, а мир все равно напирал.

В противоположном конце громогласный студент-правовед более или менее развлекал кружок более или менее друзей. Два месяца назад он ездил в Фотерингей посмотреть, как казнят Марию Стюарт, и рассказ, если его как следует приукрасить, все еще приносил кружку-другую бесплатной выпивки.

– …алхимик, настоящий старый чернокнижник, и он мне шепнул, что хочет собрать в склянку кровь Марии для ворожбы.

Чернокнижник был свежим добавлением к истории.

– Уж скорее папист, реликвию добывал, – заметил кто-то.

– Нет, нет, – возразил студент правоведения, – кровь для ворожбы, он сказал. Сказал, с помощью крови королевы-папистки можно вызвать дьявола.

– Уж точно это не кровь девственницы, – вставил один из слушателей, и все загоготали.

– Для чего чернокнижник открыл это тебе? – спросил кто-то из студентов помладше, принявший выдумку за чистую монету. – Он должен был понимать, что рискует.

Рассказчик и глазом не моргнул.

– Да, вот и я удивился, а он мне говорит: «Все одно, повесят тебя за папу или за дьявола».

Все снова засмеялись, и правоведу поставили еще кружку пива. К следующему разу чернокнижник станет самим доктором Ди. Или появится дьявол собственной персоной. «Дурная королева умирает, – подумал Марло. – Открывается ад»[36].

Занятная идея для сцены: казнь Марии как аллегория проклятия. Марло хотел перо и бумагу. И еще – выйти на свежий воздух.

Он встал и начал тихонько пробираться к выходу, однако комната была слишком мала. Студент правоведения закричал:

– Так тебе не нравится наша беседа?

Марло не стал отвечать.

Кто-то отодвинулся вместе со стулом, загородив ему дорогу. У Марло стиснуло грудь. У него был маленький круглый подбородок, кроткие карие глаза и светлая бородка. Он выглядел легкой жертвой. И он был один, что все и решило. Правовед (Марло начисто забыл его имя) сказал:

– Я спросил, нравится ли тебе наша беседа?

– Все одно, оглохнуть от церковного звона или от ослиного крика, – ответил Марло и оттолкнул стул с дороги, так что сидящий грохнулся на пол.

Остальные вскочили. Сбоку у стены трактирная служанка скрестила руки на груди. Она знала, чьи имена назвать констеблю, если драчуны зайдут чересчур далеко, а день сегодня выдался скучный.

Марло слышал ворчание и ропот. Не все хотели драться. Никто, конечно, не сбежит, это слишком постыдно, но в кабацкой стычке, когда много народа, можно притвориться участником, даже не обагрив нож в крови.

А ножи у них были, как у каждого в то время. Раздался звук, будто рвется ткань…

…Стюардесса отодвинула шторку в салон первого класса. В главном салоне зажегся свет. Хансард поднял голову; за иллюминаторами брезжила заря. Он потянулся и глянул на Атлантику под рваными розовыми облаками.

Хансард убрал бумаги, достал крохотную бритву на батарейках и побрел в туалет. Бреясь и пытаясь привести себя в порядок (непростая задача в стальной телефонной кабинке), он думал о Марло, которого создал в своем воображении. Слишком много рефлексии, слишком много себя (Хансард уставился в зеркало). Поножовщина в таверне – исторически вполне оправданный штрих. Марло зарезали в трактирной драке, предположительно из-за счета. Многие современные любители толстых романов и бесконечных сериалов не верили в это объяснение. Всякий мужской исторический персонаж представлялся теперь Ричардом Чемберленом в обтягивающем бархатном костюме, скидываемом лишь для того, чтобы овладеть Джейн Сеймур в комнате при свечах[37].

В колледже Корпус-Кристи есть портрет молодого человека, как предполагают – Марло. Мягкое круглое лицо с бородкой и усиками, большие карие глаза… и насмешливый изгиб губ. Лицо актера второго плана, а никак не главного героя в блокбастере или самом громком телесериале года.

Сохранились документы о его тайной миссии в Реймсе. Сэр Фрэнсис Уолсингем поручил семи молодым людям проникнуть в гнездо католических заговорщиков. Больше ничего неизвестно. Сам Марло никогда об этом не писал, во всяком случае, прямым текстом. Однако есть его пьесы с убийцами, перебежчиками, манипуляторами. (Хансард языком выпятил щеку и принялся скоблить ее жужжащей электробритвой.)

Кто мог бы сыграть Уолсингема на этом маленьком экране? Орсон Уэллс умер, Ральф Ричардсон умер. Есть Эдвард Вудвард[38], который играл в «Объездчике Моранте», а потом в телесериале про отставного шпиона. У него лицо человека, который многое повидал.

Хансард глянул в зеркало, гадая, выглядит он человеком, многое повидавшим, или просто страшен, как смерть в ночном рейсе.

Марло пристально смотрел в филенчатое окно, хотя снаружи было темно; он наблюдал, как отблески светильников золотят стеклышки, и думал о том, как Тамерлан жег города, чтобы почтить память своей царицы, прекрасной Зенократы[39]. Просто описать пожар будет недостаточно эффектно, нужен огонь на сцене.

– Магистры колледжа предложили вас исключить, – ровным голосом сказал Уолсингем. – Они говорят, что вы не посещали занятия.

Марло повернулся к сэру Фрэнсису. Тот сидел за маленьким письменным столом.

– Конечно, не посещал. Я был за границей. Как вам известно.

Уолсингем и бровью не повел.

– Вы дебошир.

– Значит ли это, что я не гожусь в убийцы?

– И еще говорят… – старик помолчал и немного нахмурился, – что вы неблагочестивы.

– Что ж, – с внезапной горечью ответил Марло, – все одно, повесят тебя как убийцу или как богохульника.

– Что мне с вами делать, юноша?

– Что вы делали со мной в Реймсе? – парировал Марло.

– Пустил в ход, – так же без запинки ответил Уолсингем, – как мастер пускает в ход добрый инструмент.

– И работа была что надо. – Марло свел ладони и отвернулся. – Все эти смерти в маленькой комнате[40]. – Он снова посмотрел на Уолсингема. – Где вы нашли этого мерзавца?

– Поули?[41]

– Даже у бесов есть имена.

– Он сидел в тюрьме за насилие.

– О. Так, значит, он не дилетант. Не самородок.

– По возвращении вы таким не были. Что возбудило в вас такие чувства?

– Время, – ответил Марло. – И богохульные мысли. Господь велел нам не убивать, а во Франции мы убивали.

– Избавьте меня от школярской логики…

– Bene disserere est finis logices[42], – сказал Марло. Хорошо рассуждать – цель логики.

– …эти люди были предателями родины, убийцами и замышляли цареубийство.

– И заслужили смерть, ибо жили дурно.

– Именно так, – будничным тоном ответил Уолсингем.

Наступило долгое молчание. Потом Марло сказал:

– Я ухожу из университета.

– Куда?

– Моя пьеса почти закончена. Я собираюсь поехать в Лондон, поставить ее там.

– Это «Царица Карфагена»?

– Она мне не нравится, я ее отложил. Я написал пьесу о Тамерлане.

Сэр Фрэнсис кивнул.

– Эпическую, надеюсь.

– Скажу, милорд, размах ее велик.

Уолсингем хохотнул над импровизированной стихотворной строчкой.

– Добиться внимания труппы и постановки проще со связями. Выпускнику университета легче заводить связи. До конца семестра не так уж много времени.

– Вы сами сказали, что меня намерены исключить.

Сэр Фрэнсис улыбнулся, и это была улыбка человека, знающего свою силу.

– Магистры добры, они сделают снисхождение верному слуге королевы. Я объясню им, что в Европу вас отправило правительство.

– Но не скажете зачем.

– Разумеется.

– А если я не приму вашу помощь?

Уолсингем пожал плечами.

– Ваша жизнь принадлежит вам.

– Да, – сказал Марло. – Полагаю, да.

Он вышел в темный коридор, думая о Реймсе, о католических заговорщиках, которые приняли его как своего, а он ловко привел их к гибели.

Если бы они хотели земель, золота и должностей, они были бы обычными людьми, алчными и понятными. Однако, хотя в кружке говорили о лаврах героев, все они знали, что ничего подобного их не ждет. План составляли и совершенствовали на глазах у Марло. Все было задумано очень прямо и просто. Через мгновение, как только толпа опомнилась, убийц разорвали бы в клочья. Монархов убивали по бессчетному числу причин, однако среди членов реймсского кружка существовала некая странная незримая алхимия, превращавшая убийство в святость, безнравственный поступок – в нравственный, а потому необходимый…

В себе он такого безумия не обретал.

Хансард вместе с остальными пассажирами вышел из телескопического трапа в стеклянный коридор третьего терминала Хитроу. Он забросил сумку на плечо и слаломом двинулся между туристами, которые сперва пытались осознать, что они больше не в Америке, а затем расшифровать минималистические аэропортовские значки, затерянные среди плакатов с призывом всем, кому недостает металлообрабатывающего завода, строить его в Милтон-Кинзе. Предрассветное небо за стеклянными стенами было обнадеживающе голубым. Пять тридцать – богомерзкий час повсюду на земле, но в Хитроу у него есть одно заметное преимущество.

Слава утреннему патрулю, думал Хансард, приближаясь к таможне: лабиринт веревочных коридоров был почти пуст. Хансарду не раз случалось простоять в таком два часа и больше, однако сейчас очереди к паспортному контролю дожидались лишь несколько человек впереди.

И пара позади…

– Куда они наши чемоданы дели? – спросила женщина.

– Понятия не имею, – ответил мужчина.

Хансард глянул вперед. Меньше чем в двадцати ярдах прямо перед ним, сразу за стойками паспортного контроля, массивные табло показывали расположение багажных лент.

– Только глянь на эту очередь, – сказала женщина. – Можно подумать, нас вообще не хотят впускать.

– Ага, – ответил мужчина. – Развопились, что мы их разорим.

– Пустят нас наконец? – пронзительно вопросила женщина.

Двое полицейских обернулись на голос. Как во всех аэропортах, они были с автоматами.

– Глянь на автоматы, – театральным шепотом проговорила жена. – Они нас террористами считают? Думают, мы что-нибудь пронесем?

– Оружие должно быть у всех, – объявил муж. – Если я буду с оружием, ни одна сволочь самолет не угонит.

Милостью Божьей очередь впереди рассосалась. Хансард взял сумку и прошел к стойке.

– По делу или отдыхать, сэр? – спросила таможенница.

– Отдыхать, – ответил Хансард.

Она проштамповала его паспорт, и Хансард прошел дальше. Он сказал «отдыхать» с легким намеком на британский акцент. По привычке, из неосознанного рефлекса, а вовсе не нарочно. По крайней мере, ему хотелось так думать.

Табло извещало, что багаж со всех рейсов задерживается. Хансард забросил сумку на плечо и легкой походкой зашагал к метро.

Акт второй. Метод исключения

Часть третья. Ратные шатры

От песен плясовых и острословья,

От выходок фигляров балаганных

Мы уведем вас в ратные шатры[43].

– «Тамерлан», часть I, пролог

В боевом информационном центре крейсера ВМС США «Райт» сидели за столами четверо мужчин и три женщины, перед каждым был компьютерный монитор в сером металлическом корпусе и два ряда подсвеченных тумблеров. Над консолями располагались светопроницаемые экраны, куда проецировались электронные карты, текущие отчеты, а при необходимости даже кадры прямой трансляции с моря. Еще выше висели дисплеи управления самолетами, спутниками и ядерными ракетами. Тускло-багровая фоновая подсветка потолка создавала надо всем адский ореол.

Семь человек (четверо в форме ВМС США, двое – в форме Королевского флота и один – в форме кригсмарине ФРГ) видели мир через экраны, слышали через наушники, отвечали через микрофоны либо щелкая тумблерами. Их задачей было связать датчики и оружие (или, как называли это производители, сенсорные и орудийные системы) крейсера «Райт» и восьми других кораблей натовского оперативного соединения CT-59, патрулирующего сейчас Северную Атлантику в ста километрах к западо-северо-западу от Скапа-Флоу.

– Гидролокационный контакт, – сообщил оператор и нажал кнопку; на одном из больших экранов высветилась карта района. Дружественные корабли были показаны зеленым, недружественные – белым. – Похоже на ракетно-торпедную ПЛ… Опускаю звукоприемники. Ага. Дизельная.

На экране рядом с символом вражеской подлодки появились циферки.

– Она поворачивает, – сказал мичман. – Почему мы не…

– Мы не в рубке, – ответила главный дежурный офицер, капитан-лейтенант Королевского флота Сьюзен Белл.

Репитер машинного отделения показывал быстрое изменение числа оборотов. Советская подлодка приблизилась к символу «Райта», затем скользнула перед ним.

Оператор систем связи щелкнула тумблером:

– БИЦ «Райта» – «Гламоргану», вражеская подлодка курсом перехвата. Подтвердите.

Она прикрыла микрофон рукой:

– Эта сволочь пойдет на таран.

– Похоже на то, – беспечно ответила Белл.

Советская подлодка действительно пошла на таран. Зеленый и белый значки наложились. Сигнальное табло зажглось красным.

– БИЦ «Райта» – оперативному соединению, «Гламорган» протаранен. Будьте на приеме. – Связистка обернулась. – У них течь. Ждут, что в любую минуту отключится энергия.

– Она пропала с экранов, – доложил оператор систем обнаружения. – Дыра в радарном покрытии, двести восемьдесят – двести девяносто пять.

Ловко.

– Можно увеличить охват? – спросила Белл.

Все слишком возбуждены, подумала она, слишком готовы поздравить противника с успехом.

– Увеличиваю.

Хорошо, подумала Белл.

Щелк, щелк.

– Черт. Три воздушных объекта, движутся быстро. Откуда они взялись?

– Ракеты.

– «Уиквир» открыл огонь из «Фаланкса», – доложил оператор орудийных систем. «Фаланкс» – зенитная пушка, выпускающая в летящую ракету облако пуль. Эффективная штука, что хорошо, потому что ракеты тоже очень эффективны. – Сбили одну. Вторую.

Снова то же чувство, будто все болеют за противника.

– Что третья?

– Попадание в «Уиквир».

– Радар по правому борту вырубило. БИУС видит два ракетных катера на горизонте. Мы стреляем.

В наушниках Белл раздался голос.

– Дежурный офицер «Райта»… Иду, – ответила она и сняла наушники, думая: «Ну вот, как раз когда война начала становиться интересной», а вслух сказала: – Меня сменяют. Оставайтесь на постах.

– Есть, сэр.

Капитан-лейтенант Белл обогнула стойки с оборудованием и вышла из полутьмы БИЦа в коридор. Свет резал глаза; она закрыла их рукой и взялась за стену.

Пол покрывала линолеумная плитка, стены были облицованы деревянным шпоном, люминесцентные лампы скрывались за рассеивающими панелями. Коридор выглядел обычным офисным. Таким он и был. Двери по обе стороны вели в другие игровые комнаты, в конце коридора располагалась рубка «корабля», из которого только что вышла Белл. Крейсер ВМФ США «Фрэнк Ллойд Райт» состоял из трех помещений в лондонском Центре командно-штабных игр.

Белл свернула за угол и вошла в комнату отдыха. Здесь был ковер, низкие столы, кресла в полиэтиленовой пленке и чайная тележка в углу. Два лейтенанта, один американский, другой канадский, сидели, ослабив галстуки, и пили кофе из пластиковых стаканчиков. Оба были в темных авиационных очках, чтобы сохранить ночное зрение для игровых комнат.

– Как команда? – спросил американец.

– Пока что немного слишком азартна, но в целом нормально. Скоро их начнет тошнить за борт. – Белл глянула на аналоговые стенные часы, которые, как и все часы в Центре, были связаны с главным компьютером в подвале. – Время, господа.

– «Сходящии в море на кораблех»[44], – сказал американский лейтенант.

Оба мужчины вышли со стаканами в руках. Американец сменял Белл на «Райте», канадец направлялся в комнату 41 – главную полетную палубу авианосца «Виксбург».

Белл заварила две чашки крепкого чаю. Как раз когда она добавляла молоко, дверь открылась и вошел Гарет Риз-Гордон. Белл протянула ему чашку.

– Доброе утро, Гарет.

– Доброе утро, Сьюз. – Риз-Гордон глянул на часы. – Самое время для чая. Супер.

Гарет Риз-Гордон был маленького роста, худой как щепка, с непропорционально большими руками и тонкими длинными пальцами. Старый шрам от уголка глаза до уголка губ придавал его тощему лицу вечно ехидное выражение. Его нельзя было назвать по-настоящему уродливым, однако собеседники по большей части невольно отводили от него взгляд. Соломенные волосы липли к голове, будто намоченные дождем. Он был в песочном твидовом пиджаке, саржевых брюках и поношенных коричневых ботинках; Риз-Гордон всегда носил безликую одежду безликой расцветки и покроя.

– Трудная ночь? – спросила Белл.

– Особые процедуры для предстоящей операции, – ответил Риз-Гордон. У него был мягкий голос с намеком на мелодичный валлийский акцент. – Пять минут, чтобы все придумать, три ночи беготни с высунутым языком, чтобы осуществить. Сегодня боевое крещение.

– Дядя хочет увидеть малышку в деле, – сказала Белл. – Пруэтт ставит пять фунтов, что эта штука не заработает.

– Пари без подвоха?

– Это секретные сведения. Не пытайтесь подловить честную девушку, мистер МИ-пять.

– Фи. И я не получил квоту на этот сезон. – Он улыбнулся кривыми губами, глядя поверх чайной тележки. – Печенье осталось?

– Песочное.

Он окунул печенье в чай.

– А сам кабинет чародея вы уже видели?

– КОН-СВЕТ? – Белл мотнула головой. – Только схемы в инструкции. Как я понимаю, их всего два, и… Так вы этим занимались сегодня ночью? Везли его из Эдинбурга?

– Я мотался туда-обратно последние три ночи кряду. Вам надо только угадать, под каким наперстком горошина. – Риз-Гордон поднял чашку. – Чума возьми предателей и поезда дальнего следования. – Он допил остатки чая. – Теперь ваша очередь. Идем?

Они вышли из комнаты отдыха, сели в лифт. Риз-Гордон потер тыльную сторону ладони мозолистыми пальцами другой руки. Весь женский персонал Центра бурно обсуждал Риз-Гордона, и существовала сложная шутка про коробку презервативов «Дюрекс» с напечатанным на ней законом о гостайне.

Лифт доставил их на минус третий этаж, где были генераторные помещения и сейфовые хранилища. Дежурный, старший сержант морской пехоты, проверил их бейджи, пока другой морской пехотинец стоял рядом с автоматом. Риз-Гордон аккуратно достал из-под пиджака «вальтер», и дежурный убрал пистолет в ящик, потом закончил проверку по телефону и видеоэкрану.

– Минуточку подождите, – сказал он.

Открылась внутренняя дверь; в стальном коридоре за ней стояли еще два морских пехотинца. Они и дежурный проводили Белл и Риз-Гордона к стальной двери с опечатанным замком.

Капитан-лейтенант Сьюзен Белл достала из кармана форменной блузки конверт, вскрыла его и достала карточку. Сравнила рисунок на карточке с оттиском на сургучной печати.

– Все правильно, – сказала она, показывая рисунок охраннику, и отступила на шаг.

Риз-Гордон обошел ее и тоже вытащил конверт. Там лежал ключ. Риз-Гордон сломал пломбу, вставил ключ в замок и сделал знак дежурному, стоявшему в нескольких шагах позади. Дежурный кивнул. На поясе у него висел большой ключ – Т-образная ручка с многоштырьковой электронной вилкой. Он вставил эту вилку в розетку на стене.

Риз-Гордон сказал: «Начали» и повернул свой ключ одновременно с дежурным. Замок с жужжанием открылся, и Риз-Гордон потянул на себя сейфовую дверь.

За ней оказалась металлическая кладовка, где стоял алюминиевый чемоданчик немногим больше «дипломата». Риз-Гордон держал дверь – если ее отпустить, она бы автоматически защелкнулась, – а Белл взяла чемоданчик.

Белл, Риз-Гордон и дежурный подписали бумажный формуляр и ввели в компьютер секретные коды подтверждения. Когда Белл и Риз-Гордона выпустили наконец из хранилища, их ждали другие вооруженные охранники, на сей раз из специальной авиадесантной службы. Риз-Гордон забрал свой пистолет, проверил магазин и аккуратно спрятал оружие под пиджак.

Они поднялись на минус первый этаж, миновали еще один КПП, оставили охранников за ним и вошли в компьютерный зал номер один. Это было помещение примерно тридцать на тридцать ярдов, одна наклонная стеклянная стена выходила на амфитеатр ситуационного зала. Почти все пространство занимали длинные серые шкафы с янтарными ЭЛТ-дисплеями, светодиодные индикаторы горели зимними звездами. Под голубыми напольными плитами два на два фута тянулись провода и дата-кабели. Люминесцентные лампы на потолке, заземленные, чтобы паразитные токи не воздействовали на компьютеры, светили из-за толстого голубоватого стекла. Здесь стоял постоянный гул, передающийся через воздух и через все поверхности, и постоянный холод фреона, безостановочно прокачиваемого для того, чтобы мощные суперкомпьютеры не расплавились от одной лишь силы мысли.

В углу, отделенном стеллажом от окна ситуационного зала, стоял стол, на котором среди пустых и недопитых кофейных стаканов валялись бумаги, упаковки от сандвичей, конфетные фантики и журнал «Нью сайентист», заложенный на середине автомобильным еженедельником. Мужчина в белом халате отряхивал с пальцев крошки, рядом стоял британский офицер-связист.

Компьютерщик в белом халате сказал:

– Здравствуйте, мисс Белл.

– Здравствуйте, Пруэтт. Пари на пять фунтов еще в силе?

Пруэтт покосился на Риз-Гордона, заморгал и кашлянул.

Офицер, капитан Майкл Догени, спросил:

– Так из-за чего сыр-бор?

– Ты и половины не знаешь, Майк, – начала Белл и мысленно прикусила язык, чтобы не сказать лишнего.

Они с Догени уже год и три месяца состояли в упоительно гармоничной любовной связи. Риз-Гордон необязательно об этом знал (хотя служба безопасности, безусловно, знала), однако скрытность не повредит, а сегодня особенно. А Пруэтту и вовсе ничего знать не надо.

– Где инженер? – спросил Риз-Гордон.

– Опаздывает, – сказал Пруэтт. – Только что звонили из проходной, у него как раз проверяют документы.

Риз-Гордон взял телефонную трубку. Капитан Догени предложил ему кофе. Риз-Гордон взял стаканчик, выпил, скривился.

– Проходную, пожалуйста… Том? Это Гарет. Что там с мистером Йейтсом? А, ясно. Что ж, простительно. – Он положил трубку. – Бедняга приехал вчера из Эдинбурга и еще не оклемался с дороги. Сегодня из-за этого проспал.

Выражение лица у Риз-Гордона было то ли философическое, то ли просто кислое.

Через пять минут дверь открылась и вошел высокий худощавый человек в белом халате поверх черного костюма. На груди у него был криво приколот гостевой бейдж.

– Доброе утро, – сказал гость, отводя со лба жесткие темные волосы. – Извините, что опоздал. – Льюис Пол Йейтс, «Вектаррей-Британия».

Все представились и пожали ему руку.

Наконец алюминиевый чемоданчик поставили на складной стол рядом с компьютерными шкафами. Пруэтт открыл набор инструментов. В углах помещения, под потолком, телекамеры развернулись, чтобы записывать операцию.

Капитан Догени и Йейтс достали из запечатанных конвертов ключи и отперли чемоданчик. Внутри на черном антистатическом пенопласте лежали три платы – черные детали и серебристый припой поверх золотого узора на зеленом, – а также толстая папка на кольцах. Белл достала и открыла папку.

Йейтс заговорил, указывая на платы по очереди:

– Это эмулятор. Обратите внимание, мы использовали тридцатинаносекундные ЭСППЗУ, время стирания-перезаписи тоже улучшено. Это модемная плата – в целом стандартная, но с усиленным контролем неисправностей. А это декриптор…

– Я б купил, да жена против, – сказал Догени тихо, чтобы не услышали звукозаписывающие устройства, и Йейтс заткнулся.

Пруэтт открыл переднюю панель серого шкафа и выдвинул металлическую рамку. Там уже было штук десять плат, еще пять-шесть слотов пустовали.

Белл отдала инструкцию Йейтсу.

– Все отошли на шаг, я врач, – сказала она. – Медсестра, скальпель.

Пруэтт подал ей отвертку. Белл принялась отвинчивать зажимы с гнезда в материнской плате.

Платы КОН-СВЕТ установились без всякого драматизма. Они идеально встали в гнезда, не заискрились и не задымились при электротесте. Через полчаса шкаф был закрыт и все вышли из машинного зала.

– Ланч? – спросил Догени у Белл, когда они шли по одному из главных коридоров.

– Я уже договорилась с Красной королевой, – ответила она. – Будем обсуждать скучные девичьи фантазии.

Догени фыркнул.

– Меня не обманешь, капитан-лейтенант Белл. Вы будете говорить о войне.

– В игровой день – ну уж нет, – ответила Белл. – И вообще, в пятницу вечером ты ведешь меня в ресторан, потом в театр, а дальше у нас будет для разговоров о войне целая ночь.

– Хмм.

– Все по-честному, Майк. – Белл подняла голову и увидела, что навстречу идет коллега, с которой они договорились встретиться за ланчем. – Вот ты где! Нам надо кое-что обсудить.

– Да?

– Сегодня утром кто-то бросил подлодку-камикадзе на один из моих крейсеров. Не ты, случаем?

– Очень сожалею, но я не могу обсуждать официальную флотскую доктрину с представителями империалистических держав, – ответила девушка, носящая конспиративную кличку ВАГНЕР.

Они с капитан-лейтенантом Белл рассмеялись, а капитан Догени покачал головой.

– Так что, черную коробочку установили? – спросила ВАГНЕР, отрезая кусок пирога с беконом и почками.

– Тсс, у Гарета повсюду уши. – Белл выудила из салата кусок вареного яйца и задумчиво прожевала. – Что ж, яйца хотя бы свежие. А вот сыр знавал лучшие дни.

Они ели в пабе за полквартала от Центра. Паб звался «Медведь и дубина», что рождало бесчисленные шутки на тему холодной войны. В те дни, когда, как сегодня, все сотрудники присутствовали в Центре, большинство за столиками составляли люди в форме.

– И все равно я начинаю думать, что Пруэтт прав, – сказала Белл.

– С чего бы вдруг?

– Эта железяка не будет работать. Знаешь, какой там язык?

– Ада, наверное.

– Нет. Сара. Специально адаптированная реализация Ады. Пентагон потратил хренову тучу миллионов на разработку своего идеального компьютерного языка и еще бог весть сколько на то, чтобы нам его впарить, и уже плодит расширенные версии. Как у тебя сейчас с Адой?

– Вроде нормально. Мне казалось, она тебе нравится.

– Нравится. Отличный язык, но через пять лет он устареет, а через десять – вымрет. Примерно к тому времени мы, возможно, сумеем обучить ему столько программистов, что вам не придется писать код самим. – Белл подалась вперед. – Понимаешь, в том-то и беда со всем Центром. Это свалка недодуманных идей и недоделанного оборудования. Никто не знает, можно ли руководить морским сражением из их хваленого БИЦа, но кого это колышет? Они думают, что будут сидеть у себя на диване и руководить Третьей мировой по телефону… Все, кроме Майка, а он хочет вести своих людей под шквальным огнем.

ВАГНЕР сказала:

– Ты с каждым днем все больше становишься пацифисткой, капитан-лейтенант Белл.

– Я всего лишь честная работящая девушка и вижу, что творится, – ответила Белл тоном Элизы Дулитл.

И это правда, подумала ВАГНЕР. Белл никогда не выдавала государственных секретов, но видела, что творится, а главное – прямо об этом говорила. Она не нарушила никаких правил, когда обучила ВАГНЕР языку программирования Ада. Разработчики не только его не скрывали, а, наоборот, всячески убеждали всех им пользоваться. Однако без этого обучения – и без объяснений Белл, как добиться от компьютера желаемых результатов, – ВАГНЕР не смогла бы исполнить свою роль в операции НОЧНОЙ ГАМБИТ.

Свою первоначальную роль, во всяком случае. С тех пор все значительно усложнилось.

– Мне пора бежать. – Белл отодвинула тарелку с недоеденным салатом. – Труба зовет. Надеюсь, ты подготовила им классный подарочек?

ВАГНЕР ответила с карикатурным русским акцентом:

– Я? Откуда миролюбивой социалистической республике иметь маленький грязный секрет для храбрых Рэмбо с загнивающего империалистического Запада?

Когда они выходили на улицу, Белл спросила:

– Так когда у тебя отпуск?

– С пятницы, – ответила ВАГНЕР. – Две недели без всяких важных дел.

– Ты же вернешься играть за плохих в ГОЛУБОМ КРИСТАЛЛЕ?

– Мечтаю его пропустить. К тому же я уже приложила к нему руку. Миролюбивая социалистическая народная геймерша уже запрограммировала все свои маленькие грязные сюрпризы.

– Могла бы хоть намекнуть.

– Выдать военную тайну? – спросила ВАГНЕР.

Обе рассмеялись и повернули к входу. На розовой кирпичной стене у двери кто-то ядовито-зеленой краской из баллончика написал: «ГРИНХЕМСКИЕ ЖЕНЩИНЫ ПОВСЮДУ»[45].

Капитан-лейтенант Белл миновала проходную и зашла в женский туалет – поправить форму и макияж. Ее это бесило, но деваться было некуда. Однажды она водила больших военных шишек по Центру ненакрашенная, как будто на боевом дежурстве в море; через два дня Риз-Гордон сообщил, что в ней «заподозрили» лесбиянку. Майк Догени озверел. Белл, видя его гнев, сама немного остыла, и позже они посмеялись над этой историей – в постели, где так хорошо смеяться.

Красная королева ошибается, думала Белл. Она вовсе не превращается в пацифистку. На войне не будет места лицемерной показухе мирного времени.

Она так ушла в свои мысли, что еле вспоминала отвечать на приветствия. В конце длинного голубого коридора охранник распахнул перед ней дверь ситуационного зала. Как только эта дверь за Белл захлопнулась, открылась внутренняя.

Ситуационный зал занимал четыре этажа. Десять ярусов компьютерных консолей, словно школьные парты, были развернуты к главному экрану отображения обстановки. На этот экран шириной двадцать пять и высотой двадцать футов проецировался цветной компьютерный монитор. Сейчас на нем была расчерченная координатной сеткой карта Северной Атлантики от Скапа-Флоу до Исландии с отмеченными белым и зеленым позициями кораблей и столбцами данных по кораблям и самолетам. Выше располагались экраны поменьше, примерно как вспомогательные дисплеи в симуляторе БИЦ, и цифровые часы, показывающие всемирное, вашингтонское и московское время. Всемирное время, на час раньше гринвичского, составляло 9:40. Дата – 31 августа.

Белл прошла через помещение, глядя на ярусы консолей. Операторы проверяли наушники и оборудование. Не дело, если перегоревшая лампочка или неисправный телефон испортит зрителям все удовольствие. Справа от Белл, сбоку от главного экрана, лежали стопки пластмассовых значков и два телескопических шеста с захватами: если проектор почему-нибудь отключится, можно будет просто двигать значки вручную, как в добрые старые времена.

Стена слева от экрана, стеклянная, была наклонена к нему и являла взглядам как бы разрез Центра. Белл села в маленький металлический лифт, движущийся по рельсам на стене, и поехала вверх.

На нижнем уровне располагался машинный зал, еще более серый снаружи, чем изнутри. Над ним – пункт управления, координирующий все функции Центра: отсюда данные поступали в кабинеты наверху, здесь следили за всем оборудованием, от компьютеров до кондиционеров. Белл помахала Майку (он без кителя и в наушниках стоял перед столом с грудой распечаток). Техпред, Йейтс, тоже был в пункте управления.

Верхние два этажа занимали зрительные галереи с коврами и удобными креслами. Белл миновала нижнюю, где молоденькие офицеры стояли навытяжку и слушали жестикулирующего лектора, и вышла из лифта на верхнем уровне. Здесь был Ламберт, штатский директор Центра, и дюжина зрителей: генералы, адмиралы, человек из американского Госдепа, из министерства обороны, и еще один, про которого Риз-Гордон сказал, что он из ЦРУ. Кофе им подали на серебряном подносе.

Ламберт повернулся.

– А. Господа… и дама… – (надо же, подумала Белл, среди гостей есть женщина-адмирал), – это капитан-лейтенант Сьюзен Белл, одна из офицеров-разработчиков Нового Центра. Она ответит на любые ваши вопросы по сегодняшним учениям.

Гости устроились в креслах. Белл обратила внимание, что все в них – закрашенная седина, контактные линзы, корсеты и загар из солярия – безупречно. Все они – современности сплошное воплощение и далее по тексту[46]. Никто не знает, когда придется временно прервать боевые действия ради телеинтервью. Полковник Блимп взорвался над Нью-Джерси[47].

Белл надела легкую гарнитуру, подключенную к беспроводному поясному передатчику. У нее был доступ к UNICOM 1 и 2, общим голосовым каналам, и SPECCOM, который получал над ними приоритет в случае срочных бюллетеней или при чрезвычайных обстоятельствах. По стенам зажглись экраны репитеров. Некоторые гости повернулись к ним, но почти все через минуту-две сдались и вновь стали смотреть на Белл и окно ситуационного зала. Здесь можно было подключить телефоны и компьютеры, однако деликатный секрет этого помещения заключался отчасти в том, что информация, поступающая к зрителям, тщательно контролировалась.

По U-1 раздался голос Майка Догени:

– Полная готовность, начало учений через минуту.

Карта на главном экране «отдалилась», так что теперь на ней было почти все Соединенное Королевство и часть норвежского побережья. Данные по кораблям исчезли, и появились новые. В верхней половине карты нарисовалась алая дуга, зажглись символы спутников.

Нет способа это преодолеть, подумала Белл, кроме как довести игру до конца. Она набрала в грудь воздуху.

– Вы все ознакомились с материалами о сегодняшних учениях, – начала она (обязательное предисловие перед тем как рассказать, что в папках, которые они получили и не прочли), – но просто, чтобы резюмировать вкратце: мы моделируем часть флотских учений ГОЛУБОЙ КРИСТАЛЛ, которые начнутся через десять дней. Операция чисто компьютерная, в ней не участвуют реальные корабли, хотя некоторыми смоделированными кораблями управляют команды, проходящие обучение в игровых комнатах Центра. Другие корабли полностью управляются компьютерами.

– А как с флотами противника? – спросил один из адмиралов.

– Неприятельские действия моделируются под руководством нашей Красной группы. В Новом центре командно-штабных игр пул играющих за неприятеля значительно больше и разнообразнее, чем в старом. Мы рассчитываем, что вместе с усовершенствованными компьютерными моделями это даст нам более интересно маневрирующего противника.

– Вы имеете в виду бо́льшую точность?

– Да, мы надеемся на точное отражение военной доктрины потенциального противника, – ответила Белл, гадая в очередной раз, насколько строг запрет называть «силы противника» по-настоящему.

– Что с системой КОН? – спросил представитель министерства.

Белл ответила:

– Мы только что закончили инсталлировать систему Командная Надежность. Рабочие прототипы связываются с ситуационным компьютером через генератор и приемник сигналов, так что посылают и принимают в точности как в полевой обстановке… Теперь если вы поглядите на главный экран, то увидите, что учения уже идут…

Все посмотрели на экран, где разворачивался балет кораблей, существующих лишь в микросхемах и проводах, однако Белл видела, что это не имеет значения. Все эти люди тоже играли в игру. Она услышала уверенный голос Догени на общем канале и начала понемногу успокаиваться.

– Это еще что?

Белл глянула на экран. Там двигался синий квадратик, в углу возник увеличенный фрагмент карты.

– Это ракета, – сказала Белл, – опознанная как неприятельская.

На маленьком экране появлялись новые условные значки.

– Ракета средней дальности, – продолжала Белл. – Предположительно SS-N-4[48].

– Ядерная? – спросил кто-то неожиданно севшим голосом.

Значок ракеты распустился красным цветком. Люди у консолей подняли голову. Когда вспышка погасла, на экране осталась пустая карта.

– Да, – сказала Белл. – Была ядерная.

– Че-е-ерт…

Белл получила данные с экрана и по UNICOM 2.

– Зафиксирован воздушный взрыв на большой высоте… то, что вы видите, означает отказ каналов передачи данных, необязательно уничтожение кораблей.

– Создание электромагнитных помех?

– Да, – ответила Белл. – Ядерный взрыв вывел из строя наши системы. Красная королева как по нотам, – не думая, добавила она.

– Что?!

– Одна из красных игроков, – сказал Ламберт. – Старшая в Красной группе, отсюда и название.

Он улыбнулся – на взгляд Белл, чересчур виновато, однако она не собиралась обострять обстановку.

– Вы сказали «как по нотам», – обратился американский полковник морской пехоты к Ламберту, который этого не говорил. – Так было запланировано?

Ламберт глянул на Белл.

Она ответила:

– Стратегия электромагнитного импульса считается стандартной. Это одна из причин для создания системы КОН. Я говорила лишь о том, что стратегически момент выбран идеально.

– Есть ли у русских женщины-стратеги? – спросил представитель Госдепа.

Белл подумала, что, если кто-нибудь, особенно Ламберт, упомянет «Из России с любовью» и Розу Клебб, она за себя не отвечает.

Однако цэрэушник сказал просто: «Да, есть» довольно унылым голосом.

Белл продолжала:

– Как вы видите, сейчас активизировалась система Командная Надежность. В ней три компонента. КОН-РЕГЕНТ, который имеется во всех маневровых соединениях, хранит тактические данные на время перебоя и готов транслировать их сразу, как восстановятся каналы. КОН-ФАГ автоматически ищет свободные каналы, используя все доступные виды связи. Видите зеленую линию на орбите спутника над картой? Она означает, что КОН-ФАГ переключился с СВЧ на лазер.

– Он передает непосредственно на спутник?

– Да. Тут вступает КОН-СВЕТ. Модель КОН-СВЕТ может передавать и принимать данные по каналам ФАГ. Он включает программируемый эмулятор… – Нет, подумала Белл, поменьше терминологии. – По сути, он притворяется орудийным контролем или системой сбора данных. Мы можем получать тактическую информацию с любого устройства, к которому способны подключиться, а с модулями РЕГЕНТ и ФАГ мы в силах подключиться практически к чему угодно.

– Вы упомянули орудийный контроль. Так эта система может производить запуск?

– Нет, в нее встроена защита от ошибок. Однако она может деактивировать комплексы боевых средств, которые эмулирует.

Цэрэушник тихо сказал госдеповцу:

– Помните докладные записки об аннуляции ядерных ударов в боевой обстановке? Это дает нам возможность вооружить подразделения, а затем разоружить в ходе действий.

На экране начали возникать корабли – это восстанавливались каналы связи. Белл указала на экраны, где шел расчет потерь, затем позвонила в машинный зал, чтобы цифры пересчитали в графику, цветные гистограммы потопленных кораблей и погибших моряков.

После этого она стала никому не нужна. Зрителей захватила компьютерная игра, и ничего больше их не интересовало. К этой игре они и вернулись после перерыва на чай; как-никак для того и существовал Центр.

На проходной ВАГНЕР открыла сумку и протянула охраннику два руководства по программированию на языке Ада. Тот провел по их корешкам считывателем штрихкодов и убедился, что обе книги не секретные, а их вынос оформлен по всем правилам.

– Хочешь отметить победу Запада? – спросила Сьюзен Белл. – Вопреки всем твоим козням.

– Я старалась, – ответила ВАГНЕР. – Но не сегодня, Сьюз.

– У тебя свидание.

– Мне надо закончить работу перед отпуском.

– О! Обещаю, что никому не скажу.

Белл прошла через рамку. Гарет Риз-Гордон положил пистолет на столик, тоже прошел через рамку и забрал оружие.

– Как я понимаю, волшебная коробочка сработала, – сказал он.

– Идеально, – ответила Белл. – Очевидно, вы ее не роняли… Хотите пропустить кружечку по случаю успеха, Гарет?

– Да, Сьюз, мне это не помешает, – ответил Риз-Гордон неожиданно усталым голосом.

ВАГНЕР покосилась через плечо. Риз-Гордон улыбался почти смущенно. В следующий миг улыбка исчезла, сменилась всегдашним ироничным изгибом губ.

ВАГНЕР попрощалась с обоими и вышла на улицу. Было почти восемь, на горизонте догорал летний закат. ВАГНЕР села на углу в тот же автобус, что и всегда, но проехала дальше своей остановки и вышла в Сити рядом с собором Святого Павла.

По указанному адресу располагался узкий стеклянный фасад, неуклюже втиснутый между двумя старинными каменными домами. У каждой конторы был свой звонок; ВАГНЕР нажала кнопку офиса на восьмом этаже. Дверной замок щелкнул. ВАГНЕР вошла, села в маленький лифт и поехала на четырнадцатый этаж.

Коридор четырнадцатого этажа был пуст. На стеклянных дверях были таблички с названиями мелких брокерских контор, звукозаписывающих компаний, частного сыщика. Ни за одной свет не горел. А сразу за углом ВАГНЕР увидела красную металлическую дверцу.

Внутри на узкой полочке за пожарным шлангом стоял лиловый пластиковый пакет из универмага «Либерти». ВАГНЕР взяла пакет, закрыла дверцу и задумалась.

Пакет слишком удобен. Обычная вещь, легко нести, но очень яркий – легко высмотреть на улице. Она достала из пакета аккуратно замотанный скотчем бурый сверток. У ее плаща были большие практичные карманы; сверток отправился в один из них, а пакет – в урну рядом с лифтом.

Домой она поехала на метро, сделав одну лишнюю пересадку просто для того, чтобы не утратить привычку. Вошла в квартиру, села на кровать, расчистила место на ночном столике.

Затем выложила туда бурый пакет и открыла. Внутри лежали двадцать тысяч фунтов прилично замусоленными купюрами, серебряный портсигар и две завернутые в бумагу металлические коробочки размером с упаковку жевательной резинки. ВАГНЕР очень бережно развернула бумажку и прочла инструкцию.

Серебряный «портсигар» стрелял малокалиберными пулями с цианистым калием. В нем помещалось пять пуль, две коробочки были запасными обоймами. Инструкция содержала дружеский совет не рассчитывать, что пуля сама по себе убьет человека, «однако яд действует в течение минуты или быстрее».

ВАГНЕР сложила газету, прислонила к подушке и навела на нее портсигар-зажигалку с расстояния в несколько футов. Пистолетик издал легкий хлопок – как будто книга упала на пол. Пуля (которую ВАГНЕР осторожно не стала трогать) прошила сто пятьдесят страниц.

Не идеально. Дальность слишком маленькая, пули чересчур явная улика. Но сойдет.

Она убрала деньги и пистолет, достала папку операции НОЧНОЙ ГАМБИТ и принялась ее изучать. Теперь надо было лишь разыскать остальных агентов Аллана.

Помимо ее собственного в списке было четыре имени, четыре коротких досье – или чего-то, замаскированного под досье. Оставалось понять, шифр это или просто нечто для отвода глаз.

В списке значились КОРОЛЬ БАЙРОН, у которого есть устройство КОН-СВЕТ, РОК-ЗВЕЗДА, электронщик, БРАТ БЭКОН, имеющий доступ к нужному оружию, и КРОНПРИНЦ, хозяин судна, с которого это оружие можно запустить. Однако Аллан сказал ей, что на эти имена они не отзовутся, нужно знать вторые кодовые имена.

ВАГНЕР отложила папку и заварила себе чаю. Со стороны Аллана это были не просто постельные разговоры, и, безусловно, он рассказал ей это не потому, что она настаивала. Аллан умел молчать и все продумывал загодя. Она была резервной системой операции НОЧНОЙ ГАМБИТ. А значит, загадка ей по силам.

Аллан воспользовался чем-то таким, что, по его мнению, она точно знает. Чем именно? Историей? Пьесами Марло? Он отправил ей «Трагедию убийцы», однако ВАГНЕР была уверена, что знает, из-за чего…

Если не Марло, то, возможно, доктор Ди, елизаветинский придворный чернокнижник, оставивший записки, в которых зашифровал свои космологические теории так, чтобы не попасть на костер.

ВАГНЕР прочла досье КОРОЛЯ БАЙРОНА. Это было сухое описание немолодой блондинки, но одна фраза выглядела необычной:

«Вот и, по сути, все. Этакая бой-баба, стоит фертом».

По виду бессмыслица, но зачем-то Аллан так написал. «Вот и, по сути, все». Каким образом это шифрует контакт?

КОН-СВЕТ изготовили в Эдинбурге. Эдинбург стоит на заливе Ферт-оф-Форт.

И его телефонный код – 031. «Вот». Три буквы. «И». Одна.

«Вот и, по сути, все. Этакая бой-баба, стоит…» 031–243–6345. Вполне правдоподобный телефонный номер.

– Теперь я понимаю, Аллан. Полдела сделано.

Она погладила покрывало на кровати, чувствуя отсутствие Аллана сильнее, чем ощущала бы утрату зрения или слуха, поставила чашку на стол и вернулась к папке.

Николас Хансард взял чашку с чаем и оглядел фойе Национального театра. До начала спектакля оставалось полчаса, многие уже сидели в буфете с чаем и сандвичами, толклись возле бара, разглядывали картины на бетонных стенах и бумажную продукцию в стеклянном книжном киоске.

В фойе, общем для двух театральных залов – большого, «Оливье», и чуть меньше, «Литтлтона», – было с полудюжины балконов с барами на каждом. Само здание с его голыми бетонными стенами и прямоугольными террасами выглядело слишком индустриальным, но при этом не убогим. Неподалеку играли пианист и гитарист, освещение не раздражало, киш, который Хансард взял в буфете, оказался более или менее сносным.

Капельдинеры начали открывать двери в «Литтлтон». Хансард допил чай, купил программку и сел на свое место.

Давали «Алхимика» Бена Джонсона в современных декорациях. Алхимик-шарлатан Сатл был ученым в белом халате, дом, который он якобы арендовал для обмана простаков, являл собой черно-бело-золотое баухаусовское безумие, которое Сатл дополнительно украсил компьютерами, химпосудой и лазерными лучами («Лазерные эффекты – студия “Короткая волна”», – сообщалось в программке). Хансард в целом настороженно относился к осовремениванию классических пьес ради «актуальности», как будто актуальность берется из костюмерной. Замена чумы, из-за которой хозяин дома уехал в оригинале, отдыхом на Багамах, выглядела натяжкой. Однако Хансард смеялся, и актуальность – Джонсона, не бутафории – пробивалась через все внешнее. Он в отличном настроении доехал до отеля на метро, выпил чаю и заснул, думая про черный лак и зеленый свет лазеров.

ВАГНЕР открыла глаза. Она заснула, лежа на кровати и думая о досье КОРОЛЯ БАЙРОНА. Теперь она потрясла головой, потерла глаза, неловко потянулась и начала раздеваться, силясь вернуть нить рассуждений.

