Уна Харт

Хозяйка Шварцвальда

© Харт У., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть 1

Глава 1

1601 год, Оффенбург

Эта история началась с пламени.

В те времена огонь еще не успел стать обычным инструментом в руках людей мстительных и алчных. Небеса над Бамбергом и Фульдой еще не посерели от дыма, а улицы не утонули в криках истязаемых ведьм. На главной площади славного города Оффенбурга казни тоже происходили не чаще пары раз в год, поэтому народ начал собираться уже с рассветом, чтобы не упустить редкое зрелище. Поглазеть на последние часы жизни Эльзы Гвиннер хотелось всем: и прачкам, и белошвейкам, и мясникам с Метцгерштрассе, и дубильщикам с Герберштрассе.

Когда на парапете ратуши вывесили алые полотнища, горожане оживились. Это был знак, что вскоре Эльза выйдет из дверей в сопровождении чиновников и капелланов и начнет свой скорбный путь к месту казни. На дворе стояло свежее декабрьское утро. Иные говорили, что уйти из жизни в такой погожий денек, когда на небе ни облачка, – настоящее божье благословение. В прохладном воздухе витали запахи чесночных колбасок и квашеной капусты. Предвкушение интересного зрелища всегда пробуждает зверский аппетит.

Одну из первых здешних ведьм сожгли четыре года назад, и среди нынешних зрителей многие при этом присутствовали. Эльза Гвиннер приходилась дочерью казненной, но провинилась она не этим родством. Истинная причина, по которой бедняжка должна была вынести столько мучений и отправиться в мир иной, заключалась в ее отце, почтеннейшем члене городского совета Георге Лауббахе. Он, к слову, не пришел проводить Эльзу в последний путь. Сказался больным, к чему все отнеслись с сочувствием. Георг понимал, что проиграл, тогда как его злейший враг – Рупрехт Зильберрад, известный интриган и главный охотник на ведьм во всем Ортенау – одержал сокрушительную победу.

В отличие от своего соперника, Рупрехт явился на площадь при полном параде. Золотая нить на щегольском дублете, скроенном по французской моде, сверкала в лучах солнца, а большое белоснежное перо на шляпе трепетало на ветру, как шелковый платок придворной красотки.

Зильберрад был по натуре человеком скверного нрава и слыл неумолимым с теми, кто встал у него на пути. Но сам себя он считал мягкотелым, поскольку добился казни лишь одного из отпрысков своего врага. Оставались еще двое, не говоря уже о малолетней дочери Эльзы Гвиннер, которую совет решил помиловать ввиду ее невинного возраста.

– Если говорить начистоту, друг мой, – втолковывал Рупрехт своему спутнику, пока конь под ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу, всхрапывая и выпуская из ноздрей облачка белого пара, – я готов побиться об заклад, что не пройдет и пары лет, как эта соплячка последует примеру своей матушки. Известно ведь, что всякая ведьма передает мастерство дочерям… Но я подожду. Терпение – вот главная добродетель мудрого человека.

Кристоф Вагнер, человек ни в коем случае не добродетельный, не приходился Рупрехту ни другом, ни приятелем. В это декабрьское утро у него было плохое настроение, но не только по причине раннего подъема, пропущенного завтрака и холода, от которого не спасал даже подбитый мехом плащ. Просто, так же как смерть Эльзы символизировала торжество Рупрехта Зильберрада, для Кристофа Вагнера она означала его полное бессилие. Хотя знали об этом, по счастью, лишь он сам да его черный конь.

* * *

Кристоф Вагнер терпеть не мог тюрьмы. По этим зловонным каменным клеткам бегали такие жирные крысы, что их хватило бы на несколько сытных ужинов – если бы у заключенных, конечно, нашлось довольно проворства и смелости, чтобы изловить грызунов размером с кошку. Смирившись с тем, что сапоги безвозвратно испорчены сточными водами, Кристоф вышагивал меж промерзших камер, а следом за ним бежал громадный черный пес. Любой, кто видел эту тварь, выложил бы кругленькую сумму, дабы узнать, что за псарня поставляет таких зверюг. Кристоф на все вопросы отвечал, что так удачно ощенилась сука его сердечного друга из Нюрнберга, по нраву сатана во плоти. Но вот горе, спустя месяц собаку задрал дикий кабан во время охоты, так что больше таких щенков не сыскать.

Когда не было нужды притворяться, хозяин говорил с псом открыто. Он величал его Ауэрханом, а иногда – шелудивым ничтожеством, в зависимости от настроения. Но в этот день Кристоф Вагнер был неразговорчив. Они с Ауэрханом остановились у двери с тяжелым засовом. Перед тем как войти, Кристоф заложил руки за спину и нахмурил брови – выражение, которое придавало его слащавому лицу больше жеманности, чем задумчивости. Он покачался на пятках и бросил на пса недовольный взгляд.

– Вот, друг мой, мы и здесь.

Пес ответил ему широким зубастым зевком.

– Я слыхал, что в Нюрнберге заключенные перед казнью могут истребовать любое лакомство, а надзиратель с супругой садятся рядом и любуются, как бедный грешник в последний раз в своей никчемной жизни набивает пузо. Как думаешь, чего попросила наша пташка?

Ауэрхан этого не знал. А если бы и знал, то никак не мог ответить хозяину, поскольку был занят другим делом. Молниеносный бросок – и в пасти его забился толстый хвостатый пасюк. Кристоф, пропустивший в этот день завтрак, хотел было приказать псу выплюнуть эту гадость, но было поздно: захрустели кости, и на камни брызнула кровь.

– Ну хоть кто-то из нас будет сыт, – брезгливо заметил Кристоф и толкнул дверь в камеру так, словно она и вовсе не была заперта.

Внутри царил холод, но палач позаботился о том, чтобы заключенной принесли шерстяные одеяла и теплую одежду. Ее последняя ночь должна была пройти без лишних страданий. Мейстер Ганс хорошо знал свое дело. После вывихнутых на страппадо плеч и тисков для пальцев дознавателю наверняка стоило немалых трудов вернуть Эльзе Гвиннер человеческий облик.

Несмотря на все усилия сердобольного палача, бедняжка сильно замерзла и дрожала в своем углу на матрасе, набитом свежей соломой. Перед ней на полу стояли миска с копченой ветчиной и глиняный кувшин, доверху наполненный вином. Когда в камеру вошел человек, Эльза, должно быть, решила, что это заплечных дел мастер явился забрать ее на «кровавый суд» – вынесение приговора в ратуше. В ее глазах метнулись ужас и облегчение, знакомые лишь человеку, перенесшему очень много боли.

Кристоф никогда не видел Эльзу до того, как она попала в руки городскому совету. Он мог только представить себе, глядя на изящный рот и большие темные глаза, что когда-то она слыла миловидной. Теперь же перед ним была лишь тень человека. Волосы Эльзы были острижены, и сквозь оставшиеся жалкие клочки просвечивала кожа головы.

Кристоф стянул с руки перчатку, наклонился, наполнил чашу вином и протянул Эльзе. Женщина сидела оцепенев, не в силах даже отказаться. Тогда гость вздохнул, сделал большой глоток и выплеснул остаток вина прямо на земляной пол.

– Что за паршивое пойло! Владелец виноградника должен отрубить себе руку за подобный урожай.

– Кто вы такой? – Голос Эльзы звучал так слабо, что Кристоф скорее угадал, чем услышал ее вопрос. Женщина перевела испуганный взгляд на гигантского пса и снова на его хозяина.

– Мое имя ничего вам не скажет, фрау Гвиннер. Говорят, в начале декабря вы признались, что сношались с самим дьяволом…

– Это не так.

– А потом забрали свои слова назад.

Эльза Гвиннер резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы, словно испытывала боль от одного лишь воспоминания. Ее арестовали по обвинению в ведовстве тридцать первого октября, сразу после того как под стражу взяли сестер. Позже их освободили за недостатком улик, но в остальном удача отвернулась от семьи, в особенности от Эльзы.

Несмотря на внешнюю хрупкость, молодая женщина поразила городской совет своей стойкостью. Во время пыток она раз за разом повторяла: «Отец Небесный, прости им, ибо не ведают, что творят», и даже палач, в чьих искусных руках побывало много подлецов и лихоимцев, выказал ей уважение. Но в одном Эльза ошибалась: совет прекрасно знал, что творил. Отчаявшись добиться от жертвы признания с помощью тисков и страппадо, ее враги прибегли к последней мере – привлекли в качестве свидетеля ее семилетнюю дочь Агату. Единственная порка едва не вышибла из девочки дух и легко вытряхнула из нее свидетельство против родной матери.

Кристоф поцокал языком, разглядывая лицо Эльзы, на котором даже накануне казни сохранилось непримиримое выражение. Именно эти сжатые зубы и блестящие глаза наверняка выводили из себя Рупрехта Зильберрада.

– Я слышал, совет решил помиловать вашу дочь.

– Она мне не дочь, – выплюнула фрау Гвиннер. Такие вещи частенько говорят в сердцах, но Эльза хорошо обдумала свои слова. – Моя дочь никогда не оклеветала бы родную мать даже под пытками.

– «Кто злословит отца своего или свою мать, того должно предать смерти», – согласился Кристоф, но только потому, что на ум пришла подходящая случаю цитата. – Жаль, фрау Гвиннер, что у вас отняли возможность завести еще детей и воспитать их как следует, чтобы они были достойны вас.

Вероятно, эти слова незнакомца вызвали во рту Эльзы горечь, потому что она наполнила свою чашу и осушила ее одним глотком, морщась от кислоты. Допив вино, обтерла потрескавшиеся губы рукавом шерстяного платья и спросила уже спокойно, без надрыва:

– Зачем вы явились?

Кристоф развязно улыбнулся:

– Вы поразили меня мужеством и твердостью в вере, фрау Гвиннер. Поэтому я хочу дать вам возможность сохранить жизнь.

В упрямом взгляде узницы мелькнула надежда. Эта переломанная, искалеченная молодая женщина, обреченная на мучительнейшую из казней, хотела жить и ухватилась за обещание Кристофа, как утопающий за соломинку. Она подалась вперед, не обращая внимания на холод в камере и на то, что одеяло соскользнуло с худых плеч.

– Вас прислал мой отец? Меня помиловали?

Пес, который до того сладострастно вычесывался в углу камеры, издал странный звук, как будто подавился. Со стороны могло показаться, что он смеется. Кристоф вздохнул:

– Боюсь, что нет, моя дорогая. Пока – нет. Но будьте покойны, после того как мы с вами закончим, вас не просто помилуют, вас вынесут из этого смрадного дома скорби на руках. Позже вы сможете отомстить всем своим обидчикам.

Но месть Эльзу не заинтересовала, и Кристофа Вагнера это даже несколько раздосадовало. По его скромному мнению, такая возможность придала бы освобождению пикантный привкус. Впрочем, убедить фрау Гвиннер в том, что расправа над Зильберрадом не лишена приятности, он еще успеет. Пленница тем временем переводила нетерпеливый взгляд с него на приоткрытую дверь камеры и наконец не выдержала:

– Господь с вами, что вы от меня хотите? Явились по указке совета подразнить меня в последний раз? Тогда вы будете гореть в аду!

– О! – Кристоф как-то разом воспрял духом и оживился. Он налил себе вина и сделал несколько шагов по тесной клетушке, не выпуская из рук наполненной чаши и сокрушаясь про себя, что превратить в толковое вино эту бурду куда труднее, чем простую воду. – Тут вы не ошиблись, милая фрау. Мне, без всяких сомнений, уготована геенна огненная, но причиной тому будет отнюдь не этот визит. Более того, я искренне полагаю, что совершаю благое деяние, ибо воздастся каждому по делам его.

Он остановился у крошечного оконца. Отсюда открывался вид на городскую площадь, где помощники палача уже складывали костер.

– Так что я должна сделать для своего освобождения?

Он медленно повернулся к ней, и в глазах заключенной отразился ужас: она поняла, что именно от нее требуется. Кристоф Вагнер не держал в руках тисков и не истязал плоть Эльзы, но слова его вонзились в ее разум, причиняя куда бо́льшие страдания, чем руки мейстера Ганса.

– Сущий пустяк, дорогая фрау. Мой друг, – он кивнул на пса, – избавит вас от казни, но взамен кое-что потребует, так уж заведено у их брата. Однако вы ничего не потеряете, поскольку уже отреклись от кровного родства. В обмен на свободу вы должны отдать Ауэрхану свою дочь Агату.