Кто такой король Байрон? Персонаж пьесы? У Марло такого точно нет, даже в «Трагедии убийцы». Никакого исторического короля Байрона она вспомнить не могла. Разумеется, есть добрый старый «злой сумасшедший» Джордж Гордон[49], но он не был королем. Что, если…

Она замерла, спуская платье с бедер. Да, что, если? Байрон не был королем, но мог им стать. Останься он жив, его, возможно, провозгласили бы королем Греции. Как описано в собрании исторических эссе «Что, если бы?». Одной из любимых книг Аллана.

Король Греции. Она рассмеялась, подбросила платье в воздух и поймала.

И тут же снова замерла. Слишком простой, слишком хорошо известный почти что факт. Должно быть что-то еще. Она подошла к комоду, достала из нижнего ящика «Трагедию убийцы» и, глядя на рукопись, мысленно перебрала про себя список действующих лиц. Нет, там не было короля Греции. Был «Фабиан, король Германий», на чью жизнь покушается убийца Дидрик. Однако совпадения первой буквы мало.

На полке стояло затрепанное «пингвиновское» издание пьес Марло (критические версии). Она начала просматривать страницы с действующими лицами.

Нужное место отыскалось в «Тамерлане. Часть вторая», в перечислении христианских правителей, чьи земли завоевывает Тамерлан: «Газелл, вице-король Байрона»[50].

На часах было почти одиннадцать. «Макбет зарезал сон»[51], подумала она, сняла трубку и набрала номер. После нескольких гудков раздался щелчок, затем треск. Сейчас Бритиш Телеком сообщит ей, что набранного номера не существует. И тут мужской голос сообщил: «Здравствуйте, это Льюис Йейтс. Сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но если вы оставите сообщение…»

Она повесила трубку.

Льюис Йейтс. Техпред «Вектаррей-Британия». Он был сегодня утром в Центре. Куда его поселили? Да, в «Стрэнд-палас». Она открыла телефонный справочник и набрала номер.

– Комнату мистера Льюиса Йейтса, будьте добры.

Наступила пауза, потом раздался гудок, и сразу на другом конце взяли трубку.

– Йейтс слушает.

– Я ищу Газелла, – сказала она как можно более ровным тоном.

В трубке наступило молчание.

– Господи, – выговорил Йейтс. – Я думал…

– Неважно. Вы можете доставить заказ?

– Да.

– Сент-Джеймсский парк, восточный конец, завтра в одиннадцать. Ничего не приносите, это только для заключения сделки.

– Как я…

– Я вас узнаю. – И она повесила трубку.

Льюис Пол Йейтс смотрел в небо над Сент-Джеймсским парком. Было пасмурно и не по сезону зябко, однако газетный прогноз дождя не обещал. Погода точно не распугала туристов, которые стекались, как капли в лужи, в ожидании смены конного караула.

Йейтс сел на скамейку лицом к пруду и стал смотреть, как ребенок, вопреки табличке с запретом, кормит уток сырным попкорном. Потом достал «Телеграф» с кроссвордом и ручку, но сосредоточиться не мог. Он думал про КОН-СВЕТ. Что за женщина вчера звонила? Американец Беренсон умер. Однако в том и смысл кодовых имен. Беренсон был блестящим тактиком. Они познакомились на варгеймеровском конвенте в Бристоле за мини-битвой Войны Севера и Юга.

Разумеется, их встреча не была случайной. Во время перерыва на ланч Беренсон угостил Йейтса виски и, пока они сидели и пили снаружи на солнышке, начал задавать вопросы про «Вектаррей» и Командную Надежность.

Американец представил это Йейтсу как интеллектуальную головоломку, вроде математической задачи в «Нью сайентист», но по более высоким ставкам: двадцать тысяч фунтов за способ вынести работающий блок КОН-СВЕТ. Беренсон даже положил Йейтсу на счет тысячу фунтов, просто чтобы тот подумал о предложении.

Тысяча ушла букмекерам за неделю. Двадцать, что ж, двадцать были бы очень кстати. Однако, разумеется, джентльмены никогда не говорят о деньгах в чисто математическом смысле. Двадцать тысяч подразумевало много большую сумму.

Йейтс и на минуту не поверил, что деньги предлагаются за план, как украсть КОН-СВЕТ. Рано или поздно у него потребуют устройство. И, разрабатывая метод шаг за шагом (бит за битом, мысленно шутил он), Йейтс понял, что можно с тем же успехом осуществить это практически. И осуществил. Двум смертям не бывать…

Прототипов КОН-СВЕТ было всего два: VUC-2-LTX-1 и -2, сейф, где они хранились, проверяли по шесть раз каждый день через произвольные интервалы времени. Сам Джеймс Бонд не сумел бы незаметно достать устройство.

Однако в жизни лаборатории совсем не таковы, как в фильмах про Джеймса Бонда. Там все далеко не так четко и аккуратно. Невозможно сделать ровно одно устройство, или ровно два, или ровно сколько-то. Дорога к работающему прототипу усеяна сгоревшими аккумуляторами, бракованными платами, перетершимися проводами и погнутыми разъемами.

Отходы секретного проекта полагалось уничтожать. Однако на практике все, что можно было пустить в дело, сохраняли: чипы извлекали, детали демонтировали, провода отрезали. То, что оставалось, разбивали и пускали под пресс. Это называлось снижением издержек и экономией материалов, и все соглашались, что так лучше. Такая практика не создает угрозы для режима секретности, если в конце дня все пересчитывается. В лаборатории «Вектаррей-Британия» в Кремниевой лощине под Эдинбургом так и делали. Имелась книга учета, куда заносили все: сколько чипов вернули в коробки, сколько уничтожили. Дежурный инженер и сотрудник службы безопасности расписывались в книге в конце каждого рабочего дня. Йейтс сперва подумывал заменить исправные микросхемы в коробках на бракованные и собрать устройство целиком, но потом решил, что это опасно: если некондиционных деталей окажется слишком много, будет расследование.

Йейтс приобрел партию ИСов в магазинах электроники: одном лондонском, одном ливерпульском. В двух, чтобы покупка в одном месте не получилась слишком крупной, но только в двух, чтобы минимизировать число продавцов, способных его опознать. По большей части он покупал случайные микросхемы из коробок с уценкой, некоторые пришлось подбирать по спецификации. На самом деле значение имело только число штырьков.

Пронести их в лабораторию не составило труда. Йейтс разложил их в полиэтиленовые пакетики по числу штырьков, пакетики убрал в жестяную коробку из-под конфет, жестянку – в «дипломат» вместе со всегдашним мелким инструментом, справочниками, кроссвордами и леденцами. Затем он просто отправился с этим на работу. Охранник – порядочный, но глуповатый малый по фамилии Борден – глянул мельком (нельзя, чтобы кто-нибудь пронес бомбу или фотоаппарат, но что может быть плохого в таком безобидном хламе?) и пошутил, что все они барахольщики. «Как доктор Кто», – сказал Борден. Этим ограничивались его представления о науке.

Йейтс спрятал жестянку в подсобке складского помещения, где регистрировали и уничтожали неисправные детали. В бетонной подсобке стояла электропечь, рядом на стеллажах пылились части компьютерных корпусов, неработающая электроника и ненужные инструменты. Йейтс нисколько не опасался, что охрана найдет жестянку. В худшем случае на нее мог наткнуться кто-нибудь, ищущий собственную тайную заначку.

Итак, микросхемы он добыл. Теперь ему нужна была плата, куда их установить. Материнка модуля КОН-СВЕТ начиналась как покрытая медью пластина зеленого пластика четырнадцать на восемнадцать дюймов. Дальше на плату кислотоустойчивым материалом наносят желаемый рисунок дорожек и погружают ее в хлористый раствор для травления, который и убирает нежелательный металл.

На этом этапе в дело вступает инженер с электротестером. Электротестер – просто коробочка с двумя проводками, батарейкой и лампочкой. Она проверяет соединения. Платы VUC-2 имели сложный рисунок, и примерно одна получалась дефектной. Увидеть разрывы глазами было почти невозможно, однако такая плата ни на что не годилась.

Платы изготавливали партиями по три. Йейтсу поручили проверить VUC-2-MB-52 – VUC-2–54. Пятьдесят третья оказалась бракованной. Йейтс открыл журнал травильного помещения и записал: «Плата 54. Не прошла электротест».

Оклеветанная плата 54 отправилась прямиком на уничтожение. На платы без припаянных компонентов особого внимания не обращали: они не подлежали восстановлению и не представляли интереса для шпионов, промышленных либо других. Восстановить КОН-СВЕТ по рисунку дорожек на плате было не проще, чем собрать гоночный автомобиль «Формулы-1» по следу шин. Поэтому Йейтс записал, что она уничтожена, и это прокатило – хотя на самом деле он приклеил ее изолентой к стене за картонной таблицей соответствия транзисторов. Теперь у него была плата. Следующим этапом к ней должны были припаять чипы.

Йейтс предпочел бы сам собрать модуль на дефектной плате номер 53, но решил, что будет лучше и чище, если это сделают другие. Что они любезно и сделали. Микросхемные панельки и дискретные компоненты (по счастью, немного и самые что ни на есть обычные) припаяли, плату поместили на испытательный стенд… и ничего. Труп.

Плату унесли на склад для посмертного вскрытия и уничтожения. Йейтс сидел за столом, перед ним лежала плата, на коленях стояла жестянка из-под конфет. Он демонтировал чипы, заменял на похожие, помечал те красным маркером и складывал на уничтожение. Настоящие микросхемы отправлялись в жестянку из-под конфет.

Борден пришел точно по расписанию. Он сверил чипы со списком, ориентируясь по картинкам, – а чем еще ему было руководствоваться? Для него они все были просто черными детальками с золотыми ножками. Все контрольные циферки были написаны красным маркером. Йейтс включил электропечь и довел ее до температуры, при которой горит эпоксидка.

Борден помог Йейтсу убрать чипы в печь и спел что-то про каштаны, которые жарятся на решетке[52].

– Где плата? – спросил Борден.

– Вот. – Йейтс показал зеленую с золотом пластину. – Вы разобьете или я?

Борден с удовольствием разбил плату кувалдой. Осколки тоже отправились в печь.

После того как все детали сгорели, Борден и Йейтс расписались в гроссбухе. Йейтс подумал, что Борден – отличный малый для охранника, и сказал ему об этом. Борден рассмеялся, они вышли вместе и пропустили по кружечке.

– Надо будет повторить, – сказал Борден, когда они вышли из паба.

– Обязательно, – ответил Йейтс, зная, что не станет этого делать.

Он начал выносить чипы по нескольку штук, цепляя их к трусам как золотоногих вошек. Вынести плату, разумеется, было совершенно другое дело. Она бы влезла в «дипломат», но вещи всегда досматривали на проходной. Йейтс подумывал приделать «дипломату» двойное дно, однако Борден при всем своем техническим невежестве производил впечатление толкового охранника. Йейтс не мог избавиться от мысли, что Борден нутром почувствует изменившуюся глубину «дипломата».

В комнате отдыха рядом со столовой стояли два эппловских компьютера и лежала стопка дискет с ворованными играми. (Еще там стояли два пинбола – некоторые программисты не признавали всяких новомодных выдумок.)

Во время напряженного турнира в Elite Йейтс посетовал, что комната отдыха выглядит скучновато. Через два дня он принес плакаты с компьютерной графикой, зашел на склад взять моток изоленты (и кое-что еще) и украсил голые стены плакатами. За одним из них была спрятана плата модуля КОН-СВЕТ.

Через день Йейтс вошел в комнату отдыха, запер дверь и снял крышку с одного из Apple II. Внутри был блок питания и несколько печатных плат, установленных вертикально на материнке. Йейтс отвинтил и вынул материнку, положил плату КОН-СВЕТ, закрыл ее дорожки полиэтиленом, вернул эппловскую начинку на место и самым тщательным образом затянул все винты. Затем он вытащил штекер из контроллера дисковода, замазал штифты корректирующей жидкостью для пишущей машинки, воткнул штекер обратно и, наконец, закрыл крышку.

И вовремя: когда Йейтс открыл дверь, один из программистов как раз тянулся к ручке. В свободной руке у него был стаканчик с кофе и печенье. Идеально, подумал Йейтс.

Программист сказал:

– Привет, Лью.

– Привет, Джек. Никто не жаловался, что Эппл-бета дурит?

– Я не слышал.

– Только что отрубился. Ровно посередь атаки немецкого бомбардировщика.

– Черт! Ты пробовал его реанимировать?

Йейтс фыркнул.

– Вот глянь.

Он вставил дискету и включил компьютер. Машина некоторое время жужжала, потом выдала сообщение: НЕВОЗМОЖНО ЗАГРУЗИТЬ СИСТЕМУ.

– О, черт, – сказал Джек. – Ты можешь его починить?

– Вот поэтому-то я инженер, а ты программист, – ответил Йейтс с улыбкой и без всякого ехидства. – Но сам знаешь, если я стану чинить «Эппл» на рабочем месте, мне надают по шапке. Возьму его домой и посмотрю, что можно сделать.

И он унес компьютер домой.

– Газелл, – произнес за спиной женский голос.

Йейтс поднял голову. Утки кружили вокруг плавающего попкорна. Голос продолжал:

– Не оборачивайтесь.

– И в мыслях не было, – ответил Йейтс, глядя в кроссворд. – «Разбирательство, от которого никому не уйти». Какие-нибудь идеи есть?

Женщина сказала:

– У вас есть устройство на продажу?

– Если у вас есть двадцать тысяч за него заплатить.

– Отлично. Вы знаете, где Музей медвежьей ямы в Саутуарке?[53]

– Найду.

– Тогда сегодня в одиннадцать вечера.

Йейтс произнес дружелюбно:

– Вы не думаете, что мы привлекаем внимание тем, что не смотрим на конную гвардию?

Ответа не последовало. Он обернулся. Там не было никого, если не считать нескольких тысяч туристов, глазеющих на смену караула. Жаль. У нее приятный голос, и если бы она оказалась не прочь… Нет, это значило бы искушать судьбу.

Ага. Разбирательство – СУД, – от которого никому не уйти. СУДЬБА.

Он вписал слово в кроссворд, сунул газету под мышку и пошел прочь. Когда он сходил с тротуара на Бердкейдж-уок, затянутый в кожу курьер на мотоцикле пронесся мимо него почти вплотную. Добрый старый Лондон, подумал Йейтс, глядя, как мотоциклист, не включив поворотник, сворачивает налево. Опасное место.

Йейтс зашагал к Вестминстеру, просчитывая, как убить женщину.

Четыре мотоцикла стояли у тротуара набережной, рядом с красным металлом Хангерфордского моста. Мотоциклисты, все в черной коже, курили и болтали, прислонившись к опоре. Бездомный подошел стрельнуть сигаретку и, получив ее, ушел обратно под мост, в свое жилище из картонной коробки.

Мотоциклисты проводили его взглядами, мгновение помолчали и снова заговорили про тачки и баб, не делая особого различия между теми и другими.

– …телка из Манчестера, и говорит, «отпадная косуха»…

– …четырехлитровые «Бентли», их чего, продают только богатым молодым придуркам из Сити?

– …залетела, говорит она, а я говорю, опять, что ли?..

Это были курьеры между вызовами – в высоких ботинках, в черных кожаных штанах и куртках с кучей заклепок. У одного на собачке молнии болтался маленький гаечный ключ в стиле «Безумного Макса», но лишь в качестве шутки. Они были на работе, а в шикарной фирме не обрадуются полному металлистскому прикиду.

У всех четверых были радиотелефоны на боку и прицепленные к плечу микрофоны, чтобы принимать звонки во время поездки. Все четверо были молоды (самому старшему исполнилось двадцать восемь), обветрены и щурились, подражая фотографиям гонщиков. Двое – типичные блондинистые британцы, один смуглый, с цыганскими кудрями, и один рыжий, со шрамами на скулах.

У всех четверых были мощные японские байки с большими багажными корзинами, шлемами на заднем сиденье и потрепанным атласом лондонских улиц где-нибудь под рукой.

У рыжего курьера запищал телефон. Он нажал кнопку на микрофоне.

– Черри, ага.

Голос в телефоне назвал адрес.

– Ага, принято. – Курьер двинулся к мотоциклу. – До скорого.

– До скорого, – сказал один, остальные помахали.

Черри поехал в Ист-энд и остановился у низкого серого здания с зарешеченными окнами. Перед зданием стоял красный «Ягуар», хороший, XKE, а на другой стороне улицы – черный «Роллс-Ройс». Черри послал «Ягуару» воздушный поцелуй и вошел в здание. Вышел он через минуту с большим конвертом, бросил его в багажную корзину и стартанул. Обычная работа.

Через два квартала он свернул в проулок, достал конверт и открыл. Внутри была фотография, бумажка с адресом, несколько дополнительных указаний и пять тысяч фунтов наличными. Черри убрал деньги во внутренний карман куртки, нашел в атласе адрес, минуты две смотрел на него, затем туго свернул обе бумажки и затолкал в и без того переполненную урну.

Адрес был в другом проулке, довольно чистеньком, неподалеку от места, куда Черри только что заезжал. Он прошел мимо маленькой стальной двери, прислонился к сырой каменной стене, расстегнул молнию на кармане куртки, сунул туда руку в перчатке и, сжав деревянную рукоятку, стал ждать. Долго тут торчать нехорошо.

Долго торчать не пришлось. Вышел человек в пальто «Барберри» с кашемировым воротником, высокий, но сутулый, с редкими седыми волосами. Он нагнулся запереть дверь. Черри подошел сзади.

– От Коди и ребят, – сказал он, как было написано в бумажке.

Объект на миг застыл, что и требовалось. Черри вогнал шило для колки льда ему в шею, и объект рухнул, дергаясь, как обезглавленная курица.

Одновременно с глухим ударом тела об асфальт раздался другой удар, металлический. Черри глянул вниз. Рядом с рукой объекта лежал выпавший пистолет. А вот это совсем не клево, подумал Черри.

Он, не трогая, оглядел пистолет. «Браунинг». Хорошая штука. Но у Черри была парочка своих.

Он оставил пистолет лежать, вернулся по проулку к мотоциклу и через секунду затерялся в потоке легковушек и грузовиков, неотличимый от десятков других курьеров.

Было без двадцати одиннадцать. Лишь несколько машин проехало по Саутуаркскому мосту, пока Йейтс шел по нему пешком, неся в папке для рисунков плату КОН-СВЕТ. Он шагал беспечной походкой, мысли неслись стремительно. Весь план Йейтс продумал до мелочей.

На нем был дешевый виниловый дождевик, купленный сегодня днем в «Марксе и Спенсере». Карманы плаща оттягивали металлические предметы, купленные в совершенно других местах. В правом кармане лежал дешевый итальянский стилет. Когда женщина попросит отдать ей папку, стилет будет у Йейтса в руке. Он большим пальцем нажмет кнопку пружинного механизма (Йейтс час тренировался перед зеркалом) и полоснет ее по протянутой руке. Рана будет пустяковая, но кровь наверняка брызнет, и женщина растеряется. Тогда он стальным хлыстом из левого кармана раскроит ей череп и вторым ударом стилета довершит дело. Труп прятать незачем: Саутуарк – район нехороший, это все знают, да и место, которое Йейтс сходил посмотреть днем, вовсе не людное. Он бы и сам его выбрал.

Место располагалось далеко от станций метро, и Йейтс не собирался ловить такси по соседству с трупом. Однако недостаток можно обратить в преимущество. До станции Ватерлоо через Бэнксайд быстрым ходом сорок минут. Он пройдет это расстояние (избавившись по пути от забрызганного кровью дождевика) и доедет на последнем поезде от Ватерлоо до Чаринг-Кросса.

Свои вещи он уже туда отвез. Билеты куплены. Завтра он будет есть ланч в Париже, послезавтра – обедать в Нью-Йорке.

Йейтс просчитал и отверг несколько планов, как частями вносить деньги на разные банковские счета под носом у налоговой службы. Наконец он придумал способ, который позволит пользоваться всей суммой сразу. «Телеграф» объяснил вчерашнее падение индекса Доу – Джонса на девяносто семь пунктов тем, что брокерские конторы пользуются компьютерными программами, указывающими, продавать или покупать. Программы разом скомандовали: «Продавать», и рынок обвалился.

Йейтс прикинул, что меньше чем за три недели создаст систему, упреждающую решения упреждающих программ. Нет пророчеств выгоднее, чем самосбывающиеся.

Он дошел до южной части моста и по лесенке спустился к узкой, кривой Парк-стрит двадцатью футами ниже. До Музея медвежьей ямы оставался короткий квартал. Днем, производя разведку, он заглянул в музей. Тот был посвящен вовсе не медвежьей травле, а шекспировскому театру «Глобус», стоявшему где-то поблизости. Впрочем, Шекспир умер давным-давно и теперь район был целиком индустриальный.

– Газелл, – произнес знакомый уже женский голос, и Йейтс ее увидел.

Она стояла всего в нескольких шагах впереди, одетая во что-то вроде армейского кителя с погонами. Через плечо у нее висела сумка.

– Добрый вечер, мэм, – сказал Йейтс. – Вы принесли деньги?

– Идите за мной.

– Минуточку. Вы принесли деньги или нет?

– Они у меня в машине. К тому же таким славным вечером полезно будет прогуляться. И вам, и тем, кто может быть с вами.

– Ясно. – Йейтсу понравилась ее предусмотрительность, тем более что женщина предлагала идти на запад, в точности как он намеревался и сам. – Буду очень рад… хотя, конечно, никого со мной нет.

Они неспешным шагом прошли мимо Бэнксайдской электростанции[54], огромного кирпичного здания без окон со средневекового вида трубой, подсвеченной прожекторами. «Неспешным» – ключевое слово. Йейтс успешно боролся с искушением взглянуть на часы, но чувствовал, как рушится его расписание, как уходит последний поезд от Ватерлоо.

– Далеко еще?

– Нет. Сразу за мостом.

По романским кирпичным аркам моста Блэкфрайарз пробегали блики от речной ряби. Рядом из воды торчали старые опоры. Слева в небо вздымались бетонно-стальные каркасы будущего офисного квартала. В целом это походило на сюрреалистическую картину.

– Ваша машина здесь?

– Вон там. – Она указала на ряд припаркованных автомобилей.

Идеальное место, подумал Йейтс. Можно будет забрать у трупа ключи и самому обыскать машину. Может быть, даже доехать до Чаринг-Кросса, бросить автомобиль где-нибудь поблизости, еще сильнее сбить полицию с толку.

– Вот, возьмите, – сказал он.

– Мы уже почти дошли.

– Все нормально. Я вам верю. Возьмите.

Она помедлила, потом сказала: «О’кей» и шагнула к нему. Йейтс, крепче стиснув ручку, выставил папку вперед. Одновременно он левой рукой нащупал в кармане стальной хлыст.

Женщина протянула руку.

Что-то блеснуло в ее пальцах, как будто зеркальце. Мимо очень, очень громко проехал грузовик. Зеркальце вспыхнуло раз, другой. Что-то ужалило Йейтса в шею и в челюсть. Мир опрокинулся. Грудь сдавило.

Стальные рельсы убегали в дыру вроде туннеля, и он думал: последний поезд уходит без меня, но пересадка не там, а главное заранее поймать момент продажи или покупки, покуда рынок не ухнул в черную бетонную дыру…

ВАГНЕР отошла от фундамента стройки. Тело было засыпано двумя тачками гравия. Завтра утром сверху вывалят грузовик бетона, а через четырнадцать месяцев, если верить щиту, Йейтс останется лежать под «Самым привлекательным объектом лондонской недвижимости».

Она сняла виниловый дождевик Йейтса, стряхнула с него пыль от гравия; он оказался куда лучше одноразового бумажного комбинезона, лежавшего у нее в сумке. Затем она взяла папку, пересекла улицу, вошла в телефонную кабинку и набрала номер.

– Алло?

– Скажите Палатайну: конь на жэ-два.

И сразу повесила трубку.

На следующее утро в одиннадцать курьер Черри оставил мотоцикл в Сити перед респектабельным зданием без табличек на двери – учреждения здесь были настолько солидные, что не нуждались в табличках. Курьерам разрешалось парковаться у здания при условии, что они быстро закончат свои дела и уедут. Черри всегда соблюдал правила парковки; байк был его кормильцем. По крайней мере, сейчас.

Черри отметился у охранника в проходной и поднялся на лифте. Мистер Палатайн, как всегда, сам впустил его в кабинет. Черри никогда не видел здесь кого-нибудь еще, даже стенографистки.

– Надеюсь, мистер Черри, у вас все в порядке? – любезно спросил мистер Палатайн.

– Не жалуюсь, сэр.

– Рад слышать. Вы отличный работник, мистер Черри, сполна отрабатываете свои деньги. В наши времена это редкость.

– Спасибо, сэр.

Палатайн достал из стола конверт.

– Доставка сегодня ночью, мистер Черри. Вас устраивает? Обычный бонус прилагается.

– Будет сделано, мистер Палатайн. – Он ухмыльнулся. – Предпочитаю не работать на выходных.

– Отлично. В таком случае, всего доброго.

– Пока.

Черри вышел, доехал до проулка за Барбикан-центром, остановился и открыл конверт. «Обычный бонус» означал семь тысяч фунтов. Адрес – одно из новых зданий министерства обороны, игровой центр. Сто миллионов на компьютерные игры, подумал Черри, а еще называют таких, как я, дармоедами. Он снова глянул на фотографию и почесал подбородок. Телка, реально красивая, в длинном белом плаще. Фотографировали, похоже, в гостиничном номере. Черри был бы не прочь оказаться с ней в гостиничном номере. За что мистер П. хочет ее замочить?

Впрочем, не его дело. Он как-то пришил телку, дорогую шлюху, которая намылилась издать мемуары. Заказчик все объяснил и даже зачитал ему избранные места, «поскольку больше ты нигде об этом не прочтешь».

Он бросил фотографию и листок с адресом на землю, чиркнул спичкой и кинул ее следом. Полыхнул лиловый огонь, и остался лишь пепел, который Черри размазал ботинком.

Черри нравилось работать на мистера Палатайна хотя бы потому, что у того все делается без лишнего шума. С ребятами из Ист-Энда, как бы чисто ты все ни делал, через неделю прочтешь в газетах, что ТАКОЙ-ТО И ТАКОЙ-ТО УБИТЫ В БАНДИТСКОЙ РАЗБОРКЕ. Если пацаны кого мочат, им надо, чтобы все знали, иначе деньги на ветер. Палатайн не такой. Молчит как могила. Настоящий бизнесмен.

Черри подозревал, что Палатайн – пахан над паханами. Возможно, половина ребят на него работает. Черри нравилась эта мысль. Выполняя заказы мистера Палатайна, он всегда чувствовал себя королевским палачом.

В пять часов вечера в пятницу ВАГНЕР сидела в кофейном холле Центра командно-штабных игр и вносила завершающие штрихи в собственную часть НОЧНОГО ГАМБИТА, страницу за страницей:

procedure Azimuth_Acquire

IMPULSE: Dyn_String:= Type_Convert

(MOTOR,X,Y,Z)

IDELTA,N:= string (ENCODE)

procedure Command_Line

function Decrypt (LOCUS_STRING,

SIGNAL_STRING,

IPOSTAUTH_STRING: Dyn_String:

CODE_SELECT: integer:= K3)

Она читала кипу компьютерных распечаток, когда рядом кто-то сказал: «Привет».

ВАГНЕР подняла голову. Это была Сьюз Белл.

– Я думала, ты не собираешься в последний день перед отпуском торчать на работе допоздна, – сказала Белл.

– Я тоже так думала, но компьютер рассудил иначе.

– Хочешь, гляну?

– Нет, уже запустилось. – ВАГНЕР подумала, что слишком расслабилась: если кто и может с первого взгляда понять, что делает программа на языке Сара, то это Сьюз. – И к тому же сегодня у вас с Майком большой вечер?

Белл состроила гримасу.

– Я, собственно, из-за этого и пришла. Майка припахали остаться после работы в последнюю минуту, мол, спасите-помогите, никто другой не справится, и он не может пойти в театр. Потом мы все-таки ужинаем вместе, но билет пропадает. Хочешь пойти?

ВАГНЕР на мгновение задумалась. Программу она закончила, ничего срочного на сегодня не оставалось, кроме как ломать голову над Аллановым списком. Иногда для решения полезнее сменить обстановку, чем биться над задачей ночь напролет. К тому же она изо всех сил создавала впечатление, что уходит в беззаботный двухнедельный отпуск. Неплохо будет это впечатление подкрепить.

– Для подруги чего не сделаешь? – сказала она. – Дай мне полчаса, чтобы все это убрать.

– Отлично.

Белл подняла голову. В холл только что вошел Риз-Гордон и теперь не глядя наливал себе кофе.

Белл сказала театральным шепотом с нарочитым немецким акцентом:

– Ви приходить к воротам и приносить мне планы. Надевайт шляпа штоп я вас узнавайт.

– Я не стану вас слушать, у меня рабочее время закончилось, – ответил Риз-Гордон. – Идите шпионить к ночному дежурному, а мы свяжемся с вами в понедельник.

– Внизу через полчаса, – сказала Белл, обращаясь к ВАГНЕР, и вышла.

Риз-Гордон мгновение смотрел ей вслед, затем осторожно сел и принялся размешивать кофе шариковой ручкой.

– Где вы бываете на выходных, Гарет? – спросила ВАГНЕР.

– По большей части я бываю там, куда меня пошлют.

– Солнце никогда не заходит[55], хм.

Риз-Гордон отхлебнул кофе.

– Солнце никогда не встает. Для меня, во всяком случае.

ВАГНЕР пробрала внезапная дрожь. Кто-то прошел по моей могиле, сказал тогда Аллан. Она забрала бумаги и встала.

– До свиданья, Гарет. Берегите себя.

– Хорошего отпуска.

Она двинулась к выходу, но у двери обернулась, почувствовав на себе его взгляд. Однако Риз-Гордон просто сидел, тощая бурая щепка в толстом оранжевом кресле, и глядел в свой кофе.

ВАГНЕР спустилась в подсобку, бросила распечатки программы в желоб печи для сжигания бумаг и нажала кнопку. Газовые горелки включились с легким хлопком, и ВАГНЕР вообразила, как бумага чернеет и скручивается, обращается в оруэлловский прах забвения.

Она надела жакет, вышла через проходную и устроилась в фойе с книжкой. Довольно скоро раздался голос Белл:

– Все, я готова.

ВАГНЕР подняла голову. Белл переоделась в туалете. Теперь на ней был белый лагерфельдовский тренчкот, лучшая ее вещь.

– Как я выгляжу?

– Когда я пойду с тобой под руку, все девчонки будут мне завидовать, – сказала ВАГНЕР, и они со смехом вышли на улицу.

Черри сидел на мотоцикле и смотрел, как объект выходит из здания министерства обороны. На ней был тот же белый плащ, что на фотографии. Как-то даже чересчур просто… только с ней была другая телка. Очень некстати.

Женщины остановили такси. Черри поехал за ними. Плевое дело – он мог бы следовать за такси во сне. Они проехали по мосту Ватерлоо, и такси высадило их у Национального театра.

Черри выругался. Не одно, так другое. Что ж, по крайней мере, он знает, где объект будет в следующие часа два. А раз так…

Он оставил мотоцикл на стоянке, вошел в здание Национального кинотеатра, рядом с НТ, взял сандвич и стакан молока. Черри никогда не пил на работе.

Объект и ее спутница вышли из театра в десять пятнадцать и вместе свернули на юг, в улочку между театром и парковкой.

Здесь они остановились и обнялись. Черри покачал головой. Такая баба аппетитная, прям жалко. Объект огляделась и пошла к открытому родстеру «Триумф Стаг». Черри запомнил номер автомобиля и медленно двинулся к нему. Она не увидит его, когда будет заводить машину.

Она открыла пассажирскую дверцу и села в автомобиль.

Черт. Она с кем-то встречается. Вот ведь гадство.

И тут ему пришла отличная мысль. Он пошел к машине, к объекту, ступая тихо, неслышно.

Черри был уже в шаге позади нее, когда под ногой хрустнул камешек. Объект обернулась и ничего не сказала. Она видела лишь черный силуэт.

Он левой рукой зажал ей лицо и рубанул ладонью по шее. Хрустнула кость. Объект дернулась, свет блеснул на ее больших серьгах.

Черри отступил на шаг и перевел дух. Затем нагнулся и выпрямил женщине голову. Под белым плащом на ней был длинный шарф; Черри вытянул его и намотал ей на шею. Она все равно осталась кривоватой, но в темноте сойдет.

Он обошел «Триумф», провел пальцем в перчатке по изгибу заднего бампера. «Стаги» ему нравились – серьезная английская машина из времен, когда над такими не смеялись. Ее владелец, очевидно, думал так же. Модель шестьдесят восьмого года, а выглядит как новенькая.

Черри подумал, что сможет сделать хорошие деньги на родстерах, когда заведет свою мастерскую. «Черри инглиш моторс. Специализация – родстеры». А если кто сунется к нему с пластмассовой подделкой, то получит кувалдой по бамперу.

Сегодня он на семь тысяч ближе к собственной мастерской.

На парковку, насвистывая и держа руки в карманах длинного плаща, вошел мужчина и направился прямиком к «Триумфу». Черри отвернулся, притворяясь, будто возится с замком машины на соседнем парковочном месте.

– Один прыжок, и безумный Майк на свободе! – сказал мужчина, обходя задний бампер «Стага». – Как спектакль, дорогая?

Черри кулаком двинул ирландца в висок, и тот упал на «Триумф». Черри обхватил его руками и, распахнув дверцу, впихнул на сиденье. Ноги пришлось заталкивать – автомобиль был тесноват. Черри почти закончил дело, когда заметил у мужчины на плечах погоны.

Он расстегнул на ирландце плащ, ощупал китель, но пистолета не нашел. Ладно, не бывает все как по заказу. Черри расстегнул собственную куртку и вытащил «беретту», радуясь, что взял ее, а не «вальтер». «Беретту» легче будет заменить, а что калибр маленький, это сегодня неважно.

Он снова сунул руку под китель ирландца. В левом кармане торчал карандаш. Значит, правша. Отлично. Черри вложил пистолет ему в правую руку и прижал дуло к шее под подбородком. Он знал, что из подушки выходит отличный глушитель, и надеялся, что мягкое содержимое головы сработает так же.

Вроде бы сработало.

Убедившись, что не оставил кровавых отпечатков или других сувениров, Черри отошел на шаг, оглядел свою работу, затем сиганул через невысокую бетонную стену, вернулся к своему мотоциклу и уехал.

ВАГНЕР открыла дверь своей квартиры и замерла. Дыхание перехватило. Ящики комода были выдвинуты, платяной шкаф распахнут, матрац валялся на полу, коврики были сдвинуты к плинтусу.

Она осторожно попятилась, гадая, ждут ли ее в квартире. Прислушалась. Все было тихо. Она вновь заглянула в комнату, держа ручку, чтобы в любое мгновение захлопнуть дверь. По-прежнему ничего.

ВАГНЕР спустила сумочку с плеча, поставила на тумбу у двери и вытащила портсигар-зажигалку. Вооруженная и очень опасная, она стремительно вошла в дом, навела пистолет на шкаф (внутри никто не прячется, все вверх дном), на кухню (невероятный разгром на столе и на полу), на санузел (тоже никого, корзина с грязным бельем перевернута, с унитазного бачка снята крышка).

ВАГНЕР закрыла входную дверь и села на единственный стул. Его подушка была разрезана, набивка вылезла наружу.

Когда зазвонил телефон, ВАГНЕР чуть не вскрикнула. Она выждала три звонка, всерьез пытаясь думать, потом осторожно взяла трубку, почти ожидая, что та рассыплется в руке или взорвется.

– Алло?

– Это Гарет Риз-Гордон из Центра, – сказал голос.

«Господи, – подумала она, – Секретная служба вышла на меня, игра окончена, они обыскали комнату, пользуясь своими чертовыми особыми полномочиями, и теперь…»

– …мне бы очень хотелось сообщить это как-то иначе, но в книге прихода-ухода отмечено, что из Центра вы уходили вместе.

– Что?

– Вы и Сьюз Белл, – терпеливо сказал Риз-Гордон. – Если это возможно, не могли бы вы приехать в больницу Святого Фомы? Надо, чтобы кто-нибудь опознал тело. Тела.

– Боюсь, я ничего не понимаю, – сказала она, отчаянно боясь, что понимает.

Риз-Гордон объяснил еще раз.

– Да, конечно, я приеду… нет, не надо присылать машину… – Она оглядела разгромленную комнату. – Если я возьму такси, это будет так же быстро. Да, я уверена.

ВАГНЕР положила трубку. Теперь она поняла, отчего взломщики не стали ее дожидаться. Они рассчитывали, что домой она не придет. Ее должны были убить, но совершили ошибку. Исключительно большую ошибку, которая очень дорого им обойдется. Война началась по-настоящему? Что ж, они получат войну. Они получат конец света, черт побери.

Часть четвертая. Набат

И, услыхав набат, начнут резню,

Которая продлится до рассвета

И стихнет лишь тогда, когда умолкнут

Колокола[56].

– «Парижская резня», I, iv.

В Кембридже было солнечное субботнее утро. Профессор Эдвард Мортон Четвинд, кавалер ордена Британской империи, уже подходил к двери, когда в кабинете зазвонил телефон. «Марджи, возьмите, пожалуйста, трубку», – машинально крикнул он, однако на следующем гудке остановился и покачал головой. Он сам вчера сказал секретарше, что сегодня она ему не понадобится. Телефон по-прежнему звонил, а Четвинд все не мог решить, брать ли трубку.

Он поставил чемодан и вернулся в кабинет, воспользовавшись случаем еще раз проверить свет, пепельницы и камин. Нигде ничего не горело. Телефон на углу хэпплуайтовского стола[57] по-прежнему надрывался.

– Четвинд слушает. Доброе утро, Чарльз. Нет, вообще-то я как раз выходил из дома. Что случилось?.. Хансард? При чем здесь это?[58] А, понял, фамилия. Нет, я… да, слышал фамилию… С чем?! Погодите, теперь припоминаю… Я догадываюсь, от кого он ее получил. Да. Отруби гидре голову… Я говорю сам с собой, Чарльз, не обращайте внимания. Послушайте, я улетаю в Канаду… о господи, через три часа. Действуйте на свое усмотрение, хорошо? И, Чарльз, я употребляю это слово в обычном смысле, не как эвфемизм из какого-нибудь триллера.

Четвинд умолк, постучал пальцами по столу, глянул на правый нижний ящик.

– Чарльз, вы еще… Теперь слушайте. Думаю, вопрос надо рассматривать как чисто научный, не как что-либо иное. Кажется, я знаю, как с этим разобраться. Да. Да. Нет, Чарльз, с вашей стороны никаких действий не требуется… Потому что, молодой человек, хотя милостью Божьей и дружественных правительств нам дозволено некоторое количество безнравственных шагов, явных глупостей следует всемерно избегать… Да. Правильно. Не сомневаюсь, что прекрасно проведу время. Да фу-ты, «Шератон», кажется… Марджи мне все записала. В Торонто, это я помню. Если самолет улетит без меня, я туда точно не попаду. До свиданья, Чарльз.

Четвинд сел за стол, закрыл глаза и начал массировать виски. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

Часы на каминной полке пробили десять. Четвинд снял телефонную трубку и набрал номер, надеясь, что услуга, о которой он просит, не глупая и не безнравственная.

ВАГНЕР закончила укладывать вещи. Ей пришлось купить новый чемодан – люди Палатайна изрезали ее лучшую сумку в поисках плат. Она последний раз оглядела разгромленную квартиру, поставила вещи в коридоре, выключила свет и заперла дверь. Затем спустилась на улицу, загрузила багаж в арендованный автомобиль и уехала, не оглядываясь.

Время рассчитано точно. Никто не решит, что она уехала внезапно. Хозяйка в курсе, что у ВАГНЕР начался отпуск. Она не будет шпионить, но через неделю заглянет просто для порядка, увидит кавардак и решит, что квартиру ограбили после отъезда жилицы. Уж наверное та бы не стала жить в таком разгроме, ни слова не сказав.

Во вторник вечером машин на улицах было мало. Меньше чем через час она добралась до временной квартиры, снятой на фамилию, лишь на несколько букв отличную от ее настоящей.

ВАГНЕР вставила ключ в замок и на мгновение замерла. Что, если здесь окажется такой же разгром, как на старой квартире? Что, если грабители на сей раз решили ее дождаться? Она приложила ладонь к двери, то ли силясь успокоиться, то ли в глупой надежде магическим образом почувствовать опасность.

Нечестивый бежит, когда никто не гонится[59], подумала она и отперла дверь. Внутри была обычная пустота. Маленькая спальня-гостиная с телефоном и телевизором, крохотная кухонька, пластиковая, но светлая, душ и раковина. В кухонном шкафу терпеливо ждал «дипломат» с платой КОН-СВЕТ. Все удобства.

Она снова спустилась в лавчонку за кофе с молоком и фиш-энд-чипс, потом села на кровать и стала есть под хаммеровский ужастик по Четвертому каналу[60]. Завтра воскресенье. Она никуда не пойдет, будет привыкать к новому месту, читать и составлять планы. С понедельника начнется очень напряженная неделя.

Хансард записался в читальный зал Британского музея и пришел точно в назначенное время. Британский музей как-никак.

– Здравствуйте, доктор Хансард, – сказал библиотекарь, глядя на удостоверение Белой группы. – Надолго в Англию на этот раз?

– Недели на две. – Хансард точно слышал фамилию библиотекаря, но вспомнить не мог, хоть убей. Он протянул заполненное требование. – Мне нужно вот это. Если не ошибаюсь, все в одном ящике.

– Хорошо, доктор Хансард. Я все принесу самое большее за пятнадцать минут.

Библиотекарь уложился в десять. Хансард расписался за книги, выбрал стол, сел – аккуратно, чтобы не скрипнуть стулом – и начал читать. Он начал погружаться в мелочи повседневной жизни, словно в теплую ванну, расслабляющую и в то же время вызывающую легкое чувство дезориентации.

– Простите, – прошептал женский голос над самым ухом, – у вас тут нет, случайно, «Анализа домовых счетов» Уивера?

Хансард поднял голову. Перед ним стояла девушка в твидовой юбке и розовой блузке, с наброшенным на плечи защитного цвета кардиганом. Через плечо у нее висела большая и бесформенная кожаная сумка. Волосы у девушки были светлые, глаза – голубые и внимательные, носик чуть острый…

– Да, да. Вот он. – Хансард принялся рыться в поисках брошюры.

– Отлично. Я скоро верну. Или, может быть, мне можно… – Она указала на другой конец его стола.

– Конечно, конечно.

Они оба владели искусством почти беззвучного библиотечного разговора.

– Спасибо.

Девушка села, скромно оправив юбку. Хансард довольно долго смотрел, как она вытаскивает из сумки блокноты и все прочее, затем вернулся к своим книгам. Потом снова взглянул на девушку. В ее лице было что-то от Анны Романо, в бедрах и манере одеваться – что-то от Луизы…

Наконец он начал вставать, затем передумал и, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке, написал записку и кинул через стол.

Девушка это заметила. Чересчур быстро, подумал Хансард. Не так, как если бы была целиком погружена в чтение. Она прочла записку, что-то черкнула снизу и бросила листок обратно.

Хансард прочел:

МОЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ГРАНТ ВКЛЮЧАЕТ РАСХОДЫ НА ПИТАНИЕ. ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ЛАНЧЕ?

И ниже, аккуратным мелким почерком, ее ответ:

ЧУДЕСНО.

Она придвинула Хансарду одолженную у него брошюру, подняла десять пальцев – мол, дайте мне десять минут – и вышла.

Хансард вернул книги и пошел из читального зала мимо стеклянных витрин с фолио Шекспира и биллями о государственной измене, мимо иллюстрированных сказок братьев Гримм и Хартии вольностей, через весь длинный зал, полный бумажной истории. Он только что не напевал себе под нос.

Девушка сидела на лестнице в окружении любопытных голубей. Они разом взлетели, когда она встала, одернула юбку и спросила:

– Насколько шикарное место вы предпочитаете?

Хансард ждал от нее чего угодно, только не этого.

– Меня… э… вполне устроит музейный ресторан.

– Ой, бросьте. Ресторан сейчас полон скучными учеными и еще более скучными туристами. Блинчики любите?

– Конечно.

– Тогда сюда.

Она повела его на север в Блумсбери. По пути он узнал, что ее зовут Эллен Максвелл, она изучает историю в Кембридже и помогает собирать материал для книги о елизаветинском быте…

– Вы согласитесь, это ровно то, что нужно планете, чтобы решить проблемы перенаселенности и ядерного противостояния.

– Меня зовут Николас Хансард. Я преподаю в Валентайн-колледже, о котором вы никогда не слышали.

– Хансард? Вы хотите сказать, как…

– Как парламентские отчеты, ага.

Они пришли в кафешку с облезлой позолотой на оконных рамах красного дерева и разномастными столами и стульями. Максвелл заказала блинчики с грибами, Хансард – с курицей, и они разлили на двоих бутылку воды «Эвиан».

– Итак, доктор Хансард, – спросила девушка, принимаясь за салат, – что вы делаете для развития западной мысли?

– Я занимаюсь Скинской рукописью.

– Правда? Я видела копию. У подруги из университета есть.

– Копий очень мало. Кто ваша подруга?

– Вы ее не знаете.

– Вдруг знаю.

Эллен рассмеялась.

– Ладно, сознаюсь. Подруге вообще-то не положено иметь копию. Лилли даже не в состоянии прочесть рукопись, но она подумала, что чудесно будет иметь утраченный труд романтического Кита Марло. Она секретарша у одного профессора, и когда доктор Четвинд попросил ее сделать фотокопию…

– Она сделала две.

– Чудеса техники, не правда ли?

– Вы сказали Четвинд. – Хансард задумался. Фамилия вроде бы звучала знакомо. – Я читал его работу, что-то про Непобедимую армаду.

– «Паписты, памфлеты и пьесы – пропаганда на волне Непобедимой армады». Слишком много «п» и довольно натужная шутка, но Лилли, моя подруга, секретарша сэра Эдварда, говорит, что книга хорошая.

Армада, подумал Хансард. В стесненном море на моих глазах, лишь адским пламенем озарена, трагедия свершалась.

– Вам нехорошо?

Хансард осознал, что уже некоторое время сидит, не донеся до рта вилку с остывшим блинчиком.

– Все в порядке. Я болван. Армаду уничтожили брандерами.

– И?

– Дидрик – убийца в пьесе – на вопрос, откуда он, называет себя морским найденышем с горящего судна. Это ложь – позже мы узнаем, что Дидрик на самом деле не сирота, – но мне подумалось, не означает ли это, что он спасся с корабля армады.

– Дидрик – испанец?

– Действие пьесы происходит в некоем месте, названном королевством Германий, но оно куда больше похоже на Англию. Так что Дидрик… Ну, пока это лишь сумбурные мысли. Я пытаюсь связать пьесу с реальными событиями, что, возможно, полный идиотизм.

– По-моему, это прекрасный идиотизм.

– Спасибо.

– Я серьезно. На мой взгляд, это куда интереснее, чем цены на нитки в письмах Лайла[61]. Не говоря уже о том, что мой грант не включает расходы… Вам не нужен ассистент, доктор Хансард?

Он пристально посмотрел на нее. Она ответила не менее пристальным взглядом. Анна в их первую встречу была такой же. И Луиза… Господи, сейчас она выглядит в точности как Луиза.

– Вы прочли всю пьесу?

– Один раз и по диагонали.

Хансард вытащил из «дипломата» машинописный текст.

– Теперь сможете перечитать внимательнее. Где вы, я и мой грант сегодня обедаем?

ВАГНЕР сидела в новой квартире, в довольно удобном кресле, держа на коленях свой экземпляр «Трагедии убийцы». Она больше не сомневалась, что найдет там ключи к именам остальных агентов Аллана. А теперь еще появился Николас Хансард…

Большая удача, что ей сказали о его приезде и она сумела с ним увидеться. Итак, он пытается установить подлинность «Убийцы». Занятно. И, возможно, будет полезно. Надо внимательно за ним следить, чтобы узнавать о его находках.

Николас Хансард, господи. Протеже Аллана.

Следить за ним несложно, подумала ВАГНЕР. Куда труднее будет сохранять безопасную дистанцию.

Хансард и Максвелл встретились в греческом ресторанчике на Денмарк-стрит, всего в квартале от книжных магазинов на Тотнем-Корт-роуд. Весь зал был не больше кухни в бунгало Хансарда, и хозяин не отходил от своего заведения ни на шаг, постоянно следя, чтобы все было идеально. Все и впрямь было идеально.

– И что вы думаете? – спросил Хансард.

– Фета обычно бывает свежее.

– Полагаю, вы поняли, что я имел в виду.

Она потыкала вилкой в греческий салат.

– Похоже на черновик «Гамлета», да? Приправленный «Эдипом» и «Балом-маскарадом» Верди.

Хансард рассмеялся. Хозяин ресторана покосился на него с любопытством. Хансард и Максвелл склонились над машинописным текстом.

Акт первый, сцена первая

Трактир на побережье. Снаружи бушует буря.

Полидор и Аргелиан сидят у камина.

«Трагедия убийцы» начинается темной штормовой ночью. Жертву кораблекрушения выбросило на берег, у трактира под названием «Шутники». Некто, называющий себя Дидриком, входит из-под дождя и обнаруживает, что в гостинице поселились актеры.

Впрочем, это не обычная труппа. У каждого актера есть своя тайна, а один, доктор Аргелиан, судя по всему, настоящий чародей и может предсказывать будущее. Дидрика берут в труппу. Этому предшествует странный ритуал, во время которого он дает клятву «не домогаться правды от людей».

Оставшись один, Дидрик сообщает зрителям, что намерен убить доброго короля Фабиана: «Сверну валун, узришь под ним червей, вспорю сердца, и потечет из них дурная кровь и гнусный гной».

Дальше следует несколько неожиданных сюжетных поворотов и внезапных открытий. Кто за кого, понять невозможно. Дидрик влюбляется в Виолетту, дочь трактирщика (очевидно, шлюху). Еще его влечет к Корвину, золотоволосому «мальчику». Так называли молодых актеров, игравших женские роли, поскольку в ту эпоху женщинам не разрешали выступать на сцене. Дидрика терзает «жар скрытый, воспаление души». Он не смеет открыться девственному Корвину из страха утратить и того, и Виолетту.

Доктор Аргелиан, экспериментируя с магическими заклинаниями, вызывает призрак Дидриковой матери, и та требует, чтобы сын убил короля: «Исполни для меня, не то признай, что вовсе не любил меня». Когда призрак исчезает, Дидрик спрашивает Аргелиана, что тот видел и слышал. Колдун отвечает: «Не знаю, что ты видел, что слыхал. Посланье было одному тебе». Позже, когда Полидор, глава труппы, спрашивает Аргелиана, что произошло при вызывании духа, Аргелиан отказывается отвечать. Зрители не знают, был то и впрямь призрак Дидриковой матери, его фантазия или демон, явившийся в таком обличье, чтобы сгубить душу Дидрика.

Наконец, не в силах нести бремя своей тайны, Дидрик открывает Виолетте, в чем его обида на короля: он незаконный сын Фабиана от придворной дамы, ныне покойной. В труппу Дидрик вступил с целью пробраться ко двору, дабы осуществить свою месть.

Когда труппу приглашают играть перед Фабианом, Дидрик просит дать ему роль шута Остолопа. В костюме и маске, со спрятанным в палке кинжалом, он заколет Фабиана на глазах двора и товарищей-актеров.

Виолетта идет во дворец предупредить короля – из верности монарху или в надежде получить награду, неясно. Ее впускают в его покои, и Виолетта понимает, что Дидрик не солгал, рассказывая о гнусных обыкновениях короля. Текст маловразумителен (как убийство короля Лайтборном в «Эдуарде II»)[62]. Возможно, Фабиан ее насилует, возможно, только пытается. Виолетту вышвыривают из дворца и кидают ей вслед пригоршню серебра. Ей не удается предупредить короля.

Узнав, что Виолетта ходила во дворец, Дидрик убивает ее. В начале сцены он ярится: «Сгинь, шлюха[63] и ублюдок, что в тебе», а в конце – умоляет и скорбит.

Открылась мне теперь твоя любовь —

Смотри и ты, как я тебя люблю.

Убивает ее.

Полидор рассказывает о смерти Виолетты Корвину (который оказывается ее единокровным братом) и распаляет в том жажду мести. Корвин закалывает Дидрика в маленькой актерской уборной, когда тот ждет своего выхода.

После этого Полидор объясняет Корвину, что, хотя сам он не питает «любви ни к Фабиану, ни к Царю любому на земле иль в Небесах», все в труппе – убийцы, демонопоклонники или хуже, и вследствие убийства их бы разоблачили. Затем он говорит Корвину, что теперь тот – полноправный член труппы, «крещен в крови, ты наконец-то наш».

В ироническом эпилоге, который произносят перед двором, осуждаются заговоры против помазанных королей, после чего Фабиан обещает наградить Корвина и говорит, что тот для него «как бы наследник, царственный мой сын».

– Итак, каковы первые впечатления? Думаете ли вы, что текст подлинный?

Максвелл отпила глоток кофе, отщипнула кусочек пахлавы.

– Вопрос глупый, и вы сами это знаете. Будь там анахронизмы, о них бы сообщили, и никто бы текстом не интересовался.

– Может быть, и глупый. Помните новый шекспировский сонет?

– Ваша правда, доктор. Ладно, то, что пьеса слабая, не исключает, что ее написал гений. – Она поставила чашку и зашуршала страницами. – Во всяком случае, Виолетта вполне в духе Марло. Все его женские персонажи ужасны.

– Я бы сказал, они не столько ужасны, сколько отсутствуют. Они – фон…

– Бутафория и вещи, вы хотите сказать? Либо коварные шлюхи? По всему, он совершенно не разбирался в женщинах.

– Эллен, если не разбираться в женщинах – грех, то все мы… ладно, к черту. Или вы полагаете, что он все-таки был голубой?

– Господи, я считала это «общепринятым», – сказала она, показывая тоном, что думает о тех, кто верит в «общепринятое». – Я про «все, кто не любит мальчиков и табак, дураки»[64].

– На сей раз ваша правда, миз Максвелл.

– Пустяки, Ник.

– Нет. Не Ник. Николас, с вашего разрешения.

Она глянула с некоторым удивлением:

– Ладно… А вы считаете, что Марло был гомосексуалистом?

– Я считаю, что нет убедительных доказательств ни того, ни другого. Существенно ли это для пьесы – вопрос другой.

Он постучал пальцем по кофейной чашке. У каждого историка есть свои методы, и не всегда легко объяснить их другому историку. Хансард отлично знал, что его методы – в числе самых неординарных.

– Тема эта безусловно присутствует, – сказала Эллен. – Как и в «Эдуарде Втором». Однако такое было нелегко поставить на сцене.

– А вот это интересный момент. Ставили ли пьесу на сцене? Если ставили, должны быть записи в архиве какой-нибудь труппы… Закончили?

Она допила последний глоток.

– Да.

– Пройдемся?

Они прошли по Чаринг-Кросс-роуд, мимо булочных и музыкальных магазинов, заглядывая в витрины книжных. На Кембридж-серкус Эллен сказала: «Гляньте, здесь работает Джордж Смайли»[65], и Хансарду сделалось чуточку не по себе. Они зашли в паб выпить биттера и полистать текст на свету.

Однако листы так и остались в сумке, а они просто выпили по пинте, а затем еще по полпинты, глядя друг на друга под гул чужих разговоров и звон игровых автоматов, тонущий в мягком ковре музыки.

– Вы женаты, Николас? – спросила наконец Эллен.

– Был. Луиза умерла. Несколько лет назад.

– Извините. Она болела?

– Это было ужасно, но теперь это позади.

В уголке паба включился музыкальный автомат.

– Замечательный гитарист, – сказал Хансард, не понимая, нарочно сменил тему или случайно.

– Вы на чем-нибудь играете?

– Нет.

– А ваша жена играла?

Хансард посмотрел на Эллен. Ее открытый любопытный взгляд внезапно омрачился. Она закусила губу.

– Ой, извините. Исследовательская привычка.

– Ничего страшного. – Желая показать, что она и впрямь не допустила бестактности, он продолжил: – Она играла на блок-флейте. Начинала с флейты, в университете, но… по ее словам, это совсем не тот кайф. Маленькую пластмассовую блок-флейту можно было носить в сумке и вытаскивать где захочется, а флейта – это слишком… слишком.

Он изобразил, как подносит флейту к губам, пробежал пальцами по клапанам и внезапно увидел Луизу на траве, лучащуюся светом, как в телерекламе духов, и не смог подобрать слова для своей мысли.

– Слишком церемонно, – тихо проговорила Эллен. – К тому времени, как она собирала свою длинную серебристую флейту, люди ожидали чего-то величественного и надмирного, а ей просто хотелось сыграть приятную мелодию.

– Да, – сказал Хансард. – Я подарил ей маленькую деревянную окарину на шнурке… Вы на чем-нибудь играете?

– На струнных по большей части. На гитаре и лютне. В университете я играла в группе с тремя другими студентками исторического факультета. Мы назвали ее «Палимпсест» – в том смысле, что рок написан поверх фолка.

– Как у Fairport Convention или Steeleye Span.

– Да. Мы играли в подвальчиках. Ничего из этого, естественно, не вышло. Думаю, так обычно и бывает. Это как с историей, верно, профессор Хансард? Увлекательное занятие, но не кормит.

– Выпьем за это, – сказал он, приканчивая свое пиво. – Хотите еще?

– Половинку.

– Отлично. – Он сходил за новой порцией пива, сел.

Она накрыла его руку своей.

– Спасибо вам.

– А вам спасибо за помощь, – ответил он, чувствуя, что язык немного заплетается от выпитого. – Сократические диалоги. Благодаря им…

Хансард осекся. К смерти Луизы он успел привыкнуть. К смерти Аллана – нет. Еще нет. Он похлопал Эллен по руке, почувствовал что-то холодное, и его бросило в жар – совсем не в сексуальном смысле.

– Вы носите обручальное кольцо, – сказал он.

– А вы – нет, – ответила она. – Невелика разница.

– Минуточку, – сказал он и тут понял. – Ой. А я-то тут из себя изображал… Господи. Извините.

– Ну вот, мы взаимно извинились. Можно ли теперь перейти в прошлую геологическую эпоху?

– Насколько… в смысле, насколько далекую?

– Четвертое мая восемьдесят второго года.

Он кивнул.

– Вам это что-нибудь говорит? – спросила она.

– Нет. А должно?

– Мой муж погиб на «Шеффилде»[66], – сказала она.

– А… – протянул Хансард, не зная, собирается ли она продолжать.

«Шеффилд» потопила ракета «Экзосет» во время Фолклендской войны (эксперты в кругу Аллана называли ее Южно-атлантической войной). Рэй Рэйвен говорил, что после этого продажи у «Экзосета» взлетели. Все любят победителей.

– Это произошло довольно неожиданно, – сказала она и вздохнула. – Что я говорю? Это было как гром с ясного неба. Просто человек у двери. «Соболезную, миссис Максвелл, но Англия ждет, что каждый[67], ну, знаете». И он исполнил. Что ждала Англия. Я пьяна.

– Хмм.

– Очень джентльменский ответ, сэр. – Она улыбнулась.

Ее улыбка сияла сквозь дымное марево паба. Она светилась.

«Сегодня я должен позвонить Анне», – подумал Хансард, прекрасно зная, что не позвонит.

– Итак, Николас? Вы джентльмен?

– В каком смысле?

– Да, полагаю, джентльмен. Мне нравится это в мужчинах. Не только это, разумеется.

– Возможно, мне следует вас проводить.

– Возможно, следует, – ответила она, и в ее голосе прорвалось рыдание; по щеке скатилась слеза. – Извините. Не знаю, что на меня нашло. Обычно я не заигрываю с джентльменами… в смысле, вообще ни с кем…

– Все в порядке, – мягко сказал Хансард, припоминая себя в таком же раздрае. – Все одно, повесят тебя как шута или как джентльмена.

– Что?

– О… – Хансард достал сценарий. Надо переключиться на что-то кроме их самих. – У Дидрика есть ключевая строчка, которую он все время повторяет: «Все одно, повесят тебя как того-то или как сего-то». С каждым следующим разом он чуть повышает ставки: «как бродягу иль раба», «как фата иль как сводника», и так далее, пока, наконец, перед самой придворной маской… вот, смотрите. Дидрик облачается в шутовское платье, отравленный кинжал, которым он собирается убить короля, упрятан в палку.

Дидрика наряжают в шутовские лохмотья. Они приплясывает и взмахивает палкой, изображая пародийный бой на мечах.

КОСТЮМЕР. Милорд, полегче, разойдется шов.

ДИДРИК. Я шут, и я кривляюсь, вам-то что?

КОСТЮМЕР. Сэр,

Я в жизни много повидал шутов,

Искуснейшие знали, что когда:

Ко времени и танец веселей,

Порой и грубый розыгрыш хорош.

Не в пору и не к месту тот же трюк

Взамен веселья может вызвать гнев.

Беда – не рассмешить, а разозлить.

ДИДРИК. Что сделают убогому шуту?

КОСТЮМЕР. Вот как бог свят, и убивали, сэр.

ДИДРИК. Кладбищенские шутки! Смерть за смех!

Но не смогу величие сразить —

Висеть-то что убийце, что шуту.

Хансарду показалось, что Максвелл всхлипнула, но тут он понял, что она смеется.

– Шуты и убийцы. Человеческий род как он есть. – Она вновь взглянула на Хансарда и улыбнулась не той светящейся улыбкой, что прежде, но с искренней веселостью. – Спасибо вам, доктор. А теперь я, наверное, пойду.

Они вышли наружу. Улица была ярко освещена, вест-эндские театры сразу за потоком машин сияли разноцветными огнями.

– Так мне… проводить вас? – спросил Хансард.

– Нет, не нужно. От свежего воздуха хмель сразу выветрился. – Голос у нее и впрямь был совершенно трезвый. – И все равно, спасибо за предложение.

– Я увижу вас завтра в музее?

– Нет, завтра я ужасно занята.

– Ох.

– Как насчет ланча в среду? – внезапно спросила она и вытащила из сумки блокнот. – Вот мой телефон. Место выберете вы. Не слишком рано, хорошо?

– Конечно, – ответил он.

– Тогда доброй вам ночи, доктор Николас Хансард, – сказала она по-прежнему чересчур поспешно, стиснула ему руку, быстро пошла прочь и почти сразу затерялась в толпе и неоновом свете Вест-Энда.

Хансард некоторое время смотрел ей вслед, затем повернулся и зашагал к отелю, насвистывая себе под нос без всякой мелодии.

ВАГНЕР прошла за ним с полквартала и убедилась, что он вошел в отель. Подождала несколько минут. Наконец зажглось окно, и Хансард – темный силуэт в раме – задернул шторы.

Это было бы интересное знакомство, с горечью думала она. Аллан часто о нем говорил очень тепло. Однако она не встречалась с друзьями Аллана, если только их орбита не пересекалась случайно с ее собственной. Это была самая конспиративная любовная связь, к удовольствию таких, как Палатайн, и неудовольствию таких, как Риз-Гордон. Мучительная череда тайных свиданий, где их не заметят или запомнят иначе, и встреч в людных местах, где они затеряются или их примут за других. Никаких походов в театр, никаких обедов в ресторане; вместо этого они читали друг другу пьесы над гостиничной едой в номер.

Вот и все; и этого им было довольно.

Теперь у нее был «дипломат» с электроникой, несколько кодовых имен и план. Вот и все; и этого должно быть довольно.

Будильник в наручных часах вырвал его из муторных сновидений. Он встал и тут же плюхнулся на кровать, не совсем понимая, что с ним: легкая простуда, легкое похмелье или легкая депрессия. В любом случае идти никуда не хотелось.

Он позвонил в музей, отменил сегодняшнюю запись, потом заполз обратно в постель – в темноту и сон.

Второй раз он проснулся незадолго до полудня, уже не такой разбитый. Оделся, сложил свои заметки и пошел в паб неподалеку от отеля. Взял пинту сухого сидра, сандвич с помидорами и ветчиной, устроился в относительно светлом углу и начал размышлять о шутах и убийцах.

Допустим, в пьесе выведен реальный убийца?

Допущение вполне правдоподобное. Все другие пьесы Марло – переложенные для театра исторические события, за исключением «Доктора Фауста», основанного на действиях реальных чернокнижников вроде доктора Ди. Елизаветинские драматурги черпали сюжеты если не из жизни, то из легенд, из историй, которые зрители должны были знать.

Что важнее, это имеет смысл. Было много заговоров против Елизаветы Первой и – усилиями шпионской сети Уолсингема – много разоблачений. И казней. В эпоху свободной прессы это звалось бы злободневной темой.

Пресса, разумеется, свободной не была. Современник Марло угодил в тюрьму за пьесу, в которой изобразил холодную войну с Испанией, время от времени переходящую в горячую.

Если «Трагедия убийцы» оказалась в Скин-хаузе из-за чрезмерной близости к реальным событиям, вопрос авторства предстает в совершенно ином свете. Подтвердить подлинность трагедии – значит установить истину.

Тогда понятно, почему далекий от науки Рафаэль держал у себя экземпляр пьесы. Можно в общих чертах угадать, зачем Рафаэлю ее анализ.

Нелепость – думать, будто четырехсотлетней давности покушение может кого-то сегодня волновать, но после того как из реки вытащили майора Монтроза и Аллан погиб, Хансарду пришлось заново откалибровать свои представления о нелепости.

Он отхлебнул крепкого сидра, взял второй сандвич и, погрузившись в свои заметки, уплыл в елизаветинские времена.

ПОЛИДОР. Он слишком долго тайны груз носил

Набухший мыслью, и не смел притом

В чужое сердце эту мысль излить.

От воздержанья и с ума сойдешь.

Где-то в Париже английский шпион расхаживал по комнате перед своим испанским начальником. Испанец, Мендоса, в сотый раз за день поправив письма и бумаги на столе, сказал:

– Понимаю, вы недовольны.

– Я рад, что вы хоть что-то понимаете, – сказал шпион. – Как я должен себя чувствовать? Что мне здесь делать?

– Ваши донесения о протестантах были весьма полезны.

– Рад, что был полезен, – с преувеличенным почтением ответил шпион. – Но я устал быть полезным. Я хочу действовать.

Мендоса кивнул:

– Хотели бы вы вернуться в Англию?

– Конечно! – Шпион сощурился. – Зачем? Снова пересчитывать пики?

Мендоса осторожно проговорил:

– Если королева Елизавета Английская не заключит обещанный союз, его величество король Испании намерен ее подтолкнуть.

Шпион ударил кулаком по ладони:

– Вторжение? Как скоро?

Мендоса развел руками:

– Вы будете во вражеской стране. Есть способы вытягивать из людей опасные секреты.

– Да, верно. Они учились у вашей инквизиции.

Мендоса нахмурился.

Шпион сказал:

– Ладно, неважно. Я проложу путь для ваших войск. Мне потребуются деньги и бумаги. Бумаги ведь это по вашей части?

– Еще пинту? – спросил бармен.

– Да, – ответил Хансард.

Мендоса руководил испанской шпионской сетью из Парижа многие годы до и после Армады. По всем сохранившимся свидетельствам он был плодовитым составителем отчетов и педантичным делопроизводителем, но никудышным разведчиком. Ему не хватало ума даже в общих чертах проанализировать полученные донесения. Он заверил Филиппа, что английские католики готовы в любую минуту восстать против королевы и надо их лишь немного подтолкнуть.

Мендоса ошибался и во многом другом.

Бармен поставил перед Хансардом вторую пинту сидра, убрал сдачу в карман быстрее, чем Хансард успел ее забрать, ослепительно улыбнулся и ушел, насвистывая.

Шпион смотрел из Дувра, как сгорают в пламени его грезы.

Он отвернулся. Теперь ему было понятно, что флот – ошибочное решение. Время могучих флотов и отваги миновало; могучие флоты истребляются пиратами и горящей смолой. Змей сгубил льва, ужалив его из укрытия.

Такова игра, и он будет в нее играть. Все как в Библии, кощунственно подумал шпион: змей будет ранить женщину в пяту.

ВАГНЕР с облегчением и усталостью отложила «пингвиновское» издание пьес Марло. Комнату освещала лишь маленькая лампа возле кресла. ВАГНЕР и не заметила, как пролетели часы. Однако она нашла БРАТА БЭКОНА.

Весь вечер она читала пьесы, ища монахов. В «Мальтийском еврее» их была куча, целый монастырь, но брата Бэкона не обнаружилось. Наконец, в четвертом акте «Мальтийского еврея» она нашла:

Итамор. Вот так! Пусть он опирается на посох. Превосходно! Вид у него такой, словно он клянчит кусок бекона[68].

Варавва. Который час, мой милый Итамор?

Итамор. Да уж первый пополуночи…

ВАГНЕР глянула на часы. Половина двенадцатого. Ждать еще полтора часа.

Она задумалась над следующим именем. РОК-ЗВЕЗДА. Первые два – БРАТ БЭКОН, КОРОЛЬ БАЙРОН – звучали вполне старинно. Но РОК-ЗВЕЗДА? ВАГНЕР почти слышала, как Аллан смеется, придумывая эту шутку. Но до нее шутка не доходила.

В час ночи она сняла трубку и набрала номер.

– Роджер Скипуорт, – ответил мужской голос, ничуть не сонный.

– Звонок Итамору, – сказала ВАГНЕР.

– Минуточку, – произнес голос, и ВАГНЕР напряглась, думая, что набрала не тот номер или, хуже, неверно угадала кодовое имя.

Тут в трубке снова зазвучал голос:

– Не будем тянуть резину. Есть чем записать?

– Я готова, – ответила ВАГНЕР.

– Едете по шоссе А259 на восток от Райя…

Роджер Скипуорт поздно приобщился к радостям незаконных заработков. Отец, механик и хозяин собственной мастерской, накрепко внушил ему, что воры попадают сперва в тюрьму, а потом в ад. Иногда он внушал эту мысль палкой, иногда помягче, ремнем. Роджер поначалу бунтовал и боялся, но, запертый в темном чулане, научился терпению, и страх ушел.

Когда Роджеру было восемь, отцовский друг подарил ему книжку про физкультуру. Роджер стал заниматься, чтобы стать сильным. Отец не возражал. Так от Роджера было больше пользы в лавке – он таскал рессоры и бороны, моторы, колеса и лемехи. Роджер всегда был крупным для своего возраста, а вскоре сделался и гораздо крепче ровесников.

Роджер знал, что когда-нибудь переломает отцу руки, ноги, шею и хребет. А если полицейские спросят, он ответит, что отец воровал (и не соврет – в мастерской было полно инструментов и запчастей, появлявшихся по ночам), и ему ничего не будет.

Когда Роджеру Скипуорту исполнилось двенадцать, отец исчез. Роджер недоумевал, куда тот мог деться. Мать, присутствовавшая при уроках все прошлые годы, пыталась бить его вместо отца, и, хотя Роджер всегда ей подыгрывал, физически это было нелепостью. Почти такой же нелепостью, как ее попытки управиться в мастерской без механика. Деньги за мастерскую платили (по крайней мере, большого долга не скопилось), но она стояла запертая и собирала пыль.

В четырнадцать Роджер Скипуорт соврал про свой возраст и завербовался в морскую пехоту.

Там Роджера Скипуорта ждало поразительное открытие: его будут кормить, одевать, выделят ему койку и станут платить жалованье, ничего за это не требуя, кроме физического труда и постоянной готовности куда-нибудь отправиться и кого-то убивать. Ругали и били так редко и несерьезно, что он не считал это за ругань и побои. А главное, не было сбивающих с толку моральных оценок, хороший он мальчик или плохой. Слушаться приказов – хорошо, вот и все.

Роджер и армия отлично поладили.

Второе открытие произошло через полтора года, дождливым днем в казарме. Скипуорт занимался с гантелями рядового Бурна. Рядовой Бурн был слегка подвинут на физических упражнениях, часто обсуждал их с рядовым Скипуортом и позволял тому брать свое снаряжение.

Некоторые в казарме косо смотрели на их дружбу, а один рядовой, бывший ливерпульский хулиган Джек Фиш, прямо предупредил Скипуорта в самых грубых выражениях. Скипуорт, отчасти по неведению, отчасти по равнодушию, пропустил совет мимо ушей.

Затем рядовой Бурн и впрямь к нему подкатил, причем тоже в грубых выражениях.

Рядовой Скипуорт уставился на рядового Бурна, не совсем понимая, чего тот хочет. Рядовой Бурн изложил свою просьбу понятнее. Скипуорт двинул его в морду и вышиб два зуба. Потом ударил Бурна под ребра, так что тот согнулся пополам. Бурн, разумеется, отбивался. Оба были сильные, крепкие, у обоих был опыт драк, какой можно приобрести лишь в казарме. Однако оба понимали, что это другое. Не потасовка, а бой.

Через некоторое время Бурн уже лежал лицом вниз, кровь хлестала у него изо рта, из носа и ушей, а Скипуорт упирался коленом ему в хребет.

Скипуорт поднял голову. Он дышал тяжело, но ничуть не утомился.

Тут он увидел, что Джек Фиш прислонился к шкафчику и смотрит на него. Еще несколько человек наблюдали из дверей.

Джек Фиш сказал:

– Не обращай на нас внимания, Скиппер. Мы лезть не станем.

До Скипуорта не сразу дошло, потом он вспомнил, как мать смотрела, когда отец его лупцевал, и понял. Он был страшно благодарен товарищам. В их честь он залепил рядовому Бурну оплеуху.

Ощущение было приятное. В то мгновение Скипуорт усвоил урок, который пытался преподать ему отец: какое удовольствие бить того, кто не может дать сдачи. Наверняка оттого отец и сбежал: понял, что сын уже не беспомощный.

Искренне признательный, искренне счастливый, Роджер Скипуорт выместил все, что скопилось в сердце, на мышцах и костях рядового Бурна. Когда он утомился, они с Джеком Фишем и еще двумя ребятами погрузили Бурна в «Лендровер» и сгрузили под дождем – в белье и без ботинок – у горы гравия, с которой тот теоретически мог скатиться. Они положили его на спину, чтобы он не захлебнулся в грязи. Потом четверо товарищей поехали в солдатский буфет – Скипуорт в драке почти не пострадал, – пропустили по кружечке и обсудили, как при необходимости сплотят ряды.

Это не потребовалось. Расследования не было. Рядового Бурна перевели из части еще до того, как прошли его синяки. Хотя никто из офицеров вслух не выразил одобрения, они улыбались и кивали, и Роджер Скипуорт вскоре обнаружил, что сделался любимцем базы.

Повышение не заставило себя ждать. В конце концов, Роджер был идеальным солдатом во многих смыслах. Он получал среднестатистическое число взысканий за дисциплинарные проступки, но всегда был осторожен, чтобы не довести дело до тюряги. Он заметил, что под статью или увольнение с позором обычно попадают пьяницы либо воры. Роджер мог пропустить несколько пинт в хорошей компании, однако напиваться его не тянуло, и, что бы ни ждало его в будущем, вором он не был.

Его добросовестность заметили. На восьмом году службы сержанта Роджера Скипуорта назначили снабженцем базы.

Сержанты, отвечающие за снабжение, имеют в армии особую власть, далеко выходящую за пределы их возможности выдать либо не выдать нормальное мыло или носки нужного размера. Личные вещи принадлежат не солдату, а правительству (неважно, Великобритании, США или СССР), и солдат, обидевший снабженца, может обнаружить, что доверенная ему правительственная собственность помечена как «не возвращена». Если это оружие или бензин, то дело может потянуть на серьезную статью. Сколько ни уверяй, что ты все вернул, если снабженец говорит, что вещь пропала… значит, она пропала.

Скипуорт не был тираном. Для товарищей, в первую очередь для Джека Фиша, у него много чего находилось. Например, дешевый бензин. Ссуды под щадящий процент. Еда сверх положенного. Через год он установил связь с полковым писарем и мог теперь раздобыть любые документы. Кроме того, у него действовал пункт проката армейского снаряжения: брали по большей части оружие, но и «лендроверы», грузовики, как-то даже вертолет. Расходные материалы не включались. Скипуорт покупал боеприпасы на стороне, у израильского оружейного дилера, который предлагал божеские цены и все время уговаривал купить что-нибудь серьезное.

Однако Роджер Скипуорт не воровал.

Через десять лет после ухода из дома – где-то за это время, он забыл когда, умерла мать – сержант Скипуорт руководил одним из самых выгодных предприятий Британии, основанным на капиталистическом принципе использовании чужих денег и добра и не платящим и пенни налогов.

Через четыре месяца все рухнуло.

Джека Фиша и еще троих застукали при ограблении склада. Произошла перестрелка. Фиш, пытаясь убежать через крышу, поскользнулся и грохнулся с высоты. Он сломал руку и обе ноги, но остался жив и много в чем успел сознаться.

Сержант Скипуорт очень удивился. Какого хрена Фиш его заложил? Скипуорт бы позаботился, чтобы Фиш в тюряге жил припеваючи. Он удивился и обиделся, что товарищ не сплотил с ним ряды.

Впрочем, ряды сплотил полк. Было расследование, но до трибунала не дошло. Скипуорта попросили уволиться по собственному желанию – ради блага полка и всех заинтересованных лиц.

– Я в жизни не украл медного фартинга, – сказал он армейскому адвокату.

– Сержант, – ответил адвокат, – мы изо всех сил стараемся смотреть на ваши действия сквозь пальцы. Уверяю вас, когда мы говорим, что так будет лучше, мы учитываем и ваши интересы. Полагаю, вы кое-что отложили на черный день.

Однако, разумеется, сержант Скипуорт считал, что с ним обошлись нечестно. И он не солгал про медный фартинг. Как настоящий капиталист, молодой сержант постоянно расширял дело, и после беспрерывных вложений во все более крупные взятки, все более красивых шлюх, патроны и порох у него не осталось ликвидных активов, чтобы забрать их с собой. Роджер Скипуорт стал Клайвом Синклером армейской коррупции[69].

Оставалось одно. Скипуорт был абсолютно тверд в своей единственной добродетели, и это не принесло ему ничего, кроме вероломных друзей и позора. Не хватало ему в довершение всего еще и бедности.

Через две недели после злополучной истории с Джеком Фишем, в свой последний полный день на военной службе, Скипуорт позволил адвокату угостить его выпивкой и проводить до казармы. Перед расставанием Скипуорт спросил адвоката, который час. Было 19:13. Ему было нужно, чтобы адвокат запомнил время. Скипуорт ушел в свою комнату, разделся и читал до половины двенадцатого. Затем переоделся в штатское, взял кое-что, запер дверь и вылез в окно.

Он проскользнул через тщательно замаскированную дыру в ограде и зашел в сарайчик, где на случай таких ночных экскурсий прятал автомобиль. Боже, благослови армию мирного времени, подумал Скипуорт.

От базы до госпиталя было всего несколько миль. Попасть туда оказалось на удивление легко – даже спецназовская подготовка не потребовалась. Скипуорт проскользнул в большую палату. Там спали четверо на некотором расстоянии друг от друга. Он обошел койки и кое-что добавил в капельницы.

Четвертый пациент был наполовину в гипсе. Скипуорт почти ждал, что тут будет охрана, но чего ради? Этот точно никуда не убежит. Скипуорт легонько тронул его лоб. Лежащий открыл глаза.

– Привет, Джек, – сказал Скипуорт.

– Кто здесь? – спросил Джек Фиш.

– Ты меня знаешь, Джек. – Скипуорт со щелчком открыл нож так, чтобы Фиш видел блеснувшее лезвие. Затем подвел его Фишу к горлу. – Ты дорого мне обошелся, Джек. Я кое-что хочу за это получить.

– Господи, – просипел Джек. – Я тебе дорого обошелся? Я сяду на двадцать лет, и…

Лезвие сильнее прижалось к его горлу, и Фиш замолчал. Он покосился на соседей по палате – никто из них не проснулся.

– Твой контракт для еврейчика в прошлом месяце, Джек. Я хочу товар.

– Бога ради, Скип… – Это был не крик. Джек шептал, как в окопе.

– Думаешь, я их украду? Ты меня знаешь, Джек. Я не стану красть. Да и куда бы я их дел? – Скипуорт убрал и закрыл нож. – Ты сейчас не в состоянии завершить сделку. А деньги же лишними не бывают, верно? – Он широко улыбнулся. – Мы можем даже устроить так, чтобы они на тебя работали, Джек. Вложить их в строительное общество. Проценты на проценты, и ты выйдешь на волю богатым человеком.

Джек Фиш расслабился.

– Ты меня напугал, честное слово, Скиппер. Но ты правильный мужик. Я им это сказал. Сказал, что ты был прав.

Фиш рассказал про сделку с израильским дилером – украсть ракеты ВМФ для неназванной третьей стороны. Рассказал, где спрятан товар. Он говорил и говорил. Скипуорт подумал, что сэкономил бы много времени и сил, расспросив шлюх, которых поставлял Фишу, – в горизонтальном положении у того сильно развязывался язык.

Покуда Фиш говорил, Скипуорт убрал зажим, который поставил на трубку его капельницы, почувствовал, как раствор потек снова. Через несколько мгновений язык у Фиша начал заплетаться. Потом он умолк и закрыл глаза.

Скипуорт проверил остальных пациентов. Никто вроде не дышал. Скипуорт привез с собой двадцать четыре шприц-тюбика морфия (украденных, что греха таить). По пять на первых троих, девять Фишу, поскольку важен был только Фиш. Остальные – просто для отвода глаз. Отвлекающий маневр, говоря по-военному. Скипуорт плохо разбирался в медицине, но предполагал, что девять доз прямиком в вену должны свое дело сделать.

Он вышел из госпиталя так же тихо, как вошел, и вернулся на базу, которую формально не покидал. На следующий день он сдал вещи – разумеется, все было в наличии – и поехал домой в Кент, забрав по пути ящик на складе в Южном Лондоне.

На следующий день Скипуорт связался с израильтянином. Израильтянин связал его с американцем, которому был нужен товар. Американец назвал Скипуорту два кодовых слова (одно означало: «Действовать», другое – «Залечь на дно») и велел ждать телефонного звонка в определенный час. День он не назвал.

Скипуорта это устраивало. Он умел ждать.

* * *

ВАГНЕР, следуя продиктованным по телефону инструкциям, свернула с шоссе у синего сарая. Указателей не было. Она проехала по грунтовке полмили и увидела полукруглый ангар из рифленого железа, стоящий в чистом поле. Перед ним она остановилась. Оцинкованный металл заржавел, электрические лампочки висели криво, выцветшая табличка гласила, что это «РЕМОНТ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА». С торца была большая подъемная дверь и другая, поменьше. Маленькая дверь открылась, вышел человек в серой камуфляжной парке, рабочих штанах и резиновых сапогах. У него были светлые волосы и большие руки. Правую он держал перед лицом.

ВАГНЕР вылезла из машины.

– Итамор?

– Кто бы он ни был, – ответил мужчина. – Вы знаете, кто такой БРАТ БЭКОН?

– Если бы я вас так назвала, вы бы тут же исчезли.

– Я не из пугливых. Но ладно, идемте. – Роджер Скипуорт придержал дверь и захлопнул, как только ВАГНЕР вошла.

Она огляделась.

Длинные люминесцентные лампы освещали ангар ровным холодным светом. Внутри было много всего металлического: генераторы, инструменты, детали машин, стеллажи, заставленные запчастями и банками с краской. Помимо металла ВАГНЕР видела только бетон и пятна от смазки.

– Товар у вас? – спросила ВАГНЕР.

– Чего бы я вас позвал, не будь у меня товара. – Он, обогнув ее, подошел к верстаку, накрытому исключительно грязным брезентом.

Скипуорт двигался, чуть наклонив голову вперед, и так, будто был уверен, что весь мир будет перед ним расступаться. ВАГНЕР подумала, что он был бы довольно красив, если бы не постоянное злобное выражение.

Он откинул брезент. На верстаке лежали три пенопластовых футляра чуть больше ярда длиной и фут на фут в торце. Скипуорт снял с одного крышку. Внутри был серый ящик с предупреждающими надписями, похожий на маленький гроб.

– Они называются «Морские осы». – Скипуорт постучал по металлическому ящику. – Контейнер служит и чехлом, и пусковой установкой. Надо подать двадцать четыре вольта, как в автомобильном аккумуляторе, сюда.

Он указал на гнездо с пластиковой заглушкой.

– Что насчет блока взведения взрывателя? – спросила ВАГНЕР.

Скипуорт глянул на нее искоса.

– Верно, без него от них проку мало.

Он подошел к стеллажу, открыл побитый ящик с инструментами и достал еще один пенопластовый футляр. Внутри была металлическая коробочка с рядами индикаторов и влагостойких тумблеров. Скипуорт вытащил из нагрудного кармана маленький желтый конверт и бросил поверх блока.

– Пусковой ключ. Не потеряйте.

ВАГНЕР кивнула и убрала ключ в сумку.

– Вопросы есть? – спросил Скипуорт.

– «Морские осы» – ИК-оптические «выстрелил и забыл», – сказала ВАГНЕР как можно более скучающим тоном… в точности как говорила бы Сьюз Белл. – Выпущенные по термальному следу, они преследуют цель до столкновения. Это ракеты ближнего радиуса действия, с дальностью до трех тысяч метров, довольно устойчивые к тепловым ловушкам. Поскольку это ракеты класса «вода – вода», большая часть воздушных контрмер…

– Ладно, – усмехнулся Скипуорт. – Вы умная девушка. Чаю хотите?

– Нет, спасибо.

– А я хочу.

Он подошел к маленькому относительно чистому столу, на котором стоял термос, налил себе чашку и выпил половину одним глотком.

– Чаек в холодный день – самое милое дело. Деньги привезли?

ВАГНЕР достала из сумочки пачки купюр, положила их на стол. Скипуорт начал пересчитывать деньги. ВАГНЕР вновь сунула руку в сумочку, где лежал портсигар-пистолет.

Скипуорт ударил ее пачкой купюр по лицу. ВАГНЕР шагнула назад, потеряла равновесие, и Скипуорт тычком в грудь опрокинул ее на пол. Он стоял над ней, придавив ногой ее левое запястье.

– У вас в сумочке еще что-нибудь для меня найдется, мэм?

Он нагнулся. Она дернулась было, и Скипуорт показал ей нож у себя в руке. Он разрезал ручки сумочки, затем, держа нож у горла ВАГНЕР, вывернул сумочку на пол. ВАГНЕР, скосив взгляд, наблюдала, как он перебирает содержимое. Лезвие у ее горла было теплое – согрелось у него в кармане.

Ничто из вещей Скипуорта не заинтересовало.

– Денег у меня больше нет, – сказала ВАГНЕР.

– Вижу. Жаль. Но я знаю, у кого есть.

– О чем вы?

– Вы слишком честны для этого ремесла, барышня. Думаете, мои птички стоят десять тысяч. Другие заплатят больше. Пятьдесят, может, сто.

Как Аллан вышел на контакт с этим человеком? Как они договаривались?

– Сколько вы хотите?

– Вы не дура, – ответил Скипуорт. – От вас я хочу еще совсем немного.

Он придавил ботинком ее запястье, оттопырил губы и послал ей воздушный поцелуй.

Она сжала правую руку в кулак и ударила его под коленную чашечку. Он крякнул, больше от удивления, чем от боли, и перенес вес на другую ногу. Она ухватила его за штанину и потянула; придавленное запястье пронзила боль. В следующий миг ВАГНЕР высвободила запястье и дернула снова. Скипуорт начал заваливаться на нее. Она откатилась. Он непроизвольно выбросил руку с ножом; лезвие проскребло по бетону. ВАГНЕР попыталась найти среди высыпанных из сумочки вещей портсигар, но Скипуорт ухватил ее за щиколотку, и она бросилась к двери, стуча низкими каблуками и молясь, чтобы ни один не подломился.

Она почти что налетела на дверь, ухватила ручку и потянула.

Дверь задребезжала, но не открылась. Скипуорт запер замок, когда ВАГНЕР вошла. Он не собирался ее выпускать.

Она обернулась. Скипуорт шел на нее с ножом. Их разделяли пятнадцать ярдов. ВАГНЕР глянула влево и вправо. И там, и там он с легкостью ее настигнет.

ВАГНЕР уперлась руками в дверь. Скипуорт ухмыльнулся. Она оттолкнулась и побежала прямо на него.

Он замер. Она вильнула в сторону, пробежала мимо него и припустила в дальний конец ангара, к нагромождению инструментов и оборудования. Шаги за спиной стучали почти так же громко, как ее сердце.

Сзади были стеллажи и еще верстаки. ВАГНЕР забежала за стеллаж и присела на корточки, вовсе не уверенная, что ее не видно. Обернулась в поисках выхода. Угол в дальнем конце был отгорожен фанерой с дверью в одной из панелей. Вероятно, офисный закуток. ВАГНЕР двинулась было туда и замерла: если выхода нет и там, это мышеловка.

Прятаться тоже бесполезно. Скипуорту торопиться некуда.

Она глянула вверх, на лампы под потолком. Провода тянулись к трем щиткам на задней стене.

– Я не собирался тебя убивать, детка! – крикнул Скипуорт. – Я бы вообще тебя не тронул!

Он был пугающе близко.

Она почувствовала спиной холодный металл и чуть не вскрикнула, но то был просто угол стеллажа. ВАГНЕР попыталась отодвинуться, не лязгнув металлом, но каблук скрипнул о бетон. Скипуорт замер и повернулся.

– Вот ты где, – сказал он.

Она выпрямилась, уперлась обеими руками в стеллаж и толкнула. Тяжело нагруженный стеллаж заскрипел и задребезжал, но не упал. ВАГНЕР глянула между полками и увидела Скипуорта лицом к лицу. Их разделяло меньше двух футов. Глаза у него горели. Он пырнул ножом, рассек на ВАГНЕР жакет. Она повернулась, подбежала к щиткам, щелкнула первым выключателем – ничего. Вторым – ничего. Щелкнула третьим, и свет погас. В первые мгновения тьма казалась полной, затем в тусклом свете из высоких окошек проступили серые очертания. Скипуорт был черной тенью, скользящей в темноте.

На ближайшем стеллаже лежал разводной ключ, металлическая дубинка длиной в руку. Им можно сбить запор, если удастся добежать до двери мимо Скипуорта. ВАГНЕР схватила ключ. Тяжелый. Она сделала один неслышный шаг. Другой.

Что-то лязгнуло за спиной. ВАГНЕР ахнула.

– Вот ты где, – сказал Скипуорт, надвигаясь на нее.

ВАГНЕР обеими руками подняла разводной ключ. Удар пришелся Скипуорту по правому плечу. Он выронил нож. Она ударила снова, в грудь.

Он судорожно выдохнул, схватился за разводной ключ и дернул.

ВАГНЕР разжала руки и бросилась к фанерному закутку, распахнула дверь, вбежала и захлопнула ее за собой. Там был только крючок. ВАГНЕР опустила его – хоть что-то.

Через грязное окошко проникало немного света. Верстак, на нем детали и запчасти. Стеллаж с банками и бутылями. Двери нет. Окно маленькое – не выбраться.

По другую сторону фанеры раздался скрежет, шаги, свист, как от легкого ветерка.

Дверь задрожала. Лезвие топора прорубило дерево, блеснуло в тусклом свете. Затем исчезло, и на дверь обрушился новый удар. Этот гад даже не пытается сорвать крючок. Знает, что она в ловушке, и тянет удовольствие.

ВАГНЕР оглядела помещение. Тронула стальной угольник, рубанок. Ничего подходящего. Она оглядела полки, прочла этикетки на бутылках. Сняла одну, попыталась открыть. Крышка присохла.

Топор целиком прошел в щель, застрял на мгновение. Было слышно, как тяжело дышит Скипуорт. Металлическая крышка проскальзывала в потных пальцах. ВАГНЕР накрыла ее полой жакета, крутанула изо всех сил. Запястье болело там, где Скипуорт придавил его ботинком.

Дверь раскололась. Скипуорт открыл ее ногой. Металлическая крышечка снялась. Скипуорт шагнул в дверь.

ВАГНЕР плеснула растворителем ему в лицо, в глаза. Он вскрикнул, выронил топор, закрыл лицо руками. Она плеснула снова. Он, матерясь, попытался схватить ее, потом упал на колени и завыл. ВАГНЕР, прижимаясь к фанерной стене, протиснулась мимо Скипуорта, мимо его хватающих пустоту рук, аккуратно переступила через топор.

Когда она добежала до середины ангара и схватила пистолет с цианидными ампулами, Скипуорт еще вопил. Она вернулась. Он, слепо размахивая руками, ухватил ее за локоть. Лицо у него было кровавой маской. Она приставила пистолет к его виску и выстрелила. Руку Скипуорта свела судорога. ВАГНЕР высвободилась, и он рухнул на пол.

Она на ватных ногах прошла несколько шагов и прислонилась к стеллажу. Ее трясло. Она всхлипнула было, но тут же подавила рыдания. Не хватало только плакать из-за него.

ВАГНЕР закрыла ракеты крышками, собрала с полу то, что высыпалось из ее сумки, потом сообразила, что ключи от двери у Скипуорта. Она вернулась, пнула для верности его труп, обшарила карманы и нашла ключи, потом набросила на тело тряпку и на миг замерла, думая, что с ним делать. Безопаснее бросить его здесь, чем везти куда-нибудь прятать; никто сюда не заглянет, а через десять дней будет неважно, кто найдет Скипуорта.

Интересно, что он собирался с ней сделать?

Тут она увидела у дальней стены бумажные мешки с негашеной известью и поняла. Что ж. Отличное решение.

Палатайн был у себя в кабинете в Сити, жег документы. Бумага с пропиткой вспыхивала фиолетовым огнем, маленький вентилятор вытягивал дым через угольный фильтр.

В дверь постучали. Палатайн включил видеомонитор, покачал головой и открыл дверь.

– Здравствуйте, мистер Палатайн, – сказал Черри. – Насчет той ночи вроде как шум был.

– Это вы очень мягко выразились, – ответил Палатайн.

– Ну, не проблема. Там было без вариантов, если оставлять их в машине.

– Зачем вы пришли?