Эльза ушла не дослушав. Нет, она не встала на ноги и не покинула камеру, но глаза ее потухли, словно дух оставил тело и унесся прочь. Фрау Гвиннер, пережившая полтора месяца пыток, чья казнь была назначена за четыре дня до Рождества Христова, не желала слушать мерзостей в последние часы своей жизни. Она не отреклась от Бога, даже когда ее тело превратилось в кровавый мешок, не отречется и теперь. А отдать дьяволу свою плоть и кровь означало пойти против божественного закона. Все это Кристоф прочитал на ее лице, и эта неуступчивость разожгла в нем гнев.

Он наклонился к Эльзе так резко, что женщина отшатнулась.

– Слушай сюда, Эльза Гвиннер! На городской площади уже сложили дрова для костра. Твой муж Мартин подкупил палача, чтобы тот задушил тебя перед казнью шелковым шнурком, но Зильберрад дал мейстеру вдвое больше серебра, поэтому твои крики все же долетят до ушей твоего муженька и никчемного папаши. Ты уже доказала свою праведность, и это ничем не помогло. Так докажи теперь, что у тебя есть хребет!

Медленно, точно глаза перестали ей повиноваться, Эльза подняла на него взгляд. Мгновение она рассматривала лицо Кристофа перед тем, как плюнуть в него и размашисто перекреститься, сжав в руке кипарисовые четки, что передали ей от Мартина.

Кристоф выдохнул и выпрямился. Достал из кармана дублета белый платок и насухо вытер щеку. В приступе раздражения он пнул глиняный кувшин, и вино выплеснулось на земляной пол. Многие преступники перед казнью осушают свои кувшины до капли, чтобы опьянение помогло им справиться с предстоящей болью. Так пускай у этой дряни не будет такой возможности! Морщась от негодования, Кристоф коротко бросил ей на прощание: «Дура» – и покинул камеру.

Следом за ним засеменил черный пес, высматривая очередную крысу.

* * *

Ближе к полудню хрустальный предрождественский воздух Оффенбурга всколыхнул колокольный звон из церкви Святого Креста. Он взволновал толпу, которую едва сдерживала дюжина вооруженных стражников. Когда Эльза Гвиннер в слепяще-белом одеянии появилась на пороге ратуши в сопровождении двух капелланов и палача, народ внезапно притих. Даже опьяневшая молодежь присмирела и оборвала скабрезную песенку, не закончив куплет.

Эльза была слаба, поэтому помощники палача несли ее на стуле до самого места казни. Удивительное дело: ни новая легконогая лошадка судьи, ехавшего перед Эльзой, ни его богатый наряд не привлекали столько внимания, сколько обыкновенная измученная женщина. Фрау Гвиннер горячо молилась всю дорогу до площади, где, сойдя со своего импровизированного трона, смиренно отдалась в руки палача. Когда мейстер Ганс усаживал ее среди бушелей соломы и вешал ей на шею тщательно просмоленные венки, она пообещала замолвить за него словечко перед Господом. Мейстеру это понравилось, он тепло поблагодарил Эльзу и сунул ей в руки деревянное распятие, что передала ему жена.

Первой занялась солома. Ветер в тот день дул так сильно, что ее пришлось прибить кольями к земле, иначе полыхающие стебли разлетелись бы по всему городу. Народ ждал. Так маленькие дети подслушивают, как рожают их матери, испытывая смутное щекотное чувство в животе – смесь ужаса и постыдного удовольствия, названия которой человек еще не придумал.

Но в тот день зеваки и господин Рупрехт Зильберрад не получили желаемого. Эльза умерла за мгновение до того, как первые искры коснулись белоснежной рубахи. Так распорядился высокий человек, что подошел к заплечных дел мастеру прямо у ратуши, пока женщине выносили окончательный приговор. Мейстер Ганс никак не ждал, что перед ним словно из-под земли вырастет некто с восковой кожей и очень крупными острыми зубами. Незнакомец представился Ауэрханом, вручил палачу плотно набитый мешочек и велел все-таки задушить ведьму перед сожжением.

Признаться, эта просьба пришлась мейстеру по душе – ему не хотелось, чтобы Эльза мучилась. А потому, затягивая шнурок на тонкой шее, он испытал глубокую и искреннюю радость от хорошо проделанной работы.

Глава 2

Сожжение Эльзы Гвиннер стало приятным преддверием Рождества, наступившего спустя четыре дня. Казнь придала празднику своего рода завершенность. Ратушу украсили венками, а на городской площади вместо костра теперь шло представление: актеры изображали изгнание Адама и Евы из рая. Праотец и праматерь были слегка под хмельком, но так было даже интереснее. Благодарные зрители гоготали и требовали, чтобы Ева разоблачилась, как того требует Эдемский сад. Хорошенькая фройляйн, разрумянившаяся на морозе, прижимала к себе тряпичную змею-искусителя с глазками-пуговками и скромно протягивала «Адаму» сморщенное яблоко.

Кристоф Вагнер велел Ауэрхану отсыпать актерам серебра. Несмотря на недавнее разочарование, он был полон радостного нетерпения. Вагнер никогда не ждал чудес, но доверял своему чутью. А потому, получив в последнее воскресенье адвента приглашение от одного из членов совета, герра Фалька, отметить Рождество в кругу его семьи, он велел Ауэрхану немедля ответить согласием. Обычно Кристоф Вагнер проводил праздничную ночь в окружении привлекательных шлюх и томных юношей, готовых разделить с ним страсть к вину и дебошам. Но если старого демона и удивила нынешняя прихоть господина, то виду он не подал.

В гости к Фальку Кристоф собирался с особым тщанием. Он знал, что хорош собой, пусть в нем и не было той мужественной привлекательности, которой кичатся богатые юнцы, не обделенные вниманием женщин. Во внешности Кристофа сквозило скорее что-то манерное и развязное. В его повадках было больше женского, чем мужского, но самого Кристофа это ничуть не смущало. Более того, стоило ему заметить, что кому-то не по душе его ужимки, как он принимался ёрничать и кривляться еще сильнее, доводя собеседника до бешенства. Несмотря на это, многие стремились назвать себя его приятелями, еще ничего о нем не зная. Он же охотно величал друзьями всех подряд, отчего сразу становилось ясно, что настоящих друзей у него нет.

Никто, кроме Ауэрхана, не знал, сколько лет Кристофу Вагнеру, но по виду ему можно было дать не более тридцати. В его темных волосах еще не появилась седина, а в осанке – усталость, свойственная почтенным бюргерам. Скулы его были остры и выразительны, а брови – черны и надменны. Никто не поверил бы, что Вагнер помнит Реформацию, которая разгорелась на германских землях почти шестьдесят лет назад. Скажи он это, ему ответили бы с лукавым смешком: «О, мой дорогой друг, тогда вы должны быть совсем дряхлым стариком, если, конечно, не продали душу дьяволу за вечную молодость!»

Разумеется, Кристоф Вагнер продал душу дьяволу – но не за одну только кожу без единой морщинки или отсутствие старческой поволоки на глазах. Большинству и того было бы довольно: за вечную молодость люди готовы нафаршировать головы собственных детей лесными ягодами и подать их Сатане на обеденный стол. Однако Кристофу за меньшую цену удалось получить гораздо больше. За долгие годы и власть, и богатство потеряли для него вкус, сделались не ценнее покрытой патиной монеты, но он относился к этому философски: гораздо лучше, рассуждал он, обладать богатством, властью и красотой и оставаться к ним равнодушным, нежели не обладать ими вовсе.

В этот сочельник приподнятое настроение Кристофа вместо обычной апатии так обрадовало Ауэрхана, что демон расстарался на славу. Бархатный камзол глубокого винного цвета, сшитый по последней моде, лоснился, точно лошадиная шкура. Манжеты и ворот украшало голландское кружево. Ботфорты на высоком каблуке плотно облегали ноги. Кристоф оценил наряд.

Дом герра Фалька находился недалеко от знаменитого трактира «Солнце». Бо́льшую часть просторной гостиной занимала разлапистая пихта, привезенная несколько дней назад из Шварцвальда и не успевшая еще высохнуть и осыпаться. Обычные горожане не устанавливали в домах срубленные деревья – обходились тем, что стоит в ратуше. Невероятный запах жареного мяса и лесной свежести кружил гостям головы. Приветливая фрау Фальк встречала пришедших у порога и угощала их горячим глювайном с зубчиками гвоздики и звездочками аниса.

В доме Фальков было так натоплено, что лица присутствующих раскраснелись, а на висках выступили капельки пота. Кристофу это понравилось: он обожал жару, которая для иных казалась мучительной. Понравилась ему и пихта, от пола до потолка украшенная финиками и крендельками, орехами и бумажными цветами. Вино его развеселило, и он сделался разговорчивым и обаятельным.

По случаю завершения поста на стол выставили все самое лучшее: колбасы, вино, ягненка, запеченного с кориандром, квашеную капусту, соленую сельдь и ветчину, копченную на пихтовых опилках… Славное выходило разговение. Кристоф достал из чехла на талии серебряную ложку, попробовал подливку и рассыпался в комплиментах хозяйке.

Зильберрад тоже явился в компании очаровательной жены Эммы, которая была значительно моложе мужа, а из-за небольшого роста и располагающего круглого лица и подавно походила на ребенка. Эмма, уже заметно в тягости, много улыбалась, поддерживая жизнерадостную болтовню с хозяйкой дома. Рупрехт же сиял, как бок натертой до блеска супницы. Ему уже сообщили, что с его соперником Лауббахом после казни дочери случился удар и теперь он даже с кровати встать не может. Кристоф слушал без любопытства. Дрязги членов местного совета не представляли для него интереса.

В остальном он был доволен. Ужин портила лишь орава детей, игравших в салки вокруг стола. Нянька безуспешно пыталась поймать озорников, но в ответ на грозные взгляды госпожи Фальк только разводила руками. Пригрозила было им Крампусом с его громадным мешком, но тут уже господин Фальк так рявкнул на бедную женщину, что та споткнулась. Кристоф мягко засмеялся, встал, отодвинув стул, и подошел к детям.

– Полно вам, – мурлыкнул он, улыбнувшись и присев перед младшими Фальками: двумя девочками и мальчиком. – Даже малые дети знают, что Крампуса не встретишь после Дня святого Николая.

Он переводил взгляд с одного ребенка на другого, решая, какой из них ему менее противен. Смущенная госпожа Фальк рассыпалась в извинениях и хотела было отвести детей наверх, но Кристоф остановил ее решительным жестом.

– Я знаю, чем вас занять. Небось ждете подарков?

Маленькие алчные глазки загорелись. Разумеется, родители уже наградили их всякой чепухой вроде засахаренного печенья и яблок, но взгляд Кристофа обещал нечто большее. Кивком он подозвал Ауэрхана, который словно из воздуха извлек три деревянные коробки, обвязанные лентами. Жадные ручонки нетерпеливо сорвали ленты, нырнули внутрь и извлекли на свет небывалой красоты игрушки. У мальчика в руках оказались разукрашенный рыцарь на лошади, английские собачки и всякое оружие. Девочкам достались куклы в атласных платьях с модными гофрированными воротниками.

– Где же вы взяли такую красоту? – выдохнула фрау Фальк, всплеснув руками.

– Один из моих добрых друзей держит кукольную мастерскую в Нюрнберге.

Как и ожидал Кристоф, дети, получив игрушки, согласились немедленно оставить взрослых в покое. Стоило стихнуть их воплям, как разговор за столом перешел на серьезные темы. Обсудили недавнюю казнь и судьбу двух сестер Эльзы, которые остались на свободе. Кристоф отметил, что, едва зашел разговор о ведьмах, Эмма Зильберрад вмиг утратила свою живость, присмирела и сделала вид, что интересуется только десертом.

– Как же меня пугают все эти разговоры, – наконец призналась она. – Кто бы мог подумать, что ведьм так много в тихих местечках, подобных нашему!

– Полагаю, дьяволу все равно, куда отправлять своих слуг, – заметил Рупрехт Зильберрад и сжал ее маленькую ручку. Такое проявление нежности удивило Кристофа.

Незаметно для самой себя фрау Фальк, которую перестали терзать дети, опьянела, и язык у нее развязался. Она принялась загибать пальцы:

– В ноябре обезглавили эту бедняжку Марию, прими Господь ее душу, а год назад была история с женой трактирщика… Как, бишь, ее звали…

– Рокенбах. Кристина Рокенбах, – подсказал Зильберрад.

– О да, точно! – невесть чему обрадовалась захмелевшая фрау Фальк.

Эта радость была так неуместна, что ее муж неловко откашлялся, а Эмма возразила:

– Кристина созналась в своих злодеяниях и была отпущена на свободу, ибо правдой прогнала демона из своего разума.