– Чувак, – сказал Черри. – Военный. Хотя, думаю, они оба были военные. Мне за него не платили, сэр. А в нашем деле никто забесплатно не работает.

Давясь от злости, Палатайн сказал:

– Вам ни за кого из них не платили, мистер Черри. В том и проблема. Вам выдали фотографию объекта. Вы внимательно на нее посмотрели?

– Я… э… вы хотите сказать… – Черри скривился. – Значит, это была вторая. Телки вечно меняются одеждой… Извините, мистер П.

– Вы идиот, – сказал Палатайн. – Вы устроили больше неприятностей, чем полк полицейских. Мне следовало бы… ладно, неважно, что с вами следовало сделать. Просто не попадайтесь мне больше на глаза.

– Так вы правда русский шпион?

Палатайн уставился на Черри, не в силах понять, говорит в том страх или феноменальная наглость.

– Я сказал, что не желаю вас больше видеть, мистер Черри.

– Ладно, я вам ее убью, – ответил Черри без тени страха или отчаяния. – Если я берусь за работу, то делаю ее… Девкой больше, девкой меньше, не все ли равно?

– Мистер Черри, – холодно проговорил Палатайн, – вы уверены, что в безопасности, поскольку я не сдам вас полиции. Уверяю вас, что я не боюсь полиции, и вы не в безопасности.

Нахальная улыбочка Черри наконец померкла.

– Ясно, начальник, – ответил он, застегнул куртку и вышел.

Через мгновение Палатайн поймал себя на том, что стоит со сжатыми кулаками.

Он выдвинул ящик стола, достал последний экземпляр досье НОЧНОГО ГАМБИТА и сунул в «дипломат». Хватит. Надо будет отослать на улицу Дзержинского полный отчет. Они одобрили план, пусть теперь сами придумывают, что делать, когда все вышло из-под контроля.

Разумеется, им будут недовольны. Однако их власть не беспредельна. Похищать людей теперь не принято, подбрасывать компрометирующую дезинформацию – чересчур сложно (o tempora! o mores![70]). Его могут убить; он прекрасно знал, что его всегда могут убить. Но если и убьют, что с того? Его просто не станет.

Аллан Беренсон правильно подготовился к уходу. При жизни он никогда не говорил Палатайну про удивительную ВАГНЕР. Интересно, понимал ли Аллан, кого воспитал? Как-то Аллан упомянул, смутно и вскользь, что-то из итальянского Возрождения. Про то, что детей заводят, чтобы было кому за тебя отомстить.

Когда Палатайн выключал свет, ему предстало жуткое видение: как будто тьма, живая, затопила комнату. Он сморгнул, видение исчезло.

Палатайн запер офис, включил сигнализацию. Управление «Т» крайне неохотно выделило на нее двадцать тысяч фунтов, поскольку она ничего не защищала (для этого были другие системы внутри), но офис без современной сигнализации выглядел бы подозрительно. Так устроена игра еще со времен Троянской войны. Главное – производить желаемое впечатление.

Он зашагал на юг к станции метро «Кэннон-стрит», затем свернул и прошел квартал под железнодорожным виадуком, массивным мостом из черного камня с зубцами наверху. На фоне серого пасмурного неба блестящий от дождя мост выглядел более готическим, чем готическая церковь чуть дальше по Темз-стрит.

Палатайн снова свернул, на сей раз в улочку, идущую параллельно виадуку к реке. На ее середине был вход в его подземную парковку. Он остановился. В самом конце улочки был маленький паб, отличное место, чтобы посидеть и пропустить пинту, если в городе пробки. Сейчас, похоже, был как раз самый час пик. Палатайн глянул на небо. Похоже, снова будет дождь. Лучше ехать сразу. Он пошел вниз по пандусу, глядя себе под ноги.

– Головой не ударьтесь, начальник, – сказал Черри и размахнулся от плеча.

Удар разводным ключом пришелся Палатайну точно в переносицу. Кость хрустнула, вгоняя осколки в мозг. Тело Палатайна дернулось и упало. Черри разжал руку; ключ ударился о голову мертвеца. Палатайн во весь рост вытянулся у ног Черри.

Тот проверил, нет ли на куртке крови, но она попала только на перчатку. Черри вытер ее о плащ Палатайна – надо будет потом сжечь. Встал на колени, обшарил карманы убитого, забрал бумажник и ключи. В бумажнике было почти двести фунтов – на новые перчатки хватит.

Черри повертел на пальце кольцо с ключами. Он сразу узнал ключ от машины, огляделся и увидел ее саму: «Лотус», смоляно-черный «турбо эспри». Слишком большое везенье, подумал он, слишком большое. К тому же он обставил дело как ограбление именно потому, что обычно не грабил жертв. Уж грабить так грабить. Что-то вроде выходного пособия.

Он взял «дипломат» Палатайна, открыл «Лотус», бросил «дипломат» на кожаное сиденье. Снял перчатки и куртку, выехал из гаража и вместе с медленным потоком машин двинулся вдоль реки. Начался дождь, что тоже было кстати – под дождем люди меньше смотрят по сторонам.

Черри объехал Ист-Энд, свернул на шоссе М1 и покатил на север. «Лотус» был в отличном состоянии, не машина, а песня. Особенно Черри оценил его, когда выехал на магистраль и турбонаддув показал себя в полную силу. Через секунду автомобиль летел со скоростью сто восемьдесят километров в час, дождевая вода практически испарялась с черного корпуса. «Надо будет завести «Лотус», когда открою мастерскую, – думал Черри. – Будет производить впечатление на клиентов, не говоря уже о телках».

У него даже мелькнула мысль заехать за одной девчонкой, прокатить ее с ветерком. В смысле прокатить и трахнуть. Однако мысль как пришла, так и ушла. Помечтать не вредно, а вот глупых ошибок делать не надо.

Он свернул с магистрали в Уотфорде, взял в забегаловке обед навынос и позвонил, жуя в телефонной кабинке жареную треску.

– Дюка позови. Скажи, это Черри. Я что, совета спрашивал, приятель? Просто скажи Дюку… Дюк? Ага. У меня кое-что есть, думаю, тебя заинтересует… Оно самое. Сегодня, думаю. Через полтора часа… Хорошо.

Черри прошел по улице, пока не увидел большой мусорный бак. Он забросил туда «дипломат» Палатайна, вернулся к машине и поехал в сторону Бирмингема. С турбонаддувом дорога заняла всего час. Черри заехал в автомастерскую к западу от центра города.

Дюк вышел из кабинета в замасленном комбинезоне сплошь в гоночных нашивках. У себя в мастерской Дюк не бумажки перекладывал.

– Ну вот, – протянул он, когда Черри вышел из «Лотуса», – ты обещался подогнать что-то интересное.

– А это не интересное?

– Звонит мой друг Черри, грит, у него интересная машина, я думаю, это по меньшей мере четырехлитровый «Бентли», а то и «мерс» Гитлера. Но нет, он подгоняет мне штамповку.

Черри ухмыльнулся.

– За эту штамповку платят тридцать штук.

– То-то и оно. Любой дурак может купить ее за тридцать штук. Чего тут интересного? – Дюк подошел к «Лотусу», осмотрел лакировку. – Но ты мой друг, и, хотя ты хочешь стать моим конкурентом, я дам тебе за нее полторы тыщи.

– Я думал, пять.

– Мало ли что ты думал.

– Ты получишь двадцать.

– Я получу десять максимум, если продам ее целиком. Если она пойдет на запчасти… – Дюк покачал головой.

– Три тысячи.

– Две с половиной.

– Продано.

– Ладно, пошли ко мне.

Кабинет Дюка украшали фотографии, старые гоночные номера, несколько кубков. Дюк вытащил два грязных стакана и бутылку «Джеймсона».

– Наливай себе, я скоро вернусь, – сказал Дюк и вышел.

Черри налил себе виски, выпил залпом, налил еще и начал отхлебывать понемножку. Откуда-то из мастерской доносился лязг металла. Скоро вернулся Дюк с деньгами – несколькими пакетами замусоленных десяток и пятерок. Черри из вежливости пошуршал ими.

– Хорошая машина, – сказал Дюк теперь, когда эти слова ничего ему не стоили. – Как она на ходу?

– Плавно, – ответил Черри и налил Дюку виски. – Ты правда получишь за нее всего десять?

– Когда соберешься открыть свое дело, загляни ко мне. Надо будет кое-что обсудить. – Дюк выпил. – Что-нибудь особенное мне нужно про нее знать?

– Хозяина она больше не интересует.

– А друзей хозяина?

– У него нет друзей.

– А, ясно. Плохо, когда нет друзей.

Черри взял куртку, сунул деньги во внутренние карманы.

– Мне пора назад. Вызовешь мне такси?

Дюк снял со стены ключ.

– Вот. Синяя «Кортина» за мастерской. Оставишь на стоянке у станции, ключ положи под сиденье, мы завтра заберем.

– Спасибо, Дюк.

– Запереть не забудь. Сам знаешь, ворья нынче развелось.

Гарету Риз-Гордону позвонили из департамента «С» в девятом часу, сказали, кто убит и что с этим делать. Он сунул лоток с недоеденным ужином в холодильник и глянул в окно. Там по-прежнему лил холодный дождь. Риз-Гордон надел поношенный коричневый плащ и кепку. Ночь приняла его как своего. Он стоял в полупустом вагоне метро (где было тепло и светло, как писали на старых плакатах), глядел на мокрых усталых пассажиров и гадал, кто из них кого сегодня убил или хотел убить. Это одно и то же, говорили ему в воскресной школе. Годы назад. Когда он ходил в воскресную школу. До того, как начал работать.

Риз-Гордон вышел у станции метро «Кэннон-стрит», нырнул под железнодорожный мост и, дрожа от промозглого дождя, спустился на подземную парковку. Впереди фотограф щелкал фотоаппаратом со вспышкой. Риз-Гордон увидел Макадама из убойного отдела и Коэна из особого, затем обошел колонну и глянул на труп того, кто еще недавно был «их человеком в Лондоне».

– Добрый вечер, Гарет, – сказал Коэн. – Знаете, кто это?

– Послушаю вас.

– Бизнесмен из Сити. Импорт, экспорт. Все строго легально, насколько мы знаем, но некоторые его друзья были в некоторых ваших списках, – сказал Коэн и добавил осторожно: – У вас найдется что-нибудь нам сообщить?

– Нет, – ответил Риз-Гордон. – Есть шанс, что это обычное ограбление?

– Шанс есть, – ответил Макадам. Он стоял над трупом, на пробу покачивая рукой и пытаясь воспроизвести, где стоял убийца. – Но я так не думаю. Слишком профессионально. Один удар, да еще спереди, обчистил карманы и был таков.

Риз-Гордон спросил:

– Вы думаете, это был кто-то, кого он знал?

– Из-за того, что удар спереди? Необязательно. Он мог ударить сбоку, вот так… – Макадам продемонстрировал на Коэне, махнув пустой рукой так резко, что особист вздрогнул. – Жертва, вероятно, ничего не видела. – Он указал на тело. – Хотите осмотреть?

– Нет. Если при вскрытии обнаружится что-нибудь особенное, вы мне, конечно, скажете.

– Конечно, – ответил Макадам и обернулся к экипажу «Скорой». – Можете забирать.

Тело унесли, и особист спросил:

– У вас ведь убили двоих? На парковке.

– Зря вы читаете газеты Мердока, Коэн. От них развиваются фантазии.

– Тогда почему вы здесь?

– Мне приказали, как и вам.

– Да, но я – полицейский, а вы агент спецслужбы.

– Хватит, Коэн, – сказал Риз-Гордон, и Коэн заткнулся.

Вообще-то особист был прав – Риз-Гордона отправили сюда на случай, если эта смерть как-то связана с убийством Догени и Белл. Однако ничто не указывало на связь. Помимо того, что всех троих убили на парковке, разумеется.

– Ладно, – сказал Риз-Гордон. – Почему он был на парковке?

– Он ставил здесь свою машину, – ответил Коэн.

– Которая его?

– Ее здесь нет. Похоже, ее угнал наш голубчик или кто-то, кто был с ним. Сторож видел, как она выезжает, но не видел, кто за рулем. Плата за место помесячная, так что сторож просто махнул ему проезжать.

– Напомните мне, чтобы я не оставлял тут свою машину, – сказал Риз-Гордон. – Он помнит марку?

– «Лотус Турбо», черная.

– Такую проще будет найти, чем стандартную белую «Кортину».

– Да, – ответил Коэн. – Тут он свалял дурака.

Риз-Гордон думал про два других тела на другой парковке. Красавица Сьюз Белл и Майк Догени. Через годик они бы или разбежались, или поженились. Так и так Риз-Гордону не надо было бы дальше разнюхивать про их сексуальную жизнь. Может, через несколько месяцев. Но какая-то сволочь их убила, и теперь он должен раскапывать всю грязь с помощью и под руководством компьютера. Компьютер занудный, мелочный и педантичный. У него инстинкты полицейского.

– Не будь уголовники дураками, мы бы никогда их не поймали, – сказал он. – Давайте займемся машиной.

Слейден оглядел вопиюще пустой кабинет своего предшественника. Если есть что-нибудь паршивей, чем стать новым главным резидентом КГБ в Лондоне, то это унаследовать вакуум, оставшийся после такого, как Палатайн.

Палатайн был из тех молодых британских аристократов, которых собственные оригинальные планы, как достичь победы рабочего дела, занимали больше самого дела. Если бы не эти мечтатели хреновы, Англия стала бы социалистической поколение назад.

Палатайн родился в этой стране, учился в закрытой школе и в Оксфорде. Слейден вырос на Байконуре. Отец был конструктор, мать – химик по ракетному топливу. Ладно, отец вообще-то был шофером грузовика, а мать – лаборанткой. КГБ это волновало мало, а Слейдена не волновало вовсе.

Палатайн попал в ловушку своего воспитания. Слейден знал, что сам он – малый от сохи, умеющий управлять людьми без лишнего насилия. Он не обольщался, что это делает его лучше других, только чуть более полезным для системы, как и блестящий английский, как и владение техникой допроса. В этом Слейден был подлинный социалист.

Что умел Палатайн? Очевидно, держать в голове слишком многое. В кабинете отчетливо недоставало бумаг. Слейден направил на улицу Дзержинского внешне спокойную просьбу выслать «контрольные копии» оперативных досье Палатайна. Штаб КГБ ответил внешне вежливой просьбой уточнить, зачем эти копии потребовались.

Слейден не сомневался, что Палатайн был дураком, и хорошо, что его убили. Теперь надо было оценить ущерб и свести его к минимуму.

Вошел Глаздунов. Он жил в Англии легально – экономист Амторга, по совместительству – агент КГБ. В благонадежности Глаздунова были сомнения, так что его не сразу решили отправить за границу, но вроде бы он с работой справлялся хорошо. И у него был доступ к досье, к запискам – хотя бы к части того, что Палатайн забрал с собой на тот свет.

– Итак? – спросил Слейден.

Глаздунов открыл папку, разложил ее содержимое на столе. Листков было мучительно мало.

– Вот все, что мы смогли восстановить по операции ЛИНИЯ ZN, план НОЧНОЙ ГАМБИТ. Помимо главы операции, доктора Беренсона, есть четыре агента. Мы знаем, что Палатайн вошел в контакт с одним из них, носящим кодовое имя ВАГНЕР. Мы предполагаем, что ВАГНЕР – женщина.

– Предполагаете?

– ВАГНЕР мог действовать через посредника. Либо это трансвестит. Такое бывает.

Слейден нетерпеливо кивнул:

– Да. Продолжайте.

– ВАГНЕР выдали деньги и оружие – старый пистолет-портсигар, винтаж пятидесятых, от которого легко откреститься. Отсюда можно заключить, что Палатайн рассчитывал продолжать НОЧНОЙ ГАМБИТ, покуда ВАГНЕР не раздобудет коммуникационное устройство КОН-СВЕТ. Это делалось с ведома и одобрения Управления «С». КОН-СВЕТ предположительно был добыт, поскольку Палатайн заплатил одному из всегдашних киллеров, некоему Черри, и выслал команду для зачистки.

– Но Черри убил не ту женщину?

– Судя по всему, да. Команда зачистки ничего не нашла, а лицо, проживающее по тому адресу, исчезло.

Слейден плюнул на ковер. Чертов умник Палатайн.

– И таким образом мы бесповоротно открыли свои карты.

– Возможно, не совсем бесповоротно, – ответил Глаздунов, почти трясясь от волнения.

Слейден лениво подумал, не голубой ли он. У планировщиков это обычное дело. Они вечно на взводе. А лучшие частенько и психи.

– Продолжайте, – сказал он.

– У нас есть основания полагать, что ВАГНЕР продолжает НОЧНОЙ ГАМБИТ после смерти куратора, без нас. И если так…

– Мы можем еще получить устройство. – У Слейдена вновь пробудился интерес к разговору.

– Да. Да. Но важно, чтобы ВАГНЕР не помешали – ни британские спецслужбы, ни кто-либо независимый.

Слейден кивнул:

– У нас есть досье на этого Черри?

– Да.

– Принесите.

Глаздунов вышел.

Он туговато соображает, подумал Слейден. Дельный сотрудник принес бы досье с собой.

Слейден открыл сейфовый ящик стола, достал кожаную записную книжку, снял телефонную трубку и набрал номер.

Коэн поставил машину перед автомастерской в Бирмингеме. Небо было в обложных тучах, лобовое стекло уже забрызгали первые капли дождя. Риз-Гордон поднял воротник и вылез из машины.

Они вошли внутрь. Над дверью звякнул колокольчик. На грязном бетоне стоял «Ягуар». Никого видно не было. Риз-Гордон оглядел фотографии гонок на стенах, чуть заметно кивнул. Коэн заглянул в окно «Ягуара», записал номер.

Из глубины мастерской вышел человек в рабочем комбинезоне.

– Добрый вечер, господа.

– Джордж Дюкен?

– Никто не зовет меня Джорджем.

Коэн вытащил удостоверение.

– Особый отдел, мистер Дюкен. А это человек из правительственного агентства. Мы хотим задать вам несколько вопросов.

– В таком случае можете называть меня Джорджем.

– Я несколько раз видел вас на трассе Брэндс-Хэтч, – сказал Риз-Гордон. – Вы были классным гонщиком.

– Да, был, наверное. Однако никто не остается классным гонщиком навсегда, так что приходится искать работу. Так что вам нужно?

– Мы ищем «Лотус Турбо». Кожаные кресла, телефон, все удобства.

– А… Я не занимаюсь продажей автомобилей.

Человек из особого отдела сказал:

– Мы довольно хорошо представляем, чем вы занимаетесь, мистер Дюкен.

Дюк кивнул и повернулся к Риз-Гордону.

– Так, он плохой полицейский, а вы тогда, значит, хороший.

Риз-Гордон улыбнулся.

– Нам нужен автомобиль, но еще больше – документы, которые могут в нем быть, и я не о документах на машину. Почти так же нам нужен тип, который ее продал. Я хотел бы сказать, что помочь нам – в ваших интересах, однако должен сказать другое: не помогать нам – абсолютно не в ваших интересах. Минусы компенсируются плюсами, верно, Дюк?

– Так вы считаете, в Брэндсе я был классным гонщиком.

– Стирлинг Мосс был лучше. Поэтому он всегда приходил раньше вас.

– Честный полицейский, – сказал Дюк. – Извините, господа, но я чувствую, сейчас на полюсе сдох медведь… идемте ко мне в кабинет, поболтаем.

Черри сидел у себя в квартире и листал «Скоростную полосу». Все как всегда, итальянские машины, японские машины, а теперь еще и югославские машины, охренеть можно. Он бросил журнал на пол и стал думать, чем заменить доход от мистера Палатайна. Может, поднять ставки для ист-эндских ребят. Не исключено, что это опасно, с другой стороны, они любят сорить деньгами, любят, чтобы все знали, что у них костюмы за тысячу фунтов. Может, он заслужит репутацию элитного киллера, десять штук заказ.

Зазвонил телефон.

Черри снял трубку:

– Алё.

Голос на другом конце провода был официальный, с ненатуральным оксфордским выговором:

– Мистер Черри, я представляю фирму, с которой вы имели дело в прошлом.

– Давайте к делу.

– Пятнадцать тысяч фунтов, – сказал голос, – но время поджимает. Объект надо убрать сегодня.

– Если это важно, то будет стоить двадцать тысяч.

– Да. Важно. Так вы согласны?

Черри невольно ухмыльнулся. Пришить мистера П. оказалось отличным карьерным шагом.

– Можете на меня рассчитывать.

– Ясно, – сказал Коэн по автомобильной рации. Он повернулся к Риз-Гордону, который курил рядом с машиной. – Мы получили ордер. Можно ехать.

– Вы проверили адрес, – сказал Риз-Гордон.

– Да, мы совершенно уверены, что это квартира мистера Черри.

Риз-Гордон кивнул и взял с автомобильного сиденья рацию. Он чувствовал себя усталым. Пятнадцать минут с Коэном утомляли его, а они всего лишь съездили в Бирмингем и обратно. Он нажал кнопку рации:

– Риз-Гордон – поддержке. Сейчас спугнем птичку. Все на позиции?

– Первая команда на позиции.

– Вторая команда на позиции.

– Третья команда на позиции.

– Тогда начали, – сказал Риз-Гордон, убирая рацию в карман плаща.

Они с Коэном подошли к двери квартиры. Риз-Гордон вытащил пистолет, поднял дулом вверх и взялся за ручку в тот самый миг, когда дверь открылась изнутри.

Черри глянул на него, на пистолет, и со всей силы двинул Риз-Гордона в грудь. Тот качнулся назад, налетел на Коэна. Черри протолкнулся мимо обоих и припустил вниз, к стоящему у дома мотоциклу.

Риз-Гордон упал на одно колено и выстрелил дважды. Передняя шина мотоцикла лопнула. Черри обернулся, пальнул в сторону Риз-Гордона, затем опустил голову и рванул со всех ног.

Риз-Гордон вытащил рацию:

– Всем командам поддержки, объект бежит на юг, он вооружен, повторяю, вооружен.

Они двинулись следом, скорее быстрым шагом, чем бегом, и скоро оказались на Лестер-сквер, среди туристов, выходящей из кино публики и нескольких сотен пьяниц и попрошаек. Риз-Гордон быстро убрал пистолет. Он дышал тяжело, так, что жгло в груди, смотрел на толпу и чувствовал себя последним идиотом.

– Мы его засекли, – сообщила рация. – Направляется к Пиккадилли-серкус.

Риз-Гордон сказал:

– Бога ради, не дайте ему войти в метро.

– Э… – В рации слышался шум машин, визг шин и тормозов. – Поздно. Извините.

Риз-Гордон ругнулся без всякой злости и быстрым шагом двинулся на запад по Ковентри-стрит к неоновому свету Пиккадилли.

– Ладно, ребята, – сказал он по рации. – Спускаемся в метро, все.

Он миновал банк, бомжа, «Бургер-кинг». Ступеньки метро манили вниз, и он начал спуск.

Станция была круглая – кольцевой коридор с окошками касс и табачными киосками, двойная воронка людей, закручивающихся в разных направлениях. Их засасывало с улицы через полдюжины входов, несло к турникетам и дальше по эскалаторам в центре к линиям Бейкерлоо и Пиккадилли. Путей для бегства – хоть отбавляй, подумал Риз-Гордон. Если у этого гада есть мозги, он уедет по линии Пиккадилли в Хитроу.

– Эй! – крикнул Коэн.

Риз-Гордон поднял голову, увидел, как Черри протискивается через турникет, и погоня возобновилась. Коэн, держа удостоверение особого отдела как флаг, пробился через встречный поток пассажиров мимо будки контролера. Риз-Гордон сунул руку за удостоверением, кто-то, пересмотревший гангстерских фильмов, завизжал, народ бросился врассыпную. Риз-Гордон бросился в образовавшийся просвет, надеясь, что обойдется без дальнейшей стрельбы.

Черри остановился перед эскалатором к линии Пиккадилли, вытащил пистолет и направил его на Коэна с расстояния меньше десяти шагов. Коэн попытался затормозить, споткнулся.

Метрополитеновский полицейский, которого никто не заметил, схватил Черри за правое запястье и вывернул ему руку к поручню эскалатора. Черри засопел, выпустил пистолет и левой рукой двинул полисмена в висок. Тот упал. Черри вскочил на поручень и заскользил вниз.

Коэн наклонился над полицейским. Риз-Гордон обогнул их и побежал по эскалатору. Внизу на ступеньках лежали люди, которых Черри сбил с ног. Риз-Гордон запрыгнул на поручень, проехал оставшуюся часть пути и приземлился в толпе ошарашенных пассажиров. «Стоять, полиция!» – закричал он, хотя уже не видел Черри, и побежал вперед. Люди либо вжимались в стену, либо замирали; он огибал их и бежал дальше.

За эскалаторами был короткий низкий переход на платформы. Десятка два людей шли к поездам или от поездов, Черри среди них не было. Музыкант с губной гармошкой на проволоке торопливо убирал гитару в футляр.

– Полиция, – сказал Риз-Гордон.

Музыкант выронил гитару, рассыпал монеты.

– Куда он побежал?

Музыкант указал на западную арку – к поездам до Хитроу.

– Спасибо, – сказал Риз-Гордон. Обернувшись, он увидел, что подоспели некоторые участники группы захвата и еще полицейские. – Сюда! – крикнул он им и нырнул в арку.

Черри бежал по людной платформе, уже почти в самом ее конце. Он пригнулся и спрыгнул на рельсы. Люди оборачивались, показывали пальцем. Риз-Гордон бежал, расталкивая их. Он ощутил на лице ветерок, поднял взгляд к табло. Поезд через минуту.

В туннеле блеснул свет, очертив силуэт бегущего через рельсы Черри. Возникли фары – белые драконьи глаза во тьме. Черри прижался к дальней стене.

И тут он прыгнул, прочь от стены, на рельсы. Шагнул, качнувшись, к платформе, упал грудью на ее край, зашарил руками, будто хотел подтянуться. По всей платформе люди пятились от края.

Поезд ударил Черри с глухим металлическим звуком и хрустом костей. Завизжали тормоза. Пассажиры смотрели круглыми глазами. Черри протащило ярдов двадцать между поездом и краем платформы, руки оставляли на плитах кровавые следы, пассажиры отпрыгивали, некоторые бежали без оглядки. Поезд замедлился, остановился на середине станции, внезапная тишина была словно выпущенный им вздох.

– Его убило? – спрашивал кто-то, ребенок или взрослый в истерике.

Риз-Гордон пошел глянуть. Черри практически оторвало нижнюю половину тела – свинтило его, как крышку с бутылки. Риз-Гордону нужны были только две минуты, несколько слов, одно имя, а дальше пусть этот ублюдок катится в любой ад, который согласится его принять. Риз-Гордон встал на колени, вроде бы увидел движение – но нет, мистер Черри уже ничего никому не скажет.

– Какого хрена он прыгнул? – спросил Коэн. – Он уже практически ушел.

– Кто его знает… – начал Риз-Гордон и тут увидел причину. – Погодите. Он не прыгал. Вот.

Он положил руку Черри на плечо, указывая на одну из множества дыр в кожаной куртке.

– Ох, – сказал Коэн. Особист на своем веку видел много огнестрельных ран и узнавал их с первого взгляда.

– Кто-то нам сегодня помог, – заметил Риз-Гордон. – Вопрос, с какой стороны? – Он вытащил пистолет. – Из моего сделано ровно два выстрела. Вы, конечно, проверите оружие своих ребят.

– Конечно. Но вряд ли мы что-нибудь найдем.

– Разумеется, не найдем. – Риз-Гордон повернулся и пошел к выходу с платформы.

– Вы куда?

– Я скоро вернусь. Только брошу несколько монет музыканту.

Хансард повел Максвелл в Блумсбери, в итальянский ресторанчик, такой шумный, что там никто не станет оборачиваться на его возбужденный голос.

А Хансард был возбужден. Он усадил Эллен за столик и вытащил свои заметки.

– Труппа в пьесе. Это же Школяры ночи, иначе никак.

У сэра Уолтера Рэли собирались в поздний час лучшие умы Англии и беседовали, дабы раздвинуть границы познания. Если они как-то себя и называли, это до нас не дошло, однако Шекспир назвал их Школой ночи, и такое именование не хуже любого другого. В нее входили Хэрриот, астроном-математик (и граф Нортумберлендский)[71], доктор Ди, натурфилософ (да, и чернокнижник, тогда разница между одним и другим была невелика), и сам Рэли, поэт, мореплаватель и меценат. Они критически исследовали науку, философию, веру и собственную опасную жизнь.

Удивительная, романтическая елизаветинская Англия, подумал Хансард, чувствуя внезапную горечь во рту. Кружевные манжеты, придворные манеры и смертная казнь за мужеложество, за атеизм, за все, что государство сочтет крамолой. Та самая непреклонность закона, о которой мечтают многие видные разжигатели ненависти в его стране и в его время.

Мысль о Школярах ночи заставила вспомнить Аллана, живого, в кругу думающих людей, и Хансард вдруг почувствовал, что не в силах больше сносить современность. Он посмотрел на Эллен и увидел энтузиазм любознательной студентки, коллеги, жаждущей пуститься в приключение. Удерживаясь взглядом за свет и тепло ее глаз, он оттолкнулся от берега в темные недвижные воды прошлого.

Рэли, зная, что ум хиреет от пустого желудка, велел подать гостям жареную птицу. Теперь, когда блюдо опустело, подали доброе вино и табак, а двери заперли, чтобы никто не вошел.

Новый член кружка, назвавшийся Адамом Дувром, удивленно глянул, когда хозяин повернул ключ в замке.

– Вы не доверяете своим слугам, сэр Уолтер?

– Они люди надежные и не болтливые, однако малоученые, – сказал Рэли обычным тоном, без всякого намека на секретность. – Наши беседы не для них.

– Если бы такое относилось лишь к слугам, – заметил один из гостей, и все рассмеялись.

– Вы появились среди нас внезапно и при несколько загадочных обстоятельствах, мастер Дувр, – сказал Хэрриот. – Какого вы рода и каковы ваши интересы?

– Как сэр Уолтер знает из моих писем, – ответил Дувр, – я некоторое время учился в Париже. После смерти родителей я вернулся в Англию – получить скромное наследство. Что до интересов, мне нравится думать, что они у меня широкие… меня увлекают измерения.

– Не шире, чем помещается в руке, не дальше, чем ночью в постели, – сказал кто-то, и все снова рассмеялись.

Дувр поглядел на них удивленно, затем присоединился к смеху.

– Я думал, вы… возможно, чуть серьезнее такого, – сказал он.

– Мы серьезны, – ответил Хэрриот, – но не чужды подобным шуткам. Это отличает нас от греков. Скажите мне, мастер Дувр, когда вы были в Париже, случалось ли вам слышать о новом утверждении, будто, проложив линии по модели небесных сфер, можно отыскать физическое местоположение рая?

Дувр спросил неуверенно:

– Это проверка?

– Это вопрос, – сказал Хэрриот.

– Нет, я никогда о таком не слышал.

Доктор Джон Ди, пухлый седобородый старик, тихо сидевший в уголке, сказал:

– Едва ли эта затея увенчается успехом в своей нынешней форме.

Дувр сказал:

– Уж конечно, местоположение рая отыскать нелегко.

– Безусловно, – ответил доктор Ди. – Сторонники подобной астрометрии держатся доктрины хрустальных небес, что искажает их линии.

– Вы говорите так, будто это всего лишь вопрос поправок.

– Полагаю, что так, – сказал Ди.

– И значит, Бог позволит себя отыскать?

– Нахождение Бога, – сказал Кристофер Марло, раскуривая белую глиняную трубочку, – принимается по большей части без доказательств.

– Одно дело сомневаться в природе солнечного света или материи, – сказал Дувр, впрочем, довольно спокойно, – и совсем другое – сомневаться в природе Бога.

– Господь велик, – сказал Рэли. – Неужто Он не стерпит толики сомнения? Погляди внимательно, друг мой, на любое общество людей, которых ты считаешь праведными. Некоторые из них крали, некоторые убивали, почти все богохульствовали и желали чужого, и большинство прелюбодействовали с чужими женами – однако они искуплены кровью Христовой, и все же тот, кто лишь задается вопросом об истинной природе Бога, подлежит особому проклятью? Проклятье, сэр, это несправедливо! Я не стану поклоняться несправедливому Богу.

– Я начинаю понимать вашу систему доводов, – тихо сказал Дувр. – И все же Бог есть Бог.

– Как говорят магометане, – добавил кто-то, прихлебывая портвейн.

– …и безусловно никто не создает Бога по своему желанию.

– Хорошо сказано, – с одобрением заметил Рэли.

– Однако именно это мы и делаем, – сказал Кристофер Марло. Он сидел в уголке, попыхивая трубочкой, и не спускал глаз с нового Школяра ночи, того, кто назвался Адамом Дувром. – Мы создаем Бога по нашему подобию и помещаем его высоко на сцене с изобретательными механизмами, дабы двигать актеров и декорации мира. Но кто, в конце концов, драматург, мистер Дувр?

– Вы драматург, – ответил Дувр. – Ставите ли вы себя рядом с Богом? Или выше Бога?

– Полегче, Кит, – сказал Рэли.

Марло взмахнул трубкой.

– Это как быть богом, – сказал он. – По манию вашей руки происходят бури и катастрофы, любовь, безумие и убийство; разве я не охватил моим пером и сценой все завоевания Тамерлана? Мы здесь… – он обвел комнату чубуком, словно волшебной палочкой, – репетируем роли богов. А почему нет? Почему не по нашему замыслу, если Бог не открывает своего?

Адам Дувр сказал:

– Вы дерзаете на многое, сэр.

Рэли ответил спокойно:

– Таков человек, сэр. Он ступает по земле и дерзает.

Максвелл смотрела ошеломленно. Это было восхитительно и очень сексуально.

Эллен спросила:

– Хрустальные сферы?

– «Но есть ли coelum igneum et cristallinum?»[72]

– Из «Фауста», – сказала Эллен и рассмеялась. – Фауст расспрашивает Мефистофеля об устройстве космоса.

– И Марло обнаруживает прекрасное знание тогдашней астрономической теории. Однако Фауст на это говорит: «Такой пустяк и Вагнеру известен»[73].

Максвелл сказала:

– Если труппа в пьесе – Школяры ночи, то это очень нелестный их портрет.

– Приправленный черным юмором, во всяком случае. Но я не думаю, что это буквально они – скорее просто группа мыслителей, вдохновленная Школярами ночи. Полидор совершенно точно не Рэли. Аргелиан может быть доктором Ди, но это все равно что утверждать, будто Фауст – доктор Ди.

Эллен смотрела мимо него, в пространство. Хансард чуть было не повернулся проследить ее взгляд, потом спросил тихо:

– Что такое?

– Ммм? Ой… я просто задумалась о гравюре, которую однажды видела. Ди, стоя в магическом защитном круге, вызывает духа с помощью товарища… как его звали?

– Келли. Я помню рисунок. Кстати, там ведь и привидение – женщина.

– Значит, они таким занимались.

– Я бы воспринимал все, что якобы совершали вместе Келли и Ди, с изрядной долей скепсиса. Келли, судя по всему, был профессиональным мошенником и бессовестно дурил Ди голову. Он постоянно носил шапочку, потому что ему за какое-то преступление отрезали уши.

– Кое-что не меняется.

– А теперь гляньте вот сюда.

Он пролистал текст «Убийцы», нашел место, где Полидор разговаривает с Аргелианом после сцены вызывания духа.

АРГЕЛИАН. Отец их – прародитель всякой лжи.

Обличиям их имя легион.

От жажды умирающий в песках

Вдруг видит озеро, ползет к нему

И обжигает рот глотком песка.

Так бесы и отводят нам глаза.

ПОЛИДОР. Ха. Штуки шарлатанов это все.

Взгляни на беззакония людей,

И камень пусть слеза твоя прожжет.

– У Ди был «магический камень, открывающий тайны рока», не помню из чего. Из горного хрусталя, наверное.

– Дающий зренье камень[74], – сказала Максвелл.

– Это, должно быть, цитата, но я…

– Джон Донн. Я думала, вы должны знать.

Хансард почесал затылок.

– Что ж, виноват, – весело сказал он. – Но в сутках всего двадцать четыре часа, и…

– И?

– «Все радости познаем мы»[75], – сказал он, и она рассмеялась и простила ему оплошность, как он и надеялся.

Хансард собирался добавить, что ему ни разу не давали чего-нибудь из Донна для установления подлинности. Однако это значило бы втянуть сюда Рафаэля и весь ночной мир. За этим столом не было места Рафаэлю.

Они вышли из ресторана.

– Я могу сесть на автобус в двух кварталах отсюда, – сказала Максвелл. – Проводите меня до остановки, Николас?

– С радостью, – ответил он почти искренне, хотя к радости примешивалась заметная доля разочарования.

Они дошли до остановки, постояли в молчании минуту-две, потом Максвелл сказала:

– Николас…

– Да?

– Вы правда джентльмен. Вот честное слово, не поверила бы.

Она обняла его, поцеловала в губы и тут же оттолкнула со словами: «Вот мой автобус. Хороших вам снов, Николас». И прежде, чем он успел опомниться, красный лондонский автобус умчал ее прочь.

Однако по пути в отель Хансард по-прежнему чувствовал теплоту в груди и сладость на губах.

ВАГНЕР глядела в чашку. В узоре чаинок ей открылась истина, и шутка стала наконец понятна. РОК-ЗВЕЗДА. Конечно.

Чернокнижник в «Убийце» гадает не по звездам и камням, а по огню и картам. Неважно. И там, и там речь о тайнах рока. Набирая зашифрованный номер, ВАГНЕР слышала смех Аллана.

Тут она замерла и положила трубку. Шутка Аллана сложнее. Надо угадать еще одну связь. В этом ВАГНЕР не сомневалась.

Она заглянула в досье. «Работает с негласным компаньоном». Ну конечно.

– Алло? – произнес сонный голос на другом конце провода.

– Келли? – спросила ВАГНЕР.

– Ой. Да. Да.

– Слушайте внимательно. Четверг, одиннадцать утра…

«Да, – подумала Селия Эверидж, кладя трубу, – да, да, я сказала да», – и беззвучно рассмеялась.

Несколько недель назад Селия Эверидж прочла некролог Аллану Беренсону в «Экономисте». Инфаркт, написали в журнале. Что ж, может, и правда. Он был немолод.

В тот день она закрыла мастерскую пораньше – думала выставить табличку «Смерть в семье», но кто-нибудь мог пристать с расспросами – и пошла домой, в коттедж на краю городка. На заднем дворе стоял серебристый жилой прицеп. Все сделано, все готово.

Беренсон оставил ей инструкции на случай, если не сможет сам завершить проект: кодовые слова, телефонный звонок. Эверидж гадала, сколько придется ждать.

Впрочем, неважно. Если потребуется, она готова была ждать десять лет.

Она вошла в дом, поднялась на второй этаж в свою радиорубку, включила передатчик. Глянула на часы, взялась за ключ и начала рассылать CQ[76] всем, кто слушает.

– Вы соберете это устройство? – спросил человек, представившийся как Баском, сидя в радиоремонтной мастерской Эверидж. Дверь была заперта, шторы опущены, на столе между ними лежали схемы. – Вам следует понимать, с каким риском это связано. Ничто из того, что вы соберете, не будет противозаконным само по себе, однако с помощью этого устройства планируется сделать нечто в высшей степени противозаконное, и, если все рухнет и вас арестуют, будьте уверены, никто не станет разбираться в таких частностях.

– Зачем вы мне это говорите? – спросила Эверидж. – Разве не лучше мне ничего не знать?

– Причины две, – ответил Баском. – Во-первых, я не хочу, чтобы у вас позже возникли сомнения. Некоторых деталей проекта вы знать не будете – ради безопасности. Например, имена других участников. Но я честно сообщу вам, о чем именно умолчу. Во-вторых, я не люблю лгать или использовать людей под ложным предлогом. Либо вы с нами сознательно, понимая, в чем участвуете, либо вы не с нами.

– Какова третья причина?

Он посмотрел ей прямо в глаза, как редко смотрели люди, хотевшие от Эверидж чего-нибудь по профессиональной части.

– Я не люблю невежества. И утверждаю: нет греха, есть глупость[77].

– Я согласна, – ответила она.

– Сознавая…

– Я сказала, – да.

– Да.

После чего он сообщил, что его зовут Аллан Беренсон, и дал ей пять тысяч наличными в качестве задатка.

Эверидж познакомилась с Баскомом на воскресной ярмарке радиолюбителей. На аукцион выставили ящик частично собранных спутниковых декодеров, по сути, просто запчасти, но, вооружившись паяльником и порывшись по закромам, она могла недели за две довести их до ума и продать процентов на двадцать ниже коммерческой розницы… особенно если на аукционе не будет других желающих.

Желающий нашелся – крупный седой американец в дорогом темном костюме. Он был решительно настроен перебивать ее ставки, так что она довела до цены вдвое больше реальной и уступила.

Позже американец представился как Роберт Т. Баском.

– Вы знаете, зачем они нужны? – спросил он.

– Конечно, – ответила Эверидж. – И еще я знаю, сколько они стоят.

– Тогда согласитесь ли вы принять их в подарок?

– Что?

Баском пожал плечами:

– Не в подарок. Я хочу купить немного вашего времени.

Эверидж положила руку на ящик с деталями.

– Идет. Отнесем их в мой фургон?

Они перетащили ящик в старенький фургон, на котором было написано от руки: «СЕЛТРОН – ремонт и продажа электроники». Баском купил в палатке два пенопластовых стаканчика чаю, и они с Эверидж сели перед фургоном.

– Ваше время пошло, – сказала Эверидж. – Начинайте.

– Как я понимаю, вы работали в «Вектаррей».

Она глянула на него, на его черный костюм и черный портфель.

– Работала. Откуда вы? Из спецслужб? Из министерства обороны?

– Независимый подрядчик, – ответил Баском и открыл портфель. – Я задумал проект абсолютно по вашей части.

Он вытащил журналы: «Военное обозрение Джейна», «Еженедельник авиации», «Военные технологии». Несколько опубликованных статей «Вектаррей-Британия» – ее имя в списке авторов было обведено ручкой. Все относилось к системе Командной Надежности.

– Я ничего не знаю про КОН, – сказала Эверидж, предполагая, что он либо шпион, либо контрразведчик-провокатор. – Я уволилась раньше, чем что-либо вышло за пределы чистой теории.

– Вы уволились до того, как появился действующий образец, – сказал Баском, – но вы работали над первыми функциональными макетами. А насчет того, будто вы ничего не знаете… если я правильно прочел статьи, вы внесли большой вклад в разработку.

– Вы сотрудник «Вектаррей»? Я не вернусь. Извините.

– Я ни на кого не работаю, – терпеливо сказал Баском. – Просто позвольте объяснить, что мне нужно и зачем. А после я дам вам время подумать.

Он рассказал, что ему нужно собрать. Это было интересно.

Потом рассказал зачем. Это было захватывающе прекрасно.

Все время, пока он говорил, она ждала, когда ловушка захлопнется, когда из-за угла выскользнет сотрудник особого отдела, или ЦРУ, или чего там еще. Но в его глазах, в его голосе она видела будущий проект, яркий, как свет неуправляемой термоядерной реакции.

Эверидж никогда не интересовалась политикой. Да, она когда-то состояла в «Кампании за ядерное разоружение», но кто в ней не состоял? Только это оказались бесконечные марши с пением, общество взаимного восхваления, посвященное тому, что ядерные бомбы – зло. Да, ее университетская соседка по комнате вышла за капитана артиллерии, и он тоже считал, что ядерные бомбы – зло. Он даже сознался (спьяну, у них дома в Рождественский сочельник), что знает: бомбы убьют его жену, детей и его самого, убьют всех, хороших, плохих и серединка на половинку. Однако большое начальство решило, что они нужны для национальной безопасности…

Эверидж смотрела на капитана, когда тот стоял, прислонившись к камину, говорил на октаву выше обычного, прихлебывал эгг-ног с бренди, чтобы не сорваться, и силился примирить верность стране с мегатонными мощностями. Селии хотелось сказать что-нибудь ободряющее, как-нибудь смягчить его мучения, но утешить его было нечем, поскольку противоположности не примиряются.

В восемнадцать Селия Эверидж поступила в Эдинбургский университет на государственную стипендию, учрежденную, чтобы повысить роль женщин в науке. Она взяла свой стоваттный любительский радиоприемник, два чемодана одежды и коробку с личными вещами, после чего простилась с родителями, не намереваясь когда-либо возвращаться домой.

В университете Эверидж училась хорошо, завела друзей (хотя плохо умела поддерживать контакт) и знакомства. Получила диплом по электромеханике с отличием. То был хороший год для молодых специалистов: под Эдинбургом только-только возникла «Кремниевая лощина», что означало работу, деньги, оптимизм. Эверидж взяли в американскую компанию «Вектаррей», в новый британский филиал, стремившийся доказать, что он не уступает новизной разработок самым крутым фирмам США и (главное) Японии.

Поначалу «Вектаррей-Британия» занимался потребительскими товарами, но по мере того как работы, денег и оптимизма становилось меньше, по совету американских учредителей переключился на оборонные заказы. Они приносили много денег. По правде сказать, вояки платили смехотворно много даже за смехотворные идеи.

Эверидж вместе с одним электронщиком и одним программистом посредством мозгового штурма родили проект под названием «Плащ-невидимка» и нашли горшок с золотом на конце спутникового канала. Натовцы так хотели заполучить «Плащ-невидимку», что пытались форсировать разработку закачкой денег. Что важнее, они готовы были, если «Вектаррей-Британия» не выдаст продукцию быстро, отдать проект другим.

Были функциональные макеты и компьютерные модели. Было много документации. Были настойчивые требования перейти к испытаниям в реальных условиях. Эверидж в присутствии натовского представителя сказала, что до испытаний в реальных условиях еще года два.

Через четыре дня Лестер Борден, даже не глава службы безопасности, уведомил сотрудницу Эверидж С., что она не прошла специальную проверку благонадежности в связи с проектом «Плащ-невидимка» и лишилась допуска к этой работе. Она может перейти в отдел разработки потребительских товаров либо уволиться.

Она уволилась. Выходное пособие оказалось неожиданно щедрым – она смогла обосноваться в Линкольншире и открыть собственную ремонтную мастерскую.

Довольно скоро, в 1982-м, она поняла, отчего руководство так расщедрилось. Испытания в реальных условиях все-таки провели, и они провалились с треском, как она и предсказывала.

В восемьдесят третьем умерла от инсульта ее мать. Селия приехала на похороны. Никто с ней не разговаривал, и она не лезла ни к кому с разговорами. Через несколько недель в мастерскую вошел ее отец, неся под мышкой что-то завернутое в бумагу. Он был плохо выбрит, и от него пахло виски.

– Да? – спросила Селия.

Прошло много лет. Случилось много событий. Но не столько лет и событий, чтобы забыть.

– Я… хотел отдать тебе вот это. – Мистер Эверидж со стуком положил сверток на стол. – Потому что времена такие, ну, ты понимаешь. – Он оглядел мастерскую, полки с починенными телевизорами и радиоприемниками, спутниковую тарелку под потолком. – Как у тебя идут дела, хорошо?

– Дела у меня идут хорошо. Я могу послать тебе несколько фунтов, если…

– Мне не нужны деньги. – Мистер Эверидж почти что расправил плечи. – Не нужны мне никакие деньги. Я просто… хочу, чтобы у тебя все было хорошо, ничего больше, доченька. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Она подумала, что ничего хуже он ей сказать не мог, но промолчала. Она не любила его. Она его ненавидела. Однако ненависть – одно, а жестокость – совсем другое.

– До свидания, Селия, – сказал мистер Эверидж, и, когда он, совсем не пошатываясь, вышел из мастерской, она поняла, что отец говорил искренне.

Она открыла пакет. Это был боевой пистолет времен Второй мировой, «кольт» сорок пятого калибра, заряженный, абсолютно нелегальный. Эверидж смотрела, как отец идет по дорожке к автобусной остановке, и шевелила губами, но так и не смогла ничего сказать. Чарльз был его братом, подумала она. Почему она так долго не могла этого вспомнить? Она медленно подошла к двери, открыла ее так, что фотоэлемент пискнул. Однако мистер Эверидж уже свернул за угол.

Селия больше его не видела. Меньше чем через год он умер. На похороны ее не позвали. Вместо этого она провела всю ночь с радиоприемником, рассылая DX на острова, получая QSL-подтверждения с Бали и Огненной Земли[78].

Когда Селии Эверидж было пятнадцать, она получила на Рождество совершенно неподходящий подарок. Подарок этот был от дяди Чарльза, инженера-строителя. Чарльз Эверидж принадлежал к числу тех волшебных дядюшек, вроде старого Дроссельмейера в «Щелкунчике», чьи подарки живут собственной жизнью. Ребенок даже и не догадывается, что именно это ему было нужно, пока не развернет бумагу, не откроет коробку и не увидит игрушечную железную дорогу, или химнабор, или комплект для фокусов, или что-то еще, что разбудит его мозг.

Чарльз подарил Селии электронный набор «Сделай сам» с деталями для детекторного радиоприемника, моторчиком на солнечной батарее, ключом, чтобы упражняться в азбуке Морзе, и еще одиннадцатью увлекательными проектами. В Рождество, когда все играли в игрушки, или спорили, есть ли хоть что-нибудь хорошее в американском футболе, или просто дремали после обеда, Чарльз Эверидж учил племянницу работать паяльником.

Чарльз настоял, что первым делом надо собрать беспроводной телеграфный ключ. Селия послушалась, но сперва не поняла зачем. Это не был даже настоящий радиоприемник, он только пикал, когда нажимаешь ключ.

Когда они закончили, Чарльз взялся за ручку ключа (всей рукой, не просто поставил на нее указательный палец) и выдал последовательность сигналов.

– Знаешь, что это было?

– Нет, конечно.

– Это было СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА ЮЛ СЕЛИЯ СД ЧАРЛЬЗ 73.

– И что это значит?

– ЮЛ значит «юная леди». Это ты. СД значит «старый дядька». Это я. 73 означает наилучшие пожелания.

Потом дядя Чарльз объяснил ей про радиолюбительскую лицензию и про то, что для ее получения надо сдать экзамен на знание азбуки Морзе.

– А теперь слушай внимательно, потому что я дам тебе обещание. Если ты сдашь экзамен и получишь лицензию к следующему Рождеству… я позабочусь, чтобы у тебя была своя радиостанция.

С этого часа – было семь вечера – Селия Эверидж помешалась на беспроводных передачах. Она начала читать радиолюбительские журналы, заказала учебники для подготовки к экзаменам на лицензию. Она изучила тайное знание верхних частот, иконографию двухконтурного генератора с обратной связью, неприукрашенную истину о супергетеродировании.

Первая неприятность случилась, когда мать изъяла руководства. Она сказала только, что они загромождают дом – учитывая, что повсюду валялись программы скачек и журналы с киноактерами, это было полной нелепицей. Селия пыталась понять, в чем дело: у нее прекрасные оценки в школе, она выполняет все обязанности по дому, что не так? Мать не отвечала. Через две недели она нехотя начала просвещать Селию об изменениях в женском теле… и выяснилось, что миссис Эверидж перепутала гистерезис с гистерэктомией и думала, будто петля гистерезиса – какое-то противозачаточное средство. Через некоторое время Селии купили новые книги; оригиналы (как выяснилось наконец) отправились в огонь.

Вторая неприятность стала следствием невероятно прекрасного дня, субботы, сразу после шестнадцатого дня рождения Селии. Дядя Чарльз заехал за племянницей и отвез ее в Лондон, в южно-кенсингтонский Музей науки.

На втором этаже музея была действующая любительская радиостанция. Дежурные радиолюбители приветствовали дядю Чарльза по имени и отодвинули загородку, отделяющую их от посетителей.

Селии показали все оборудование, радиотелефоны, телетайп и ЭВМ, превращающую сообщение азбукой Морзе в текст. Она улыбнулась в телекамеру с медленной разверткой, и ее изображение отправили куда-то в Калгари, Альберта, Канада. Ей показали огромную коллекцию QSL-карточек – открыток, которые радиолюбители отправляют друг другу в подтверждение контакта.

Без лицензии она не могла ничего передать, но ей дали наушники и блокнот, чтобы она переводила точки и тире в слова, и сравнивали то, что у нее получалось, с тем, что появлялось на экране ЭВМ.

Никто не сказал: «Тебе всего шестнадцать!»

Никто не сказал: «Ты все делаешь неправильно!»

Никто не сказал: «Но ты же девочка!»

Они засиделись допоздна. Чарльз поблагодарил операторов и отвез Селию обратно. Высаживая ее у дома, он небрежно спросил:

– Лицензия к Рождеству, как ты думаешь?

– Я все выучила.

– Отлично. Обещания надо выполнять. С днем рождения, Селия.

– Семьдесят три, СД.

Она вошла в дом сама не своя, думая о гетеродине телеграфного приема и передачах с отражением волн от Луны, поэтому не расслышала первых слов матери.

– …спрашиваю, чем вы занимались?

– Мы ходили в музей.

– Вы провели целый день в музее?! Чем вы занимались, я спрашиваю?

– Это никого не касается, – ответила Селия не думая. В конце концов, это было правдой. Она пошла по лестнице в спальню.

– Юная леди, – сказала мать самым ужасным тоном, и в воздухе разлился холод.

Это было совсем не как ЮЛ; мать сказала «леди», потому что имела в виду «девчонка».

Селия остановилась.

После молчания мать сказала:

– У нас с тобой будет разговор, юная леди.

Однако разговора не произошло.

Первого ноября Селия поехала на поезде в Лондон – сдавать экзамен на радиолюбительскую лицензию. Среди других кандидатов была слепая пожилая женщина, показавшая такую скорость расшифровки, что экзаменатор от изумления покачал головой. Когда они шли на экзамен (женщине билеты должны были зачитывать вслух), она пообещала Селии прислать QSL-карточку, как только они получат свои лицензии.

– Я должна получить радиостанцию на Рождество, – сказала Селия. – И потом, мне еще предстоит сдать экзамен.

– Сколько здесь женщин? – спросила слепая.

– Только вы.

– Считая девочек, милая.

– Вы и я, – озадаченно ответила Селия.

– А сколько всего кандидатов?

– Двадцать – двадцать пять.

– Ты пройдешь, милая, – сказала слепая дама. – Ты отлично справишься.

После письменного экзамена Селия была уверена, что провалилась. Она забыла номера частот. Схема моста Уитстона вылетела у нее из памяти. Формы антенн, мощность передатчиков и гармонические колебания перемешались в голове.

Через две бесконечных недели пришел официальный конверт. Селия стала лицензированной радиолюбительницей.

Она позвонила Чарльзу.

– Поздравляю, ЮЛ, – сказал он. – Я и минуты не сомневался. Восемьдесят восемь.

– Восемьдесят восемь и тебе, дядя Чарльз.

– Что значит восемьдесят восемь? – спросила мать.

Селия хихикнула. Сегодня все было можно. С сегодняшнего дня все всегда будет хорошо.

– Это значит «люблю, целую», – сказала она и на крыльях умчалась в спальню.

Рождественским утром доставили коробку, огромную и тяжелую, завернутую в белую бумагу, с открыткой, написанной точками и тире. Селия прочла ее без труда. «Обещания надо выполнять», – говорилось в открытке. Открыть коробку было легко. Селия знала, что внутри: стоваттный передатчик, гетеродинный генератор, приемник, наушники и ключ, моток антенной проволоки. Труднее всего было дождаться дяди Чарльза.

К обеду он еще не приехал. У Селии пропал аппетит. Это наконец привлекло внимание, поскольку все остальные ели много и жадно.

– О, – медленно сказал отец, – Чарльз позвонил, что не сможет сегодня приехать. Он приносит извинения.

У Селии было такое чувство, будто ее ударили под дых. Ее старший двоюродный брат был у них в гостях, пил виски из стакана для воды.

– Что-то случилось? – равнодушно спросил он.

– Нет, – ответила она, чувствуя, что сейчас заплачет, и перебарывая слезы.

– Если ты ищешь брата своего отца, его здесь нет. И вряд ли он тут появится после того, что твоя мать ему наговорила. – Он отпил большой глоток, посмотрел на Селию, склонив голову набок, и сказал почти ласково: – Если ты хочешь конкретного удовольствия, детка, то ты обратилась не по адресу. Я сволочь и пьян, но я не распутная пьяная сволочь.

– О чем ты? – спросила Селия и от растерянности все-таки заплакала.

– Будто не знаешь? Давай-давай, надувай губки, мадонна коротковолновая Лолита.

Селия тупо уставилась на него, потом побежала наверх и набрала номер дяди Чарльза, но он не взял трубку.

В семь вечера, ровно через год с того часа, когда Селию посвятили в эфирные таинства, пришел полицейский. Усталый инспектор с печальными глазами спаниеля сообщил, что сегодня в седьмом часу утра Чарльз Эверидж купил билет из Бирмингема в Лондон в один конец, вышел на платформу номер 11 и без всякого предупреждения спрыгнул на рельсы перед лондонским экспрессом. Десятки свидетелей видели, что он не упал, а именно прыгнул.

Селия унесла радиоаппаратуру к себе в комнату. Как-то она все соединила и выставила дипольную антенну в окно. Никто ей ничего не сказал. Было такое впечатление, что все боялись.

Незадолго до полуночи она вышла в эфир – зажав в руке ключ, отгородившись наушниками от мира, она посылала всем, кто слушает: СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА, МИР НА ЗЕМЛЕ, ВСЕМ 73. И частота наполнилась ответами: «73» летело из Европы, из Скандинавии, из Южной и Северной Америки – целый эфирный хор утешал Селию, не ведая о ее горе.

ВАГНЕР обошла алюминиевый жилой автофургон. Он был двухосный, тридцать футов в длину. Похожая на раскрытый зонтик спутниковая антенна на крыше смотрела в небо.

– Он полностью автономный, – сказала Селия Эверидж, носящая кодовое имя РОК-ЗВЕЗДА. – Если никуда не ехать, генератор будет работать от бензобака дня два.

– Отлично, – сказала ВАГНЕР.

Она была в темных очках и платке, с сумкой через плечо и большим «дипломатом».

Эверидж постучала по боку фургона.

– На ходу он вполне ничего. Когда-нибудь водили такой?

– Справлюсь.

– Конечно.

Эверидж была маленькая, коренастая, не красавица, но и не уродка, с короткими черными волосами и в очках. На ней был свитшот с надписью «Американская ассоциация радиолюбителей», джинсы и ни следа макияжа на лице.

– Заходите, – сказала она.

Эверидж открыла заднюю дверцу, и они вошли. Внутри все было утыкано электроникой, датчиками, тумблерами и мониторами. Вдоль одного борта тянулся стол с пробковой столешницей, перед ним стоял вращающийся стул. Эверидж показала холодильник, плитку и кофемашину.

– Вперед отсюда попасть можно? – спросила ВАГНЕР.

– Вот здесь.

Эверидж нагнулась и сдвинула маленькую панель. В отверстие можно было увидеть водительскую кабину.

– Боюсь, пролезать надо будет ползком. – Она задвинула панель. – Давайте начнем. Чаю хотите?

– Спасибо, не откажусь.

Эверидж наполнила чайник из бутылки с питьевой водой и поставила его на плитку. Потом села на вращающийся стул, сняла кроссовки и бросила их в угол. ВАГНЕР поставила «дипломат» на пробковый стол и вытащила плату КОН-СВЕТ.

– Вот она, значит, – сказала Эверидж.

Она провела рукой над платой, не касаясь золотого узора, потом открыла металлическую крышку и выдвинула панель с длинным многоштырьковым гнездом внизу. ВАГНЕР старалась не думать про Сьюзен Белл.

Эверидж вставила плату и плавно покачала, чтобы штырьки вошли в гнездо. Затем присоединила к ней проводки с разъемами, что-то сдвинула кончиком шариковой ручки.

– Проверим, не задымится ли, – сказала она, включила рубильник и медленно повела ручку вправо.

Зажегся свет. На экране осциллографа забегал зеленый огонек.

Эверидж выдохнула.

– Пока работает, – сказала она. – Там у стены есть складной стул. Посидите, а я пока закончу проверку. Потом я покажу, как это работает.

Следующий час Эверидж гоняла разные проверки и тесты, потом еще три часа объясняла ВАГНЕР, как управлять спутниковой радиостанцией.

– По-настоящему вам нужно помнить только, как ее включить, – со смешком заметила она. – Как только вы подключились к спутнику «Ромб», она все будет отслеживать и записывать сама. Вам ничего не нужно будет делать, кроме как упаковать ленты, когда все закончится. – Она постучала по маленькому монитору. – Этот принимает коммерческое телевидение на случай, если заскучаете. – Эверидж повернулась на стуле, потерла босые ноги о ковер. – Ну что ж, это все.

Она встала.

ВАГНЕР тоже встала и отодвинула стул.

– Спасибо, – сказала она и взяла сумку.

– Вы ведь меня убьете, – сказала Эверидж. Она упиралась ладонями в пробковый стол, на дрожащей чайной чашке вспыхивали блики. – Послушайте, дайте мне уйти. Мне даже денег не надо… В смысле, если вы дадите мне пару сотен, чтобы уехать, все, что у меня здесь есть… – Она замолчала, тяжело сглотнула, повернулась – только головой – и поглядела на ВАГНЕР. – Я ничем не могу вам повредить. Что я могу? Пожалуйста, не убивайте меня.

ВАГНЕР подумала, что Эверидж (та стояла напряженная, как пружина) вовсе не выглядит беззащитной. А голос…

ВАГНЕР уже нащупала в сумке цианидный пистолет-портсигар. Три секунды, и эта фаза операции будет закончена.

«Эта фаза» была женщиной, которая смотрела на нее, как она сама, наверное, смотрела на Роджера Скипуорта. ВАГНЕР замутило, как будто что-то зеленое и мокрое ползло из желудка к горлу.

Она вытащила руку из сумки. Положила на стол пачку купюр, потом еще две.

– Здесь десять тысяч, – сказала ВАГНЕР. – Достаточно?

Селия Эверидж тяжело опустилась на вращающийся стул, так что тот скрипнул.

– Да, – сказала она с чем-то вроде смешка. – Вполне достаточно.

– Вы не сделаете попыток меня разыскать, – резко сказала ВАГНЕР.

– Да, разумеется.

Эверидж держала пистолет, большой черный «кольт». ВАГНЕР замерла.

Эверидж положила его на стол, медленно убрала руку. Пистолет лежал, словно мертвый зверь.

– Мне его дал отец, защищаться от грабителей, – сказала она. – Из него не стреляли, наверное, с сорок пятого… Я сделала для него скобу под столом. – Она нервно улыбнулась. – Видела такое в кино.

– «Глубокий сон», – сказала ВАГНЕР.

– Помню только, что там Хамфри Богарт играл. – Эверидж забрала деньги. – Человек, который мне это поручил… вы его знали? – Она подняла голову. – В смысле, вы знали его близко?

– Да.

– Он был… особенный. В смысле… я никогда… никогда бы не сделала что-нибудь подобное без него. Даже не подумала бы о таком. Вы понимаете, о чем я?

– Да.

– Очень грустно, что он умер, – сказала Эверидж, потом взяла обувь и вышла из фургона.

ВАГНЕР села на вращающийся стул. Осмотрела «кольт», нашла под столом пружинную скобу и убрала туда пистолет.

Эверидж завидует. Удивительно. Все другие смирились с тем, что Аллан умер, только ВАГНЕР по-прежнему делала что-то, чтобы продлить его жизнь на несколько прошедших дней и несколько следующих.

А когда они пройдут?

Что она тогда будет делать?

Часть пятая. Даем себе мы волю

То было в сети, где даем

Себе мы волю…[79]

Но не свободна я…

– «Дидона, царица Карфагена», III, iv

В пятницу утром Эллен была у Хансарда в отеле ровно в десять. Они прошли два квартала до автомобильного проката, взяли маленький красный «Фиат Уно» и поехали из Лондона в Кембридж. Машин было мало, дорога заняла всего час. Они остановились севернее городского центра и пошли по Сент-Джонс-стрит к колледжам.

Берега Кема были еще зеленые, хотя деревья уже начали желтеть, погода – ясная и безветренная. Студенты сидели на скамейках у реки, перекусывали жареной рыбой и пирожками. Компании панков в пыльных черных косухах и с «ирокезами» на голове слонялись без всякой цели среди изящной архитектуры.

– Держитесь от них подальше, – сказала Эллен, когда двое татуированных парней прошли мимо, наградив их особенно враждебными взглядами. – По сравнению с кембриджскими отморозками лондонские скинхеды покажутся детьми.

– Они все дети. – Хансард глянул вслед панкам и быстро отвел взгляд, когда один из них обернулся. – Им никак не больше семнадцати.

– Боюсь, вы правы, – с легким удивлением ответила Эллен.

В библиотеке Хансард показал удостоверение Белой группы. Пришлось подождать, пока кто-то кому-то звонил. Наконец явился замученного вида библиотекарь и косо глянул на Хансарда.

– Да, сэр. Что именно вам нужно для вашей работы?

– Скинские документы.

Библиотекарь покачал головой, но сказал:

– Понятно. Что ж, сэр, нам велели оказывать вам содействие. Минуточку.

Он ушел через внутреннюю дверь.

Хансард сказал Эллен:

– Очень странно. Такое впечатление, что мне не хотят давать эти документы. Никогда раньше такого не было.

– Вы сказали им, что у вас есть экземпляр пьесы?

– Нет.

– И не говорите, – шепнула она. – Я слышала от Лилли, моей подруги, которая работает у сэра Эдварда. Скинская рукопись должна оставаться чисто английским проектом.

Вернулся библиотекарь.

– Пройдите сюда, сэр, мэм.

Их провели в комнатку, обшитую деревянными панелями. На конференц-столе стояли ящики с документами, рядом – несколько стульев.

– Вот Скинские документы, доктор Хансард. Вы понимаете, что их нельзя отсюда выносить?

– Разумеется, – ответил Хансард как можно терпеливее. – Как насчет фотокопирования?

– Боюсь, это невозможно, сэр. Документы очень ветхие, и наш специалист по консервации не разрешает их фотокопировать. – Библиотекарь глянул на часы. – Трех часов вам хватит?

– Сомневаюсь, – сказал Хансард, теряя терпение. – Послушайте, я работаю со старыми документами с семнадцати лет и, мне кажется, знаю, что с ними можно делать. Если с моим удостоверением что-то не так, скажите прямо, а не разговаривайте со мной, как с первокурсником.

– Прошу прощения, сэр, – сказал библиотекарь совершенно не извиняющимся тоном. – Я приду через три часа.

Когда он ушел, Эллен спросила:

– С семнадцати?

– Что? – Хансард мгновенно остыл. – Я начал… довольно рано. – Он глянул на документы. – У нас три часа и нет возможности снять фотокопии. Что будем делать?

– То, что делали, когда не было фотокопий, – сказала Эллен. – Будем много выписывать.

Она открыла сумку и вытащила стопку блокнотов на пружинке и десяток карандашей.

– Где вы были всю мою жизнь? – спросил Хансард, и они принялись за работу.

В Лондоне Гарет Риз-Гордон сидел в индивидуальном отсеке главных фондов МИ-6 и перебирал фотографии, сделанные в последние дни жизни Палатайна. Это были зернистые, увеличенные черно-белые снимки в пластиковых файликах, низкоприоритетные и оттого низкобюджетные. Спутник с расстояния в тысячу миль дает изображение четче.

Напротив Риз-Гордона сидел клерк, явно страдающий оттого, что должен работать в обеденный перерыв.

– И как? – спросил он.

– В газетах и то лучше, – сказал Риз-Гордон и перелистнул снимок.

Его пальцы замерли в воздухе и выпустили файлик.

Волосы были не того цвета, лицо по большей части скрыто… но белый плащ, серьги…

– Что-то нашли? – спросил клерк.

Риз-Гордон листал журнал с данными фотографий.

КОНТАКТ 29 августа

МЕСТО отель Х2/обычная явка

ЛИЧНОСТЬ неизвестна

ЦЕЛЬ КОНТАКТА неизвестна

КОД ДЕЛА нет

– Вы ее узнали? – Клерк наконец заинтересовался, но старался этого не показать. Он постучал пальцем по блоку желтых формуляров.

– Дайте сюда, – сказал Риз-Гордон.

Он вырвал у клерка блок, оторвал верхний формуляр, вписал «Белл, Сьюзен Свенсен» в графу «фамилия, имя», вписал в нужные строчки звание и должность, вписал «скончалась» в отведенное под это окошко и «ожидается» в графу «код дела», снизу поставил свою фамилию и подпись, затем сунул формуляр в файлик со снимком.

– Сделать копию?

– Нет, – ответил Риз-Гордон и захлопнул папку. – Не убирайте пока.

Он встал и пошел к внутреннему телефону. Надпись на двери кабинки гласила: «ДОКУМЕНТЫ НЕ ВНОСИТЬ». Риз-Гордон набрал номер отдела регистрации дел департамента «С».

Через несколько минут он вернулся в отсек, взял у клерка папку с фотографиями. Вытащил желтый формуляр, вычеркнул слово «ожидается».

– Так нельзя.

– Что?

– Нельзя делать исправления в заполненных бланках.

Клерк оторвал от блока новый листок. Он забрал первый у Риз-Гордона из руки, взял резиновый штампик и проставил на обоих формулярах дату и красный номер. Старый отправился в сейф, новый он с медлительной важностью вручил Риз-Гордону.

– Теперь можете заполнять.

Риз-Гордон очень спокойно заполнил новый формуляр. Код дела был теперь ГРАВЕР, и это слово Риз-Гордон вписал в соответствующую графу. Названия ничего не означали: компьютер выбирал их случайно из загруженного словаря, чтобы никто по коду дела не угадал его сути. Когда-нибудь, подумал Риз-Гордон, компьютер выберет слово ОЖИДАЕТСЯ, и все клерки рехнутся. Подумал не с юмором, а как о чем-то неизбежном и чуточку приятном.

Он вышел из фондов, из здания, и свернул в паб. Итак, теперь у него есть дело.

Возможно, есть. Слишком много переменных, слишком много неизвестного.

Рано или поздно все сойдется. Так бывает всегда. И как только это произойдет…

Бармен поставил перед ним пинту горького и картофельную запеканку.

– Добрый день, Гарет.

– Добрый день, Чарли.

– Трудное утро?

– Хуже не бывает. Родственник умер.

– Сочувствую. – Чарли был по совместительству полисменом и знал, что Риз-Гордон имеет в виду. – Жена все надеется, что вы заглянете к нам как-нибудь вечерком.

– Как-нибудь загляну, – ответил Риз-Гордон, не собираясь выполнить обещание, но и не кривя душой.

Чарли отошел.

«Господи боже мой, Сьюз, – думал Риз-Гордон, стискивая зубы до боли в изуродованной щеке, – во что ты вляпалась и кто были твои сообщники?»

– А вот это странно, – сказал Хансард через полчаса работы над Скинскими документами. – В описи значатся сценарий, письма и, представляете, домашние счета.

– Вы уверены, что их не добавили позже к найденным документам?

– Тут особо отмечено, что они – часть находки. – Хансард постучал по ящику с пергаментами. – Какого черта домашние счета замуровали вместе с остальным? – Он глянул на часы. – Остается только прочесть их и выяснить.

Через двадцать минут он сказал:

– О, а вот это интересно.

– Уже лучше, чем «странно».

– Вот гляньте. – Он указал. – «Костюмы к рождественской маске для ее величества, двадцать шиллингов четыре пенса». Приличная сумма.

– Жалованье слуги за три месяца, – сказала Эллен. – Но вы же не о том? – Она постучала карандашом по блокноту. – Для елизаветинской эпохи рождественские маски нехарактерны, это скорее уже двор Иакова. А Марло к тому времени давно умер.

– Тогда был их расцвет, да. Но, безусловно, можно представить, что такую маску давали для Елизаветы – она не меньше других любила театр. И если что-то пошло не так, понятно, отчего тогда они не распространились…

– Почему вы думаете, будто что-то пошло не так?

Хансард слушал ее вполуха. Мысли его уплывали, перед ними возникали картины неразберихи, пышных костюмов, внезапной крови… Он усилием воли вернулся в настоящее.

– Потому что эти записи замуровали в стене. – Он пристально взглянул на Эллен. – Понимаете, кто-то уничтожал улики.

– Возможно, – медленно проговорила она.

– Вот гляньте. – Хансард показал ей опись. – «Письмо Томаса Уолсингема Кристоферу Марло».

– Подлинность еще не установлена, – заметила она.

– Однако все сходится. И мы знаем, что Томас отчасти унаследовал шпионскую сеть брата… и что Марло последние годы жил у него. Итак, где письмо?

– Его здесь нет, я уже проверяла. – Она протянула ему белый листок. – Формуляр с отметкой о выдаче. Помните, мы говорили о профессоре Четвинде? Письмо у него.

– Так эти документы все же выдают на руки, – сухо заметил Хансард.

Они убрали блокноты за пятнадцать минут до конца трехчасового срока, просто чтобы увидеть лицо библиотекаря, когда тот войдет и обнаружит, что они готовы уйти. Это было хоть какое-то удовлетворение.

Перекусить зашли в кафе неподалеку от университета. Еда была ужасная – пластмассовая картофельная запеканка и пирожки, которыми можно мостить улицы.

– Неудивительно, что Марло вечно лез в драки из-за счета, – сказала Эллен.

Хансард рассмеялся, и это искупило все недостатки ланча.

Они пошли к машине кружным путем, поворачивая более или менее случайно, чтобы посмотреть дворики, лежащие в стороне от остальных улиц.

– Здесь, похоже, тупик, – сказала Эллен в конце довольно скучной кирпичной улочки, и они повернули.

На середине улочки, почти загораживая дорогу, стояли, прислонившись к стене, трое панков – два парня и девушка. Все они были в черных косухах и остроносых ботинках. У парней были прически шипами, у одного оранжевая, у другого синяя, у девушки – смоляно-черные волосы, зачесанные на одну сторону и заколотые кровеостанавливающим зажимом. Ее пояс был застегнут полицейскими наручниками, другая пара болталась и лязгала.

– Просто идите вперед, – сказала Эллен. – Может, им и нет до нас дела.

Однако, когда они приблизились, один из парней загородил Хансарду путь и выбросил руку, не то чтобы ударив, но довольно сильно задев его по плечу.

– Ты ведь не спешишь, чувак? В том-то и беда, все вечно спешат.

Он вновь положил руку Хансарду на плечо. Тот сбросил ее.

– Видишь, Билл? Чувак на драку нарывается. Первый начал.

Хансард огляделся. Глаза у подростков были расширенные, темные и голодные.

Внезапно Эллен потянула его за рукав. Она улыбалась – зловеще, как и панки.

– Давай, Джордж, – сказала она, обращаясь к Хансарду. – Вмажь им.

Панк, загородивший ему дорогу, чуть попятился.

– Да, Джордж, вмажь им, – передразнил другой, но голос у него немного дрогнул.

Хансард сглотнул и внутренне подобрался, затем подцепил пальцем наручник у девицы на поясе.

– Так ты их носишь, значит, – сказал он, надеясь, что сиплость в голосе звучит угрожающе, а не показывает его страх. Или показывает страх, который чреват опасностью.

Парни, стоявшие до сих пор в расслабленных позах, напряглись. Хансард потянул за наручники, глянул девице прямо в глаза и сказал:

– Ты знаешь, что значит носить их по-настоящему, детка?

Он поймал себя на том, что улыбается. Это не было намеренно или натужно. Его замутило.

Эллен привалилась к нему и обхватила обеими руками его запястье, вгоняя ногти в кожу.

– О-о-о, Джордж, – низко, с придыханием проговорила она, – думаешь, она согласится? Я уверена, она им дает. Могу поспорить, она для многих из них встает на коленочки.

Панки не то чтобы отступили. Хансард и Максвелл не то чтобы протиснулись мимо них. Произошло некое беспорядочное движение, и Хансард очнулся уже в конце аллеи. Он шел к машине довольно быстро, крепко держа Эллен за руку.

Он тут же отпустил ее. Они залезли в машину. В улочку Хансард не оборачивался. Он различил в зеркало заднего вида промельк черного, блик – возможно, что-то брошенное в машину, – но тем дело и кончилось.

– Простите, что втянул вас в такое, – сказал он, когда они выехали на шоссе.

– На самом деле это было не так уж опасно, – ответила Эллен. – Они не отморозки. Даже и не панки толком.

Она повернулась к нему, и Хансард глянул ей в лицо. Взгляд нее у нее был такой стальной, что он тут же отвернулся.

– Это вопрос, у кого первого сдадут нервы. Настоящих панков не проймешь, если не сблевать на них… хотя это следовало бы попробовать следующим. Но они были не настоящие панки, просто понтующиеся детки. Знаете песню? «Он с понтом из рабочих, но это фуфло, он папенькин сынок и просто трепло»[80].

– Я… не такой знаток уличной культуры.

– Вы отлично справились, – весело сказала она. – Если когда-нибудь еще решите провернуть такое, рассмотрите наручники.

– Э?

– Если на них ржавчина – не блефуйте.

– Ржавчина… о господи.

– Да-да, как увидите раны – уверуете[81]. – Эллен рассмеялась невероятно задорно.

У Хансарда заныло в груди.

– Прекратите, – сказал он, и она умолкла.

Мили через две она сказала:

– Если хотите, я вам спою. У нас в «Палимпсесте» были неплохие вещицы.

– У вас в…

– В моей группе, помните?

– Да. Да, спойте.

Она откинулась на сиденье.

Сияет полная луна

Из темных мертвых глаз.

На горле рваная рана видна

И кровь не запеклась…

«Что ж, сам напросился», – подумал Хансард.

Он выбирался на торный путь

И был в этот миг убит.

Он бежал, словно смерть

гналась по пятам,

Но смерть быстрее бежит…

– Вообще-то для припева мне нужно больше голосов, но он вот такой, – сказала она.

Сестра, сестра, огонь зажги,

Брат, ружье заряди,

Разбудите всех сильных и молодых,

Кровавый труд впереди.

На перекрестке ждите меня,

Собак пустите на след.

В полнолуние должен быть зверь убит,

Пока не наступит рассвет!

– Очень жизнеутверждающе, – сказал Хансард, однако напряжение отчасти спало. Возможно, это было связано с кровавой жестокостью стихов, а может, с драматическим катарсисом.

– Слышали бы вы, что мы пели позже… У нас была «Песня чумного года».

– Извините. У вас очень хороший голос.

Нет, дело было не в словах, а в звуке ее голоса, голоса женщины, которая поет оттого, что любит петь.

– Мы, кажется, очень часто друг перед другом извиняемся.

– Да. Какая альтернатива?

– Хотела бы я знать, – отрешенно проговорила она, потом спросила: – Какие у нас дальнейшие планы?

– Я хотел бы узнать, что в письме Уолсингема.

– Вы знакомы с Эдвардом Четвиндом?

– Практически нет. А вы?

– Ровно настолько, чтобы знать: вам предстоит нелегкая работа. – Она оглянулась. – Если теплым приемом в библиотеке вы обязаны ему… то…

– Хм, – протянул Хансард и стукнул кулаком по баранке. – Я знаю, кто мог видеть письмо. Клод Бак.

Максвелл изумленно открыла рот.

– Клод Бак, автор «Рапиры Конингема»?

– Правильно говорить: Клод Бак, автор «Рапиры Конингема», которая пятнадцать недель была в списках бестселлеров и по которой сейчас снимают грандиозную киноленту. – Хансард рассмеялся чересчур громко, но радуясь, что смеется. – До того как к нему пришел писательский успех, он был историком. Мы вместе учились.

«И не Аллан нас познакомил, – подумал Хансард. – Хорошо, что хоть какие-то части его жизни не напоминают о смерти».

Они остановились в пабе в нескольких милях от Лондона. После чашечки кофе и корнуолльского пирога они вместе втиснулись в телефонную будку. Максвелл вставила в щель зеленую телефонную карточку, Хансард узнал в справочной службе номер и набрал его.

– Алло.

– Клод? Николас Хансард.

– Отлично! Ты давно задолжал мне ответный визит. Ты в Лондоне?

– Провожу тут кое-какие исследования, – сказал Хансард. – Собственно, поэтому я и звоню. Мне нужна помощь. Ты видел Скинские бумаги?

– О, так ты тоже ими занялся? Любопытные документы. Да, я их видел. Подозреваю, что я единственный символический американец, которому их показали.

– Я бы хотел их с тобой обсудить.

– Ладно, отлично, но ты же понимаешь, что мы отметим твой приезд?

– Конечно. Буду очень рад.

– Отлично. Увы, сейчас у меня сумасшедшие недели… сегодня не могу, а завтра я в Национальном театре читаю публичную лекцию о Джосайе Шенксе.

– О ком?

– Надо же, Николас, у вундеркинда-всезнайки все-таки есть пробелы в образовании! Вот что, приходи завтра на лекцию поддержать меня морально. Может, даже узнаешь что-нибудь… А Скинские бумаги обсудим потом за ужином.

– Отлично, Клод. Со мной приятельница, можно ее привести?

– Ужин на троих.

– Когда у тебя лекция?

– В семь в Литтлтоне – ты ведь знаешь Национальный театр? Да что я, конечно, знаешь. Подойди к служебному входу заранее – и спроси меня.

– Звучит интересно.

– Надеюсь, так и будет, – ответил Бак.

Хансард повесил трубку.

Эллен сказала:

– Значит, завтра в Лондоне?

– Завтра в Лондоне, в Национальном театре. Он читает лекцию о ком-то, про кого я никогда не слышал.

– Значит, это кто-то малозначительный.

Хансард вдруг ощутил ее близость, ее тепло.

– Отвезти вас домой? – спросил он, не совсем понимая, что хочет услышать в ответ.

– Я думаю, что это очень джентльменское предложение, – сказала она.

Какие бы слова Хансард ни хотел услышать, это были не они.

До города они доехали молча. Эллен попросила высадить ее у бакалейной лавочки. Хансард слегка нервничал. Огорчил он ее? Обидел?

Черт возьми, одиноко ему, что ли?

Он проехал по Пиккадилли-серкус и дальше по Хеймаркет до офиса «Американ экспресс», там спустился в почтовый отдел и показал документы. Ему выдали толстое письмо. От Анны. Хансард погладил конверт и сунул в нагрудный карман, словно боялся, что его выхватят.

Он вернулся в отель, заказал в номер чайник чаю, дождался, когда его принесут, и только потом распечатал конверт. Внутри было письмо и еще один конверт, Хансарду на его адрес в колледже, но без марки.

Анна писала размашистым почерком:

Тебе приятно будет узнать, что я вытаскиваю из твоего ящика тонны рекламных листков. Если тебя это не порадовало, имей в виду, что я складываю их в каминный совок, и мое отношение к жарко пылающему огню (и тому, чем можно перед ним заниматься) с зимы не изменилось. Так что вот.

Прикладываю письмо от Пола Огдена (друга Рича). Подумала, что ты захочешь сразу его прочесть, и нет, я не открывала конверт над паром. Полу чертовски повезло, что я неревнива.

Тарелки, которые ты оставил в раковине, вымыты и убраны. Твоя постель не застелена, потому что я сегодня в ней спала. В моей меня никто не дожидался. Надеюсь, так же обстоят дела и у тебя.

А.

Хансард бережно сложил письмо и убрал в кармашек сумки. Затем распечатал второй конверт. Письмо было аккуратно напечатано на компьютере «Макинтош».

Уважаемый доктор Хансард!

Не знаю, помните ли Вы меня, но я играл в «Делателя королей» с Вами, Ричем и миз Романо несколько недель назад. Теперь я студент Валентайна. Мне тут очень нравится. Честно говоря, я думаю, что четыре года в нижних кругах ада лучше старших классов, но в колледже мне очень нравится.

Так или иначе, я хотел снова спросить, не согласитесь ли Вы стать моим научным руководителем. Мистер Маришал в деканате сказал (цитирую буквально): «Если Вы убедите Николаса Вас взять, то я был бы опасным буйнопомешанным, если бы стал возражать».

По правде говоря, я не знаю, что делают научные руководители в колледже. Мой руководитель в старших классах по большей части внушал мне, что я должен баллотироваться в ученический совет школы и прочую муть про верность традициям школы. Я ответил, что верность традициям школы привела нас к войне с Россией в 1918-м. Он не знал, что мы воевали с Россией в 1918-м. Думаю, картина Вам понятна.

Я знаю, что Вы занимаетесь научной работой и часто уезжаете, и, разумеется, я пойму, если Вы мне откажете. В любом случае, надеюсь увидеть Вас, когда Вы вернетесь из Англии, и надеюсь еще сыграть в «Делателя королей». Я уже завербовал Рича и двоих соседей по общежитию в мою команду и буду счастлив, если Вы присоединитесь.

Пол Огден,

с надеждой стать

Вашим протеже

Хансард покачал головой. Он знал Пола Огдена. Черт, восемнадцать лет назад он сам был Полом Огденом. Поступить из школы в колледж было все равно что выбраться из озера расплавленной серы на свежий и чистый воздух. Со временем понимаешь, что воздух вовсе не свежий и не чистый, но ощущение, пока оно не прошло, упоительное.

А раз он больше не будет ездить в командировки для Рафаэля, возможно, у него найдется время руководить студентом. Пожить чуть более спокойной жизнью.

Хансард, Анна и Пол. Мгновенная нуклеарная семья. Или добавить Рича, Шена, Боба и еще несколько студентов, регулярно бывающих у него. Может, они тоже – Школяры ночи?

Последняя мысль все испортила. Хансард убрал письмо Пола вместе с Анниным и заснул не то чтобы сладким, но и не беспокойным сном.

Слейден поднялся в отдельный кабинет захудалого хэмстедского паба. Бар был закрыт, помещение освещала одна настольная лампа. За лампой сидел нечесаный щуплый человечек и криво улыбался, щелкая костяшками пальцев. Руки у него были непропорционально большие.

– Вы хотели со мной поговорить? – спросил Слейден.

– Спасибо, что пришли, – ответил Гарет Риз-Гордон. – Садитесь, пожалуйста.

Слейден сел.

– Это ваш обычный канал для официальных заявлений?

– Я не собираюсь делать официальных заявлений, мистер Слейден. Я говорю просто как британский гражданин. Двух моих знакомых недавно убили, и я очень из-за этого зол, одного из ваших тоже недавно убили, и меня это тоже бесит. Я не могу даже выразить, как меня бесит, что кто-то считает себя вправе убирать… заинтересованных лиц, на которых я с большим трудом вышел.

– Вас, похоже, многое бесит, – заметил Слейден.

– О да, я видный член британского общества обидчивых.

– Очень плохо, мистер Гордон.

– Риз-Гордон, мистер Слейден. Когда перевирают мою фамилию, меня это тоже бесит. Давайте поговорим, как два добрых старых воина холодной войны. Вы влипли как муха в варенье, и теперь пытаетесь отмыть лапки. Меня это устраивает. Я предпочитаю, чтобы у вашего брата были чистые руки, это упрощает мне жизнь. Но если вы не можете их отмыть, не угваздав на хер весь сортир, то это, мистер Слейден, надо прекратить, и немедленно.

– Я не совсем понимаю, – сказал Слейден. – В чем именно вы меня обвиняете? Что именно я должен прекратить?

Риз-Гордон улыбнулся, из-за шрамов его лицо скривилось в маску.

– Я готов это от вас выслушать, мистер Слейден. Я даже готов вам помочь, в смысле готов помочь как частный британский гражданин, верящий в добрые дела.

Он встал, снял с вешалки грязный плащ и накинул на плечи.

– Это все, что вы хотели сказать? – спросил Слейден.

– И еще одно. Я знаю про женщину и Палатайна. – С внезапной злостью Риз-Гордон добавил: – Вам повезло, что вы живы. – Он тут же остыл. – Это все. Ваш ход.

С минуту он стоял, глядя на Слейдена. Тот перебарывал желание плюнуть. Затем Риз-Гордон сказал: «До встречи у чана с вареньем» – и вышел.

Слейдену было досадно, что глупый маленький англичанин подозревает, будто ему известно что-то еще, и в десять раз досадней, что на самом деле он такими сведениями не владеет. У него есть лишь несколько кодовых имен да план Глаздунова пустить операцию на самотек.

Если бы Слейден правда знал про женщину, про ВАГНЕР…

Он спустился на улицу, взял такси и поехал в офис.

Сразу после одиннадцати вечера ВАГНЕР позвонила по одному из тех телефонных номеров, которые никогда не записывала.

– Добрый вечер, – произнес скучающий голос.

– Меня зовут ВАГНЕР, – четко, отрывисто сказала она. – Некоторое время назад мы сделали мистеру Палатайну заказ и после этого с ним не связывались.

– Извините, но мистер Палатайн умер.

– Знаю. Мне надо поговорить с тем, кто занял его место.

Наступило молчание.

– Если вы хотите условиться о встрече…

– Нет, не хочу. Я буду ждать ровно тридцать секунд, не дольше.

Через двадцать секунд низкий мужской голос произнес:

– Да?

– Вы начальник?

– О чем именно разговор?

– О Командной Надежности.

В наступившем молчании послышался какой-то далекий звук.

– Я не имею ни малейшего…

– Моя линия не прослушивается. А ваша?

– Говорите, – сказал мужчина.

– Операция будет завершена, как планировалось. Но мне нужно кое-кого устранить, а сама я этого сделать не могу. Вы тоже не особо хорошо с таким справляетесь, но в телефонной книге ваша контора единственная.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Очень жаль. Я сообщу вам подробности с другого телефона через интервал СОСНОВЫЙ КЛЮЧ. За это время вы должны будете понять. И покуда вы учитесь, усвойте вот что: если вы снова напортачите – если пострадает кто-нибудь помимо объекта, – я устрою вам столько неприятностей, сколько смогу, а это больше, чем вы способны вообразить.

Она повесила трубку. В груди болело от напряжения. Глянула на часы. Интервал СОСНОВЫЙ КЛЮЧ означал повторный звонок через двадцать семь минут. Ей надо было к тому времени найти работающий телефонный автомат, продолжая в то же время следить за Николасом Хансардом.

Она подумал, что слишком разозлилась на человека по другую сторону провода. Нервы начинают сдавать. Это очень плохо.

Слейден положил трубку. Итак, ВАГНЕР снова на них вышла. Требует кого-то убрать в обмен на продолжение плана НОЧНОЙ ГАМБИТ. Занятно.

Слейден думал о смерти, как плотник о торцовочной пиле. Инструмент, не более того. Не универсальный, но и незаменимый для некоторых операций. Доски не пилят без причины, поскольку содержание инструмента требует денег. Но если нужна доска определенной длины, словами ее не укоротить.

Да, бывает, что доску отрезают слишком коротко, но дерево стоит дешево. За двадцать два года активной службы Слейден не помнил случая, когда убийство ухудшило ситуацию. Зато он видел много провалов из-за того, что кого-то оставили в живых.

Он глянул, что значит СОСНОВЫЙ КЛЮЧ. Женщина перезвонит через двадцать семь минут. Отследить звонок они не смогут. Базовые навыки у нее есть. Достойно уважения. Слейден нажал кнопку интеркома и вызвал Глаздунова.

Планировщик вошел. Вид у него был усталый и взвинченный. Слейден знал это состояние: оно происходит от уверенности, что скоро тебя вернут в Москву, а может, и в более отдаленные места. Они называли это «взгляд на восток».

Слейден сказал:

– Агент ВАГНЕР вышла на контакт. Ей нужно кого-то убрать. Сообщите Восьмому отделу, они сделают. Если оперативник опознает ВАГНЕР, надо будет ликвидировать и ее.

Глаздунов занервничал. Слейден наблюдал за этим не без удовольствия.

– Допустим, она подготовилась, – сказал Глаздунов. – Оставила документы…

Слейден хлопнул ладонью по столу.

– Мне плевать, что она оставит, лишь бы ее не было. Устройство мы найдем.

– Мы…

– Я видел таких женщин, – сказал Слейден. – В Венгрии, в Польше. Они волевые и безжалостные. Достигают очень многого при маленьких ячейках и скудных ресурсах. Но если их убрать, вся энергия обращается в пшик. – Он гадал, понимает ли его этот жалкий извивающийся червяк. – Рассказать, что я сделал в Польше? Мы пытались убрать одну такую, но не могли к ней подобраться. Ячейка ее боготворила, как святую, как Жанну д’Арк. Но подобраться можно всегда. С той женщиной я наконец нашел средство. По моей просьбе абортмахер сдвинул скальпель на полсантиметра. Куда лучше, чем сжечь Жанну. Не появляется мучеников.

– Я позвоню в Восьмой отдел, – сказал Глаздунов. Он даже немного позеленел. – Рассчитываете ли вы, что женщина тоже там будет?

Слейден улыбнулся:

– Она потребовала от нас точности. Как бы ей ни хотелось убрать того человека, рядом будет кто-то, чья жизнь ей дорога.

Служебный вход вел в небольшой вестибюль, увешанный афишами Национального театра. За стойкой дежурила красивая девушка в ослепительно стильном кожаном жакете, у окна сидел человек в плаще, читал «Огни большого города».

– Я Николас Хансард, доктор Бак меня ждет.

Девушка провела пальцем по списку.

– Да, сэр. Вам туда. Уборная номер двадцать четыре.

Через пять минут Хансард заблудился окончательно. Он не раз бывал за кулисами Национального театра, но здесь был лабиринт лесенок и коридорчиков, а таблички менялись так же часто, как спектакли. Люди сновали туда-сюда, но на Хансарда никто не глядел, и он из стеснения (чтобы не сказать из упрямства) не спрашивал, как пройти.

Экскурсоводы обязательно рассказывали, как актриса (обычно это была Берил Рейд, но, как у всякого мифа, у байки имелись вариации) по пути из уборной свернула не в тот коридор и вышла на сцену посередине совершенно другой пьесы.

Хансард нашел узкий коридор, где двери были выкрашены в мерзкий зеленый цвет, а фамилии актеров накладывались одна на другую, словно археологические слои. Наконец он отыскал уборную номер двадцать четыре и постучал. Через мгновение дверь открылась. За ней был не Клод, а человек в кожаной куртке силуэтом на фоне тускло освещенной комнаты. Он держал бумажник с удостоверением.