Почему-то эти слова окончательно привели фрау Фальк в возбуждение, вместо того чтобы успокоить. Глядя на нее, Кристоф был готов решить, что кто-то из мелких чертенят развлекается, вытаскивая из нее все новые и новые подробности, смущавшие гостей.

– Это и есть самое удивительное! – воскликнула она и повернулась к мужу: – Ты ведь говорил, что эта ведьма даже назвала своего демона по имени… Штумм-пфэффлин, или как его там.

За столом внезапно воцарилось молчание. Герр Фальк метнул испуганный взгляд на Зильберрада, лицо которого оставалось совершенно непроницаемым.

– Дорогая, – пробормотал он, – пожалуйста, не нужно упоминать такие вещи за столом.

– А она точно говорила о демоне, а не подавилась случайно? – не удержался Кристоф. Это был вопрос, который искренне волновал его, хотя ответ был очевиден: если кто-то называет имя во время пыток, неудивительно, что звучит оно несколько неразборчиво. Но его слова разрядили обстановку: гости неуверенно засмеялись, и усмехнулся даже судья, который во время этого неуклюжего разговора совершенно не знал, как реагировать.

Не улыбался только Зильберрад.

– Вам это кажется смешным, герр Вагнер? – прохладно уточнил он, отправляя себе в рот маленький кусочек мяса. – Потешаетесь над слугами дьявола?

Смех гостей резко оборвался. Никому не хотелось перебегать дорогу главному охотнику на ведьм в Ортенау. Кристоф беззаботно откинулся на стуле, сложив руки перед собой и склонив голову набок. Он чувствовал страх присутствующих так же, как ощущал его Рупрехт.

– Ну разумеется, друг мой. Ничто не может смутить князя тьмы больше, чем смех. Больше всего на свете он не любит, когда над ним потешаются. Расскажу вам одну историю, которую поведал мой хороший приятель, ныне покойный. Сразу скажу, она может быть несколько солона для дамской компании.

Фрау Фальк кокетливо улыбнулась и хихикнула, прикрыв рот рукой. Зильберрад заинтересованно поднял густые черные брови и вместо вина налил себе воды.

– Как-то раз в Магдебурге у одного человека умер ребенок. После его смерти под крышей несчастного родителя то и дело раздавался детский плач, столь отчаянный и горький, что у всех живущих в доме сердце уходило в пятки…

Очень кстати за окном завыла и закрутилась белоснежными вихрями метель. Гости вздрогнули и поежились от удовольствия: мало что может украсить рождественскую ночь так, как страшная история.

– Тогда этот человек решил, что несчастная душа не может попасть в рай, пребывая в чистилище, и необходимо денно и нощно молиться, дабы она разрешилась от греха. А своим плачем ребенок давал родным понять, что он страдает.

– Разумно, – отметил судья, поглядывая на Зильберрада.

– Но мой товарищ, проповедник, заверил отца, что все это чушь собачья, – ровным голосом продолжил Кристоф. – Сказал, что это не их ребенок посылает весточку с того света, а сам враг рода человеческого насмехается над чужим горем. Он велел им, услышав плач, всячески высмеивать дьявола в ответ, и чем язвительнее будут их шутки, тем лучше. Когда Сатана понял, что его раскусили, то стал придумывать иные способы изводить домочадцев. Явился к одному из гостей дома и всю ночь стягивал с него одеяло. А как-то раз возник у хозяйки на кровати под видом полчища мерзких крыс. Сколько бы она их ни стряхивала, крысы не уходили. Тогда эта находчивая фрау высунула свой culus и испустила ветры, крикнув при этом: «Смотри, дьявол, вот и посох для тебя. Возьми же его и отправляйся в паломничество к своему идолу!» Таким образом Сатана был посрамлен и оставил сей дом, quia est superbus spiritus et non potest ferre contemptum sui![1]

Когда Кристоф закончил свою историю, за столом хохотали все, кроме Эммы. Громче всех фрау Фальк, успевшая за время рассказа пригубить еще вина. Даже Зильберрад посмеялся благодушно, но фальшиво. Кристоф считал, что мужчины с такими кислыми лицами ни на что не годны в постели, но решил поделиться своими взглядами с Рупрехтом позже. Как представится случай.

– Этот ваш друг был католиком? – уточнил он.

– Лютеранином. Но весьма порядочным, надо сказать.

«Интересно, – подумал Кристоф, – как бы они оценили шутку, если бы знали продолжение фразы, которую произнесла та храбрая женщина, обращаясь к дьяволу». «Смотри, – на самом деле сказала она, – вот и посох для тебя. Возьми же его и отправляйся в паломничество к своему идолу, папе римскому. Отпусти-ка у него грехи!» Историю эту он услышал от доктора Лютера, мастера по части всяческих юморесок. Не чета унылым папистам… Конечно, наивно с его стороны было думать, будто Сатана отступит перед голым задом. Но он оценил бы шутку!

Ночь плавно перетекала в то время, когда одни гости слишком опьянели, другие впали в сонную апатию, а третьи – в нездоровое оживление. Не зная, к какой из компаний примкнуть, Кристоф решил, что будет с него на сегодня постных физиономий. Он незаметно подал Ауэрхану знак, чтобы тот принес его плащ, и краем глаза отметил, что Зильберрад тоже послал слугу за верхним платьем. Холодные глаза Рупрехта были совершенно трезвы и стеклянны, а взгляд неподвижен, как у хищника. А ведь ночка могла бы выдаться не такой уж скучной…

Внезапно раздался грохот, и с лестницы кубарем слетели трое маленьких ублюдков, коих он совсем недавно одарил игрушками, достойными детей герцогини Саксонской. Лица у всех троих были зареванными и пунцовыми, рты уродливо раззявлены. Перебивая друг друга, они втолковывали что-то своей матушке, растерянной и хмурой после выпитого.

– Не тараторьте! – прикрикнула она. – Я ничего не могу разобрать! Марта, что стряслось?

Задыхаясь от слез, одна из девчонок выдавила из себя:

– Она бросила наших кукол в огонь… прямо в печь! Сказала, что мы тоже будем гореть, как ее матушка! Я своими ушами слышала! Все сожгла: и куколок, и собачек, и платьица…

Кристоф замер, не застегнув плащ. Зильберрад тоже.

– Вот я задам этой твари! Мало ей было! – рыкнул хозяин дома, но, поднявшись, едва не рухнул прямо на столешницу. Покачнулся и не сразу обрел шаткое равновесие.

– Позвольте, о ком идет речь? – полюбопытствовал Кристоф у фрау Фальк.

Она покусала губы. Взгляд забегал по комнате. Видно было, что ей не хочется говорить. По задержавшимся гостям сразу можно было прочесть, кто в курсе происходящего, а кто нет. Судья сухо откашлялся и наморщил лоб:

– Полагаю, они говорят о малолетней Агате Гвиннер.

Зильберрад был абсолютно неподвижен, только желваки на челюстях напряглись. Заметив это, Эмма осторожно коснулась локтя мужа, и он отмер, даже сумел накрыть ее ладонь своей.

– Разве Агата Гвиннер не заперта в карцере? – уточнил он голосом таким ровным, что восхитил даже Кристофа. Вопрос был адресован судье – человеку влиятельному и твердому, который под взглядом Зильберрада робел, как пес при виде кнута.

– Суд принял решение освободить ее из тюрьмы и оставить на попечении совета, – прозвучало это нерешительно, будто судья сам сомневался в верности приговора. – До Рождества ее было некуда деть. Господин и госпожа Фальк любезно согласились присмотреть за ней, пока мы не решим, каким образом отправить ее в ссылку.

– Вот как?

За этим загадочным «вот как» могло прятаться все, что угодно. Ясно было одно: хотя Зильберраду была безразлична судьба семилетней Агаты, ему не понравилось, что его не поставили в известность о переменах.

– Это ведь та самая девочка, которая заявила, что мать ее сношалась с дьяволом? – вежливо уточнил Кристоф. Получив в качестве ответа сухой кивок от Рупрехта, он оживился: – Я хочу на нее посмотреть!

Не успели хозяева дома его остановить, как он вцепился обеими руками в плечи малолетних нытиков и велел:

– Ведите, показывайте!

* * *

Вслед за детьми по лестнице взобралась вся небольшая компания гостей, жаждущих завершить этот вечер чем-нибудь приятным вроде скандала или убийства. Но Кристоф вырвался вперед, и все отступили, по справедливости признавая его первенство. В конце концов, именно он громко заявил: «Хочу посмотреть!»

Кристоф и сам не мог бы ответить, что привлекло его внимание. Зачем, ради всего святого, любоваться еще одним уродцем? Но его последний визит к Эльзе Гвиннер и то, с каким раздражающим достоинством она отвергла его помощь, оставили в душе Кристофа непроходящий зуд и ощущение незавершенности, как если бы Эльза ответила отказом на его ухаживания и уехала, не оставив адреса.

Они обнаружили Агату Гвиннер сидящей на ковре перед изразцовой печкой. Девочка расположилась у открытого пламени и выглядела совершенно беззаботно, как будто и не она только что, по словам большеротых Фальков, сожгла все подаренные игрушки. Заслонка была отодвинута, и шальные искры вырывались наружу. Они тухли в полете, не успевая коснуться ковра, но был лишь вопрос времени, когда один из огоньков окажется упрямее собратьев и заставит полыхнуть весь дом.

Фальки нарядили Агату в платье одной из своих дочерей, но оно было так велико, что пояс пришлось обмотать вокруг живота несколько раз. Рукава свободно болтались на костлявых руках. Месяц в ледяном карцере не прошел для нее бесследно.

– Разве у девочки не осталось родственников? – вежливо поинтересовался Кристоф. Когда он вошел в комнату, Агата не шелохнулась, не повернула головы. Со стороны могло показаться, что она не заметила толпы, но Кристоф знал, что она все видит и слышит. Он уже встречал таких людей, которые смотрят, казалось, не только глазами, но будто бы всей кожей. Кристоф понял это по тому, как чуть заметно напряглись ее плечи, выпрямилась спина – верные признаки того, что Агата Гвиннер вся обратилась во внимание.

– Отец от нее отрекся, – тихо пояснил Фальк. Кроме Кристофа, никто не рискнул заходить в комнату, словно девчонка была заразна или проклята. – Вся семья винит Агату в том, что она свидетельствовала против матери.

Он смущенно кашлянул. Оно, конечно, правильно, когда изобличают грешника, даже если вас связывают кровные узы. Вот только никому не хотелось бы, чтобы их собственные дети при случае сдали родителей перед судом… Поэтому никто толком не знал, как относиться к Агате.

– Сейчас Мартин Гвиннер вроде бы сменил гнев на милость и желает забрать дочку домой. Но это совершенно невозможно, потому что ей положена ссылка.

Очередная искра отлетела на платье девочки и прожгла в нем дыру, но Агата осталась неподвижна. Кристоф приблизился мягкими кошачьими шагами и закрыл печную заслонку. Впервые ему представилась возможность взглянуть в лицо девочки.

Агата была одновременно похожа и не похожа на мать: та же упрямая линия губ, тот же острый подбородок… Лицо рисовалось резкими линиями и тенями, которые делали девочку старше. Кристоф не нашел в нем по-девичьи нежного овала, золотистых локонов и ясных голубых глаз. Волосы были густыми и черными, а в безумных глазах все еще сверкали искры. Это пришлось ему по душе. Безумие Кристоф не без оснований считал своей стихией, а люди на грани помешательства всегда вызывали у него симпатию. Ауэрхан как-то сказал, что души детей – точно сдобные булочки. Жаль, что с возрастом они черствеют и портятся, наполняясь жадностью и корыстью. Кристоф ничего не знал о душах, но, глядя в лицо Агаты, мог бы точно сказать, что перед ним совсем не сдобная булочка.

На ковре валялась отломанная нога игрушечного спаниеля. Проследив за взглядом Кристофа, Агата подняла ее и, аккуратно приоткрыв заслонку, отправила следом за прочими игрушками. При виде этого гости как будто очнулись и вспомнили, что уже засиделись и пора бы отправляться по домам. Господин Фальк, смущенный и растерянный, метался туда-сюда, не зная, спускаться ли ему вслед за гостями или остаться. Зильберраду надоело его мельтешение, и он предложил хозяину заняться проводами, а они уж тут как-нибудь сами разберутся…

Кроме Зильберрада, Кристофа, Агаты и Ауэрхана в комнате остался герр Эбенслауф, судья – тот самый, что вынес смертный приговор Эльзе. Он, вероятно, и рад был бы уйти, но что-то держало его рядом с осиротевшей малюткой. Должно быть, из-за неопределенности ее судьбы его мучили угрызения совести.