– Особый отдел Скотланд-Ярда, сэр. Не могли бы сообщить цель вашего прихода?

– Я к… – Глаза у Хансарда привыкли к полутьме, и он увидел тело на полу, цвет волос… – Господи, – сказал Хансард, невольно вспомнив Дидрика, убийцу, зарезанного в уборной. – Что случилось? Он мертв?

– Абсолютно мертв, сэр. Закройте дверь, пожалуйста, чтобы никто его не увидел.

Хансард закрыл за собой дверь.

– Как это случилось?

– Вот это мы и хотим узнать, сэр. Итак, кто вы и зачем пришли?

– Меня зовут Хансард, Николас Хансард… Доктор Бак назначил мне встречу, чтобы обсудить…

– Да, сэр? – Полицейский сунул руку в карман, как будто за блокнотом.

– Пьесу, – сказал Хансард и, резко повернувшись к полицейскому, выкрикнул: – Чертову дурацкую пьесу!

Разворачиваясь в тесной комнате, он с размаха задел полицейского по груди и увидел, как что-то, похожее на кусок зеленой трубы, у того в руке дернулось и кашлянуло. Пуля со звоном ударила в металлическую стену. Зеленая трубка щелкнула. Полицейский оскалился.

Хансард кулаком двинул убийцу в плечо с такой силой, что тот отлетел назад, а сам Хансард чуть не рухнул на него. Пистолет снова кашлянул, графин на гримировальном столе разлетелся вдребезги. Хансард левой рукой ухватился за дуло, выдернул пистолет и, правой рукой прижав убийцу к стене, огрел его рукоятью по лбу. Тот крякнул, по лицу потекла кровь. Хансард ударил снова. Убийца осел на пол. Хансард судорожно нащупал ручку, распахнул дверь и выскочил в чересчур ярко освещенный коридор. Огляделся. В обоих концах коридора люди спешили по своим делам.

Ему нужно было время подумать. Вернуться к машине он не мог – Эллен ждала в зале. Он не мог знать, надолго ли вырубил убийцу и нет ли у того сообщников; если просто схватить Эллен за руку и выбежать наружу, их могут подстерегать на выходе… Нужно ненадолго укрыться в безопасном месте.

Табличка в конце коридора гласила: «К ЛИТТЛТОНСКОЙ СЦЕНЕ». Хансард сунул пистолет в карман пиджака и двинулся в ту сторону.

Он толкнул дверь и оказался за кулисами, среди софитов и декораций к «Алхимику». На полу были наклеены полосы малярного скотча, тянулись провода, валялись куски посуды от взрыва в лаборатории, которым завершалась пьеса. Хансард обошел это все, идя на свет зрительного зала, миновал черный задник и очутился на сцене. Там стоял стол с графином воды и стул. В зале сидело человек пятьдесят-шестьдесят.

Они зааплодировали.

Хансард замер. Он сделал шаг, другой, машинально подошел к столу, взялся за него, чтобы устоять на ногах, затем медленно опустился на стул. Ему хотелось воды, однако он не решался взяться за графин – боялся, что тот взорвется от дрожи в его руках.

Он оглядел зал, ища Эллен. Она сидела в третьем ряду, в левом центральном секторе. Вид у нее был ошарашенный. Еще бы, подумал Хансард.

– Что ж… добрый вечер, – сказал он.

Зрители снова захлопали.

Успокойся, приказал он себе. Они здесь, потому что знают меньше Клода. Это как лекция в середине семестра.

Что ж, возможно, они чуть мотивированнее средних студентов. Но что они сделают, если его разоблачат – полицию вызовут?

– Когда я впервые начал изучать наследие Джосайи Шенкса, меня испугала огромность проекта – даже не то, сколько мне предстоит узнать, сколько объем того, чего я никогда не узнаю.

Люди в зрительном зале заулыбались, устроились поудобнее. Всегда полезно признать, что ты не умнее их.

– Давайте поместим старину Джосайю в исторический контекст. – Он оглядел зрительный зал. – Вам всем известно, на какие годы приходится самый плодотворный его период?

Мучительное мгновение все смотрели на него, кто-то кивнул. Наконец кто-то поднял руку. Хансард указал в ту сторону:

– Да?

– С тысяча шестьсот восьмидесятого по тысяча семисотый, – сказала женщина.

Хансард успокоился. Про «исторический контекст» Реставрации он мог говорить двадцать минут, не переводя дыхание.

«Возможно, Клод был прав, – с чернейшим юмором подумал Хансард. – Может, я и впрямь что-нибудь узнаю».

Он каждое мгновение ждал обличающего выкрика из зала, внезапного появления вооруженных людей из-за кулис, воинственных криков и звона стали, шума за сценой. Однако зрители были идеальны. Они сидели, слушали и одобряли. Хансард оставил пять минут на вопросы; по счастью, все они были из разряда: «Когда вы напишете еще такую книгу, как “Рапира Конингема”?». На это он мог бы дать абсолютно точный ответ, но не стал.

Пикнули его наручные часы. Семь сорок пять.

– Боюсь, у нас закончилось время, – сказал он, – или, как выразился Джосайя Шенкс: «Путник, пойди возвести дел часовых мастерам, что, их курантам послушны, здесь мы костьми полегли»[82].

«Я сошел с ума», – подумал он, но рукоплескания были громовые. Хансард глянул за кулисы. Там было темно, пугающе. Он не знал, ждет ли там кто-нибудь, но не мог заставить себя пойти в ту сторону. Высота сцены была всего фута четыре. Он легко с нее спрыгнул. Некоторые зрители удивленно смотрели в его сторону. Не обращая на них внимания, он двинулся прямиком к Эллен, взял ее под руку и потащил к выходу.

– Идемте, – сказал он ей и улыбнулся зрителям, махавшим ему рукой.

– Где доктор Бак?

– Убит, – ответил Хансард, по-прежнему улыбаясь и чувствуя, как взмокли подмышки. – Идемте же.

У книжного киоска в нескольких шагах от двери путь им преградил приземистый мужчина в тренчкоте. Он сунул руку в карман.

У Хансарда похолодело под ложечкой. Он вспомнил про пистолет убийцы у себя в кармане. Так что он сделает? Устроит перестрелку здесь, в театральном фойе?

Приземистый человек вытащил книгу в бумажной обложке. Это были «Жизни на мерзкой сцене» Клода. Мужчина что-то сказал – Хансард не разобрал слов за стуком крови в ушах. Он взял книгу, Эллен протянула ему ручку. Он написал на форзаце: «С наилучшими пожеланиями. Клод Бак» и сунул книгу обратно. Мужчина кивнул, улыбнулся и пошел своей дорогой.

Хансард зашагал дальше, по-прежнему ведя Эллен под руку. Стены как будто накренились, как в старом немецком кино про сомнамбул и смерть[83].

И внезапно они оказались на улице. Холодный вечерний воздух привел Хансарда в чувство. Он глянул на Эллен. Она казалась чудовищно прекрасной и беззащитной. Легкая мишень.

– Куда теперь? – спросила она.

Он не хотел, чтобы она погибла.

– В машину. И ехать отсюда.

Они свернули на боковую улочку к подземной парковке. В свете фонарей их тени лежали перед ними, черные на сером; Хансард подумал о следящих камерах, о глазах за оптическим прицелом, о дуле под глазами.

– Я поведу, – сказала Эллен и усадила его на пассажирское сиденье.

Она завела машину, заплатила сторожу за парковку, вырулила в серые ночные улицы.

– Куда вы хотите ехать?

– Господи, не знаю.

– Минуту назад вы отлично импровизировали.

– Вы шутите.

– Да, Николас, – мягко ответила Эллен. – Шучу.

Тут Хансард все-таки тихонько рассмеялся оттого, что напряжение отпустило, а когда наклонился вперед, пистолет вдавился в живот, и Хансард снова похолодел. Он двумя пальцами вытащил пистолет и бросил на пол машины.

– Совершенно не могу соображать. – Он закрыл глаза и потер их руками. – У вас есть какие-нибудь мысли?

– Само собой. – В ее голосе слышалось возбуждение.

Они остановились в Лестере, всего в полутора часах езды от Лондона, и выбрали самый большой, самый непримечательный международный сетевой отель, какой им попался. Устроившись в прохладном номере среди ламината и синтетики и заказав кофейник растворимого кофе, Хансард сел, нагнулся и позволил Эллен размять ему плечи.

– Говорите, – приказала она.

– О чем?

– О чем угодно. Просто говорите. Расскажите о своей жене.

– Вы правда…

– Да, правда. Расскажите мне о ней. Я хочу знать.

«От воздержанья и с ума сойдешь», – подумал Хансард и начал говорить.

– Это могла бы быть не Луиза, – сказал он. – Первую женщину, которую я любил так, что мог бы на ней жениться, я потерял по глупости и нерешительности. И все следующие годы я думал: что ж, случай стучится лишь раз, и все такое. Я так себя в этом уверил, что чуть не пропустил свою будущую жену. Потому что Луиза любила меня настолько, что не стала бы удерживать, будь я не уверен… Похоже на шекспировскую комедию, да? Комедию ошибок.

– Продолжайте, – сказала Максвелл.

– У Луизы был рак тазовых костей и нижней части позвоночника. – Он глядел мимо Максвелл, куда-то вдаль. – Иногда, если ее не мутило от терапии… мы могли заниматься любовью. Если я был очень, очень осторожен. Иначе она кричала.

– От боли, вы хотите сказать.

– Да, конечно, я именно об этом.

– Насколько я знаю, в нежности ничего плохого нет. Последний раз, когда я интересовалась, она стремительно набирала популярность.

– Я не был нежным. Просто боялся.

– У вас была любовница?

Хансард пристально посмотрел на нее. Она сидела очень спокойно, чуть приподняв брови.

– Нет, – ответил он.

– Воображаю тогда, как вы были нежны.

– Иногда она кричала, даже когда я к ней не прикасался. По ночам.

– Чего ради вы себя мучаете?

– Просто хочу объяснить вам, как это было, вот и все. Проклятие историка. Мы отчаянно хотим знать, как это было по-настоящему в какую-то давно прошедшую эпоху, каково было Бесс из Хардвика рядом с Марией, когда та вышивала и плела заговоры[84], и мы сбиваем башмаки и просиживаем часы над неудобоваримыми манускриптами и еще более неудобоваримыми современными книжками и думаем, будто ухватили истину, и тут приходит реальность, самая что ни на есть неподдельная, и вы не знаете, отчего у меня словесный понос?

– Самая убедительная моя гипотеза – что вы сексуально возбуждены, доктор Хансард.

– Превосходная догадка, доктор Максвелл. А вы?

– В разумной мере.

– Всегда в разумной мере.

Мгновение они смотрели друг на друга, потом Максвелл сказала:

– Итак, вы хотите утонуть во мне, будто я пинта лучшего пива. Хотите погрузить раскаленный меч в горячую соленую воду… – небрежное спокойствие ее тона шокировало Хансарда больше самих слов. – Вы хотите размазать меня по себе, как крем по пирожному. Итак, любите вы меня хоть чуточку?

– Понятия не имею.

Она кивнула, затем медленно проговорила:

– Да. И я тоже. Хотите все равно?

– Конечно, – ответил Хансард. – Но просто назло, давайте не будем. Мы бросим монетку, кому спать на диване.

Он выиграл, предложил все равно уступить ей кровать, но она отказалась. Они выключили свет. Фонари на парковке сразу за окнами озаряли номер слабым оранжевым сиянием.

– Эллен, – сказал Хансард в полутьме.

– Да, Николас.

– Я подозревал, что чертова пьеса важнее, чем мне сказали. Теперь я в этом уверен.

– О чем вы?

– У меня был друг, – медленно проговорил Хансард. – Исследователь Марло. И он умер.

– Да.

– После того как он умер, я… это довольно сложная история.

– Я слушаю.

Он попытался объяснить, не называя имен, но, разумеется, фамилия «Беренсон» прозвучала.

– Понимаете, я лгал себе. Притворялся, что делаю это, чтобы забыть Аллана. А на самом деле я пытался… найти связь, если она есть. Теперь я должен довести это до конца… Вряд ли вы понимаете.

– Думаю, что понимаю, – ответила Максвелл. – Я хочу вам помогать.

– Нет.

– Вот так категорически?

– Эллен, из-за нее люди гибнут. Если что-нибудь случится с вами, я… нет.

– Спасибо, Николас. Вы правда очень хороший. Но, во-первых, я уже втянута. Сила в единении, верно? А во-вторых, у меня есть две вещи, которые вам нужны.

Хансард глянул на Эллен, потрясенный ее искренностью, потом рассмеялся.

– Ладно, какая вторая?

Она тоже рассмеялась.

– У вас извращенный ум. У меня есть место, где можно спрятаться, – это раз. И два – я знаю, как добыть письмо Уолсингема.

Рафаэль поливал папоротники в своем белом травертиновом кабинете. Сразу за растениями настенные экраны переключались с коммерческого телевидения на камеры в метро, на трансляцию из конгресса и на передачи метеорологических спутников. Дверь тихонько открылась, и вошел Стрингер. Брючный ремень опасно низко сполз с его круглого брюшка, очки сидели на кончике носа, в пухлых руках была стопка папок с отчетами.

– Мы потеряли след доктора Хансарда, – с досадой сообщил Стрингер. Он ненавидел информационный вакуум.

– В Кембридже с ним обошлись как надо? – спросил Рафаэль без видимой озабоченности.

Стрингер открыл папку и, прищелкивая языком, перелистнул страницы.

– Согласно звонку из библиотеки, ему выдали документы, но отказали в помощи, как было велено. Они просят разъяснить, с чем было связано указание.

– Это безусловно не составило для них труда. Разъяснений не будет.

– Еще они доложили, что доктора Хансарда сопровождала женщина, вероятно, помощница.

Рафаэль опустил лейку.

– Да?

– Они не знают, кто она.

Рафаэль глянул вверх, на мягко шелестящие вентиляционные решетки.

– Итак. Он исчезает вместе с женщиной. Занятно. – Он полил следующий папоротник. – Установите личность женщины. Искать их не начинайте. Что до непредвиденных обстоятельств… кто у нас есть из тех, кого доктор Хансард знает?

– Кольбер в Женеве, Рулин в Мюнхене. Поллар в Афинах, но его нельзя будет так просто выдернуть.

– Доннер должна быть с Рулином. Это может оказаться полезным. Перебросьте их в Лондон, и пусть будут в состоянии готовности.

Стрингер сделал себе пометку.

– Профессор Эдвард Четвинд завтра возвращается в Англию. Известить его?

– Почему не позвонить прямиком в Москву? – Увидев, что Стрингер занес ручку над бумагой, Рафаэль слегка улыбнулся. – Никаких действий не предпринимать. Кроме того, профессор Четвинд уже оказал американским спецслужбам одну большую услугу. Его еще предстоит как следует вознаградить за организацию убийства Аллана Беренсона.

* * *

Было субботнее утро, начало двенадцатого. Хансард вел машину, Максвелл указывала дорогу. Они ехали меньше чем в миле к западу от Кембриджа, по крохотному городку, петляя по извилистым улочкам мимо парочки баров и заправки.

– Теперь последняя проверка перед ограблением. – Максвелл подавила смешок и указала на красную телефонную будку чуть впереди.

Хансард остановил машину. Он стоял в дверях будки, пока Максвелл набирала номер. «Все чисто», – сказала она и поднесла трубку к его уху. Женский голос под треск магнитофонной ленты говорил: «…ра Четвинда. Профессор сейчас не может подойти к телефону. Оставьте сообщение после…»

Максвелл повесила трубку.

– Автоответчик, лучший друг взломщика.

– Это не всегда означает, что хозяина нет дома. – Хансард вспомнил, сколько раз валялся в постели, предоставляя автоответчику врать.

– Не всегда. Вы заметили, что там записан голос Марджи? Профессор ненавидит автоответчик, выключает сразу, как входит в дом. Это входит в число того немногого, что он не забывает. И даже если бы по какому-то невероятному совпадению Марджи приехала туда в воскресенье, она бы не включила автоответчик. Что и требовалось доказать. Идемте.

Они проехали еще с милю и свернули на подъездную дорогу, отмеченную кирпичными столбиками.

– Вот дом, – сказала Максвелл.

Дом был большой, комнат на пятнадцать-двадцать, каменный, двухэтажный, с окнами из стеклянных ромбиков и монументальными трубами. Стены густо заросли плющом, мимо шпалер с розами шла мощеная дорожка, выверенная с микромикронной точностью. За домом была садовая стена в ярд высотой, увенчанная трехфутовой, аккуратно подстриженной живой изгородью длинной футов шестьдесят.

– Карл Первый? – спросил Хансард.

– Отлично! А кто был владелец, круглоголовый или роялист?

– Трудно требовать, чтобы я определил это с первого взгляда… что ж, это небольшая усадьба, так что, думаю, роялист.

– Вы романтик, но вы правы. Машину поставьте здесь.

Хансард остановился у садовой стены. Прямо впереди, у дальнего края, была калитка. Эллен вылезла из машины, подошла к калитке, подняла задвижку.

– Идем?

– Мы не станем звонить в звонок?

– Нет. Не станем. Сюда.

Сад был строго формальный – чинный танец роз и конических туй, разделенных выложенными «елочкой» кирпичными дорожками, ограниченный с трех сторон оградой, а с четвертой – задней стеной дома. В ней было несколько окон и стеклянные двери.

Хансард сказал:

– Я не рассчитывал, что проект будет включать проникновение со взломом.

– Мы не будем ничего взламывать, просто войдем. – Максвелл вышла на середину сада, лицом к дому. – «Три Кольца – премудрым эльфам – для добра их гордого. – Она сделала три шага вперед и повернула направо. – Семь Колец – пещерным гномам – для труда их горного. – Семь шагов, поворот влево. – Девять – людям Средиземья – для служенья черного. – Через девять шагов она нагнулась, перевернула один из камней, обрамляющих клумбу, покопалась пальцами в ямке и вытащил что-то, стряхивая с него землю. – А одно – всесильное – Властелину Мордора»[85]. – Она повернулась к Хансарду, держа зеленый от патины бронзовый ключ. – Или, как говаривала уборщица: «Эдвард Четвинд, кавалер ордена Британской империи, вечно не может найти ключи». Сюда.

Она открыла стеклянную дверь, и они вошли в дом, в профессорский кабинет.

– Сигнализации здесь, как я понимаю, нет, – сказал Хансард.

– Металлизированная лента на окнах от взломщиков, – сказала Эллен, – но он вечно забывает выключить эту радарно-ультразвуковую штуковину. Полиция приезжает четыре раза в неделю. Я догадываюсь, где может быть письмо, просто дайте мне минутку.

Она села за стол. Хансард оглядел кабинет – везде дерево и бронза, ковер на полу – цвета бильярдного сукна. И, разумеется, книги, сотни книг по стенам, оксфордский словарь (один том открытый на пюпитре). А еще полки и кронштейны с тысячами диковин и памятных вещиц, нахомяченных историком за целую жизнь. Хансард, не в силах справиться с собой, читал артефакты, как археологический раскоп. Фотографии в рамках и причудливой формы камни, шестидюймовая статуэтка рыцаря на коне, старый Военный крест в бархатной коробочке.

– Здесь, – сказала Эллен. Она выдвинула ящик и разложила на столе несколько папок. – Слава богу, что он не убрал это к секретным материалам.

– Секретным?! – Хансарда как будто обдало холодом.

Максвелл удивленно подняла взгляд:

– Профессор – из разведчиков старого университетского набора, ну, знаете, студенческая дружба не ржавеет, и доброй ночи, Ким Филби, где бы вы ни были… Здесь где-то есть сейф, и вот он точно на сигнализации. А в этом ящике – она указала на дубовый шкафчик рядом со столом – лежит телефон с шифратором. Хотите позвонить на Даунинг-стрит, десять? Или в Белый дом? – Она скорчила рожицу. – Ой, да не пугайтесь так, Николас. У меня нет от него ключа. И к тому же я не подозревала, что вы настолько законопослушны.

– Я не… я просто… – Он оглядел кабинет, в чем-то похожий на его собственный. – Это чужой дом, вот и все. Частная собственность. – Не было времени объяснять ей свой страх, свое нежелание. – Тут есть ксерокс?

– Есть, но на нем стоит счетчик копий. И хотя профессор ничего не заметит, Марджи увидит в первую же секунду. Лучше просто забрать папку и надеяться, что никто не хватится ее в ближайшие дни. Хотите оставить формуляр?

– Нет.

– Ладно, Николас, извините. – Она убрала остальные папки в ящик, задвинула его.

Хансард положил ладони на ее руки, сжал их крепче, чем собирался.

– Вы слишком много знаете, – сказал он.

Она по-настоящему испугалась, зрачки расширились.

– Я… я… Николас, вы же не… вы же не связаны с безопасностью?

Он тут же выпустил ее руки и отступил на шаг.

– Нет. Но вы слишком много знаете про этот дом. Вы не могли узнать все это от подруги. Ключ в саду, сигнализация, счетчик копий… – Хансард умолк, вдохнул, постарался говорить не так обличающе. – Вы «Лилли»?

Она кивнула.

– Зачем это все?

– Я боялась, что вы знаете сэра Эдварда, – сказала Эллен. – Что вы… упомянете меня в разговоре с ним и он узнает, что я помогаю вам со Скинскими документами. Мне не хотелось терять работу. Так что я стала не собой. Видите лилии под окнами? Отсюда имя.

– Но вы мне помогаете.

– Я рада, что вы заметили.

– Можно спросить почему?

– Потому что я считаю, Четвинд и его друзья совершенно идиотски уперлись насчет Скинской рукописи, вот почему! – пылко ответила она. – Мне не нравится, что из этого устроили какую-то государственную тайну. Так что, увидев вас в читальном зале, я… Вам никогда не хотелось быть секретным агентом, Николас?

Она была готова расплакаться.

– Все в порядке, – сказал Хансард. Лучше бы она не приплетала сюда секретных агентов, но все равно он ее понял. – Мне следовало бы извиниться. Или по крайней мере поблагодарить вас.

Она утерла слезы.

– Думаю, пока мы квиты. По-прежнему сообщники в преступлении?

– По-прежнему.

Они проверили, не оставили ли где-нибудь следов, аккуратно закрыли стеклянную дверь, и Эллен спрятала ключ на прежнее место. У Хансарда было чувство, будто на них смотрят. Он всерьез ожидал увидеть рядом с машиной полицейского. Однако там никого не было, и за их отъездом наблюдали только вороны.

Когда выехали на шоссе, Хансард немного успокоился.

– Теперь обратно в Кембридж? – спросил он. – Или в Лондон?

– Туда. – Она указала на запад. – На шоссе А-один, дальше на север.

– А что на севере?

– Дом, – ответила Эллен. – В гостях хорошо, а дома лучше.

К четырем пополудни шоссе А1 вывело их в Чевиотские холмы на побережье Северного моря. Пасущихся коров слева от дороги стало меньше, справа над морем угадывался грозовой фронт.

На мысу высилось серое бетонное здание, утыканное вращающимися антеннами. Хансард указал на него. Эллен сказала:

– Линдисфарнская станция. Секретная. Лучше не знать, что там.

– Ага.

Через несколько минут, сразу после указателя, что до шотландской границы осталось двадцать миль, они свернули на боковую дорогу и остановились в крохотном городочке перед беленым домиком с вывеской мини-гостиницы.

– Это здесь?

– Да, – ответила Эллен с неожиданной теплотой в голосе. – Здесь. Идемте.

Она вылезла из машины, подошла к двери и постучала по ней большим дверным молотком.

Из дома показалась женщина примерно одного роста с Эллен, с проседью в темных курчавых волосах. Она была самую чуточку полноватая, не толстая, и улыбалась той особой улыбкой, которая придает невзрачным женщинам красоту, а красивым – лучезарность.

Эллен обняла ее, повернулась к Хансарду и сказала:

– Николас, это Фелисия Максвелл, мать Питера.

– Здравствуйте. – Он неловко протянул руку.

Миссис Максвелл пожала ее без тени смущения.

– Рада с вами познакомиться, Николас, – сказала она с нортумбрийским акцентом, заставившим Хансарда вспомнить о Гарри Готспере… «о пушках, ранах, рвах – помилуй Бог!»[86]. – Зовите меня Фел. А теперь заходите, вы оба. Гостей сегодня нет, так что мне придется поставить чайник, но я испекла печенье.

– Печенье, – растерянно повторил Хансард.

Тут Эллен взяла его за руку и потащила в дом, в запах корицы.

Чай был черный, крепкий, овсяное печенье – умопомрачительное.

– Все дело в односолодовом виски, – призналась Фел. – Дама, у которой я взяла рецепт, сказала: «Я наливаю купажированный, это ведь всего лишь печенье». Можете вообразить?

После чая Фелисия ушла по какому-то неопределенному делу.

– В это время года я никого особенно не жду, но если позвонят, объясни им, как проехать, Эллен. Я вернусь и приготовлю ужин, так что, если вдруг проголодаетесь, в холодильнике есть вареная говядина… Ой, мне пора бежать. Постараюсь не задерживаться.

– Отчего у меня такое чувство, – сказал Хансард, когда дверь за Фелисией закрылась, – будто ваша свекровь всячески старается оставить нас наедине?

– Может быть, вы просто чувствительнее большинства.

Он фыркнул.

– Чувствительнее к чему?.. Извините. Однако сейчас у меня одно чувство – нависшего… не знаю… Рока. Проклятия. – Он встал и поворошил огонь в камине. – И дьяволы придут, и обречен проклятью Фауст.

Черт! Опять он думает об Аллане и смерти. Все наводит его на мысли об Аллане и смерти.

– А точно ли Фауст обречен проклятью? – внезапно спросил Хансард.

– Вы хотите сказать, до того как…

– Да.

Эллен нахмурилась.

– Внешне все просто. Добрый ангел говорит, что он может покаяться, а злой – что не может, однако добрый ангел не может лгать.

– Пока все правильно, – сказал Хансард.

– Пока? Ладно, профессор Хансард. Вы спрашиваете, мог ли Фауст, после того как пренебрег всеми предостережениями касательно своей души, все же найти в себе силы для перемены.

– Дефект воли, я бы сказал. – Хансард откинулся на стуле и принялся грызть печенье. – Вам знакома доктрина непрерывного подтверждения?

– Непрерывного подтверждения? Это явно что-то очень сложное и наверняка папистское.

Хансард рассмеялся.

– Это не имеет никакого отношения к раю, дорогая моя. Доктрина гласит, что самолет, вылетевший сбросить атомную бомбу, должен поддерживать непрерывную связь со штабом, а штаб – высылать коды подтверждения, пока бомба не будет сброшена. Теоретически эту дрянь можно обезвредить даже после того, как ее сбросили.

– Утешительная мысль.

– Ведь правда же? Но только в современном военном деле есть такая штука, электронные контрмеры, которые специально рассчитаны на глушение каналов связи. Поэтому есть контрконтрмеры, и контрконтрконтрмеры, и так далее по зеркальному коридору. Если атомная бомба взорвалась, все становится в пятьдесят раз хуже из-за электромагнитных импульсов и радиации. Итак, если я это знаю, можно угадать, как поступят генералы, да?

– Разумное допущение.

– Итак, скажите: если известно, что все будут стараться заглушить сигналы, что перебои, хотя бы короткие, будут точно, неужели они и впрямь повернут назад, как только зеленый подтверждающий огонек погаснет на долю секунды? И это не учитывая, что экипаж бомбардировщика не знает точно, есть ли у них еще штаб и родина, куда можно вернуться.

– Такого мы не допустим, – весело сказала Эллен и добавила уже серьезнее: – Да, понимаю. Взяв курс на цель, трудно с него свернуть… или вы про потерю связи? Фауст обречен, поскольку разорвал канал связи с Богом. Очень христианско-мистически. Почти Чарльз-Уильямсовски[87].

– В этом я ничего не понимаю, – резко ответил Хансард.

Некоторое время оба молчали, потом Хансард сказал:

– Друг, о котором я вам говорил… Из-за которого это все…

– Да.

– Думаю… он заключил фаустовскую сделку. – У Хансарда сдавило грудь. Глаза защипало. Если он ошибается, то будет презирать себя.

Как будто уже не презирает.

Эллен сказала:

– И вы должны это понять?

– Да.

– Ясно.

И больше ничего.

Они просидели в гостиной минут двадцать, глядя друг на друга, но почти не шевелясь. Хансард чувствовал растущее напряжение – не честное и понятное сексуальное желание, а что-то бесформенное, тянущее внутренности. Что он хочет ей сказать, что хочет сделать? И что он скажет потом Анне, когда это все останется в прошлом, он вернется в уютный Валентайн-колледж и мотоциклисты не будут больше доставлять ему фотографии покойников с секретными материалами… Он чувствовал, что взорвется. Тут в дверь постучали, раздался голос и вошла Фелисия. Чары были разрушены. Эллен и Хансард встали. Эллен быстро глянула на Хансарда – это был почти невыносимый взгляд заблудившегося ребенка – и ушла на кухню помогать с ужином.

Хансард, прихлебывая холодный чай, чтобы немного привести себя в чувство, оглядывал гостиную и читал предметы на стенах. На каминной полке, такая заметная, что удивительно, как он не заметил ее раньше, стояла фотография молодого человека в военно-морской форме. У Питера Максвелла были прямые короткие волосы, аккуратные усы и широкая улыбка. Внешность, конечно, ничего не значит – сексуальный маньяк или домашний насильник может выглядеть точно так же. Но Хансард понимал, каким был Питер Максвелл – по фотографии, по его вдове, по овсяному печенью его матери, и ему было бесконечно жалко, что они не познакомились… жалко и досадно, что дурацкая Фолклендская война лишила его этого шанса. «Будь проклят тот, кто выдумал войну»[88], – сказал он вслух и вдруг ощутил какое-то движение сзади.

– Это ведь цитата из Кристофера Марло, да, Николас? – весело спросила Фел Максвелл.

– Да, верно, – смущенно ответил Хансард.

– Да, – сказала она после недолгого молчания. – Я действительно много читаю. Могла ли я читать что-нибудь из ваших книг?

– Вряд ли… книга всего одна, и узкоспециальная.

– Про историю?

– Да… про методы исторических исследований, вообще-то. Скучная.

– Я попробую ее отыскать. Я, как сказала, читаю, и еще бывают гости, но последнее время не так уж много. Раньше приезжали друзья Питера, с подружками, здесь бывало весело… теперь не приезжают. Наверное, думают, будто мне это тяжело. – Она покачала головой. – Что ж. Ужин, должно быть, готов. Идемте… Ой, кстати, Николас…

– Да… Фел?

– Вы играете в кункен?

После ужина они играли часа два, Хансард щедро проигрывал Фелисии. Потом она обняла Эллен, пожелала обоим спокойной ночи и ушла в дальнюю часть дома.

– Я… э… доброй ночи, Эллен, – сказал Хансард и ушел на второй этаж, оставив ее сидеть у камина, отражавшегося желтыми бликами в ее глазах.

Он вошел в спальню и закрыл дверь – медленно-медленно, чтобы не скрипнула ни одна петля.

Комната была совершенно невероятная, что-то из старого романа или из воскресного приложения к «Нью-Йорк таймс». На двуспальной пуховой постели лежало стеганое покрывало ручной работы, на стене висела вышивка с охотничьей сценой, кроме электрических ламп были керосиновые. У маленького камина стояло деревянное кресло-качалка с плетеным сиденьем, а рядом на столе – электрический чайник и тарелка с печеньем. Его дорожная сумка была открыта, на кровати лежали его халат, пижама и домашние тапочки.

Хансард включил чайник и переоделся. Когда он начал устраиваться в кресле с письмом Уолсингема, ему пришел странный каприз: он зажег керосиновую лампу (спички лежали рядом) и выключил электричество. Если выкрутить фитилек, света как раз хватало и получалось очень уютно. Хансард заварил чайный пакетик, сел в кресло-качалку, откусил печенюшку.

«Вы задали великий вопрос…» – начиналось письмо.

Дверь почти беззвучно отворилась. Вошла Эллен во фланелевом халатике и белых мохнатых тапочках.

– Ой, – сказал Хансард. Он искренне удивился и сразу почувствовал себя немного глупо из-за своего удивления.

– Ой, – очень серьезно повторила она, закрывая за собой дверь. – Еще чашка найдется?

Хансард огляделся. Вторая чашка стояла рядом. А в чайнике воды было как раз на две. Он заварил еще пакетик, пролив немного кипятка.

Эллен взяла чашку, привалилась к спинке кровати, скрестила ноги. Потом рассмеялась, и Хансард понял, что смотрит на нее слишком пристально.

Эллен сказала:

– «Ответь мне, почему ты в одиночестве?»[89]

Хансард чуть не пролил свой чай, потом спросил:

– Леди Перси?

– Я знала, что вы угадаете. Я как-то привозила сюда друга, и он после знакомства с Фел целый час без передышки цитировал «Генриха Четвертого».

– Друга.

– Да, Николас, это дом моей свекрови. И еще она моя самая близкая подруга. И она вдовеет дольше меня… дольше меня и вас. – Она вдруг замолчала и добавила: – Но я не спросила… у вас кто-нибудь есть?

– Это не обязывающие отношения, – сказал Хансард и поставил чашку. – Понимаю, это звучит очень небрежно, но это правда. Я люблю ее, но отношения… не обязывающие.

Он вспомнил письмо Анны. «Повезло, что я неревнива». Лучше бы она прислала ему милое, вежливое, деловое письмо, такое, какое можно показать Эллен. Это не годится. Это письмо – честное.

Пока он молчал, Эллен немного расслабилась, и на Хансарда это подействовало мгновенно.

– Да, что-то такое я и предполагала… Так вы хотите сегодня поработать?

Он хохотнул, и она засмеялась приятным мелодичным смехом. Он отложил письмо и встал.

Эллен развязала завязки халата, и тот скользнул на пол. Под халатиком оказалась голубая атласная комбинация, блестящая в свете керосиновой лампы. Хансарду было больно смотреть на Эллен. Она откинула покрывало, сбросила тапочки и нырнула в перину, как пловец.

Хансард бросил свой халат на стул, погасил лампу и встал рядом с кроватью.

– Ничего не выйдет, – сказал он.

– Правда?

– Мне страшно, – сказал он. – Как после смерти Луизы.

Эллен села, подтянула колени к подбородку и накрыла их одеялом.

– Я не умру, если ты со мной переспишь, Николас, и не умру, если не переспишь.

– Знаю.

– Тогда поступай как знаешь. Если ты хочешь наказать себя за что-то, что произошло не из-за тебя и чего ты не мог предотвратить, отлично, но на меня не рассчитывай. Я не садистка и не мазохистка, ясно?

– Да.

Она добавила чуть мягче:

– Твоя подружка в Америке. Она красивая?

– Ты хочешь объективного ответа?

– Не особенно.

Хансард отвел взгляд.

– Она очень стройная. Как ты. Поменьше ростом. Лицо… немножко похоже на Софи Лорен.

– Ну, отлично.

– Я всего лишь имел в виду…

– Я знаю, что ты имел в виду. Я сама задала вопрос, верно? Хотя, может быть, если я заставлю тебя думать о живых, а не о мертвых…

– Не… поворачивай… нож… в ране… Эллен, – с внезапной усталостью проговорил Хансард. – Хочу ли я тебя? Да, хочу. Но сейчас происходит столько всего другого… стольких людей я не могу выкинуть из головы… понимаешь, Эллен, с ними тут немного тесновато.

– Понимаю, Николас. Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет, – без колебаний ответил он.

– Так что мне делать?

– Просто позволь мне тебя обнять.

Она раскрыла руки и начала что-то говорить, но тут же умолкла. Хансард не хотел знать, что она собиралась сказать. Возможно, она собиралась задать вопрос; у него в таких обстоятельствах была бы куча вопросов. Однако он был признателен, что Эллен их не задала. Он скользнул под одеяло, обхватил ее руками, погладил по копчику. Она вздохнула, коснулась сзади его шеи.

Очень тихо, почти касаясь губами его уха, она сказала:

– Если ты хочешь…

– Тсс.

– …то это совершенно нормально.

– Спасибо. Тсс.

Он уснул, держа ее в объятьях.

Хансард проснулся один. Он оделся, сунул под мышку папку с письмом Уолсингема и спустился к завтраку из сока, чая, яичницы на поджаренном хлебе. Эллен сидела за столом. Фел Максвелл поставила перед ним тарелку и чашку, улыбнулась – ничуть не заговорщицки, сказала: «А теперь прошу меня извинить, я каждое утро ношу завтрак миссис Лэнсинг в доме напротив» – и ушла.

Хансард сел.

– Она правда носит завтрак соседке?

– Правда. Каждое утро.

– Насчет прошлой ночи…

– Кое-что должно произойти, прежде чем мы дойдем до разговора о «прошлой ночи», разве нет?

– Я заснул с тобой, как с плюшевым мишкой. Это было эгоистично. Извини.

– Ты странный.

Хансард рассмеялся.

– Да, наверное.

– Это что такое, вина без секса? Ты не сделал мне ничего плохого. И, задумавшись об этом, я понимаю, что ты даже меня не разочаровал.

– Вот как, – резче, чем хотел, сказал он, глядя в свой чай.

– Что ты себе нафантазировал? Это не бартер. Ты не всегда получаешь, сколько вложил, и наоборот. Ты просто делаешь, что можешь, даешь, сколько можешь, и стараешься быть честным. Ты считаешь, что за тобой должок? Отлично, значит, за тобой должок.

Хансард медленно кивнул.

Эллен сказала: «Так что, вернемся к работе?», убрала тарелки и аккуратно положила между ними папку.

Хансард открыл ее и начал читать письмо от Уолсингема к Марло.

Вы задали великий вопрос касательно ныне покойного человека, называвшего себя Адамом Дувром, и поскольку в данном случае мы глубоко у Вас в долгу, я попытаюсь ответить.

Происхождение этого человека таково, как Вы подозреваете, и все же не совсем. Хотя он впрямь называл себя сыном некоего лица, это ложь самого гнусного свойства…

– Очень современное письмо, – устало сказал Хансард. – Написано много, но ничего определенного.

Максвелл ответила:

– Не такое уж современное. Помните: «Все, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства»?

– Тоже правда, – сказал Хансард. – Но мы знаем, кого хотела убить миледи Винтер. А кого хотел убить Уолсингем?

– Ммм… Ты можешь придумать какую-нибудь неординарную гнусную ложь?

Хансард задумался про те времена. Гнусности хоть отбавляй. А что до происхождения… Наконец он сказал:

– Артур Дадли.

– Ты хотел сказать, Роберт… Нет, ты правда хотел сказать Артур.

– Ты про него слышала?

– Каждая английская школьница знает про великую Елизавету и сэра Роберта Дадли. Шуры-муры в высшем свете.

– Думаешь, у них правда был роман? И «Артур» мог на самом деле быть ее сыном?

– Я не настолько романтична, Николас. Хотя история жутко красивая. И точно известно, что Елизавета проводила часы наедине с сэром Робертом, в то время как его скучная жена умирала дома от рака… Ой, Николас, я такая свинья…

– Ничего страшного. Ничего страшного. – Хансард сосредоточился. – Итак. Филипп Испанский некоторое время держал при своем дворе человека, называвшего себя Артуром Дадли, самозванного королевского бастарда, и даже позволил распустить слух, будто поддержит притязания Дадли на английскую корону. Это полная чушь, поскольку Филипп мог претендовать на английскую корону с не худшими основаниями…

– То есть не более беспочвенными.

– Именно. «Артур», кто бы он ни был, остается королевским баловнем еще некоторое время. Затем, за несколько месяцев до отплытия Непобедимой армады он – бах! – исчезает без следа. Очень кстати, но в то время люди часто умирали кстати.

– Ты очень много домысливаешь.

– Разумеется, домысливаю! У меня есть обрывочные сведения. Есть пьеса, про которую я придумал, что она основана на реальном событии, о котором нет даже обрывочных сведений. Я историк, но я не бог.

– Но это как быть богом, – тихо сказала Эллен, цитируя Хансарду его собственные слова.

Он рассмеялся.

– Ладно, ладно. Теперь я не могу это так бросить.

Она положила руки ему на плечо.

– Каков следующий шаг, доктор?

– Смена декораций, – сказал Хансард.

– Шум за сценой?

– Скин-хауз.

Последняя шестеренка щелкнула у ВАГНЕР в мозгу, и она поняла, кем должен быть агент КРОНПРИНЦ.

Года полтора назад Аллан арендовал кораблик для их общего путешествия вокруг Гебридских островов. Он выспрашивал у капитана всевозможные технические подробности про судно. Она, разумеется, не обратила внимания – Аллан всегда интересовался деталями.

Это была всего лишь моторная яхта, по сути, прогулочный катер с капитаном и двумя матросами. Но с него можно запустить «Морских ос».

Как это называлось? Какие-то там чартерные перевозки. И фамилия капитана. Нихт. Нет, Лихт. Капитан Оуэн Лихт. Чартерные перевозки Лихта.

Она позвонила в справочную и узнала телефон. Затем набрала номер КРОНПРИНЦА – или, как ей предстояло его назвать, Дидрика.

На Кентском побережье было утро вторника, ранний послерассветный час. Пасмурное небо нависало розовой периной. При таком странном освещении полукруглый ангар с надписью «РЕМОНТ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ИНСТРУМЕНТА» казался инопланетным, словно наполовину ушедший в землю уэллсовский марсианский цилиндр.

Перед ангаром остановился синий «Лендровер», оттуда вышел мужчина. Он, как было велено, обошел ангар, глядя туда, где оцинкованный металл уходил в землю, отыскал желтое пятнышко, нагнулся и вытащил желтый брелок с ключом. Он отряхнул с ключа землю, отпер дверь и сощурился в полумрак.

Оуэн Лихт был рослый, плечистый, с густой рыжеватой бородой. В вылинявшей синей парке и с черной фуражкой на голове он походил на шкипера, вернее, на викторианскую гравюру шкипера. Лихт ненавидел бороду, она чесалась и требовала постоянного ухода, однако клиенты ждали от него этой бороды, как ждали, что он будет в бушлате и фуражке.

И не только туристы в анораках, отправляющиеся на Оркнейские острова в надежде лицезреть матушку сэра Гавейна. Наемники, сами в погонах, с огромными пистолетами и нашивками боев, в которых не участвовали, воротилы-контрабандисты в дорогих костюмах и черных очках, все рассчитывали, что их капитан будет одет сообразно своей роли.

Ракеты нашлись легко. Лихт открыл один пенопластовый футляр, оглядел содержимое. Он как-то ставил на свою яхту ракеты по требованию сумасшедшего ближневосточного золототорговца. Лихт согласился до того, как их увидел: трубчатые бомбы, самопальное подражание немецкой конструкции времен Второй мировой. Золототорговец весь рейс просидел на палубе с включателем в руке, надеясь обстрелять катер береговой охраны. Хорошо, что они ни одного не встретили; Лихт перерезал провода зажигания за полчаса до выхода в море.

Однако это было нечто совершенно другое, аккуратное и впечатляюще компактное. Так этот гробик может уничтожить корабль? Чертовски неромантично.

Лихт почуял запах чего-то кроме металла и смазки, вроде как тухлого мяса. Он положил ракету и прошел в дальний конец ангара. Увидел разрубленную дверь, кучу негашеной извести на полу, что-то темное, длинное под кучей. Вернулся к ракетам.

Лихт никогда не был романтиком. Уж так повелось в семье.

Отец Оуэна Лихта продавал пресную воду и провиант немецким подводникам. Дед возил оружие в Ирландию. Оуэн расширил семейное дело.

Дедушка Лихт сочинил семейную традицию: увлекательную ложь про династию контрабандистов, возивших самые разные запрещенные товары и самых разных беженцев: французских аристократов, шотландских ковенантеров, моряков Непобедимой армады, норманнов, римлян. По легенде, Лихты отправлялись на войну только ради денег; именно военные деньги, выплаченные наличными под покровом страха, составили капитал Лихтов. Дед говорил, войны будут всегда и Лихты всегда получат свою долю.

Через несколько недель после смерти отца Оуэн нашел старую бумагу в рамке, незаполненную накладную на груз судна «Королева Моргауза Оркнейская». На ее обороте было написано:

Дюнкерк – Дувр, 1940[90]

Капитану Шону Лихту

Спасибо, что подбросили. Скоро вернемся и стребуем с герра Гитлера деньги, чтобы оплатить проезд.

Ниже расписались тридцать человек. Оуэн заглянул в журналы. Рейс был отмечен, а значит, не выдуман. Шон Лихт мог изготовить фальшивый сувенир, чтобы показывать туристам, но не стал бы подделывать запись в судовом журнале. Есть ложь, и есть ложь.

Мир Оуэна перевернулся. Выходит, отец все-таки был героем. Цинизм Лихтов оказался такой же выдумкой, как их семейная история. Затем Оуэн начал узнавать про ядерную войну, великий свет и великую тьму и понял, что ему не осталось даже части в великой афере. Для него не будет опасных рейсов и тайных грузов. Только ядовитый пепел в пустом море.

У Оуэна не было ни жены, ни детей. Матросов – лишь столько, сколько нужно. Двадцать лет он плыл наугад, пока американец не показал ему путеводный свет. Тогда Оуэн понял наконец, что Лихты сами творят свои легенды. Дед утверждал, что принадлежит к династии контрабандистов. Отец выдавал себя за циника. Оуэн рассеет пепел над морем.

Он погрузил ракеты в «Лендровер», накрыл брезентом, защелкнул задний борт кузова, подошел к дверце. Глянул на небо. В воздухе чувствовалось приближение дождя.

Лихт сел в «Лендровер» и поехал на север.

Скин-хауз оказался больше, чем Хансард ожидал, раза в четыре-пять больше усадьбы сэра Эдварда Четвинда. Две стороны дома были в лесах, рабочие восстанавливали фахверковые стены. Печные трубы были подперты стальными укосинами.

Дверь открыл стройный молодой человек в зеленом шелковом костюме итальянского покроя и теннисных туфлях. У него были светлые кудрявые волосы и круглые очки без оправы.

Хансард протянул удостоверение Белой группы.

– Меня зовут Николас Хансард. Я историк…

– Эллен?! – проговорил молодой человек, глядя мимо Хансарда.

– Привет, Хью, – тихо сказала Максвелл.

Хансард посторонился, пропуская молодого человека в зеленом костюме.

– Я… хм…

Максвелл сказала:

– Николас, это Хью Кин, двадцатый баронет Скин.

– Двадцать второй, но кто считает? – Кин протянул руку.

Когда Хансард ее пожимал, Эллен сказала:

– Хью, Николас хотел бы посмотреть дом. Можно?

– Конечно, можно. Заходите, заходите, вы оба. Господи, Эллен, ты не была здесь с тех пор, как умер отец, двадцать первый баронет. И, если позволите, мистер…

– Хансард. Николас Хансард.

– Мистер Хансард Николас Хансард, я рад приветствовать в моем смиренном жилище такого охрененного везунчика. Эллен, милая, обними убитого горем неудачника, а?

– Да ладно тебе, Хью, – сказала Эллен и обняла его.

Хансард смотрел, слегка удивленный, но (он предполагал) не ошеломленный. А может, он был ошеломлен, но не удивлен. В любом случае, объятие длилось долго, затем баронет Скин сказал: «Прошу за мной, дамы и господа, в музее просьба соблюдать осторожность», и они вошли.