– Милое дитя, – голос Кристофа сочился медом, – скажи мне, отчего ты так жестоко поступила с этими несчастными куклами и собачками?

Агата молчала, уставившись в одну точку. Тогда он задал следующий вопрос:

– Дети достопочтенных госпожи и господина Фальков сообщили, что ты угрожала им, будто кинешь их в огонь, как этих кукол. Правду ли они сказали?

– Нет, господин.

Ему понравилась ложь этого трогательного утенка. Он терпеть не мог тех, кто обманывает неуклюже, жует слова или прячет взгляд. Из Агаты могла бы вырасти потрясающая лгунья, не в пример ее бестолковой мамаше.

Агата указала пальцем на печную заслонку и беззаботно заметила:

– Подумайте сами, разве ж они влезут в такую маленькую дверцу?

«Только если порезать их на кусочки», – добавила она так тихо, что услышал только Кристоф, и это окончательно растопило его сердце.

В конце концов, он давно подумывал найти ученика – кого-нибудь неглупого и способного. Правда, ему казалось, что это будет мальчишка вроде него самого во время первой встречи с Доктором. Шумный, острый на язык, развратный, завзятый враль и кутила… Но почему бы не рассмотреть другие возможности? Чтобы принять взвешенное решение, Кристофу требовалось побеседовать с Агатой как следует, выяснить ее склонности и таланты. Вот только он всей душой – коей не ощущал – презирал взвешенные решения, считая их уделом трусов и бесхребетных простаков. А потому, едва покинув комнату в компании Зильберрада и судьи, заявил весьма твердо:

– Раз уж вы все равно понятия не имеете, что делать с девочкой, позвольте мне взять на себя обязанности ее опекуна. Мы отправимся в Вайссенбург к моей тетушке и осядем там.

Зильберрад ничуть не удивился. Кристоф понял это по металлическому блеску его глаз и напряженному неулыбчивому рту. Эбенслауф же растерялся:

– Позвольте, господин Вагнер, зачем молодому человеку вроде вас взваливать на себя такую ношу? За версту видно, что у девчонки скверный характер! Разве будет так себя вести обычный ребенок?

Кристоф засмеялся и доверительно взял судью под руку:

– Помилуйте, о какой ноше вы говорите? Я доставлю ее к тетке и вспомню о ней, даст бог, только перед конфирмацией. А уж моя тетушка, поверьте, сумеет наставить Агату на путь истинный. Мне нетрудно оказать городу такую любезность, раз уж вам надо разобраться с ее ссылкой. – Он перевел взгляд на Зильберрада: – Вы ведь сами сказали накануне, друг мой, что яблочко от яблони недалеко падает. Так дайте юной Гвиннер шанс на спасение!

Зильберрад молчал, обдумывая слова Вагнера. Будучи человеком жестким, он был не лишен слабостей – не тех, в каких признаешься под хмельком в борделе, но тех, которые прячешь в темной шкатулке, надеясь, что никто о них не узнает. При всем своем здравомыслии Рупрехт был суеверен и подозрителен. Он предпочитал держать врагов в поле зрения и избавляться от их детей до того, как они станут опасны. Но сейчас, вероятно, он не увидел ничего плохого в небольшом попустительстве странному гостю. Кристоф легко мог прочесть его мысли, которые, надо отдать им должное, были быстрее и ловчее мыслей большинства собравшихся сегодня за ужином.

«Всегда приятно иметь дело с человеком, которому ты когда-то оказал услугу».

* * *

Когда на долю Ауэрхана выпадал редкий выходной, он настраивал себя на длинное, тягучее удовольствие, какое демон может получить только в уединении. Ауэрхан никого не посвящал в свои слабости. Даже его хозяин и господин Кристоф Вагнер, повидавший и испытавший за свою жизнь всякое, выказал бы истинное отвращение, покажи ему демон, чем он занят в свободное время.

Первым делом Ауэрхан выкладывал из ларей и шкафов всю одежду Кристофа: льняные сорочки и бархатные камзолы, дорожные плащи и тонкое кружево… Требовалось проверить каждый дюйм ткани и убедиться, что нигде нет дырок от моли, завязки не истрепались, а пуговицы не оторвались. Если же несчастье произошло, вещь нужно было немедленно починить, чтобы никто со стороны даже не понял, что перед ним не обновка. Кристоф ходил щеголем, при этом к одежде относился по-нищенски небрежно. Не так, как добрый крестьянин, который латает свои башмаки и клянется, что в следующий раз будет аккуратнее, а как пьяница и попрошайка, которому плевать, сколько прорех у него на плаще.

Покончив с заплатами, Ауэрхан принимался заново складывать платья в сундуки, пересыпая их лавандой от моли и разглаживая складки. На десерт оставалась обувь. За чисткой сапог Кристоф и отыскал слугу. Он ввалился в крошечную комнатку, где уединился Ауэрхан, в темноте нащупывая стену. Демону свет не требовался, а потому он экономил свечи, но к визиту Кристофа всегда был готов и тут же достал из-за пазухи огарок, который припас накануне утром. Расточительная экономка уже собиралась выбросить его, но Ауэрхан указал ей, что воска и фитиля тут хватит еще на четверть часа, а если так обращаться со свечами, скоро они будут сидеть во мраке, как до первого дня творения.

Демон подул на фитиль, и пламя покорно занялось. Кристоф, пошатываясь, стоял в дверном проеме. Рубаха на нем была распахнута, в одной руке он сжимал ополовиненную бутылку шпатбургундера. Любой, кто не знал Вагнера так хорошо, как его преданный слуга, решил бы, что тот мертвецки пьян. В таком состоянии вываливаются из кабака, делаясь лакомым кусочком для карманников, которым только и остается, что дождаться, когда надравшийся простофиля рухнет в канаву. Ауэрхана, впрочем, это представление не убедило. Хотя Кристоф легко мог изобразить и развязный кутеж, и хмельную ярость, на деле выпивка мало действовала на него.

По-настоящему пьяный Вагнер часами сидел у окна, пялясь в стену и размышляя, не оборвать ли все разом прямо сейчас. А еще он извлекал на свет длинный ящик из резного дерева со сложным замком, в каком могли бы лежать очень большие шахматы или музыкальный инструмент. Но внутри пряталось нечто иное: выбеленные временем кости, аккуратно разложенные в выемки на бархатной подложке. Здесь был череп, склеенный из множества мелких обломков, с дырой в области затылка и несколько костей помельче: пястные и лучевая. Никакое богатство в мире не могло сравниться для Кристофа с этим сокровищем.

– Старый черт, я велел тебе сегодня хорошенько отдохнуть!

– Я отдыхаю.

Кристоф пинком откинул уже начищенный Ауэрханом ботинок в угол комнаты и уселся на низкий табурет, вытянув ноги. Сделал большой глоток вина и отставил бутылку, признавая поражение.

– Паршивая брага… Ты известил Фалька, что мы заберем малютку из его дома после Богоявления?

– Известил.

За шестьдесят лет Ауэрхан показал себя как исполнительный и пунктуальный слуга. Он всегда точно знал, сколько свечей и угля осталось в доме, и следил, чтобы кухарка срезала все мясо с костей. Кто-то назвал бы это прижимистостью, но демон предпочитал слово «бережливость».

– Поди, старик рад-радешенек, что мы избавим его от девчонки?

– Полагаю, так.

Кристоф постучал донышком бутылки о свой каблук и задумчиво протянул:

– Нам понадобится женская прислуга, и лучше бы найти ее здесь. Кого мы сможем отыскать в Шварцвальде? Разве что какую-нибудь деревенщину, которая если чему и сможет обучить Гвиннер, так только убирать навоз за коровами.

Ауэрхан почувствовал укол досады, что не подумал об этом заранее. Конечно, девочке понадобится нянька!

– Могу я задать вопрос? – после некоторых размышлений уточнил он. У Кристофа, когда он в таком настроении, всегда лучше было заранее выяснить, допустимо ли совать нос в его планы. Но Вагнер только благодушно кивнул и ухмыльнулся, уже зная, о чем демон хочет спросить. – Каковы ваши намерения относительно Агаты Гвиннер?

Кристоф поджал губы и уставился в окно. Полная яркая луна висела среди мрачных облаков, точно небесная скотница поставила подойник, в котором плескалось сияющее белизной молоко. Он никогда не понимал, как люди умудрялись разглядеть на поверхности луны лицо или зайца. Для него она всегда оставалась гладкой, точно шелк или нетронутый лесной снег.

– Дьявол их разберет, мои намерения, – наконец признался он. – Просто хотелось насолить Зильберраду. И потом, ты ведь знаешь, что я давно собираюсь взять ученика.

– Нет, не знаю.

– С каждым годом становится все меньше вещей, которых я никогда не пробовал. Например, я никогда никого не учил. Я не оправдал надежд Доктора. Он, конечно, не рассчитывал всерьез, что я займусь наукой, но, полагаю, втайне желал этого. Думал, что я возьмусь за ум, воспользуюсь всеми знаниями, которые он мне подарил… Образованность – не вопрос дарования, а сочетание усидчивости и обстоятельств, да еще неутолимой жажды. Что, если взять человека, у которого не осталось в этом мире никаких привязанностей, и внушить ему, что единственное, что не причинит боли и не предаст, – это книги? Может получиться неплохо. Что я теряю, в конце концов?

Ауэрхан задумался. Хозяин мог потерять довольно много: деньги, время, силы, покой… Но ничто из этого, с точки зрения самого Кристофа, и гроша не стоило.

– В худшем случае, – подытожил Вагнер, – Агата окажется скучной. Меня это огорчит. Я никогда не был скучным.

* * *

Луна так и не дала Кристофу уснуть. Он вертелся в кровати, то натягивая одеяло до самых ушей, то сбрасывая его на пол. Не помогали даже испытанные средства: подогретое вино со специями и ночной колпак. Сдавшись наконец, он встал и зажег свечу. Его заветный ларец хранился под зеркалом. Стараясь не смотреть на свое отражение, он достал его и, зажав под мышкой, забрался обратно в постель. Ключ от замка хранился на цепочке на шее. Без ключа этот замок нельзя было ни открыть, ни сломать. Впрочем, даже если бы ворам это удалось, вот бы рожи у них были!

Кости внутри оставались так же белы и немы. Кристоф сам себе не сумел бы ответить на вопрос, зачем он их хранит. За почти сто лет он повидал немало смертей: на его глазах испускали дух и старые, и молодые… Но ничья гибель не была такой ощутимой, такой настоящей, как гибель Доктора. Она словно подтвердила само существование смерти.

Впрочем, если бы Кристоф вывалил эти свои измышления на Доктора, тот хохотал бы до упаду, а затем назвал его идиотом… Пальцы очертили знакомый осколочный рисунок. Вагнер осторожно извлек череп из футляра и устроил рядом с собой на подушке. Они лежали, глядя друг на друга: глаза – в глазницы.

– Я взял ученика, – сообщил черепу Кристоф.

Интерлюдия

1530 год, Виттенберг

Йохан Вагнер привык к мысли, что его младший сын Кристоф ни на что не годен. Нарождаются же псы, которые не охраняют двор, а привечают любого, кто переступит порог, или кошки, которые позволяют мышам резвиться в амбаре. Такую живность ни один хозяин не пожелает терпеть – в мешок и в реку, вот и весь разговор! Но если родной сын вырос лентяем, тут ничего не остается, как посыпать голову пеплом и молить Бога, чтоб или образумил негодника, или уж прибрал к себе и спас семью от позора.

В семье Йохана Вагнера, шорника из Виттенберга, Кристоф был шестым ребенком по счету. Его отец звезд с неба не хватал, но состоял в гильдии и своим ремеслом исправно кормил многочисленную семью. Предыдущие дети росли усидчивыми и послушными, отличались крепким здоровьем и светлыми головами. Старший сын обучился отцовскому делу, подмастерьем побродил по дорогам Германии, а затем вернулся домой и стал работать в мастерской Вагнеров. Остальные сыновья разбрелись по соседним городам, но каждый нашел место, где осесть. Дочери вышли замуж за порядочных мужчин. Этих своих детей Йохан не стыдился. Сидя в трактире за кружкой пива, он любил повторять, что вырастил их трудолюбивыми и честными, так что теперь и Богу не совестно взглянуть в глаза.