Кин показал им комнатку священника, где лежали документы, пока рабочий не извлек их на свет впервые за четыре столетия.

– Мы надеялись, там будет скелет или что-нибудь в таком роде, – сказал баронет. – Хоть какой-то колорит, солидная история с привидением на худой конец. Но хренушки.

Хансард пытался вообразить человека, который спрятал документы и замуровал вход, но образа не возникало. Был только затянутый паутиной пыльный чулан.

Кин сказал:

– Я на самом деле насчет бумажных дел не очень, это по твоей части, Эллен. И по вашей, Николас, как я понимаю? Но вот это мне понравилось: «На столе у входа стоял стеклянный ящик, с виду совершенно новый. Внутри, на чистом красном бархате, лежал потемневший металлический предмет… металлическая трубка с чем-то вроде рычажка на одном конце. Вдоль него тянулись два кожаных ремешка, практически рассыпавшиеся от времени».

– Колесцовый кремневый пистолет? – предположил Хансард.

– Он самый, – ответил Кин. – Но, заметьте, без рукояти. Ремешки, вероятно, крепили его к чему-то, возможно, к древку…

– К руке, – сказал Хансард, размышляя вслух. – Один на запястье, один на локте, замок в сгибе локтя, курок…

– И дуло жутко короткое, – продолжал Кин. – При тогдашнем порохе скорость вылета пули была мизерная. Стрелять имело смысл не дальше, чем с нескольких шагов.

– Верно, – сказал Хансард. – Абсолютно верно.

– Э?

– Я просто думаю вслух, – ответил Хансард. – Что дальше?

Парадный зал имел футов шестьдесят в длину и двадцать пять в высоту. Поверху тянулась обшитая деревом галерея с узенькими окошками, на нее с обеих сторон вели лестницы. Пол был вымощен шахматными черно-белыми плитами.

– Ты была тут на Рождество, когда мы играли в игру из «Алисы»? – спросил Кин.

– Я была Ферзевой Пешкой, – рассеянно сказала она.

– А да, правда. А я был Коневой Пешкой королевского фланга и…

Мысли Хансарда начали уплывать. Под одной из лестниц на галерею была комнатка, как раз чтобы переодеться к выходу на сцену.

ДИДРИК. Я буду Остолопом. Роль умна.

ПОЛИДОР. Глупа, сказал бы я. Ты выбрать мог

Роль Герцога, Стрелка иль Мудреца.

Они как раз достойны и умны.

ДИДРИК. Хочу быть Остолопом. (В сторону.) Только он

И может подобраться к королю.

– Напишите мне роль, – сказал Дувр. – Сделайте меня… сделайте меня Гением, чтобы я мог прикоснуться к королеве.

Марло на мгновение задумался.

– Будете играть Афину. Думаю, ей понравится. Ей по душе, чтобы все считали, будто она вышла из головы своего великого отца, Генриха. Да. У нас будет Афина для Елизаветы и… Диана для Дадли. – Марло ухмыльнулся. – О, они будут очарованы и разгневаны, но это Рождество, когда все веселятся.

– Это произошло здесь, – тихо проговорил Хансард.

– Нам пора идти, Николас, – сказала Эллен. – До Лондона ехать долго, и начинается дождь.

Хансард глянул на окна напротив галереи. За витражным стеклом полыхнула молния, через несколько секунд раскатился гром.

Кин сказал:

– Зачем ехать в грозу? Оставайтесь. Девятнадцать спален, никого народу. Как школьные выходные, а, Эллен? Я могу поселить вас в спальнях, соединенных потайным ходом…

– Хью, прекрати, – сердито сказала Эллен.

– Эллен, я ужасно за тебя рад, правда, – обиженно произнес Кин. – Я просто… черт возьми, я просто не ждал, что это будет кто-то, кого может одобрить твой отец.

Максвелл залепила ему такую пощечину, что очки слетели на пол.

– Мы уходим, – сказала она, беря Хансарда под руку.

– Минуточку. – Хансард вырвался, поднял очки Кина и протянул хозяину. – Я абсолютно не понимаю, что между вами происходит, и понимать не хочу. Но спасибо за экскурсию.

– Вам спасибо, – сказал Кин без явной иронии. – И не обращайте внимания… вам правда охрененно повезло. Вам и Питеру… До свиданья, Николас. Приезжайте еще.

– Спасибо, Хью.

Лицо у Эллен было мрачное и решительное. Она вышла из дома с Хансардом без единого слова.

Хансард выехал на шоссе. Когда он последний раз оглянулся на Скин-хауз, баронет стоял в дверях, подняв руку. На лобовое стекло упали капли дождя. Хансард проговорил:

– Если ты не хочешь сказать мне сама…

– Ты прекрасно понимаешь, что не хочу.

Дождь усилился. На западе блеснула раздвоенная молния. Хансард включил «дворники». Они ужасно скрипели.

– Ладно, тогда скажу я. Твой отец – сэр Эдвард Четвинд, верно?

– Ты догадался? – тоненьким голосом спросила она. – Или знал?

– Я не знал до последнего момента, – ответил Хансард. – А поскольку у меня нет денег или манер бизнесмена, это единственное разумное объяснение словам Хью, что твой отец меня бы одобрил. И как только я об этом подумал, я сообразил: «секретарша Лилли» могла знать, что где лежит в кабинете, но ты была там как дома. Ты лгала мне…

– Я правда была там секретаршей, Николас.

– Ладно, лгала только наполовину.

Он помолчал. Она тоже молчала, и он сказал:

– Я не злюсь, просто удивляюсь. Почему ты мне не сказала?

– Потому что он поручил мне за тобой следить. – Голос Эллен звучал почти испуганно. – Велел шпионить за тобой, чтобы ты не разузнал ничего о пьесе без его ведома.

– Так ты…

– Нет! Нет!!! Я ничего ему не говорила, ни слова! Он улетел за границу, а даже если бы нет, я бы все равно… но ты мне теперь не поверишь.

Она готова была расплакаться.

Хансард пытался решить, верит ли ей, решил, что верит, и сказал это.

– Однако лучше бы ты от меня ничего не скрывала.

– Мне так стыдно, – ответила Эллен, и Хансард счел, что должен верить и в это. – Я… мне было весело… Шпионить, притворяться не собой. – Она тяжело сглотнула. – Когда Хью упомянул моего отца, я сразу подумала, что ты догадаешься. Он меня спалил, понимаешь? Оттого я и разозлилась. Прости меня. Хью на самом деле джентльмен. Да, у него развязные манеры, он и в колледже таким был, но он никогда…

– Никогда?

– Ладно, почти никогда, – сказала Эллен. – Николас, тебе есть где переночевать сегодня в Лондоне? В смысле, где ты уже договорился?

– Нет.

– Да, – сказала Эллен.

К тому времени, когда они доехали до Лондона, совсем стемнело и дождь лил как из ведра. Пробежав полквартала до квартиры Максвелл, они вымокли насквозь. Закрыв дверь, Эллен сразу повесила плащ и стянула платье. «И ты твори такожде»[91], – сказала она. Хансард пожал плечами и тоже разделся.

Максвелл сделала горячее молоко с мускатным орехом и виски. Напиток оказался чудодейственным. Они сидели в пижамах и потягивали его из кружки.

– Время подводить итоги, – сказала Эллен. – Что ты теперь думаешь о Скинской рукописи?

– Думаю, она изображает некоторое событие. Реальное убийство, совершенное кем-то, кого Марло знал. Допустим…

Толстяк сидел в углу чипсайдской харчевни на своем всегдашнем месте, едва различимый в дымном воздухе. Марло подумал, что тот похож на дерьмо не особо опрятной дворняги, о чем ему и сказал.

– И вам здравствовать, мастер драматург, – любезно ответил толстяк.

– Я хочу знать о человеке по имени Дувр, – сказал Марло. – Адам Дувр. Он сказал, что отсюда. Джентльмен маленького роста.

– Вы больше не входите в нашу труппу, мастер. Кое-что должно остаться для мира тайной.

– Смерть – не тайна. Кровь не смывается. Кровь и дерьмо.

– Вот что, мастер Марло, вы не на сцене…

– Нет, не вижу, – сказал Хансард.

– Продолжай. У тебя отлично получается.

– Нет. Персонажи исключительно из моей головы. – Бесполезно делать шпиона толстым и неопрятным вместо подтянутого и безукоризненно аккуратного – он все равно остается Рафаэлем, холодным, надменным, спокойным, что ему ни говори. – Я просто злюсь.

– А ты не можешь разозлиться? Выпустить это наружу.

– Могу, конечно, – сказал Хансард и добавил мягче: – Но не буду, пока в силах держать себя в руках.

– Благородно, – сказала она. – И бесполезно.

– Разум не бесполезен.

– Да, профессор… Твой друг, о котором ты постоянно твердишь, – это он научил тебя не злиться?

– Он лишь однажды разозлился на меня. В смысле, мы часто спорили на смерть, но по-настоящему он разозлился только однажды.

– Расскажи.

– Был очень поздний час. Мы поспорили еще раньше… сейчас не помню, о чем. Кажется, о Германии. О современной Германии и Тридцатилетней войне. У Аллана это была одна из любимых тем…

– Из-за Тридцатилетней войны он не разозлился.

– Да. Я умничал. С Алланом это было опасно – он с закрытыми глазами за пятьдесят шагов мог отличить умную мысль от выпендрежа. Я сказал что-то в том духе, что дело историка – не заниматься политикой, а направлять ее. Обеспечивать преемственность. Я точно употребил это слово – «преемственность». Аллан побагровел. Я никогда его раньше таким не видел. Я подумал…

Возможно, Аллан и впрямь умер от инфаркта, подумал Хансард. И, может быть, майор Т. С. Монтроз просто решил разыграть верховное командование.

– Так или иначе, он взорвался. Сказал: «Черт возьми, прошлое – не убежище, не место, куда прячутся ученые. Это коридор, ведущий туда, где мы сейчас. Все боковые двери закрыты. Единственная развилка впереди. Если вы хотите что-нибудь сделать для мира, вы не можете сделать этого в прошлом и не можете перенестись в будущее. У вас есть только настоящее». Это дословно. Я по-прежнему слышу, как он говорит: «У вас есть только настоящее». А теперь он умер, и я не знаю почему.

Все тело Хансарда напряглось, как сжатый кулак. Глаза и горло щипало. Он нагнулся вперед и всхлипнул.

– Что вы сделали?

Он поднял голову. Ее голос как будто обжег его.

– Долгая история, – ответил он.

– Рассказывайте.

Хансард сказал:

– В Валентайне был один доцент с довольно радикальными взглядами, но Валентайн хочет считаться либеральным… во всяком случае, мы редко поднимаем из-за такого шум. Так или иначе, его застукали со старшеклассницей. Не то чтобы несовершеннолетней, но… Разумеется, раздались требования его уволить. При этом поговаривали, что не он ее соблазнил, а она его. И, разумеется, вспомнили политику. Доводы звучали очень нехорошие. Все это сильно сбивало с толку: независимо от того, хотел ли ты, чтобы его уволили, и наоборот, ты не мог даже понять, отчего этого хочешь.

– А чего хотел ты?

– Я ничего не сказал. Ничего не сделал. Когда он наконец уволился, я выпил две кружки пива на его прощальной вечеринке, вернулся домой и переспал со своей студенткой.

– Это не вся история, – сказала Эллен.

Разумеется, она была права.

Аллан злился, требуя, чтобы Хансард что-нибудь делал.

Рафаэль, весь безмятежное спокойствие и логика, дал ему дело.

Люди гибнут.

Это и есть вся история? Хансард – историк. Он нашел связь. Никогда прежде он не боялся истории.

– Разумеется, не вся, – сказал он и поглядел на Эллен, такую близкую, такую доступную.

Она соврала ему про себя и обстоятельства их знакомства. Он тоже. Они оба это знают. Что дальше?

– У тебя по-прежнему есть настоящее, – сказала Максвелл, кладя руку ему на плечо. – Ты по-прежнему можешь разозлиться. Настолько, чтобы что-нибудь сделать.

Хансард собирался спросить, что именно, когда она запустила пальцы ему под воротник, а другой рукой начала расстегивать пуговицы на его пижаме.

Он посмотрел на нее. Она поцеловала его в лоб. Ее мокрые волосы упали ему на лицо.

«Что я сделал?» – подумал Хансард. Ногти Эллен царапали ему грудь, голова немного кружилась.

– Это… мой тебе должок?

– Да.

– Ладно, хорошо, – сказал Хансард, хотя она вовсе не спрашивала, хорошо ли это.

Он встал, пока ноги еще держат, и легонько потянул за пояс ее халата.

– Кровать узкая, милый, – сказала она. – Тебе придется держать меня крепко.

Они начали нежно и закончили в полной гармонии. В промежутке была долгая фаза неловких ерзаний, прижимания всей тяжестью где не надо, грубости, которую нельзя объяснить неопытностью или игрой.

Хансард думал: мы скрепляем отношения во всех смыслах, все наши страхи и недоверие, все наше взаимное влечение. Страх плох тем, что тебе нужен кто-то, кого, в свою очередь, можно напугать. Ложь плоха тем, что тебе нужен кто-то, кто поверит. А влечение плохо тем, что ты кого-то приобретаешь.

И это куда легче, чем сказать правду.

Хансард больше не мог думать, потому что тяжело дышал. В темноте, так близко, Эллен походила на Анну. В темноте Анна походила на Луизу. В темноте Луиза старалась не закричать.

Эллен закричала, и Хансард уткнулся ей в шею. В темноте все различия исчезали.

Акт третий. День брандера

Часть шестая. Люди на мосту

Людей расставить нужно на мосту —

Пускай плывущих гугенотов топят,

Расстреливая их из арбалетов[92].

– «Парижская резня», I, vii

Хансарду снились кладбища, безмолвные под снегом. Он бродил в холоде, отводя глаза от истертых надгробий, чтобы не читать выбитые на них имена, пробирался через сугробы, пока белизна не ослепила его окончательно.

Он проснулся в постели Эллен, лежа на спине. Солнце било в глаза, одна рука и одна нога свисали с узкой кровати, простыня драпировала его, как своего рода тога. В голову прихлынули римские шутки, но он просто встал и прошел в кухоньку.

Она была пуста. И ванная тоже. Хансард натянул трусы и рубашку, на мгновение прислонился к косяку межкомнатной двери и тут наконец увидел записку на кухонном столе. Мелким аккуратным почерком Эллен там было написано:

МОЛОКА НЕТ. Я ОТКАЗЫВАЮСЬ СЕГОДНЯ УТРОМ ПИТЬ ЧЕРНЫЙ КОФЕ. ВЕРНУСЬ МИГОМ.

ЛЮБЛЮ, ЕЛИЗАВЕТА ПЕРВАЯ

Хансард сел на кровать и стал натягивать брюки, когда заметил, что из-под входной двери торчит уголок бумажного листка. Он вытащил записку и развернул. Она была вовсе не аккуратная: корявые печатные буквы толстым черным карандашом.

ДОКТОР ХАНСАРД, говорилось в записке,

ДЕВУШКА У НАС.

У Хансарда заныли пальцы, как будто бумага их обожгла.

НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЙТЕ 48 ЧАСОВ, И С НЕЙ ВСЕ БУДЕТ В ПОРЯДКЕ. АЛЬТЕРНАТИВУ ЗНАЕТЕ САМИ.

Он замер. Альтернатива. Аллан. Клод Бак. Альтернатива. Да, Хансард знал. Он глянул на часы. Было 9:43. Как давно она ушла? Ничего не делайте 48 часов. В противоположность чему? Каких его действий они боятся? В дептфордской таверне или старый и седой где-нибудь еще, Кристофер Марло умер века назад.

Хансард глянул в окно, в окна соседних домов. Наблюдают ли за ним оттуда, приставив дуло или нож к…

Хансард встал и задернул шторы. Потом сел на неубранную кровать так, что скрипнули пружины. Звук резанул, как нож в сердце. Он знал, какова альтернатива.

Ничего не делать? Что значит «ничего»? Он пошел на кухню, заварил себе чашку кофе, выпил его без молока. В маленьком холодильнике были сосиски и сыр, батон, немного масла. Хансард начал составлять опись: в буфете две банки супа, пачка хлебцев и две банки апельсинового конфитюра «Типтри», обе неоткрытые. Больше там почти ничего не было, только пара тарелок и столовые приборы. Ему хватит. Два дня он может не выходить. Тем более что и есть не особо хочется.

Он вернулся в комнату, лег на кровать, полежал, закрыв глаза. Ничего не произошло. И к лучшему, подумал Хансард, встал, снова пошел на кухню. Заснуть сейчас значило бы напроситься на кошмары.

Он открыл банку конфитюра, намазал его на хлеб, откусил и не почувствовал ничего, кроме горечи. Кофе тоже отчего-то стал гадким. Хансард пошел в ванную, открыл аптечку, надеясь отыскать хотя бы аспирин, а лучше что-нибудь посильнее.

В аптечке не было ничего. Вообще ничего.

Хансард заходил по квартире, открывая все шкафы и выдвигая все ящики. Там была одежда. И самые необходимые домашние вещи. Но ничего лишнего. Хансард не знал ни одного человека, у которого был бы только один штопор, только один набор баночек для соли и перца. Все столовые приборы были из одного комплекта – ни одной ложки другого вида. Даже стаканы все одинаковые. Ни одной пустой банки.

И вообще никаких глупых мелочей: памятных вещиц, сувениров. Господи, подумал Хансард, да в студенческом общежитии личных вещей больше.

Эллен пела в группе, но в доме не было гитары. Вообще ничего музыкального.

Хансард начал анализировать. Это он умел лучше всего. И анализ оказался до идиотизма прост. Здесь никто не живет. Да, это квартира Эллен – тут ее одежда, у нее есть ключ от двери, – но она здесь не живет.

Хансард сел на кровать, растерянный, напуганный и злой.

Да, подумал он, очень злой.

Настолько злой, чтобы что-нибудь сделать?

Хансард открыл бумажник, вытащил телефонную карту, снял трубку и начал набирать номер. В Джорджтауне было 05:11 утра, но Хансарда это не остановило. Рафаэль не спит. Сон нужен только людям.

* * *

В ситуационном зале Центра командно-штабных игр цифровые часы показывали 10:28 по лондонскому времени и 05:28 по вашингтонскому. На главный экран проецировалась карта северной Атлантики с отмеченными зеленым кораблями. На сей раз то были настоящие корабли: начинался первый полный день учений ГОЛУБОЙ КРИСТАЛЛ.

За четырьмя ярусами консолей, обращенными к экрану, сидели офицеры, тыкая в клавиатуры, словно куры на птицефабрике. В машинном зале по одну сторону зеленых экранов программист Пруэтт (сменивший покойную капитан-лейтенанта Сьюзен Белл в пробной эксплуатации системы КОН) наблюдал за загрузкой мыслей в охлаждаемые фреоном механические мозги. Тремя этажами выше репортеры и популяризаторы, прошедшие особую проверку и получившие особый допуск, пили кофе с пончиками, держа наготове блокноты и портативные компьютеры, чтобы в прямом эфире комментировать самый дорогостоящий на сегодня натовский потешный бой.

А сразу под репортерами устраивались в креслах высшие флотские чины, только что с брифинга за бранчем. Директор Центра Ламберт, в наушниках и с микрофоном на лацкане, стоял перед ними, чувствуя себя школьным учителем.

Он сохранял это чувство почти двадцать минут, направляя внимание джентльменов на то, отвечая на вопросы про се и звоня вниз с требованием пояснить это. «Я и забыл, – с горечью думал Ламберт, – до чего это мучительно скучно. Как только Белл не сошла с ума…» И тут он сознательным усилием выбросил из головы эту мысль.

В 11:04 по Лондону / 06:04 по летнему североамериканскому восточному времени, следуя подсказке UNICOM 1 у себя ухе, Ламберт сказал:

– Следующий этап учений – навигационный, во время которого…

Загудел сигнал звукового предупреждения об атаке, отключив линию Ламберта. На экране появился красный символ ядерного взрыва, полукруг на треугольнике, похожий на рожок с мороженым. Затем второй, третий, четвертый.

Экраны данных потемнели. На табло нарисовалась бегущая строка: ЭТО НЕ УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА ЭТО НЕ, и оно тоже погасло.

– Господи, – выговорил один из американских адмиралов, – о господи…

– Отключите трансляцию в комнату прессы, – сказал директор по каналу SPECCOM. – Отключите их полностью. Нет, занавес можно пока не закрывать… они увидят на экране не больше нашего. И соедините меня с машинным залом по Юни-2… Пруэтт? Это Ламберт. Что происходит? Нет, я сейчас спущусь.

Зрителям Ламберт сказал:

– Боюсь, у нас программный сбой. С вашего позволения, я пойду узнаю, что можно сделать. Мы очень скоро заново подключимся и продолжим.

– Мистер Ламберт, – очень тихо сказал британский адмирал, – там в море не компьютерная модель, а настоящие корабли с командой. Исправьте все поскорее.

Ламберт кивнул. Заходя в лифт, он очень тихо сказал дежурному офицеру:

– Следите, чтобы они не подняли шум.

В машинном зале полдюжины техников столпились вокруг стола, заваленного руководствами, схемами и распечатками; полдюжины программистов лихорадочно работали за мониторами.

Когда вошел директор Ламберт, Пруэтт поднял голову и сказал:

– Он перешел в полностью автоматический режим.

– Как это понимать?

– У нас все исправно. Это не поломка. Или, если поломка, машина ее прячет.

– Что вы хотите сказать? – спросил директор.

– Что я хочу сказать? – Пруэтт взорвался. – Что я хочу сказать?! Чертов мейнфрейм проводит чертовы учения сам по себе, вот что я хочу сказать, черт побери! Ламберт сделался пунцовым и отступил на шаг.

Пруэтт поднял мятую кипу распечаток:

– Все идет как положено, только мы этого не программировали.

– У кого был доступ? – спросил Риз-Гордон, возникший как будто из стены.

– Послушайте, мы даже не знаем, софт это или железо.

– У кого был доступ? – повторил Риз-Гордон.

– У программистов, у техников, у инженеров, – в отчаянии ответил Пруэтт.

Риз-Гордон сказал:

– Порой я так горжусь своей принадлежностью к системе безопасности моей страны, что могу только блевать.

Запищал пейджер. Риз-Гордон поднес его к уху:

– Да. Здесь? По чьему указанию? Ладно. – Он повернулся к Пруэтту: – Попытайтесь сократить список имевших доступ до населения шести ближайших к Лондону графств, хорошо?

Риз-Гордон встретил Николаса Хансарда у главной проходной.

– Вы главный по безопасности? – спросил Хансард.

Вид у него был взволнованный и запыхавшийся.

– Сейчас да, – ответил Риз-Гордон. – Мы в данную минуту довольно заняты. Что у вас за дело, доктор?

– Пропала моя знакомая. Я подумал, это может быть важно. Я только что узнал, что она работает здесь, и…

– Кто?

– Эллен Максвелл.

– Твою ж мать через левое плечо…

Хансард глянул удивленно. Охранник на проходной тоже. Риз-Гордон схватил телефонную трубку:

– Машинный зал. Немедленно.

Хансарду срочно выписали пропуск и протащили его по коридорам Центра в наблюдательное помещение второго этажа, которое переоборудовали во временный штаб по чрезвычайной ситуации, подключив терминалы и перебросив туда часть разведчиков и руководства. Хансард увидел путаницу проводов и людей по колено в рулонах распечаток. И все смотрели на него с неким почтительным ужасом.

– Какая-нибудь информация проходит? – спросил Риз-Гордон.

– Ничего, – ответил кто-то.

Хансард сказал:

– Мне оставили записку, где сказано, что ее убьют…

Он не стал договаривать.

Человек в темном костюме оглядел Хансарда с ног до головы и спросил с американским акцентом:

– Что вам удалось узнать про агентскую сеть Беренсона, доктор Хансард?

– Что?!

Говорящий умолк. Риз-Гордон обратился к человеку в темном костюме – церэушнику? аэнбэшнику? Да какая разница!

– Полагаю, нас всех вы просветить не хотите?

Американец занервничал:

– Более или менее общеизвестно…

– Что значит «общеизвестно»?! – взорвался Хансард.

– Послушайте, некоторые здесь не допущены к информации такого уровня секретности.

– А вы к чему допущены, сукин сын? – заорал Хансард. – Рафаэль все-таки был прав. Вы все друг с другом повязаны, все друг за другом шпионите…

– Рафаэль? – переспросил американец. – Извините, сэр. Я не знал, что вы входите…

– Я не вхожу, – ответил Хансард. – Так что не говорите мне ничего, идет?

Риз-Гордон сказал:

– Сомневаюсь, что сеть еще существует. Ребятки из Москвы всерьез пытались убрать миссис Максвелл несколько дней назад, убили двоих наших знакомых. Вряд ли они допустили такую же промашку с остальным. – Он повернулся к Хансарду: – Сейчас нам нужно понять, что этот маленький сюрприз… – он указал на огромный компьютерный экран снаружи, совершенно черный, если не считать ядерных символов, – имеет целью. Мы в растерянности, да, но это само по себе не цель.

– Ну, вообще-то… – начал компьютерщик Пруэтт, – мы на самом деле всего лишь изолированы, не отключены. Учения продолжаются под управлением компьютера. Данные даже сохраняются. Мы только не можем их прочесть.

– Но потом сможем? – спросил директор Ламберт.

– Мы не решаемся отключить систему сейчас, при нарушенной коммуникации – она может восстановить каналы связи, а может не восстановить. Но после того, как учения закончатся, мы получим доступ ко всему, что произошло.

Ламберт подошел к окну и уставился на экран.

– Не понимаю. Зачем? Как они могут хотя бы…

Все голоса умолкли, остался лишь шум компьютеров.

– Господи, – сказал кто-то. – КОН работает.

– Что это значит? – спросил кто-то из адмиралов.

Пруэтт сел за один из мониторов, уставился в шум на экране.

– Это значит, что каналы вовсе не отключены. КОН-РЕГЕНТ следит, чтобы данные по-прежнему собирались, ФАГ обеспечивает каналы передачи, СВЕТ принимает. Но не наш СВЕТ. Мы не можем читать данные, но кто-то может. – Он вскинул руки. – Мы даже не можем это остановить.

Риз-Гордон сказал:

– КОН-СВЕТ.

Голос у него хрипел.

– Это логично, – сказал Пруэтт.

– Я вижу логику. Где они добыли… о господи. – Он отвернулся ото всех.

Ламберт сказал:

– Гарет…

– Я думаю… Это недостаточное объяснение, – сказал Риз-Гордон. – Они могли получить данные о маневрах через своего человека здесь. И свой человек здесь у них был.

Он задержал взгляд на Хансарде.

Кто-то сказал:

– Они хотят получить коды.

– Тоже недостаточное объяснение, – сказал Риз-Гордон. – Они могли спокойно сидеть в Архангельске и получать коды через спутник. Однако миссис Максвелл была в Лондоне до вчерашней ночи.

– …какая-нибудь провокация, – говорил один из мужчин в темных костюмах. – По логике разумно как-то спровоцировать обмен сообщениями – чем больше трафика, тем лучше анализ трафика.

Хансард вспомнил корейский «Боинг»[93] и промолчал.

– Подлодка, – сказал один из адмиральских атташе.

– Господи, да, – сказал адмирал. – Море там сейчас кишит русскими подлодками, как всегда во время учений, мы дважды на них напарывались[94]. Допустим, одна из них выпустит торпеду-другую, пара кораблей потонет, кого обвинят?

«Фридония идет на войну»[95], – подумал Хансард, начиная понимать, что происходит на экране и в помещении. Это игра, взрослая игра с живыми фишками, дорогими хрупкими кораблями. Он сказал:

– Нет, погодите… Эллен такого не сделает… Ведь ее муж погиб на «Шеффилде»…

Никто его не слушал. Звонили, чтобы британский штурмовик «Буканьер» с противолодочным снаряжением срочно вылетел и начал патрулировать море в ручном режиме. За окном помещения в большом, похожем на театральный, зале на стол обычным слайдовым проектором спроецировали карту Северной Атлантики, и молодые офицеры расставляли на ней пластмассовые фишки.

Хансард последний раз повторил: «Эллен не станет топить корабль», и Гарет Риз-Гордон взял его под руку и увел со словами: «То-то и оно в этом деле, доктор Хансард. Неизвестно, что кто сделает, пока это не случится». Ни мягкости, ни утешительности в его тоне не было, одна сталь.

Хансард спросил:

– Думаете ли вы… что Аллан Беренсон это подстроил?

Риз-Гордон сказал:

– Я впервые услышал об Аллане Беренсоне сегодня утром. А вот ваши соотечественники, похоже, много о нем знают. Почему бы вам не спросить кого-нибудь из них?

– Соотечественники…

– Моя страна, права она или нет, это же американское высказывание?[96]

Хансард слушал его вполуха.

– И отец Эллен… он ведь кто-то в британской разведке?

Риз-Гордон потер подбородок, провел пальцем по самому глубокому шраму.

– О да, сэр, он безусловно что-то в этой области.

– «О, чинный танец скотского разврата!»

– Что-что?

– Цитата из пьесы… о человеке, который хочет убить отца и уничтожить отцовский двор. Теперь я знаю, зачем это все. – Хансард рассмеялся. – Что-то достойное его.

– Ну?

– Выставить вас всех дураками, – сказал Хансард, мрачно восхищаясь красотой мысли.

– Верно, – ответил Риз-Гордон со смесью удивления и гадливости. – У вас есть что добавить, доктор?

Хансард задумчиво пожал плечами:

– Вы говорите, что Эллен как-то подключилась к корабельной связи.

– Это самая правдоподобная догадка. Если бы миссис Максвелл передала оборудование другой стороне, ей бы не было смысла исчезать. Разумеется, она могла сделать это сегодня… в таком случае, думаю, ее уже нет в живых.

Он пошел прочь.

– Что, если мы ее найдем?

Риз-Гордон остановился, повернулся. Веки у него были опухшие.

– В какое время она от вас сегодня ушла?

– Не знаю.

– В какое самое раннее время она могла уйти?

– Я не смотрел на часы.

– Жаль. Я думал, вы, историки, к такому внимательны.

Хансард промолчал.

– Ладно. Откуда вы предлагаете начать поиски, доктор Хансард? Это не такая обширная страна, но в ней многое можно спрятать, – голос Риз-Гордона сочился горечью.

Хансард начал говорить, потом осекся.

Риз-Гордон по-прежнему оценивающе его разглядывал.

Хансард сказал:

– Я кое-что хочу взамен.

– Кто не хочет? – Риз-Гордон говорил разом спокойно и холодно. – Я не могу обещать ей неприкосновенность. Я даже не могу сказать, возможно это или нет. Я даже не вправе сказать, как жалею, что мы в этой стране больше не вешаем предателей… по крайней мере, не вправе сказать это в моем официальном качестве.

– Я хочу отправиться с вами.

Риз-Гордон сказал без ехидства:

– Так вы знаете, где она.

– Да.

– А если я откажусь? Будете ли вы молчать… – он указал на черный экран, – пока не погибнет какое-то определенное число людей?

– Я…

Риз-Гордон повернулся к американскому разведчику в черном костюме:

– Я забираю этого вашего соотечественника для опознания цели. Он отказался от своего конституционного права на жизнь.

– Я не против, – ответил разведчик, равнодушно покосившись на Хансарда.

– Идемте собираться в загадочный тур, профессор, – сказал Риз-Гордон. – Куда мы направимся?

– В Дувр, – ответил Хансард. – Она в Дувре… смотрит, как горит Армада.

– Блеск, – сказал Риз-Гордон. – По пути вы объясните мне, что это значит.

Марло пробежал по галерее, слетел по маленькой лестнице и едва не упал на дверь уборной. Она распахнулась.

Адам Дувр, или кто он там был на самом деле, уже полностью оделся к выходу и примерял маску. Он поднял голову; глаза в прорезях серебристой маски сверкнули искрами.

– С дороги, друг драматург, – сказал Дувр, – не то я опоздаю с выходом, и двор решит, что ваша пьеса дурна.

Марло пнул Дувра в пах. Тот застонал, шутовское платье порвалось, кинжал выпал из левой руки на пол. Дувр, шатаясь, отступил к столу.

– Величайший убийца? – проговорил Марло. – В кембриджской таверне тебя уложили бы в два счета, – и выхватил собственный джентльменский кинжал.

Дувр что-то пробормотал – невнятно, потому что еще не раздышался – и рванул вперед, правой рукой нащупывая что-то в левом рукаве. Глаза у него сузились. Марло проследил его взгляд – обманный маневр, – но не отвлекся, а всадил кинжал Дувру под ребра, рассекая расшитый дорогими бусинами атлас.

Дувр двумя руками ухватил запястье Марло. Пальцы у него были холодные и слабые. Марло выдернул кинжал, хлынула кровь.

Дувр покачнулся, сорвал маску, которая сползла на шею, и отбросил прочь. Губы у него были в крови, лицо сочилось злостью. Он упал, рассыпая бусины.

Кто-то колотил в дверь. Марло открыл ее. За ней стоял распорядитель празднеств.

– Мастер… – начал он. – Ой, мастер Марло, Дувру пора выходить…

Тут он увидел кровь и схватился за пояс.

«Забавно, как мы тянемся к кинжалам», – подумал Марло.

– Что случилось? – спросил распорядитель празднеств.

За его спиной толпились актеры. Кто-то ахнул.

Марло ухватился за рукав Дувра, тот, который он пытался сдвинуть, и разорвал ткань. Свет тускло блеснул на пистолетном дуле, прижатом к внутреннему рукаву.

– Повержен враг, ликуй, честной народ! – сказал Марло. – И кто-нибудь пусть тело уберет.

Мгновение он стоял, глядя на перекошенное лицо убитого и думая: «Здесь больше ответов не получить», затем схватил маску и протиснулся из комнаты, чтобы заменить актера на незначительную роль в аду.

– Или как говорится в пьесе: «Омой, злодей, мой нож в твоей крови, ступай, в аду пристанище найдешь». Похожая строчка есть у Шекспира в «Ричарде Втором»[97].

– Очень живописно, – сказал Риз-Гордон. Он ускорился, и черный «Лотус Турбо» оставил Лондон позади. – Доказательства есть?

– Кое-какие, – ответил Хансард. Он так устал, что даже не оскорбился. – В Скинских документах есть счета за костюмы и за прием в честь королевы. Но о маске упоминаний нет… что само по себе доказательство. По крайней мере, – сухо сказал он, – я решил считать это доказательством.

– Что ж, справедливо.

Хансард сказал:

– Человек, которого я видел в театре, ведь не был на самом деле полицейским? Он убил Клода.

– Думаю, убийцей был он. А что до остального, гадать не берусь. Полисмены часто берут работу по совместительству. Бармен в моем любимом пабе – полицейский. – Риз-Гордон постучал пальцами по рулю, хитровато глянул на Хансарда. – Самые разные люди занимаются самой странной работой. – («Лотус» обогнал две «Кортины».) – Давно вы работаете на контору?

– Я не работаю на… контору.

– Да, верно. Вы в мозговом центре Рафаэля.

– Наверное, в этом смысле да… но меня интересует главным образом истина. Подозреваю, что я связался не с той компанией.

Риз-Гордон хохотнул, и Хансард понял, что нечего тягаться с ним в сарказме. У Риз-Гордона был неограниченный боезапас.

– Я был как-то в штаб-квартире ЦРУ, – сказал Риз-Гордон. – Сразу за дверью у них табличка. Знаете, что на ней, доктор Хансард?

Хансард знал.

– «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[98]. Да, в двусмысленности за разведчиками не угнаться.

Риз-Гордон сказал:

– Разумеется, мы лжем. Бесполезно не замечать ложь или приуменьшать ее, ибо ложь есть суть нашего дела. Сперва лжецы продвигаются быстрее других, затем ложь нужна, чтобы просто остаться в профессии, остаться живым. Правда убивает.

Слейден глядел в окно офиса, когда вошел Глаздунов с охапкой заметок и карт. Он сгрузил их Слейдену на стол.

– Что в этой груде? – спросил Слейден. – Англичане уже выехали задержать ВАГНЕР.

– Отрядили только одну машину, – с заметным волнением сказал Глаздунов.

Слейден подошел к столу, глянул на бумаги.

– И?

– Есть шанс спасти всю операцию НОЧНОЙ ГАМБИТ, – сказал Глаздунов. – Если дать ВАГНЕР немного времени… она недалеко от берега, и катер, готовый ее забрать, на месте.

Слейден поглядел на часы.

– Сколько именно времени?

Глаздунов посмотрел на карту Дуврского побережья, измерил расстояние пальцами.

– Два часа.

Слейден скрестил руки на груди. Он не обольщался насчет возможности внезапно спасти операцию. Только планировщики вроде Глаздунова, вроде Палатайна умеют мыслить так схематически. Последствия провала реальны, бессмысленно закрывать на них глаза. Чтобы, как предлагает Глаздунов, выгадать время, надо убить британского агента и того, кто с ним. А когда ВАГНЕР и магнитофонные бобины загрузят в катер, надо будет убить и ее, безусловно в море, пока она отрезана от внешнего мира. Сама ВАГНЕР, разумеется, это понимает, а она уже показала себя не дурой и не дилетанткой. А значит…

Слейден подумал про Риз-Гордона, неприятного маленького человечка, едущего по дороге в машине Палатайна.

– Хорошо, – сказал он, и Глаздунов яростно закивал.

– Над нами вертолет, – сказал Риз-Гордон. – Не думаю, что мне это нравится.

– Может это быть поддержка? Что, если…

– «Поддержку» не отправляют без предупреждения. От этого случаются серьезные накладки.

Раздался стук, словно на крышу «Лотуса» упал кирпич, потом еще один. Риз-Гордон, сжав баранку, выехал на правую полосу. Встречная машина засигналила, взвизгнули тормоза, Риз-Гордон вывернул обратно в свой ряд. Вертолет поднялся чуть выше и снова начал снижаться. Еще кирпич ударил по крыше.

– По нам стреляют, – сказал Хансард.

– Да. Но, боюсь, это не накладка.

Дорога круто поворачивала, по одну сторону были пабы, по другую – подпорная стена. Вертолет полетел напрямую туда, куда ехал «Лотус».

– Почему вы не остановитесь? – спросил Хансард.

– Потому что… этого… они хотят. – Риз-Гордон перешел на пониженную передачу, чтобы вписаться в очередной крутой поворот. – Вряд ли нас на самом деле хотят убить. Но опять-таки, если я правильно понимаю мистера Слейдена… извините. Личные счеты.

Хансард смотрел на него во все глаза. Мир воистину принадлежал безумцам.

– Как я понимаю, машина не бронированная, – сказал он, когда в окне позади его головы появилась звездочка – отверстие с лучами трещин. – И вряд ли она стреляет ракетами или превращается в самолет…

– Помолчите, доктор Хансард.

Хансард закрыл глаза. Его бросило на дверцу, потом обратно.

Риз-Гордон сказал:

– На случай, если вы готовы отстреливаться, у меня есть пистолет.

– А будет от этого польза?

– Как у вас с меткостью?

– В жизни не стрелял из пистолета.

– Очень жаль.

Они обогнали еще машину, вильнули обратно перед несущимся на них грузовиком.

– Мне нужно открытое пространство, – сказал Риз-Гордон. – Она способна выжать двести двадцать. Но не может. – Еще выстрел чпокнул по металлу. – Придется петлять… А. Я дурак. Возьмите телефонную трубку. Позвоните…

Телефон зазвонил.

– Черт. – Риз-Гордон схватил трубку. – Да? Говорите. – Он протянул трубку Хансарду. – Это вас.

Хансард сказал:

– Алло?

– Николас, это Винс Рулин.

– Винс?! Я… Винс, что вы мне подарили на прошлое Рождество?

Раздался смешок.

– Отлично, Николас. Я подарил вам печать из гробницы. А теперь скажите Риз-Гордону, пусть просто жмет на газ, мы будем с вами через минуту… Я вас уже вижу. Мы в красном «Порше» ярдах в пятистах позади вас. Видите нас?

Хансард обернулся. В узкое заднее окно «Лотуса» трудно было что-нибудь разглядеть, но наконец он различил мелькающий на поворотах красный, как пожарная машина, автомобиль.

– Да, вижу. – Он повернулся к Риз-Гордону. – Подкрепление на подходе.

– Надо же. Когда все закончится, хотелось бы узнать, кто его вызвал.

Вертолет пошел вверх.

– Что… – начал Риз-Гордон, когда они огибали левый поворот.

Перед ним огромный грузовик закрыл движение по полосе. Риз-Гордон резко перестроился вправо и объехал по встречке, едва не вылетев лоб в лоб другому грузовику. Тот загудел. Риз-Гордон шумно втянул воздух и вернулся обратно в левый ряд, проскочив между двумя грузовиками.

– Хорошая машина, – хрипло сказал Риз-Гордон.

Сзади слышались гудки. «Лотус» подпрыгнул на бугре, едва не взлетел. Черные грузовики исчезли позади. Вертолет вновь снижался, по крыше стучало, на ветровом стекле возникла звездочка.

Хансард снова обернулся. Красный «Порше» преодолел бугор.

– Вот они, – сказал он Риз-Гордону.

– Отлично.

Риз-Гордон тормознул. Вертолет пронесся над ними, «Порше» поравнялся с «Лотусом». Вертолет приближался. Хансард не видел, кто стреляет из красного «Порше» и из чего, но слышал «пок-пок-пок». В следующий миг вертолет уже поднимался в небо, как обезумевший черный ангел.

– Помни Аламо. – Риз-Гордон дважды выжал сцепление и втопил.

Оуэн Лихт вышел из Сторновея до рассвета, один, с ракетами «Морские осы». Тогда был густой туман, который с тех пор почти не рассеялся; идти приходилось по счислению пути. На судне был радар, но женщина по телефону предупредила им не пользоваться. Задача, как он ее понимал, была простая: выйти в открытое море, найти военный корабль, выпустить ракеты. Некое устройство не позволит кораблю его заметить, если только не включать радар. Замечательно, но совершенно излишне. Лихт и прежде встречался в море с большими кораблями, и те имели обыкновение либо не замечать мелкие суденышки, либо просто не обращать на них внимания. Хуже всего танкеры – они знают, что не могут свернуть, и потопят тебя так и так. Однако военные корабли немногим лучше.

Будь они все прокляты, подумал он, рассекая туман.

– Думаю, это то, что мы ищем, – сказал Риз-Гордон.

Он указал на зеленый дуврский уступ. Там, направив в небо ячеистую тарелку, стоял серебристый автофургон. Риз-Гордон сбросил скорость.

– Место выбрано с умом – незаметно не подобраться. Насколько я вижу, у нас два варианта: быстрый и опасный либо длинный и медленный. – Он глянул на Хансарда. – Я выбираю быстрый и опасный. А право голоса есть только у меня.

Он съехал с шоссе. Машина, набирая скорость, запрыгала по траве к фургону.

– Вы просто ворветесь и начнете палить? – спросил Хансард, двумя руками вцепившись в сиденье.

– Без надобности не начну, но… – машина подскочила на ухабе, – если придется, от пистолета будет мало проку, если его не вытащить, вы согласны, доктор Хансард?

«Лотус», взметнув мелкие камешки, затормозил в нескольких футах от фургона. Риз-Гордон расстегнул ремень безопасности и вытащил пистолет.

– Теперь слушайте. Я намерен войти и остановить даму, пока ни один корабль не утонул, и вполне вероятно, что мне придется обойтись с ней очень круто. Если вы на такое не согласны, просто останьтесь в машине.

Хансард расстегнул ремень безопасности.

– Я с вами.

– Как вам будет угодно.

Риз-Гордон выпрыгнул из машины. Раздался глухой удар, звон стекла. К тому времени, как Хансард окончательно выбрался из «Лотуса», Риз-Гордон уже стоял в дверце фургона, выставив пистолет. Риз-Гордон шагнул внутрь, Хансард – за ним.

Внутри фургон походил на спрессованную телевизионную студию. Мерцали экраны, крутились магнитофонные бобины, загорались огонечки. Эллен сидела на вращающемся стуле за длинным столом с пробковым покрытием, держа в одной руке номер «Телеграфа» с кроссвордом, в другой – карандаш. Она глянула на Риз-Гордона, на его пистолет, потом на Хансарда.

– Кажется, мы вечно друг перед другом извиняемся, Николас, – сказала она.

– Так это… по-настоящему.

– Это итог долгого тяжелого труда, – сказала Эллен. – Да, это по-настоящему.

Оуэн Лихт поднял голову. Приближались два самолета, по виду – старые толстые «Буканьеры». Черные точки в тумане, скребущие подошву облаков.

Может быть, они ищут не его. Очень может быть. Он вытащил из футляра блок взведения, достал из кармана ключ. Нужно лишь немного времени. Нужен корабль. В газетах писали, что их на учениях будет по меньшей мере сорок. Он не мог в тумане разминуться со всеми.

Самолеты пролетели над ним, подняв ветер, так что Лихта обдало брызгами. Затем развернулись и полетели обратно.

Ему всего-то и нужно, что один чертов корабль. Тогда летчикам не надо будет о нем сообщать. К тому времени мир уже и так узнает.

Риз-Гордон сказал:

– Вы готовы это отключить?

Он стоял в одном конце фургона, Эллен сидела на вращающемся стуле в другом. Хансард стоял рядом с Риз-Гордоном, переводя взгляд с него на Эллен и обратно.

Эллен сказала:

– Я не знаю, как это отключить. Просто смотрю на огонечки.

– Вы не ждете, что я вам поверю. Сьюз Белл могла обучить старых адмиралов новым фокусам. Уж конечно, она обучила вас.

– Не приплетайте сюда Белл!.. Оставьте ее в покое.

Риз-Гордон покачал головой. По-прежнему держа Эллен под дулом пистолета, он взял ее сумочку и вывернул на стол. Высыпалась косметика, бумажник, монеты, ключи, серебряный портсигар. Риз-Гордон взял портсигар в руки.

– Надо же. Не видел такого с той поры, когда был бойскаутом. Это Палатайн вам дал?

Эллен положила ладони на колени и ничего не ответила.

– Палатайн тоже мертв. Или вы и к этому приложили руку?

Эллен сказала:

– Николас…

Хансард сделал шаг вперед:

– В Лондоне сказали… что кто-то обстреляет корабль.

– Вот как? – спросила Эллен.

– Можете сами нам рассказать, – заметил Риз-Гордон. – Все кончено кроме стрельбы, и без нее лучше обойтись.

– Корабль, Эллен? – спросил Хансард, силясь ее понять. – «Соболезную, мэм, но Англия ждет, что каждый…»

Эллен вытащила руку из-под стола. Она держала огромный черный пистолет.

У Риз-Гордона был пистолет, и теперь у Эллен внезапно появился пистолет. Хансарду хотелось схватить обоих за шиворот и трясти, пока они не пробудятся от сна про убийство и пистолеты.

Однако Хансард с тошнотворной ясностью понимал, что спит на самом деле он. И боялся в любую секунду проснуться и обнаружить у себя в руке пистолет. «Подобен Богу был бы человек, – написал Марло, если эту чертову пьесу действительно написал он, – кто, и убив, свободы не утратит».