Временами Йохан и вовсе забывал, что у него есть шестой ребенок, настолько тот отличался от прочих. Хотелось бы упрекнуть жену: в кого он такой? Но, если не кривить душой, шорник знал, кого напоминает ему Кристоф: его собственного деда, чье имя любой из родственников предпочел бы забыть. Старик Вагнер слыл беспутником и греховодником, работать он не любил, зато пьянствовал, играл в кости и гулял с чужими женами. Говорили о нем и кое-что похуже, но никто из Вагнеров не осмелился бы это повторить.

Как ни колотил Йохан младшего сына, однажды пришлось признать, что проку с него не будет. Хорошо еще, если шею себе не свернет! Едва Кристофу исполнилось пятнадцать, отец заявил, что не намерен держать дома дармоеда. Если хочет жить сытым, пускай нанимается к соседям в работники. Так Кристоф и сделался слугой в трактире. Родной сын трактирщика расшибся насмерть, когда чинил кровлю, и теперь юный Вагнер охотно приходил на выручку старику за горсть медных монет: отводил лошадей постояльцев на коновязь и задавал им сено, приносил гостям ужин в комнаты, чистил их плащи и бегал с посланиями. Особенно любил тех, кто прежде в городе не бывал и еще не знал, что с мальцом надо держать ухо востро. Не то чтобы Кристоф воровал, боже упаси! Все же страх перед отцовским кулаком тогда еще трепыхался в нем. Но нет-нет да и прилипнет к пальцам лишняя колбаска или забытая вещица из седельной сумки… Ничего ценного Кристоф не брал. За это можно и руки лишиться! Но у людей всегда найдется безделушка, о которой толком и не помнишь, была она при тебе или нет. А если оставил где-то или обронил, то и черт с ней!

Вдобавок в трактире всегда можно было увидеть и услышать что-нибудь любопытное. Все, кто говорил с Кристофом, отмечали одну особенность мальца: он вызывал доверие. Его большие глаза цвета лесного мха смотрели на собеседника терпеливо и внимательно. А уж сколько всего люди выбалтывают, как напьются! И сколько готовы заплатить за то, чтобы ты все забыл…

Обычно сведения были пустяшные: один переспал с чужой женой, другой передвинул межевой камень и отхватил кусок соседского поля, третий поносил священника. Но изредка выпадала удача и удавалось узнать кое-что поинтереснее: мясник приревновал жену к соседу и, улучив подходящее время, заколол его корову на пастбище; кровельщик признался, что его мать, повитуха, удавила младенца вдовы; пекарь неделю продавал хлеб из порченой муки, никому ничего не сказав… Обрастая этими маленькими и большими низостями, как дно затопленной лодки – ракушками, Кристоф чувствовал себя всемогущим. В его руках трепетали человеческие судьбы.

…Он помнил, как сбилось его дыхание, когда к воротам трактира подъехали двое всадников. Кристоф следил за ними от самых городских ворот и заранее надеялся, что путники пожелают отдохнуть. Оба носили дорогие плащи, а лошади их были ростом ладоней двадцать, не меньше. Великаны! А их хозяева – наверняка люди самого кайзера.

Кристоф помог гостям спешиться. Чья-то рука сунула ему в ладонь монету, и он от души поблагодарил дарителя. Расседлывая лошадей, отметил, что седла и уздечки изготовлены на славу, не чета тем, что делал его отец, ремесленник средней руки. Отличная крепкая кожа, колодки точно созданы специально под этих лошадей… Желая угодить незнакомцам, Кристоф взял пук соломы и тщательно растер лошадиные спины, а потом задал этим коням овса больше, чем прочим. Поместив седла на козлы, он уже собирался повесить потники на просушку, как вдруг из одного неожиданно что-то выпало, с сухим шорохом затерявшись в опилках.

Кристоф присел, поводил туда-сюда фонарем с горящим фитилем. Рядом с его ногой блеснул кругляш. Сперва парень принял его за монету, подобрал, повертел так и сяк. Нет, такой монеты он не знал. Вроде серебро, но одна сторона гладкая, а на другой вырезаны крест и знаки – в потемках не разобрать, какие именно. Кристоф сунул находку за пазуху и побежал в трактир, узнать у хозяина, не нужно ли ему чего.

В общий зал накануне Великого поста народу набилось полным-полно. Студенты, сгрудившись за одним столом, драли глотки что было мочи. Ими предводительствовал тучный мужчина в берете, которого Кристоф уже не впервые здесь видел. Шел тот вечерний час, когда завсегдатаи еще не надрались, а новички еще не освоились. Кристоф пошарил взглядом по головам: такие, как давешние благородные господа, обычно брезгуют компанией. Он угадал. Свистнув мальчишку, трактирщик сунул ему в руки поднос с двумя кувшинами вина и свиными ребрышками и велел отнести наверх. «Узнаю, что подслушивал, – понизив голос, сквозь зубы процедил он, – уши оторву и отцу твоему все расскажу!»

Оказалось, что старик отвел гостям лучшую комнату с массивным дубовым столом и большим гобеленом во всю стену, на котором дочь трактирщика вышила Деву Марию. Постельное белье здесь всегда было постирано, в кроватях не водилось клопов, а по ночам постояльцев не тревожили мыши. Путники уже разоблачились. Они сидели за столом и по-приятельски беседовали, тихо смеясь и кивая друг другу. Сквозь разрезы на рукавах проглядывали шелковые подкладки. Модные дорожные плащи шаубе были сложены на стульях.

Один гость был молод, высок и хорош собою, с гладко выбритым подбородком и пышными темными усами. Его берет был надвинут на лоб, а брови тонкой дорожкой срастались на переносице. Второй был уже в годах, на вид лет пятидесяти. В каштановых волосах пробивалась седина, борода была аккуратно подстрижена, вокруг глаз кожа морщинилась, но сами глаза оставались яркими и веселыми и смотрели с прищуром, точно видели тебя насквозь. Этот взгляд неожиданно пригвоздил Кристофа к месту, заморозил его так, что он встал как вкопанный у самого порога. Мужчина рассмеялся, показывая ровные белые зубы – удивительное дело для его возраста.

– Ты, похоже, ждешь, пока мы умрем с голоду, а ты сможешь обглодать наши ребрышки!

В глубоком низком голосе незнакомца не слышалось раздражения, только легкое подтрунивание. Кристоф отметил франкский говор. Спохватившись, он подошел к столу и поставил на него поднос. Ему не хотелось покидать комнату, поэтому он принялся разливать вино, надеясь, что мужчины продолжат прерванный разговор. Но они молчали.

– Если будешь делать это еще медленнее, нам придется съесть тебя.

Голос молодого гостя показался Кристофу неприятным, как скрип старых петель. Разозленный замечанием, он подал кружку с вином бородачу, а его спутнику принялся наливать тонкой струйкой. «Чтобы осадок не попал», – пояснил он как ни в чем не бывало.

– Юноша, – обратился к нему бородач, – скажи, ты давно помогаешь в трактире?

Кристоф дернул плечами, и найденный серебряник, спрятанный за пазухой, пощекотал ему пузо.

– Уж скоро год как.

– Всех тут знаешь?

– Не всех. Знаю тех, кто раньше других напивается и засыпает в собственной блевотине, а еще драчунов и должников. Людей выдающихся, в общем.

Усач высокомерно хмыкнул и взялся за свою кружку, о которой Кристоф совсем забыл. Вино в ней доставало до краев, но гость не расплескал ни капли.

– Вы бы еще у блохастой дворняги спросили, Доктор!

Доктор… Очередной профессор? Эти, пожалуй, пьют крепче всех, да еще обращаются с тобой, как с грязью под ногтями. Кристоф распрямился:

– Я здесь родился и вырос, господин. Если вам кто-то нужен, я отыщу.

Доктор мягко улыбнулся:

– Как тебя зовут?

– Кристоф Вагнер.

– Кристоф…

Ему понравилось, как его имя прозвучало из этих аккуратных уст.

– Я – доктор Иоганн Фауст, а это мой друг Мефистофель. Мы ищем тут человека по имени Мартин Лютер. Он раньше преподавал в местном университете. Отличается редким красноречием и необычными суждениями.

«И пузом, как у бабы на сносях», – мысленно добавил Кристоф, но вслух произнес:

– Найдете его внизу, господа. Он теперь редко бывает в наших краях, но вам повезло. Ни с кем не спутаете, вокруг него вечно студенты толкутся. Могу быть еще чем-нибудь полезен?

Он надеялся, что Доктор скажет «да» и попросит просушить его плащ или начистить сапоги, заменить кислое вино или принести к ребрышкам тушеной капусты. Но Фауст только окинул Кристофа цепким испытующим взглядом и покачал головой. Мальчишка отвесил гостям короткий поклон и взялся за ручку двери…

Заперто! Замок, что ли, заел? Растерянный, он обернулся. Мефистофель с Фаустом уже взялись за ребрышки. Доктор держал мясо обеими руками и откусывал маленькие куски, стараясь не капнуть жиром себе на воротник.

– Только, будь добр, верни то, что ты у меня украл, – попросил он, промокнув губы хлебом.

Откуда он узнал? Следил из окна? Так в сумерках не разобрать ничего! Мог видеть только, как Кристоф шарит в опилках, но мало ли что он мог туда обронить? Если бы кто-то из гостей стоял за спиной, он бы услышал. Так что доказательств у них все равно нет!

Вообще-то Кристоф и сам вернул бы монету. Если она серебряная, это уже похоже на настоящую кражу, а от преступлений он старался воздерживаться. Но такое открытое обвинение оскорбило его до глубины души.

– Вы сейчас назвали меня вором, Доктор?

Фауст задумался ненадолго, а потом протянул руку ладонью вверх.

– Нет, если отдашь мне мою вещь и извинишься.

Кристоф упрямо упер руки в бока.

– Обидные вещи говорите, господин! Думаете, раз вы богаче, так имеете право обвинять меня во всем подряд?

Не будь это Фауст, Кристоф уже полез бы в драку. Вылетел бы с работы, но свою честь бы отстоял. Но чем дольше эти глаза смотрели ему в лицо, тем меньше злости оставалось в сердце. Да и серебряник начал нагреваться под рубашкой. Сначала Кристоф решил, что всему виной тепло его тела – в комнате стояла духота. Но монета нагрелась так, что, казалось, вот-вот прожжет кожу. Он сцепил зубы, укусив себя за щеку, но не помогло: из глаз брызнули слезы.

– Ничего. Я. Не крал, – упрямо повторил он.

Как по волшебству, монета остыла, приятно охладив кожу.

– Ступай, раз так, – улыбнулся Фауст.

Кристоф развернулся и распахнул дверь, которая теперь открылась беспрепятственно. За ней его ждала троица огромных черных псов. При виде парня собаки оскалились. Ни разу в жизни он не видел псин с такими огромными, как тыквы, головами и пастями, в которых легко поместились бы его руки. Губы псов дрожали, в тусклом свете розовели полоски десен, с брылей капала слюна. Их рык отдавался в позвоночнике Кристофа.

– …Но сперва отдай то, что ты украл, – терпеливо повторил Доктор.

Кристоф попытался захлопнуть дверь, но одна из собак бросилась на него. Он отскочил назад, споткнулся о выступающую доску и шлепнулся на зад. Закрылся локтем, ожидая, что псина наскочит на него, но ничего не произошло. Когда он отвел руку, собак уже и след простыл. Сердце колотилось как сумасшедшее, но теперь он уже не мог отступить. Никто не имеет права называть его вором, не доказав этого!

Доктор смотрел на юношу с любопытством, склонив голову.

– Да пошел ты!

От обиды голос Кристофа дал петуха. Мефистофель тихо рассмеялся.

– Милый мальчик, ты ведь даже не знаешь, что взял.

Бархатный голос Фауста окутывал его. Кристоф встал на ноги, отряхнул пыль со штанов и собрался уходить, но ледяной шепот Мефистофеля пригвоздил его к полу.

«Стоять», – велел он, и Кристоф остановился. Как он ни пытался сойти с места, подошвы будто гвоздями прибило к доскам. «Подойди». В ноги словно вставили спицы, заставляя делать шаг за шагом, пока Кристоф не остановился перед столом. Взгляд его упал на почти нетронутые ребрышки. Мефистофель взял свою кружку и выплеснул остатки вина в камин. Огонь яростно зашипел. Гость взялся за кувшин и заново наполнил кружку, придвинув ее к Кристофу: «Пей».

Тело больше не принадлежало ему. Как бы он ни сопротивлялся, рука сама схватила кружку. В нос ударил резкий запах мочи, как от ночного горшка. Кристоф изо всех сил сжал губы, чтобы коварная рука, переставшая повиноваться, не плеснула нечистоты ему в рот. Плечо свело судорогой, а локоть, казалось, сейчас треснет. Мефистофель сложил руки перед собой и поднял брови, с интересом наблюдая за борьбой. Шею пронзило острой болью. Вонь сделалась такой сильной, что защипало в глазах. Еще немного, и рука вылетит из сустава…

– Довольно.

Фаусту достаточно было сказать слово, и Кристофа отпустило – резко, словно из него выдернули крючок. Пальцы разжались, и кружка упала на пол, расплескав вино. Он запыхался, будто пробежал десять раз по лестнице туда-сюда. По вискам текли ручейки пота.

– Можно подумать, твоя жизнь от этого зависит. – Доктор тоже отчего-то выглядел уставшим. – Иди домой. Никому не продавай и не дари то, что украл у меня. Это талисман Агриппы, знак Луны, выгравированный в серебре. Он поможет тебе никогда не уставать в дороге.

Кристоф так и не понял тогда, разочаровал он доктора или позабавил. Много лет он собирался задать Фаусту этот вопрос, но так ни разу и не спросил. В ту ночь домой он не вернулся – работы в трактире было много, и хозяин разрешил ему устроиться в свободной комнате, в нескольких шагах от места, где спали Фауст и Мефистофель. После ужина доктор в одиночестве спустился к Лютеру и долго слушал, не перебивая и не вступая в разговор. Когда студенты разошлись, Лютер и Фауст заняли стол в углу и до самого рассвета беседовали, наслаждаясь компанией друг друга.

Ворочаясь на соломенном матрасе, Кристоф успел сотню раз пожалеть о своем упрямстве и еще сотню – порадоваться своей победе. Только почему-то у победы был неприятный привкус мочи. Он извлек из-за пазухи монету и долго рассматривал выпуклый рисунок: крест на нем совсем не походил на Луну.

Утро застигло его врасплох, как преступника. Откуда-то он знал, что новый знакомый покинет сегодня трактир, поэтому кубарем скатился вниз. Лютер уже ушел, и Фауст сидел у окна один. Лицо у него посерело от бессонной ночи, но на губах бродила мечтательная улыбка.

Кристоф сел напротив и положил на стол серебряную монету. Фауст даже не взглянул на нее.

– Я не воровал. Она выпала из седла, и я подобрал. Я бы вернул, когда рассмотрел, что на ней нарисовано.

– Почему тогда не отдал сразу?

Кристоф поморщился, как от зубной боли.

– Потому что вы меня подозревали, и как бы оно выглядело, если бы я после этого возьми да вытащи вашу дурацкую монету из-за пазухи?

Фауст улыбнулся:

– Теперь хорошо рассмотрел?

– Да. Но оно все равно не похоже на Луну, вы уж простите. Ни капельки.

Доктор задумчиво провел пальцем по неровным краям талисмана. Потом вдруг подвинул его к Кристофу.

– Пусть будет тебе подарок. Скажи-ка мне, Кристоф, как твой батюшка посмотрит, если я найму тебя в услужение?

«Будет счастлив, как осел, с которого сняли поклажу», – подумал Кристоф, но вслух сказал:

– Проплачет три дня, господин.

Глава 3

Наутро после Рождества Агата Гвиннер вела себя как глухонемая. Когда фрау Фальк вывела ее на порог, на ходу заправляя черные волосы под чепец, девочка даже не поздоровалась со своим благодетелем и словно не заметила, с какой помпой организовано путешествие. Поезд из кареты и двух груженных всякой всячиной саней выглядел так, словно ему предстояло проделать немалый путь. Хотя Кристоф заверял совет, что они двинутся на юго-восток в Вайссенбург, где он передаст Агату под присмотр своей тетушки – почтенной пожилой вдовы, доброй католички, воспитавшей троих детей, – на деле их путь был гораздо короче и вел на юг.

Путешественники намеревались проехать вверх по реке Кинциг, что брала свое начало у небольшого городка Лоссбург, текла через весь Шварцвальд и впадала в Рейн. Темные угодья Шварцвальда и служили их истинной целью. К ним вела дорога, проложенная еще римлянами. Она начиналась в Оффенбурге, а заканчивалась в городе, именуемом некогда Ара Флавиа, а ныне Ротвайль. Кристоф мог бы поделиться этими бесценными знаниями с новой воспитанницей, если бы та проявила к ним хоть малейший интерес. Но Агата казалась совершенно равнодушной как к цели путешествия, так и к родному городу, который покидала без всяких сожалений. Не попрощалась она ни с площадью, где сожгли ее мать, ни со зловещим шпилем церкви Святого Креста, ни с собственным домом, где остался ее отец один-одинешенек…

Только выехав из города, она вдруг с шумом втянула носом свежий воздух. Воздух, в котором не было привкуса того костра, в котором сгорели дотла ее мать и вся ее прошлая жизнь.

* * *

В карете, помимо Кристофа и Ауэрхана, ехала еще девица по фамилии Зауэр, которую демон нанял в компаньонки для Агаты. Ему показалось ироничным, что отец девушки – мейстер Ганс – служил в Ортенау палачом и что именно он допрашивал Эльзу Гвиннер. У палача было семь дочерей, и старшая, Урсула, буквально умоляла Ауэрхана взять ее в служанки. Присмотр за одним ребенком виделся ей синекурой по сравнению с тем, чтобы ходить за шестью сестрами и следить, как бы они не поотрывали друг другу головы.

Сейчас Урсула Зауэр отодвинула шторку и жадно глядела в окно. Она никогда прежде не покидала Оффенбург, и теперь ее раздирали любопытство и ужас от осознания того, как велик этот мир. Мимо проплывали припорошенные снегом виноградники и деревни, чьи дома с двускатными соломенными крышами напоминали сонных птиц. «Совсем нет ряженых в этом году, – печально подумала девушка. – Должно быть, все из-за Гвиннер. Боятся».

Урсула уточнила, сколько дней предстоит ехать, и была несколько разочарована, узнав, что уже к вечеру они будут на месте. Все же она вспомнила о своих обязанностях и деловито закутала дремлющую Агату в шерстяной платок. Девочка только сонно отмахнулась. «И правда тепло», – удивилась Урсула. Несмотря на мороз снаружи, в карете было жарко, точно рядом грела печка. Может, под сиденьями пряталась жаровня?

На полпути Кристофу надоело сидеть сиднем, и он потребовал остановиться. Они с Ауэрханом выбрались из кареты и отошли в сторону, а вскоре Урсула увидела, как ее наниматель загарцевал впереди на черном жеребце. Девушка была только рада остаться наедине с Агатой: рядом с мрачным прислужником Вагнера ей делалось не по себе.

Дома, в Оффенбурге, о Кристофе Вагнере ходили разные слухи, но в одном все сходились: он был редкий развратник. А потому семья палача долго противилась тому, чтобы старшая дочка ехала в его поместье, да еще присматривала там за отпрыском ведьмы. Но Урсула напомнила родителям, что совсем недавно Эльза Гвиннер была никакой не ведьмой, а просто соседкой и женой пекаря, у которого они покупали сладкие крендельки. К тому же дела у отца шли не очень, на приданое дочерям скопить никак не удавалось, а матушка носила восьмого ребенка, который должен был появиться на свет к весне. Тогда одним голодным ртом в семье станет больше. Второй сестре уже исполнилось четырнадцать, так что она вполне могла присматривать за остальными, а сама Урсула обещала присылать родителям деньги, если получится. Скрепя сердце матушка благословила ее, но чем дальше девушка отъезжала от родных мест, тем больше сомневалась в правильности своего решения.

Наконец знакомые края остались позади, и путников принял в свои заснеженные объятия Шварцвальд. По сторонам вздымались к небу огромные ели. Кони, привычные к дороге, бесстрашно ступали среди деревьев. Когда они втащили свою нелегкую поклажу на возвышенность, перед путешественниками открылся вид на холмы, походившие на спины громадных черепах, которые уснули так крепко, что панцири поросли лесом. Над взгорьями алело заходящее солнце, заливая все необыкновенным кровавым светом.

Кареты углубились в лес. В последний раз огненно вспыхнул закат, и их окутали сумерки. Урсула вспомнила истории о медведях и диких кабанах, способных разорвать человека на клочки, и не на шутку встревожилась. Зато Агата совершенно не выглядела напуганной, но это и неудивительно: после всего, что она пережила, вряд ли на нее было легко нагнать страху.

Урсула вспомнила, как холодным ноябрьским утром, когда она делала покупки в зеленной лавке, вдруг услышала страшный визг. Выбежав на улицу, она увидела, как двое стражников волокут куда-то упирающуюся Агату. Объятая ужасом, та показалась Урсуле совсем малюткой. Но, конечно, о том, чтобы вступиться за нее, не было и речи. Боясь, что стражникам не понравится, как она пялится на них, Урсула вернулась в лавку.

Позже мейстер Ганс неохотно сообщил, что девочку доставили к нему на дознание. Сколько бы грязных разговоров ни ходило о его работе, сам он был человеком незлым и дома никогда не говорил о том, что творилось в застенке. Несколько раз Урсула с матушкой интересовались судьбой маленькой Гвиннер, но отец только хмурил брови и сурово отвечал, что не собирается это обсуждать. Но Урсула была уверена, что он не стал бы мучить ребенка. Страху девчонка натерпелась, да и только…

Агата внезапно открыла глаза – на мгновение Урсуле показалось, что в них мечется пламя. Карета остановилась. Когда в окошко постучали, девушка ойкнула, своим испугом развеселив Кристофа. Наклонившись в седле, он взглянул на Агату:

– Вот мы и приехали, дитя. Хочешь ко мне?

Девочка подумала немного, а затем молча выбралась из кареты. Кристоф усадил Агату в седло перед собой. Его громадный черный конь, точно вырубленный из угля, терпеливо ждал. Вагнер тронул пятками лошадиные бока, пустил коня мягким галопом и уехал вперед. Не желая оставаться в карете в одиночестве, Урсула тоже выбралась наружу и села рядом с возничим – молодым вихрастым парнем, который подмигнул ей вместо приветствия.

Воздух был какой-то застывший, будто весь ветер ушел в снег, а впереди из тьмы медленно проступали очертания трехэтажного особняка с высокими окнами. Он ничем не напоминал виденные по пути замки, но все равно выглядел величественно. Два изогнутых крыла соединялись между собой деревянной галереей. Вероятно, где-то поблизости скрывались хозяйственные пристройки и конюшня, но как Урсула ни вертела головой, так и не смогла ничего разглядеть в сумерках. Не удалось ей также приметить, есть ли во внутреннем дворе сад или фонтан. Если и был, то его наверняка замело снегом. Неожиданно при мысли, что ей предстоит провести тут целую зиму совсем одной, без друзей и семьи, лишь в компании неразговорчивой и наверняка неприветливой прислуги, Урсуле стало грустно.

Вокруг дома не было ни стен, ни рва. Его окружала лишь черная мгла леса, зато в каждом окне, вплоть до самого маленького под крышей, горел свет.

– Хозяин любит, чтобы было много света и веселья. – Возница посмотрел в лицо Урсуле. – А ты как? Любишь повеселиться?

Она так и не нашлась с ответом, но одно знала точно: она не хочет разделять свое веселье с Кристофом Вагнером.

* * *

Внутри просторный холл встретил их теплом. Первый этаж, как на ходу пояснял невесть откуда взявшийся Ауэрхан, был отведен под кухню и кладовые. Места там было так много, что хоть устраивай настоящий бал.

Затем они поднялись на второй этаж, где располагались столовая, парадные залы и кабинет Вагнера. Глаза Урсулы разбегались от богатств, которыми, как она раньше полагала, мог обладать лишь король. В комнатах повсюду блестели зеркала и начищенная медь, а полы устилали персидские ковры. На стенах, обитых деревянными панелями, висели картины. Почти на всех был изображен залитый солнцем город, незнакомый Урсуле. На площади с фонтаном пестрыми пятнами расхаживали люди, а у их ног деловито бродили голуби.

Лишь одна небольшая картина выбивалась из прочих. На ней был изображен уродливый человечек с усами и в шапке. Он сидел на полу, неестественно наклонившись вперед и зажимая пальцами ног длинную кисть. Рук Урсула у него не приметила. Перед калекой лежала доска, на которой он выводил аккуратные буквы: «Deus est mirabilis…» Картина была отталкивающей и одновременно успокоительной в своей простоте. Хотя изображенный на ней человек был на вид отвратителен, но все, что его окружало, выглядело самым обычным: подвязанная штора, распахнутое окно, ваза с цветами… Чем дольше Урсула смотрела, тем менее пугающим казался нарисованный уродец. Кристоф, заметив ее интерес, дернул краешком губ, что, вероятно, обозначало у него улыбку.