– Николас, – сказала Эллен, – ты понимаешь, зачем это все?

– Я ничего не понимаю.

Он поглядел на дуло, направленное и на него тоже, и вспомнил внезапную пощечину в Скин-хаузе, отлетевшие к стене очки Хью Кина. Баронет ее спалил, сказала Эллен.

– Она собирается начать Третью мировую войну, – произнес Риз-Гордон почти весело. – Ничего личного, понимаешь. Исключительно чтобы доказать свою правоту в философском споре.

– Только дело не во мне. Николас, это план Аллана. По-твоему, он стал бы такое затевать? Мы докажем свою правоту, да – мы докажем, что командная система не работает. Ты сам мне говорил про командные доктрины, ты знаешь, какой они все бред. Мы покажем идиотам в командовании, что знаем это.

– Чушь собачья, – сказал Риз-Гордон.

– Мы, – повторил Хансард.

Максвелл ответила:

– Да, мы. Аллан и я. И ты, если поможешь мне. Помнишь, какой ты был злой прошлой ночью? Разозлись, Николас. Но направь свою злость на что-то.

Риз-Гордон сказал:

– Вам нельзя злиться, доктор, здесь для этого слишком тесно.

Он держал пистолет обеими руками.

– Ладно, Гарет, к черту, – сказала Эллен и положила пистолет на стол.

Риз-Гордон опустил свой пистолет. Эллен протиснулась мимо Хансарда и вскинула руку.

Риз-Гордон тонко, пронзительно вскрикнул. Брызнула кровь. Он схватился за лицо, качнулся назад и налетел на стену. Хансард увидел, что из кулака Эллен торчит твердая полоска крови, потом сообразил, что это какое-то прозрачное лезвие.

Она оттолкнула Хансарда, сбив его с ног, упала на пол, отодвинула маленькую панель и поползла в кабину.

Хансард попытался нагнуться и почти упал на ее ноги. Он схватил ее за щиколотки.

– Николас, – сказала она.

Он по-прежнему держал ее, зажмурив глаза.

– Николас, пожалуйста, отпусти меня…

– Нет. – Он открыл глаза.

Она держала пистолет-трубу, из которого убили Клода Бака. Или это был другой. Пистолеты нынче по десять центов за дюжину.

Хансард услышал движение позади себя, почувствовал руку у себя на плече, что-то прижалось к его затылку.

– Мы сделаем это на счет три, миссис Максвелл, – сказал Риз-Гордон, – и в следующие пятьдесят лет, сидя у себя в камере, вы сможете гадать, чья пуля его убила. Раз.

– Ой, Гарет, прекратите, – сказала Эллен.

– А вот хрен. Два.

Она отбросила пистолет.

– Вы отличная команда, – сказала она почти без выражения. – Настоящие Берк и Хейр[99]. Вы умеете выкапывать старые трупы. Душить людей.

Лихт повернул ключ, и три лампочки зажглись зеленым в туманном ореоле. Он нажал первую кнопку. С грохотом и жутким свистом первая «Морская оса» вылетела из пусковой установки. Дыма почти не было, только пульсация взмывающего в небо желтого света.

Черный силуэт расцвел алым, металл разваливался, свет отразился в море и в тумане. Затем докатился звук.

Однако Лихт знал, что этого мало. Ему нужен корабль. Корабля не было, а второй самолет уже разворачивался, чтобы его уничтожить.

И тут Лихт его увидел: большой жирный крейсер, повернутый к нему боком, словно обрыв в тумане. Можно было руками добросить до него ракеты.

Оуэн Лихт вдавил кнопки, и две «Морские осы», вырвавшись из своих гробиков, устремились вперед.

«Я сделал нечто реальное, – подумал он, – нечто особенное. В каждой войне может быть лишь один первый выстрел».

Максвелл медленно встала. Риз-Гордон одной рукой оттащил Хансарда от нее. В другой он держал наведенный пистолет.

– Вы победили, Гарет. Вам не нужен заложник.

– Просто сделайте свою работу, милая. – Голос у него был не сердитый и не ехидный, а механический, как магнитофонная запись.

Максвелл потянулась к панели управления, щелкнула одним тумблером, другим, третьим, полностью повернула рукоять. Огоньки погасли, магнитофонные бобины перестали крутиться, зубчатая линия на мониторе стала ровной, словно активность мозга у мертвеца.

– Теперь я это сделала, – сказала Максвелл, глядя на ровную линию. – Я предала абсолютно всех.

Оуэн Лихт увидел огненное извержение из борта корабля, красный град стали, не похожий ни на что, виденное им раньше. «Морские осы» наткнулись на стену пуль и взорвались в воздухе. Оуэн успел только ощутить жар, прежде чем залпы «Фаланксов» разнесли его и суденышко в щепки.

– Я не убивала Сьюзен и Майка, – сказала Максвелл. – Даже косвенно.

– Хрен ли не косвенно. – Кровь по-прежнему сочилась из пореза на щеке Риз-Гордона. Если ему было больно – а ему наверняка было больно, – он никак этого не показывал.

– Я их не убивала.

– Да верю я вам, – сказал Риз-Гордон. – Но не думайте, будто это извиняет остальное.

– Я этого не думаю.

– И правильно. Ну что, поехали.

Хансард смотрел то на него, то на нее, силясь хоть как-то проникнуть в их взаимопонимание. Он отрицал, что это его мир, но отрицал напрасно. Это мир, в котором он живет, даже если ничего о нем не знает.

Эллен вышла из фургона, Риз-Гордон с пистолетом за ней. Хансард остался один с умолкшей электроникой, вывернутой сумочкой, брошенным пистолетом, никому больше не нужный.

Чтобы Хансарда пропустили на базу ВВС, потребовался особый телефонный звонок. Его обыскали и заставили пройти через металлодетектор. Ключи, бумажник и шариковую ручку попросили оставить снаружи.

В конце длинного коридора стоял Риз-Гордон. Он прислонился к стене, отчего казался сложенным, смятым.

Хансард сказал:

– Я просто хотел ее увидеть.

Риз-Гордон ответил:

– Я так и думал. Что ж, идите к ней. Полагаю, некоторое время вы можете просить, что пожелаете. Вы, вероятно, не осознали это, но вы – герой дня. Спасли весь поганый мир в последние секунды. Джеймс Бонд и тот не смог бы сделать больше.

Хансард ударил кулаком по стене, больно.

– Какая муха вас укусила?

– Решительно никакая. – Риз-Гордон улыбался, морща пластырь на щеке, и в его улыбке была вся горечь мира. – Просто я приветствую вас в маленьком братстве героев, доктор Хансард. Добро пожаловать на дно выгребной ямы.

Хансард прошел в дверь. За ней было помещение, абсолютно голое, с маленьким столом и стулом. У двери дежурил полицейский базы, Эллен в бесформенном сером балахоне и войлочных тапочках стояла у дальней стены.

– Уйдите, – сказал Хансард охраннику, и тот ушел, закрыв за собой дверь.

Хансард сказал:

– Эллен…

– Ты же знаешь, мы не одни, – ответила она. – Нас слушают через микрофон и смотрят на нас через камеру. Боятся, что я загрызу тебя насмерть и повешусь на твоих шнурках.

Он попытался выдавить улыбку, но это была не шутка. Из ситуации нельзя было извлечь ничего смешного. И вообще ничего.

Помолчав, он сказал:

– Я правда тебя любил.

– Аллан меня любил. И тебя. Ты знаешь, Николас Хансард, как Аллан тебя любил? Он говорил мне: «Этот молодой человек – главная моя надежда, жаль, нельзя вас познакомить». Однако я не могла познакомиться с тобой, потому что нам с Алланом нельзя было иметь ничего общего из-за соглядатаев вроде того валлийского урода, что слушает сейчас под дверью… Аллан не познакомил нас, и мой отец-рыцарь убил Аллана, и на чьей стороне ты? – Она указала на него. – Ты получил записку – просто сидеть смирно двое суток, чтобы спасти мне жизнь, – и пошел прямиком в полицию. Как я должна это расценивать?

– Расскажи мне, на какой стороне ты, – сказал Хансард, – и я попытаюсь понять, с кем я.

– В тебе есть все хорошее, что было в Аллане. – Она говорила без горечи, просто выплевывая слова, будто они ей омерзительны. – Ты добрый, порядочный, умный…

Хансарду подумалось, что нынешним утром мир полон мерзостью, но не мог об этом думать, не мог этого осмыслить.

– Познакомься мы раньше, – сказала Эллен, – даже сумей я с тобой поговорить после его смерти… возможно, я отказалась бы от этого плана. Но так не случилось. Тебе достались все Аллановы друзья. Мне – ни одного. – Без какого-либо особого чувства она проговорила: – Где ты был, когда я в тебе нуждалась, сволочь? Видишь ли ты, какую боль мне причинил?

Она само совершенство, подумал Хансард, она может быть кем угодно в зависимости от ситуации. Он сказал:

– Я мог бы…

– Нет, – ответила Эллен. – Слишком много всего между нами.

Она начала смеяться – легким, грудным, ужасающим смехом. Хансард не мог ее ненавидеть, даже в малой мере, но этот жуткий смех позволил ему отвернуться, и, отворачиваясь, он оценил ее доброту, возможно, единственное хорошее, что она ему сделала.

Он вышел из помещения, мимо охранника, мимо Риз-Гордона, даже не глянув в его сторону, в пустой коридор, наедине со своим эхом.

Последний акт

Часть седьмая. Коли уж ты здесь

Он гибель приготовил для тебя

Я ж предпочел спасти тебя от смерти…

…но, коли уж ты здесь,

Уйти мы не позволим так внезапно[100].

– «Мальтийский еврей», V, v

Хансард не знал, чего ждать от Эдварда Мортона Четвинда. Это оказался человек исключительно заурядной внешности: грузный, лысоватый, в сером твидовом костюме и клубном галстуке. Он сидел за столом рядом с камином среди памятных вещиц, которые так зачаровали Хансарда, когда Эллен привела его сюда, а теперь лишь напоминали о том дне, об Эллен и лжи.

– Эллен велела спросить у вас, кто убил Аллана Беренсона, – сказал Хансард.

– Очень сложный вопрос, доктор Хансард, – ровным голосом проговорил Четвинд. – Из тех, ответ на которые вы отчасти знаете сами. Ведь это вы анализировали бумаги Монтроза?

– Да.

– Доктор Беренсон узнал бы через несколько дней, если уже не узнал, что бумаги Монтроза его компрометируют. Его разоблачение было бы… неприятным. Его бегство из страны – катастрофическим.

– Неприятным и катастрофическим – для кого? Он не был сотрудником секретной службы!

– Аллан был всем, доктор Хансард. Вы это знаете не хуже меня.

– Поэтому вы решили его убить.

Четвинд медленно покачал головой.

– Это решил Семиакт. Вообще-то.

– Кто такой Семиакт?

– Компьютер.

Хансард смотрел не понимая.

Четвинд сказал:

– Он принадлежит Агентству национальной безопасности и находится в Виргинии. Их много… этот анализирует важность некоторых людей и пытается предсказать их действия. Вы понимаете, откуда название?

– «Весь мир театр, в нем женщины, мужчины – все актеры»[101].

– Да. Семиакт настаивал, что единственный способ поставить точку в деле Беренсона – я пользуюсь профессиональной терминологией, доктор Хансард, и мои личные чувства тут ни при чем, – это ликвидировать его.

– Однако сделали это вы.

– Я дал Аллану копию Скинской рукописи и хотел получить ее назад. Как документ… сомнительного происхождения… она наверняка попала бы в руки американской полиции, если не спецслужб. Так что я вынужден был принять меры.

– Вы убили его в обмен на то, чтобы получить обратно рукопись? Просто копию пьесы?

– Вы меня не слушали, – сказал Четвинд. – Аллан умер бы в любом случае. Его осудил и приговорил охлаждаемый гелием суперкомпьютер. Я всего лишь нанял убийц. Скинская рукопись не причина для чего-либо. Она была моей ценой.

– Не причина, – тупо повторил Хансард. – Не причина для чего-либо.

– Не понимаю, отчего нужно напоминать вам про НОЧНОЙ ГАМБИТ, доктор Хансард. Это была не Алланова настольная игра. Из-за этой операции погибли люди, а по плану должно было погибнуть много больше. Или вы согласны с Эллен? Верите ли вы, что эти смерти послужили бы благой цели? Что цель… – (Хансард не мог понять, слышится в голосе Четвинда боль или что-то другое) – оправдывает средства?

Хансард промолчал. По крайней мере, тут Четвинд был прав.

Четвинд сказал:

– Аллан мог стать моим вторым зятем. И это бы ничего не изменило. Он точно так же умер бы… и это было бы таким же постыдным делом. Мне очень стыдно, доктор Хансард. Большего вы от меня требовать не можете.

Четвинд достал из стола машинописную страницу.

– Вот последний из Скинских документов. Его нет в описи. Советую вам его прочесть.

Это было письмо Томаса Уолсингема Роберту Поули, шпиону, который выполнял неведомые поручения его брата и в неизвестном качестве присутствовал при смерти Кристофера Марло.

Хансард поднял глаза от письма:

– Здесь сказано, что «Адам Дувр», Артур Дадли, или как там его звали на самом деле, был одним из агентов Фрэнсиса Уолсингема во Франции.

– Очень умно, да, – сказал Четвинд. – Можно было бы ожидать, что английский двойной агент будет обличать Елизавету как еретичку… но объявить себя доказательством распутной связи… хм.

– Он пытался убить Елизавету.

– Вот это, – сказал профессор Четвинд, – главная беда с двойными агентами… Красной группой, как ни назовите. Их учат думать, как противник, верить в то, во что верит противник… и оценивают их успех по тому, насколько им это удалось. Мудрено ли, что порой они проникаются этой верой? Вы видите, я сделал Эллен тем, чем она стала, и это удалось мне слишком хорошо.

– Она встретилась со мной не случайно.

– Разумеется. Я поручил ей за вами следить… поместил ее ровно туда, куда нужно.

Хансард вновь глянул на письмо. «Поскольку Марло не понимает, где закончить свою работу, нам, увы, придется закончить ее за него…» Итак, это тот самый документ. Смертный приговор Марло.

– «Трагедия драматурга», – сказал Четвинд.

«Сам труд поднимает слишком много вопросов, на которые никому не хочется отвечать».

– Поули должен был уничтожить пьесу, – сказал Хансард, – но не уничтожил. Он спрятал ее – спрятал все бумаги – в Скин-хаузе.

– Давняя привычка людей на тайной службе, – сказал Четвинд, – припасти на черный день инкриминирующую бумагу-две.

– Поули умер богатым. Думаете ли вы, что он и впрямь шантажировал Уолсингема?

– Меня больше не интересует этот вопрос, – ответил Четвинд бесконечно усталым голосом.

– Ладно, – мягко произнес Хансард и взял машинописный листок. – Где оригинал письма?

– Вы имеете в виду неосовремененный оригинал? Тот, что составляет улику?

Хансард открыл было рот и снова закрыл.

Четвинд сказал:

– Разумеется, это могла быть одна грандиозная фальшивка… пьеса как доказательство подлинности писем и письма как доказательство подлинности пьесы. Кто знает, в чем нас хотели убедить?

– Вы историк…

– Она моя дочь, вы разве не понимаете? Нас распнут, Эллен и меня, в прессе, в книгах, которые напишут талантливые молодые люди вроде вас. В литературных журналах. Нет, доктор Хансард, я считаю, что Уолсингем поступил правильно. Он лишь выбрал дурное орудие.

Четвинд посмотрел в камин, покачал головой.

Хансард повернулся. В камине горела старая сухая бумага, листы скручивались в шелковистый пепел, рассыпались хлопьями желтого огня.

– Вы знаете, отчего она вас ненавидит, – внезапно сказал он.

Четвинд резко поднял голову.

– Арнольд Рэйвен из «Вектаррей текнолоджи» – мой друг, – сказал Хансард. – Он входил в Алланов круг.

– Да.

– Рэй сказал мне, что несколько лет назад был создан прототип системы КОН-СВЕТ, проект «Плащ-невидимка».

– Доктор Хансард, – холодно проговорил Четвинд, – вы говорите о старом деле. Закрытом деле.

– Стоял ли «Плащ-невидимка» на «Шеффилде», когда тот потопили?

Четвинд сказал:

– Очень хорошо, доктор Хансард. Вероятно, вы вправе меня мучить. Поздравляю. Теперь, полагаю, вы уйдете.

– Да, я ухожу.

– Вряд ли мы увидимся снова.

– Разве что в профессиональном качестве, сэр Эдвард.

– Профессионально, доктор Хансард… профессионально я мог бы полностью вас уничтожить. Но я это не сделал и надеюсь, мне не придется этого делать. Помните, что я сказал, молодой человек.

Когда Хансард сошел с самолета в аэропорту имени Кеннеди, его ждал маленький самолетик. Хансард смотрел в иллюминатор, как бежит внизу побережье. Из вашингтонского аэропорта синий «Мерседес» отвез его в Джорджтаун. Всю дорогу все, включая молодого человека в приемной Белой группы, были крайне предупредительны. Хансарду даже не пришлось ждать – дверь лифта стояла открытой. Рафаэль сидел, положив руки перед собой, за сияющим столом в белом каменном кабинете, одетый в светло-серый шелковый костюм. Запонки у него были из завязанного узлом серебряного шнура.

– Я очень рад вас видеть, доктор Хансард, – вкрадчиво сказал Рафаэль.

Хансард решил, что будет холодно-вежлив, но это не имело смысла. Он не мог никого переиграть в их игре: ни Риз-Гордона в сарказме, ни Эллен в умении прятать чувства, ни тем более Рафаэля в хладнокровии.

– Не думаю, что рад вас видеть, – ответил он.

– Да. Полагаю, что могу понять ваши чувства.

– А понимаете вы, отчего я злюсь? – Хансард повысил голос, не боясь перейти на крик. – И отчего я начинаю думать, что правильно было дать плану осуществиться?

– Да. Только вы, безусловно, не начинаете об этом думать. Эта мысль присутствует у вас в голове уже некоторое время.

– Да. Верно. Это компьютер вам сообщил? Семиакт?

– Вас нет в базе данных Семиакта, доктор Хансард. Впрочем, она составлена довольно случайным образом. В то время, когда анализировали документы Монтроза, я не знал, что доктор Беренсон в базе… по правде сказать, она мне неинтересна. Семиакт – пример ошибочного использования компьютеров, в значительной мере еще и потому, что нынешний их уровень слишком низок. Однако неизбежно кто-то должен был создать такую систему… и, по-своему, это положительная эволюция: чем больше люди станут полагаться на компьютеры в принятии решений, тем точнее будет анализ Семиакта. Однако план доктора Беренсона был порождением удивительной сложности его ума. Мы использовали против него другие сложные умы.

– Вы хотите сказать, что использовали меня.

– Да, разумеется, доктор Хансард. И я был прав, когда так поступил.

Все правы, подумал Хансард. Все, кто до сих пор жив, правы.

– А если бы меня убили?

– Вы были слишком для этого ценны. Сама ВАГНЕР оставалась вашей главной защитой… Разумеется, вы не думали, что вас оберегала ваша невиновность? Вы спаслись делами, не верой.

– Да, – сказал Хансард, – веры не было ни капли.

– Это вопрос личного выбора.

– Знали ли вы… знали ли вы, что ВАГНЕР – это Эллен Максвелл?

– Нет, доктор Хансард, я этого не знал.

Хансард уперся кулаками в стол Рафаэля.

– А догадывались?

Рафаэль обнажил в улыбке ровные белоснежные зубы.

– Вы – лучший ум в нашем распоряжении, доктор Хансард. Мы никогда не вознаграждали вас соответственно вашим заслугам.

– Я предупредил, что ухожу.

Рафаэль достал из стола белый конверт с заявлением Хансарда.

– Я сказал вам, что вы вольны уйти. – Он с улыбкой протянул конверт. – У меня есть определенные недостатки, доктор Хансард, но я никогда не лгу.

– «Будь проклят тот, кто выдумал войну», – сказал Хансард стенам, воздуху, чему угодно, только не Рафаэлю. – Это из «Тамерлана».

– «Не правда ль, – спокойно ответил Рафаэль, по-прежнему держа конверт, – всего на свете слаще быть царем и с торжеством вступать в свой град Персеполь?»[102]

Хансард удивленно уставился на Рафаэля, на его золотистые волосы, голубые глаза, на лицо, гладкое, как у Дориана Грея. Если Рафаэль действительно знает все, следует ли отсюда, что он – ученый? Вряд ли. Они все вместе ученые, исследователи запретного и непроизносимого, Люди ночи, Школяры ночи, Школяры тьмы.

– Ладно, – сказал Хансард. – Я выбираю знакомое зло.

Рафаэль опустил конверт в щель на столе. Тихонько зажужжал механизм, жуя и переваривая бумагу.

– К нам попала карта Баварии, предположительно датируемая Тридцатилетней войной. Если вы согласитесь на нее глянуть…

– С удовольствием, – ответил Хансард. – Но у меня есть просьба.

– Если это в моих силах, я постараюсь сделать, что смогу, доктор Хансард.

– Надеюсь, что так. После Санты и Зубной феи так трудно во что-нибудь поверить.

За окном гостиной в квартире Хансарда садилось солнце. Он налил себе газировки, отпил глоток, поставил стакан на барный шкафчик, подвинул стул, чтобы оставить свободным проход от двери. Было слышно, как перед домом остановилась машина, затем вторая. Хансард отпил еще глоток воды и пошел к двери.

В конце дорожки стояли два длинных черных лимузина, водители, стоя навытяжку, ждали, когда выгрузятся пассажиры, трое из дальнего автомобиля, мужчина и женщина из ближайшего. Мужчина раскладывал инвалидное кресло.

С дороги донесся скрип шин, из-за угла вылетел серебристо-серый «Мустанг» и ловко припарковался между лимузинами. Из «Мустанга» вылезла Анна Романо и помахала Хансарду, затем открыла пассажирскую дверь, и оттуда появился Пол Огден, историк-первокурсник. Пол и Анна, обойдя черные машины, обменялись рукопожатиями с Арнольдом Рэйвеном и Августиной Полоньи.

Хансард обернулся. Вокруг накрытой стеклом доски для «Дипломатии» стояли семь стульев; для кресла Августины Полоньи было оставлено место. Хансард внес дополнение в Алланово правило «только доктора наук», чтобы включить студента-наблюдателя.

Нужно показать молодым игры, в которые играют взрослые, чтобы студенты научились в них не играть. Опрокинули доску, пока не поздно. Дети растут обозленными без всякой посторонней помощи. Если он научит Пола Огдена думать, несмотря на злость…

Если кто-то может кого-то этому научить, то надежда есть.

Хансард вернулся к книжным полкам, взял кружку с надписью ЦИКУТА, перелил в нее стакан газировки. Затем снова встал в дверях и поднял кружку, приветствуя идущих к дому игроков.

Тост, подумал он.

За любовь, за войну, за ересь.

И за злость.

Примечания

1

Перевод Н. Амосовой (с изменениями).

2

…здесь злую зиму превратило в ликующее лето солнце… э… Ланкастера. – Измененная первая строчка «Ричарда III»: «Здесь нынче солнце Йорка злую зиму в ликующее лето превратило». Перев. А. Радловой.

3

Homo, fuge (спасайся, человек – лат.) – В первой сцене второго акта «Фауста» Марло эта надпись появляется на руке у Фауста после того, как тот подписал договор с дьяволом.

4

Он написал «Кристофер Фрай»… – Кристофер Фрай (1907–2005) – английский поэт и драматург, заметная фигура в театре 1940–1950 годов.

5

Да (нем.).

6

Я знаю немецкий (нем.).

7

Это почти все (нем.).

8

Я вырос в Хамтрамке. – Хамтрамк – город в штате Мичиган; до конца XX века бо́льшую часть его населения составляли поляки.

9

Доннер и Блитцен (Гром и Молния) – последние два оленя в списке оленей Санта-Клауса согласно стихотворению Клемента Кларка Мура «Визит Святого Николая» (1823); правда, у Мура они носили голландские имена, но в американской традиции закрепились в немецком варианте.

10

Доннер и Блитцен. Прекрасно. Просто прекрасно (нем.).

11

Смотрел «Психо»? – Фильм Альфреда Хичкока (1960). В этом фильме автомобиль с трупом топят в болоте.

12

«Изменника какая впустит дверь? Ворота разве, что изменники зовут своими…» – Намек на Ворота Изменников в Тауэре – через них по воде доставляли государственных преступников.

13

Зачем подделывать пьесу Кристофера Марло, а не дневники Гитлера и не завещание Говарда Хьюза? – «Дневники Гитлера» были изготовлены в 1980-х немецким художником Конрадом Куяу и проданы журналу «Штерн» за 9 миллионов марок, и лишь через месяц после начала публикации эксперты установили, что это фальшивка. Говард Робард Хьюз-младший (1905–1976) – американский предприниматель, режиссер, продюсер, один из богатейших людей в мире. Хьюз, человек крайне эксцентричный, не оставил завещания, что стало причиной множества судебных процессов; в 1978 г. было найдено его рукописное завещание, которое оказалось фальшивкой.

14

А, безумный миллионер, мороженое. – Среди историй о чудачествах Хьюза была и такая: он любил бананово-ореховое мороженое «Баскин-Робинс», а поскольку его перестали выпускать, заказал изготовить для себя минимальную партию – 1300 литров. Через несколько дней бананово-ореховое ему надоело, и он захотел ванильного, а бананово-ореховое долго бесплатно раздавали в казино.

15

Я был знаком с Филби. – Ким Филби (Гарольд Адриан Рассел Филби, 1912–1988) – один из самых известных двойных агентов нового времени. Филби происходит из аристократической британской семьи, прозвище Ким получил в честь героя Киплинга, но симпатизировал коммунистам, в 1933 г. был завербован советской разведкой, после чего поступил в МИ-6 и скоро достиг там высоких постов. Филби входил в Кембриджскую пятерку – ядро сети советских агентов, завербованных в Кембридже и занимавших высокие посты в разведывательной и дипломатической службе. В 1963 г., когда Филби грозило разоблачение, его нелегально переправили в СССР, где он и жил до конца дней.

16

А ведь есть еще организация Гелена. – Рейнхард Гелен (1902–1979) – генерал-лейтенант вермахта во время Второй мировой войны, один из руководителей разведки на Восточном фронте. После разгрома фашистской Германии передал свой архив американской военной разведке, в результате чего было достигнуто соглашение о сотрудничестве. Гелен создал «Организацию Гелена», которая работала под немецким руководством при американском финансировании и позже была преобразована в Федеральную разведывательную службу Германии.

17

«Им не сойтись никогда». – Р. Киплинг, «Баллада о Западе и Востоке». Перев. В. Бетаки.

18

Некоторые считали, что Стрингер похож на Оливера Харди. – Оливер Харди (1892–1957) – американский комедийный актер, участник комического дуэта «Лорел и Харди». Амплуа Харди в этом дуэте – толстяк, вечно расплачивающийся за проделки тощего товарища.

19

…не назовет авеню Америк под угрозой расстрела… – Шестую авеню переименовали в авеню Америк в 1945 г. в честь «панамериканских идей и принципов», к большому неудовольствию ньюйоркцев, которые продолжали называть ее по-старому. С некоторых пор официально стали употребляться оба названия, а сейчас табличек «авеню Америк» почти не осталось.

20

ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЕРЗКИМ ВЫ, РАЗВЯЗНЫМ, ГОРДЫМ, РЕШИТЕЛЬНЫМ, А ИНОГДА УДАРИТЬ, КОГДА ПРЕДСТАВИТСЯ УДОБНЫЙ СЛУЧАЙ. – Марло, «Эдуард II», акт II, сцена 1. Перев. А. Радловой.

21

Аллан назвал бы это «наглядным примером просачивания благ сверху вниз». – Экономическая теория просачивания благ сверху вниз, на которой строилась рейганомика (снижение подоходного налога и урезание субсидий бедным), постулировала, что доходы состоятельных людей, как бы просачиваясь сверху вниз, достаются в конечном счете всем американцам.

22

«Арианэспас» – созданная в 1980 г. французская компания, которая первой начала осуществлять коммерческие запуски в космос.

23

…нат-шермановские сигареты… – Nat Sherman – марка очень дорогих сигар ручной работы и элитных сигарет.

24

Перевод В. Рождественского.

25

Мы же не болгары. – Самой знаменитой операцией болгарской разведки (на самом деле – КГБ по просьбе болгарского руководства) было убийство болгарского диссидента Георгия Маркова в Лондоне. Маркова убили выпущенной из зонтика пулей со смертельным ядом.

26

…что, по-видимому, было тайным убежищем священника. – Во время гонений на католическую церковь при королеве Елизавете во многих замках, чьи хозяева тайно исповедовали католицизм, устраивались потайные комнаты для священников – от замаскированных чуланчиков, куда можно было спрятать человека при опасности, до помещений побольше, где тайно служили мессы.

27

…описание придворной маски… – маска – музыкально-драматический жанр, популярный при английском дворе XVI–XVII вв., аллегорическое представление с песнями и танцами, со сложными костюмами и декорациями.

28

«И все мы, о, мы все весьма разумны» – перефразированные слова Марка Антония из «Юлия Цезаря» Шекспира: «Ведь Брут – достопочтенный человек, и все они, о, все достопочтенны» (Акт III, сцена 2. Перев. И. Мандельштама.

29

…а над американскими – Дикого Билла Донована. – Уильям Джозеф Донован (1883–1959) по прозвищу Дикий Билл (Донован заработал его в молодости, когда играл в футбольной команде) – руководитель Управления стратегических служб США во время Второй мировой войны и в первые годы после нее.

30

…отстаивал позицию Идена по Суэцкому вопросу. – Роберт Энтони Иден (1897–1977), консерватор, премьер-министр Великобритании в 1955–1957 гг. В 1956 г., после того как египетский президент Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, Израиль, Франция и Великобритания начали военные действия против Египта. Суэцкий кризис закончился военной победой союзников, но политической победой Египта, на стороне которого выступил Советский Союз, угрожавший Израилю, Франции и Великобритании термоядерными ударами.

31

…убить проститутку по имени Кристин Килер… – Кристин Маргарет Килер (1942–2017) – английская фотомодель и танцовщица. Английский художник и остеопат Стивен Уорд, с которым она жила, был, как утверждала Килер в автобиографии, двойным агентом, работавшим и на МИ-5, и на КГБ. В числе ее любовников были также министр британского правительства и советский военно-морской атташе.

32

…студенческого вида парень в накинутом на плече свитере с унылым видом читал «Фанни Хилл». – «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех» – порнографический роман английского автора Джона Клеланда (1709–1789), написанный в долговой тюрьме и впервые опубликованный в 1748 г.

33

Что ж, у нас всегда будет пятнадцатый век. – Намек на сцену из фильма «Касабланка» (1942, реж. Майкл Кертис); Рик (Хамфри Богарт) прощается на аэродроме с Ильзой (Ингрид Бергман) и произносит культовую реплику: «Что ж, у нас всегда будет Париж».

34

Столько путей к пыльной смерти… – Ср. «И все “вчера” безумцам освещали путь к пыльной смерти». «Макбет», акт V, сцена 5. Перев. М. Лозинского.

35

«Криденсы» – Creedence Clearwater Revival, легендарная американская рок-группа (1959–1972), соединившая такие стили как рок-н-ролл, ритм-н-блюз, блюз, кантри, госпел; песни «Криденсов» были по большей части социально-политические.

36

Открывается ад. – Ремарка из заключительной сцены «Трагической истории доктора Фауста». Перев. Н. Амосовой.

37

Всякий мужской исторический персонаж представлялся теперь Ричардом Чемберленом в обтягивающем бархатном костюме, скидываемом лишь для того, чтобы овладеть Джейн Сеймур… – Джордж Ричард Чемберлен (р. 1934) – американский киноактер; Джейн Сеймур (р. 1951) – британская актриса. Ее настоящее имя – Джойс Пенелопа Вильгельмина Франкенберг, а сценический псевдоним она взяла в честь одной из жен Генриха VIII.

38

Есть Эдвард Вудвард, который играл в «Объездчике Моранте». – Эдвард Альберт Артур Вудвард (1930–2009) – британский актер. В австралийской военной драме «Объездчик Морант» (1980) он сыграл офицера Гарри Моранта, которого судят за убийство пленных, – то ли героя, то ли преступника. В американском телесериале «Уравнитель» Вудвард сыграл бывшего правительственного агента, которому не дают покоя грехи прошлого.

39

…о том, как Тамерлан жег города, чтобы почтить память своей царицы, прекрасной Зенократы. – Парафраз цитаты из пьесы Марло «Тамерлан Великий». Перев. Е. Полонской.

40

Все эти смерти в маленькой комнате. – Упоминание маленькой комнаты в связи с Марло заставляет вспомнить шекспировские слова, которые считают жестокой шуткой по поводу убийства Марло: «Когда стихи человека остаются непонятыми, когда его ум не встречает поддержки в рано развитом ребенке – а именно понятливости, то это поражает человека сильнее, чем большой счет, поданный в маленькой комнате». «Как вам это понравится». Акт 3, сцена 3. Перев. П. Вейнберга.

41

Поули, Роберт (ок. 1568 – после 1602) – агент Уолсингема, провокатор и осведомитель, в 1586 году разоблачил католический заговор Бэбингтона, который намеревался убить Елизавету и посадить на трон Марию Стюарт. В 1593 г. Поули был свидетелем (а возможно, и организатором) убийства Марло.

42

Bene disserere est finis logices. – Эту фразу произносит Фауст в первой сцене «Трагической истории доктора Фауста».

43

Перевод Э. Линецкой (с изменениями).

44

Сходящии в море на кораблех… – Пс. 106:23.

45

«ГРИНХЕМСКИЕ ЖЕНЩИНЫ ПОВСЮДУ». – Женский протест в Гринхем-Коммон, начавшийся в 1981 г., был одним из самых заметных эпизодов в борьбе за ядерное разоружение. Началось с того, что тридцать шесть активисток приковали себя к забору базы, где было размещено ядерное оружие, призывая к немедленному разоружению. Затем там возник палаточный городок, который, несмотря на все усилия полиции его разогнать, просуществовал почти два десятилетия.

46

Все они – современности сплошное воплощение и далее по тексту. – Намек на знаменитые слова из оперетты Гильберта и Салливана «Пираты Пензанса» – стремительную арию-скороговорку генерал-майора Стенли: «I Am the Very Model of a Modern Major-General», или, в переводе И. Дедюхиной: «Я – генерал-майорское сплошное воплощение».

47

Полковник Блимп взорвался над Нью-Джерси. – Полковник Блимп (это слово означает «толстяк», а также «дирижабль») – символ косного британского военного, по одноименному комиксу Дэвида Лоу, выходившему в 1930-х – 40-х годах. Его время кончилось, как кончилась эра дирижаблей, самый знаменитый из которых – «Гинденбург» – взорвался над Нью-Джерси в 1937 г.

48

SS-N-4 – название в натовской классификации советской Р-13 – баллистической ракеты, стоявшей на вооружении подводных лодок. В 1961 г. в ходе ядерных испытаний такие ракеты были выпущены по полигону на Новой Земле.

49

…есть добрый старый «злой сумасшедший» Джордж Гордон… – «Злой сумасшедший, с которым опасно иметь дело» – так после первой встречи охарактеризовала Байрона леди Каролина Лэм.

50

«Газелл, вице-король Байрона». – Байроном у Марло назван Бейрут. В русском переводе Е. Полонской этот персонаж значится как Газелл, наместник Бейрута.

51

«Макбет зарезал сон». – «Макбет», акт II, сцена 2. Перев. Ю. Корнеева.

52

…что-то про каштаны, которые жарятся на решетке… – строка из популярной песни «А Christmas Song (Chestnuts roasting on the open fire)» американского эстрадного певца Энди Уильямса с альбома «The Andy Williams Christmas Album» (1963).

53

Музей Медвежьей ямы в Саутуарке действовал с 1972 по 1994 г. Его открыли в георгианском складском здании на месте бывшего медвежьего садка с целью собрать деньги на возрождение театра «Глобус»; экспозиция рассказывала о театрах шекспировской эпохи. После того как построили «Новый Глобус», музей закрыли.

54

Они… прошли мимо Бэнксайдской электростанции… – Сейчас в этом здании расположена галерея «Тейт модерн».

55

Солнце никогда не заходит… – Хотя империей, над которой никогда не заходит солнце, первоначально называли Испанию, это определение прочно закрепилось за Британией.

56

Перевод Ю. Корнеева.

57

Телефон на углу хэпплуайтовского стола… – Джордж Хэпплуайт (1727–1786) – английский краснодеревщик, создатель классического стиля, для которого характерны строгие формы, гнутые линии, латунные накладки и небольшие инкрустации.

58

Хансард? При чем здесь это? – Хансардами в Британии называют издания парламентских дебатов (по имени Томаса Керзона Хансарда (1776–1833), который первый начал их публиковать).

59

Нечестивый бежит, когда никто не гонится. – Пр. 28:1.

60

…под хаммеровский ужастик по Четвертому каналу. – Британская студия Hammer Film Productions Limited выпускала фильмы ужасов с 1934 г. до своего банкротства в 1975 г. Особенно популярна была ее «классическая серия» – по большей части ремейки известных фильмов ужасов.

61

…куда интереснее, чем цены на нитки в письмах Лайла. – Письма Лайла – переписка Артура Плантагенета, виконта Лайла, наместника Кале (1461/1475–1542) и его жены с друзьями, детьми, родственниками, слугами и так далее, бесценный источник бытовых подробностей того времени. В частности, дочери Лайла были фрейлинами при дворе Генриха VIII и с матерью переписывались большей частью о нарядах и ценах.

62

Текст маловразумителен (как убийство короля Лайтборном в «Эдуарде II»). – В пьесе Марло «Эдуард II» убийца, Лайтборн, требует, чтобы ему принесли стол и раскалили докрасна вертел, однако дальше короля давят крышкой стола и вертел больше не упоминается. Согласно хронике Холиншеда, Эдуарда II сначала придавили крышкой стола, а затем вогнали ему в задний проход раскаленную кочергу, однако у Марло раскаленный вертел лишь упоминается, а в сцене убийства не фигурирует.

63

«Сгинь, шлюха». – Шекспир. Отелло, акт V, сцена 2. Перев. М. Лозинского. Драматурги елизаветинской эпохи заимствовали друг у друга без всякого стеснения – в частности, Шекспир украл у Марло немало строк и даже сюжетов.

64

«Все, кто не любит мальчиков и табак, дураки». – Эту фразу, по утверждению доносчика Ричарда Бейнса, произнес Кристофер Марло.

65

Эллен сказала: «Гляньте, здесь работает Джордж Смайли». – Джордж Смайли – герой шпионских романов Джона Ле Карре.

66

Мой муж погиб на «Шеффилде». – Британский эсминец «Шеффилд» был поражен французской ракетой «Экзосет», выпущенной аргентинским истребителем. Подлетающие истребители заметили слишком поздно, в том числе потому, что радар был отключен, чтобы помехи не мешали капитану разговаривать по спутниковой связи. Из двух выпущенных ракет в «Шеффилд» попала одна, но не взорвалась, однако начался пожар, который тушили больше суток из-за большого количества горючих декоративных материалов, теплоизоляции, синтетических тканей и красок. Экипаж корабля потерял 20 человек убитыми и 28 ранеными. Судно пытались отбуксировать к островам Южной Георгии, но 10 мая «Шеффилд» затонул.

67

Англия ждет, что каждый… – «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг» – сигнал флажками, поднятый Нельсоном на флагмане перед началом Трафальгарского сражения.

68

Итамор. Вот так! Пусть он опирается на посох. Превосходно! Вид у него такой, словно он клянчит кусок бекона. – Эти слова Итамор произносит, прислоняя к стене монаха, которого они с Вараввой только что задушили. Перевод В. Рождественского с изменениями.

69

Роджер Скипуорт стал Клайвом Синклером армейской коррупции. – Клайв Марльз Синклер (1940–2021) – британский предприниматель, выпустивший в 1982 г. первый доступный домашний компьютер, с которого началась эпоха персональных компьютеров. Однако, хотя Синклер и был пионером в этой области, он не стал мультимиллионером и в 1986 г. продал свою фирму за довольно скромную сумму.

70

О времена! О нравы! (лат.)

71

Хэрриот, астроном-математик (и граф Нортумберлендский). – Томас Хэрриот, также Харриот и Гарриот (1560–1621), – английский астроном, математик и этнограф. Граф Нортумберлендский стал его покровителем после того, как Рэли впал в немилость.

72

Небеса огненные и хрустальные (лат.).

73

«Такой пустяк и Вагнеру известен». – «Фауст», сцена 6. Перев. Н. Амосовой.

74

Дающий зренье камень. – Джон Донн, «Подвиг». В русском переводе Д. Щедровицкого это названо «лунным камнем», однако у Донна речь, скорее всего, идет о слюде, из которой в древности делали зеркала.

75

«Все радости познаем мы» – Кристофер Марло, «Страстный пастух – своей возлюбленной». Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

76

Общий вызов (жаргон радиообмена).

77

И утверждаю: нет греха, есть глупость. – «Мальтийский еврей», пролог. Перев. В. Рождественского.

78

…рассылая DX на острова, получая QSL-подтверждения с Бали и Огненной Земли. – DX на жаргоне радиосвязи – дальняя связь или дальний корреспондент. За счет отражения радиоволн от ионосферы Земли любители DX-инга могут получать сигналы из очень далеких мест. Код QSL означает «вашу информацию получил»; в доказательство контакта по почте высылают бумажную карточку QSL с информацией о сеансе связи.

79

То было в сети, где даем себе мы волю… – В пьесе Марло Дидона говорит это Энею в ответ на его слова о Марсе и Венере (которых Вулкан, застав вместе, накрыл сетью).

80

«Он спонтом из рабочих, но это фуфло, он папенькин сынок и просто трепло». – Песня «Принц панков» с задней стороны рождественского сингла «Дед Мороз» («Father Christmas», 1977) британской рок-группы The Kinks.

81

…как увидите раны – уверуете. – Аллюзия на евангельский рассказ об уверении апостола Фомы (Ин. 20:25).

82

«Путник, пойди возвести дел часовых мастерам, что, их курантам послушны, здесь мы костьми полегли». – Перефразированная вторая фермопильская эпитафия Симонида:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

Перев. Л. В. Блюменау

83

…как в старом немецком кино про сомнамбул и смерть. – Отсылка к фильму Роберта Вине «Кабинет доктора Калигари» (1920).

84

…каково было Бесс из Хардвика рядом с Марией, когда та вышивала и плела заговоры. – Бесс из Хардвика – Элизабет Толбот, графиня Шрусбери, жена коменданта замка, в котором держали Марию Стюарт.

85

Перевод А. Кистяковского.

86

…вспомнить о Гарри Готспере… «о пушках, ранах, рвах – помилуй Бог!» – Сэр Генри Перси, прозванный Готспер (Горячая Шпора) за пылкий нрав (1364–1403) – английский военачальник, прославленный отвагой и безрассудством, сын графа Нортумберлендского, участник восстания Оуэна Глендаура и герой двух хроник Шекспира. «О пушках, ранах, рвах – помилуй Бог!» – его слова в акте I, сцене 3 хроники «Генрих IV. Часть 1». Перев. Е. Бируковой.

87

Почти Чарльз-Уильямсовски. – Чарльз Уолтер Стансби Уильямс (1886–1945) – британский писатель и богослов. Входил в литературное общество «Инклинги» вместе с Толкином и Клайвом Льюисом.

88

Будь проклят тот, кто выдумал войну! – «Тамерлан Великий», часть I, акт II сцена 4. Перев. Э. Линецкой.

89

«Ответь мне, почему ты в одиночестве?» – слова леди Перси, обращенные к Гарри Готсперу, из акта I, сцены 3 хроники «Генрих IV. Часть 1». Перев. Е. Бируковой с изменениями.

90

Дюнкерк – Дувр, 1940. — В мае 1940 г. для эвакуации британских экспедиционных сил, французских частей и соединений и остатков бельгийских войск, блокированных в районе Дюнкерка, были мобилизованы в том числе корабли торгового флота.

91

«И ты твори такожде» – Лк. 10:36.

92

Перевод Ю. Корнеева.

93

Хансард вспомнил корейский «Боинг»… – В 1983 г. южнокорейский «Боинг», сильно отклонившийся от курса, был сбит советским истребителем над островом Сахалин, погибли 269 человек. Из результатов расследования следует, что самолет отклонился от курса из-за неправильно настроенного автопилота; судя по рассекреченным впоследствии данным, его сбили, приняв за американский самолет-разведчик. Скудость информации породила множество альтернативных версий, в том числе, что американские спецслужбы преднамеренно направили гражданский самолет с пассажирами в советское воздушное пространство.

94

Море там сейчас кишит русскими подлодками, как всегда во время учений, мы дважды на них напарывались. – Самый знаменитый эпизод такого рода произошел в марте 1984 г., когда во время американо-корейских учений «Team Spirit-84» советская торпедная атомная подводная лодка К-314, находясь в центре американской авианосной группы кораблей, при всплытии столкнулась с американским авианосцем «Китти Хок». В момент аварии на борту авианосца было несколько десятков ядерных боеприпасов, а на подводной лодке две торпеды с ядерной боеголовкой.

95

«Фридония идет на войну» – песня из черной комедии братьев Маркс «Утиный суп» (1933), действие которой происходит в вымышленной стране Фридонии.

96

Моя страна, права она или нет, это же американское высказывание? – Фразу «Права или неправа моя страна, это моя страна» произнес в 1816 году американский коммодор Стивен Декейтер (Декатур в старой русской литературе).

97

«Омой, злодей, мой нож в твоей крови, ступай, в аду пристанище найдешь». Похожая строчка есть у Шекспира в «Ричарде Втором». – «Ступай, найди пристанище в аду», – говорит Ричард одному из своих убийц. Акт V, сцена 5. Перев. Мих. Донского с изменениями.

98

«И познаете истину, и истина сделает вас свободными». – Ин. 8:32.

99

Настоящие Берк и Хейр… – Уильям Берк и Уильям Хейр – серийные убийцы, орудовавшие в 1827–1828 гг. в Эдинбурге. Они душили своих жертв, а тела продавали ведущему частных анатомических курсов, которому нужны были трупы для вскрытия (в то время анатомировать разрешалось лишь казненных преступников, а их было мало).

100

Перевод В. Рождественского.

101

«Весь мир театр, в нем женщины, мужчины – все актеры». – «Как вам это понравится». Акт 2, сцена 7. Перев. Т. Щепкиной-Куперник. Дальше в том же монологе говорится, что в этой пьесе семь актов.

102

«Не правда ль, всего на свете слаще быть царем и с торжеством вступать в свой град Персеполь?» – «Тамерлан Великий», акт II, сцена 5. Перев. Э. Линецкой.

Content

Джон Форд
Люди ночи

Предисловие

Акт первый. Смерть Сократа

Часть первая. Фауст обречен проклятью

Часть вторая. У друзей

Акт второй. Метод исключения

Часть третья. Ратные шатры

Часть четвертая. Набат

Часть пятая. Даем себе мы волю

Акт третий. День брандера

Часть шестая. Люди на мосту

Последний акт

Часть седьмая. Коли уж ты здесь

Примечания