– Кто это нарисовал? – спросила Урсула, поняв, что скрыть любопытство уже не получится. Она ожидала, что Вагнер ответит какой-нибудь колкостью, но он просто сказал:

– Томас Швайкер. Между прочим, почти ваш земляк – из Швабиш-Халля.

– А зачем такое рисовать?

– Это автопортрет. Швайкер нарисовал сам себя.

– Где его руки? – Это было первое, что произнесла Агата за все время их поездки.

– Их нет. – Разговор на эту тему почему-то ужасно развеселил Кристофа. Вероятно, ему нравилось наблюдать за тем, как вытягиваются в недоумении лица гостей. – Швайкер таким родился.

– А где он сейчас?

– Прямо сейчас очень болен и, вероятно, вскоре умрет.

– Тогда его положат в очень узкий гроб?

В тихом голосе Агаты звучало любопытство. Кристоф Вагнер от души расхохотался.

Потом они бродили по ярко освещенным залам, и хозяин дома радостно указывал то на одну, то на другую диковинку, которые привозил из своих многочисленных путешествий: картины, разрисованные веера, уродливые маски… Казалось, он побывал повсюду. Слушать его было интересно, но Урсула с ног валилась от усталости. Хотя дорога была куда короче, чем она думала, тело от нее стало тяжелым, точно мешок с зерном. А еще в доме царила небывалая жара. В каждой печи, каждом камине, что они встретили, потрескивали поленья.

Третий этаж занимали спальни. Они выглядели совсем обычными, но все равно кое-что удивило Урсулу в этом доме. Если не считать их четверых, он был совершенно пуст. Даже слуги, что приехали вместе с ними, куда-то подевались. Несколько раз девушке казалось, что она слышит цоканье когтей и собачий лай, но стоило прислушаться, как все звуки исчезали, оставался только шум леса за окном.

«Деревня далеко, – думала Урсула, медленно шагая следом за Ауэрхэном и Кристофом по мягким коврам. – Вокруг только лес, где живут медведи и волки. Больше ничего. Ни души».

* * *

Ужинали тоже вчетвером в большой столовой. На ковре поближе к печке лежали три черных брылястых пса размером с теленка. При виде Кристофа они вскочили, радостно виляя хвостами, но, разморенные, быстро вернулись на свои места и больше не поднимали голов.

Длинный стол был застелен белоснежной скатертью, свет дюжины свечей плясал на зубцах серебряных вилок, каких Урсула прежде никогда не видела. На круглом блюде красовался запеченный ягненок, а в кувшинах дожидалось подогретое вино. Но ни одного лакея не было видно. Кто же накрывал на стол? Урсула спросила, где ужинает прислуга, но Ауэрхан заверил ее, что сегодня она может составить компанию господину и его воспитаннице за общим столом.

Кристоф ел быстро и без особого аппетита – чтобы насытиться, а не распробовать лакомство. Он ловко орудовал вилкой, а вот Урсула от прибора отказалась: так она только вернее заляпает платье и скатерть, да и «вилы дьявола» не внушали ей доверия. Еда оказалась очень вкусной, мясо таяло на языке, а от вина клонило в сон. Она заметила, что Агата тоже клюет носом.

– Комната для тебя и фройляйн Гвиннер уже готова, – заметил Кристоф. Дома он казался не таким уж развязным. Может, дело было в длинном бархатном халате с меховой опушкой, но вид у него, скорее, был расслабленный и спокойный. – Если что-нибудь понадобится, обращайтесь к Ауэрхану.

– А я смогу завтра познакомиться с остальными слугами? – уточнила Урсула.

– Если хочешь, – пожал плечами Кристоф и взглянул на Агату, которая уже дремала, свесив голову на грудь, но так и не выпустила ложку из рук. – Ты грамотная?

Урсула смутилась. Ауэрхан уже задавал ей этот вопрос, когда нанимал на работу, но, вероятно, не передал ничего своему господину.

– Нет.

Когда у тебя шесть сестер, тут уж не до азбуки. Пока всех накормишь, обштопаешь, отмоешь да сопли вытрешь, уже на дворе глубокая ночь. Урсула вспомнила, как засыпала за занавеской под одним одеялом с сестрами, и неожиданно затосковала по дому. Справляется ли там матушка? Помогают ли ей?

– А сколько тебе лет?

– Пятнадцать.

Кристоф неожиданно улыбнулся:

– Когда мне было столько же, сколько тебе, я тоже ни черта не знал. Глуп был как пробка, зато смазлив и ловок. Отец все дождаться не мог, когда я уеду из дома, чтобы глаза его меня не видели. Твои родители тоже мечтали тебя вытурить?

Урсула мотнула головой:

– Нет. Отец с матерью меня очень любят, господин. Полагаю, им сейчас грустно без меня.

Когда она подняла взгляд, Кристоф хмыкнул и подмигнул ей, чуть заметно кивнув в сторону Агаты:

– Тогда ты в меньшинстве, пташка.

* * *

У Урсулы никогда не было своей комнаты и, как она думала, никогда не будет. Она знала, что сначала будет жить с родителями и сестрами, потом выйдет замуж, а через год уже свои детки пойдут. Где тут уединяться? Урсула даже не могла вспомнить, когда в последний раз была одна. Наверное, никогда.

Но хозяин этого дома в глубине темного леса мог остаться один в любой миг, когда бы ни пожелал. Интересно, каково быть Кристофом Вагнером? Ужинать из фарфоровых тарелок, сидеть перед камином, зная, что завтра ты целый день сможешь провести в праздности и не таскать самому воду, не начищать медь, не выгребать золу из печи, не смотреть за детьми… Урсула никогда раньше не прислуживала в богатых домах, а потому и не завидовала их обитателям. Легко не завидовать, когда не видишь, как живут толстосумы. Но теперь она это узнала, и нутро ее вспыхнуло от желания стать кем-то другим.

Она внимательно оглядела комнату, где предстояло жить им с Агатой. В просторной спальне почетное место занимала большая дубовая кровать с балдахином на четырех столбиках. В углу жарко натопленная печка с изразцами. Издалека казалось, что она покрыта обычным пестрым узором, но, если присмотреться, с каждой плитки пялилась оскаленная красная морда с рогами и высунутым языком. Урсула поежилась. Зато резной золоченый сундук в углу был разрисован облаками и пухлыми ангелочками. Он был пуст, и Урсула сложила туда их с Агатой одежду.

На маленьком столике у кровати ждали кувшин с теплой водой и пара полотенец. Но Урсуле не хотелось раздевать и умывать Агату. Выискалась хозяйка! Еще вчера бегала в грязных башмаках, а сегодня уже нос задирает. Пускай сама укладывается, не маленькая… Девушка отошла к окну, попыталась отпереть его, чтобы впустить немного прохлады, но рама была заколочена. Она вздохнула и обернулась.

Агата сидела на кровати и болтала ногами, поглядывая украдкой на свою новую няньку. Взгляд был чересчур пристальный для ребенка. Урсула хотела помочь девочке снять башмаки, но та мягко уперлась рукой ей в плечо.

– Не нужно, я сама.

– Сама так сама, – буркнула Урсула и распрямилась.

– Отвернись.

– Чего я там не видела?

Агата пожала плечами, развязала передник и аккуратно повесила его на спинку кровати, затем скинула юбку и осталась в одной нижней рубашке. Тогда-то Урсула поняла, почему девочка просила не смотреть. Ткань сползла, и показался край острой детской лопатки, на которой багровел рубец. Агата повела плечами, словно взгляд Урсулы причинил ей боль. «Значит, не зря отец отмалчивался», – полыхнула мысль.

Стараясь не смотреть на шрамы, девушка достала гребень, чтобы причесать воспитанницу. Как бы там ни было, отец – человек подневольный, это его работа… Черные волосы Гвиннер струились между пальцами, как вода, и слегка завивались на концах.

– Больно было? – не выдержала Урсула и тут же отругала себя за глупый вопрос. Конечно, больно! Но как? Как когда крышка сундука падает тебе на пальцы? Или как обжечься горячим жиром? У боли сотни оттенков, и каждый не похож на другие.

Но Агата беззаботно ответила:

– Я уже и не помню. Наверное, да.

– Как это – «не помню»? У тебя вон вся спина изуродована!

– Сильно? – тихо переспросила та.

Урсула смутилась:

– Бывает и хуже… Да и кто там твою спину увидит? Разве что муж, но до тех пор все заживет.

Желая поскорее свернуть разговор, она заплела Агате косу, велела ей забираться под одеяло и затушила свечу.

* * *

Агата не спала, но притворялась спящей. Что-что, а притворяться она научилась превосходно. Стоило закрыть глаза, и ей мерещилось, что кровать объята пламенем. Сперва занималось одеяло, затем огонь поднимался выше, пока не достигал подушки. Все это время языки не жалили Агату, а лишь дразнили обещанием невыносимой боли, даже сильнее той, что довелось пережить в подвалах с мейстером Гансом. Только когда жар смыкался у нее над головой, кожа наконец вспыхивала и начинала обугливаться.

Агата вздрогнула и открыла глаза. Как бы она ни старалась, кошмары не уходили. Глубокий сон без сновидений поглощал ее лишь тогда, когда уже не было сил держаться на ногах. Он заставал ее в самых неожиданных местах: за обеденным столом или во время прогулки, за разговором или в карете на пути в Шварцвальд… Агата словно исчезала на мгновение из этого мира, а потом снова появлялась.

Если бы матушка была жива, Агата бы написала ей, что поселилась в новом богатом доме, где стены увешаны картинами, а из комнаты в комнату бродят большие черные собаки. Но матушка отныне должна была жить в самом дальнем чулане ее головы.

Агата тихо выбралась из постели, подошла к печке и опустилась перед ней на колени. Открыла заслонку и придвинула лицо близко-близко, чтобы жар обжег щеки, а тонкие волоски вокруг лба задрожали от горячего воздуха. Она должна подготовить себя к тому, что ждет ее в аду. Туда попадают те, кто предал своих матерей…. Агата глубоко вдохнула, ощущая, как горячий воздух проникает внутрь.

Но тут в кровати завозилась Урсула – не проснулась, просто перевернулась с боку на бок. Такие, как она, спят крепко, их не будят ни чужой храп, ни детская возня, ни собачий лай. Тело приказывает им спокойно спать, чтобы завтра вновь приниматься за работу. Агата вернулась под одеяло и всмотрелась в лицо своей новой няньки. Без чепца, с небрежно заплетенной косой, Урсула выглядела очень нежно. По-матерински.

Про саму себя Агата знала, что она отвратительна. Ей нужно стать кем-то другим: лучше, умнее, усерднее… Стать такой, какой хочет ее видеть Кристоф Вагнер. Сделать что угодно, только бы ее не схватили снова и не сунули в ледяной карцер. Она закрыла глаза, ощущая, как пламя начинает подниматься от ступней вверх до колен. Никто никогда не должен узнать, о чем на самом деле думает Агата Гвиннер.

Глава 4

Когда жемчужный рассвет тронул верхушки елей, Агата окончательно смирилась с тем, что не уснет. Она встала тихо, чтобы не потревожить Урсулу, оделась, переплела волосы и спустилась в кухню в надежде найти что-нибудь поесть.

За приоткрытой дверью начиналось царство горшков и сковородок. В воздухе пахло мукой, но еды не было нигде: ни на столе, ни в шкафах, ни в ящиках. Отчаявшись, Агата толкнула створку печи[2]. Там было темно и тепло. За ночь дрова прогорели, оставив после себя лишь горячую золу. Стараясь держаться подальше от цистерн, девочка осторожно вошла внутрь.

Утренний свет из кухни свободно проникал в печь. В резких солнечных лучах кружились струпья золы, потревоженные ее башмаками. Запах растопленного жира и вчерашней рыбы заставил живот заурчать. Неужели даже тут не найдется ни крошки? Вдруг сквозняк поднял с пола пепел: кто-то вошел в кухню. Дверца печи дрогнула и захлопнулась.

Хищная темнота схватила Агату, заползла в уши. Перед глазами метнулись алые пятна, от спертого воздуха пересохло в горле, в висках зазвенело, а тело покрылось липким потом. Агата открыла рот, пытаясь вдохнуть поглубже, но ничего не выходило. Руки шарили по стенам в попытке отыскать дверь. На мгновение ей показалось, что из угла слышны писк и крысиная возня. Писк делался все громче и громче, пока не разорвался прямо у нее в голове.

В этот миг кто-то распахнул дверь и впустил свет. Агата вывалилась из печи прямо под ноги Кристофу Вагнеру.

Господин Вагнер мало напоминал взрослых, каких Агата встречала до того. Он много и весело говорил, не носил черное, а глаза у него блестели, как начищенный медяк. Агата тонула в его словах и мыслях, которые не успевала даже ухватить за хвост, чтобы рассмотреть, не говоря уж о том, чтобы понять. Вот и сейчас он разочарованно протянул:

– О, ну это совсем не напоминает мой завтрак! Ты выглядишь совершенно несъедобной. Хотя Ауэрхан бы поспорил… Однако меню Ауэрхана мало меня тревожит. Что ты там делала?

Она все еще хватала ртом воздух, точно не могла надышаться. Наверное, когда открылась входная дверь, сквозняк захлопнул дверцу печи. Вот как все просто! Если бы она не суетилась, хватило бы одного толчка, чтобы освободиться. Никто не запирал ее здесь.

Агата оглядела себя: на юбке остались пятна сажи. Матушка пришла бы в ярость, и Урсула тоже наверняка разозлится. Зато Кристоф Вагнер к испачканной одежде не проявил ни малейшего интереса.

– Я искала еду.

Он хлопнул в ладоши:

– Вот так совпадение! Я тоже. Правда, для таких поисков вовсе не обязательно запираться в печи и визжать, как поросенок, но у каждого свои способы. В этом доме предостаточно народу со странностями. Если бы я каждый раз выяснял, что у кого в голове, то в моей собственной не осталось бы места. Итак, еда!

Он несколько раз хлопнул в ладоши и, обернувшись, довольно крякнул. Сами собой на столе появились кровяная колбаса, головка сыра и кувшин с пивом. Агата не успела заметить, откуда взялось съестное.

– Так-то лучше. Возьми колбаску.

Кристоф Вагнер уселся за стол и с аппетитом откусил большой кусок сыра. Сегодня он ел руками и с большим аппетитом. Агата посмотрела на угощение. Колбаса блестела от жира и выглядела маняще.

Чтобы стать сильной, нужно хорошо есть, напомнила себе она и без промедления схватила колбасу. Оба ели с жадным утренним удовольствием, которое приходит к людям только после голодной ночи. Завтрак показался Агате куда вкуснее ужина, который проходил чинно, на фарфоровых тарелках, с ложками и вилками, которые только удлиняют путь к еде.

– Почему вы не едите в столовой?

Вагнер с удивлением взглянул на колбасу у себя в руке, как если бы Агата задала этот вопрос ей.

– А станет ли эта колбаса вкуснее в столовой?

– Думаю, что нет.

– Тогда к чему перемещать снедь из комнаты в комнату? Только зря силы тратить. Вот ты выглядишь бледной и обессилевшей. Ты больна?

Агата прислушалась к себе:

– Нет.

– Это хорошо. Но наверняка твой чахлый вид связан с тем, что и в каких количествах ты ешь. Один мой товарищ из Швейцарии заверял, что одна и та же пища может служить как ядом, так и лекарством в зависимости от дозы и времени применения. По его словам, в человеке циркулируют три жидкости: соль, сера и ртуть. Если один из этих соков отделен от другого, возникает болезнь. Для излечения необходимо ввести вещество той же природы: горячую болезнь нельзя лечить холодным и наоборот… Запомнила?

– Нет.

– Понимаю. Мне тоже эта чертовщина никогда не давалась. Уж сколько раз мой учитель пытался вколотить в меня науку, но я сопротивлялся, как мог.

– Ваш учитель много знает?

– Знал. – Он сделал большой глоток пива. – Его это не спасло. Я своими глазами видел, как его мозг прилепился к потолку, точно сгнивший фрукт ко дну корзины. Мозг, который вмещал целую вселенную… Так что свой я стараюсь не забивать без надобности.

Агата поерзала на стуле. Она попыталась представить себе вселенную, но не сумела.

Кристоф Вагнер взглянул на нее с неожиданной строгостью:

– Так или иначе, выучить это все равно придется. Что ж, не будем тянуть. Сядем за книги сегодня же!

«Девочки не садятся за книги. Их удел – шитье и готовка». Едва эта мысль образовалась у Агаты в голове, как она поразилась, насколько та нелепа. Поэтому спросила лишь:

– Чему же я буду учиться?

Кристоф Вагнер широко улыбнулся и, поставив локти на стол, склонился к ней:

– Всему. А теперь идем!

* * *

Урсула привыкла подниматься с рассветом, но в эту ночь совсем заспалась. Она села в кровати и с удивлением обнаружила рядом с собой пустое место. Значит, Агата уже встала.

В утреннем свете еще ярче засверкала вчерашняя роскошь: позолота и серебро, резные шкафы из орешника и изящные складные стулья с маленькими шелковыми подушечками… Во всем этом сквозила равнодушная небрежность, как если бы хозяин обставил дом красивыми и модными вещами, но настоящего удовольствия от своего богатства так и не получил. На стульях не сидели. В шкафах пылились дорогие безделушки, которые никогда не доставали на свет.

Одевшись, Урсула спустилась вниз. На первом этаже было прохладнее, чем наверху. За дверью кухни слышались возня и тихие раздраженные голоса, будто там кого-то отчитывали. Урсула обрадовалась. Вчера ей показалось, что единственные живые люди в доме, кроме нее и Агаты, – это Вагнер и его молчаливый слуга.

Она тихо постучала. Открыли не сразу. Сначала в кухне воцарилась тишина, а затем дверь распахнулась, обдав Урсулу знакомым ароматом горячего хлеба. Кухаркой оказалась крепкая молодая женщина. Первое, что бросалось в глаза, – ее подозрительно опрятная одежда: белоснежный передник и чепец, ровнехонько завязанный корсаж и пышные рукава… Урсула на мгновение устыдилась своего вида и отругала себя за то, что вчера уснула, вместо того чтобы как следует позаботиться о своих вещах.

– Ранехонько ты, – заметила незнакомка, кивком приглашая Урсулу внутрь, – ну проходи. Не помню, чтобы кто-то в этом доме поднимался в такой час. Хотя господин-то, конечно, еще не ложился.

Кухарку, как выяснилось, звали Берта, и она была из тех громкоголосых добродушных людей, которых так любила Урсула. Берта все время улыбалась, будто готова была прямо сейчас услышать что-то смешное или радостное. Она усадила Урсулу за стол и поставила перед ней хлеб, молоко и сыр.

– Простите, сперва я должна найти свою воспитанницу, – слабо сопротивлялась Урсула, хотя в животе так и урчало.

– Малая с господином в библиотеке, так что не беспокойся, – ответила Берта. – На перекус всегда найдется время.

Развалясь на стуле, она поведала гостье, что состоит в услужении у Вагнера почти десяток лет. Ауэрхан нанял ее совсем девчонкой, а родом она была из одной из многочисленных деревенек, разбросанных по Шварцвальду, что чирьи по заду епископа.

Первый год Берта помогала старой кухарке, которая держала в голове сотни рецептов, но воплотить их в жизнь уже не могла: руки тряслись и глаза подводили. Когда старуха скончалась, ее ученица стала тут всем заправлять. Не то чтобы это оказалось очень сложно. Гости в усадьбе бывали редко, а званые ужины – и того реже. Хозяин был в еде неприхотлив, мог целыми днями прожить на одном вине и сыре. Цветущий вид Берты красноречивее любых слов говорил, что здесь прислуге не приходится день-деньской из сил выбиваться.

Рядом с кухаркой Урсула тоже расслабилась. Похоже, она нашла подругу.

– А кто еще тут живет?

Она опасалась рассказов о суровой ключнице, которая за малейшую провинность из тебя всю душу выбьет. Но Берта лишь рукой махнула:

– Всего ничего для такого домины. Кроме господина с Ауэрханом и меня есть только конюх. Имей в виду, он еще до воскресенья попытается залезть тебе под юбку.

Шутка показалась Урсуле совсем не смешной, но она все равно посмеялась, чтобы угодить новой знакомой. А то, чего доброго, Берта решит, что она зануда, с которой и словом не перекинуться!

– А кто домом заправляет?

– Мы и заправляем. Ауэрхан, когда он здесь, или я, если они с господином в отъезде.

Урсула удивилась:

– Не многовато ли работы для одного человека?

Берта лукаво улыбнулась. Рубашка ее чуть съехала, оголив мягкое округлое плечо.

– Ауэрхан еще не на такое способен. Он у нас един в трех лицах: и камердинер, и управляющий…

После этих слов она так выразительно замолчала, что вообразить можно было все что угодно. Но Урсуле не хотелось домысливать.

– А третье?

– Придумай сама.

Урсула хотела признаться, что побаивается Ауэрхана, но промолчала. Непонятно, что скажет на это Берта: скорее всего, опять поднимет ее на смех. Вместо этого она принялась расспрашивать, есть ли в доме часовня и можно ли там уединяться для молитвы. Берта сказала, что часовня есть в западном крыле, но прямо сейчас закрыта – плесени много развелось, вот и решили подержать ее взаперти до весны. Молятся все в своих комнатах, а по воскресеньям ходят в церковь в деревню, если нет метели.

Поблагодарив за компанию, Урсула встала, чтобы пойти отыскать Агату. На прощание кухарка снабдила ее завтраком для малютки и фляжкой с вином «на случай, если станет тоскливо». Уже стоя в дверях, Урсула ощутила, как сжимаются пальцы Берты у нее на плече.

– Это славный дом, – шепнула та ей прямо в ухо. – Поверь мне, пташка, любой из тех вшивых жирдяев, от которых ты сбежала, убил бы собственную мать, чтобы прислуживать господину Вагнеру.

* * *

Едва переступив порог библиотеки, Агата поняла, что не хочет ее покидать. До того она думала, что только в монастырях бывает столько книг. Бесчисленные шкафы выстроились вдоль стен, как горшки на полке. У дальней стены вытянулся деревянный стол с двумя подсвечниками в форме птичьих лап. Рядом громоздился комод с множеством ящичков, где, вероятно, хранились письменные принадлежности.

У ее отца тоже были книги: пара романов, сборники рецептов, счетоводные тетради… Как-то раз он даже принес в дом сборник наставлений для юных девушек, но так и не удосужился его открыть. Он, в отличие от Эльзы, не рвался учить дочь читать, полагая, что умение печь хлеб пригодится в жизни гораздо больше. В Оффенбурге не было школы для девочек, а потому матушка сама собиралась ее обучать. Они намеревались пройти Катехизис, освоить арифметику и разучить гимны. Эльза уже начала знакомить Агату с алфавитом и даже утверждала, что у нее получается «сносно», а это в устах матери было редкой похвалой.

Кристоф Вагнер решительно направился к столу, болтая на ходу:

– Тут, Гвиннер, ты проведешь ближайший десяток лет. Будешь учить языки, историю и натурфилософию. Прочитаешь о великих открытиях последних столетий, а когда станешь старше, совершишь свои собственные. Ну что, трясутся ли у тебя поджилки от таких перспектив?

Агата огляделась. Хоть она и знала почти все буквы, но еще плохо складывала их в слова, поэтому не могла понять, о чем могут поведать ей эти книги. Расскажут ли они, как устроен мир? Что прячется внутри человека? Из чего все состоит? А может, они откроют тайну, как сделать так, чтобы больше никто не посмел запереть тебя в холодном карцере? Она отодвинула тяжелый стул с высокой резной спинкой и забралась на него. Ноги не доставали до пола, но сидеть на подушечке было мягко и приятно.

– Не трясутся, – призналась она.

Перед ней лежал лист бумаги, исписанный так плотно, что между строчками даже линию не провести. Сломанное перо валялось рядом. Серебряная чернильница скалилась Агате уродливой рожей. Все эти мелкие предметы чудесным образом манили ее, завораживали, уговаривали прикоснуться к ним. Больше всего на свете, кроме запаха свежего хлеба, Агата любила скрип остро заточенного пера.

Кристоф придвинул стул и уселся рядом.

– Если выдюжишь – хотя куда тебе деваться? – я научу тебя настоящему колдовству. Но предупреждаю: на это потребуется много лет, море слез и куча усилий.

Господин Вагнер говорил о колдовстве как о чем-то совершенно обычном, словно этому мог научиться любой и не понести никакого наказания. Может, проверял ее?

– Колдуны попадают в ад, – заметила Агата. – Моя матушка была ведьмой. Вы думаете, что и я тоже?

Кристоф пренебрежительно фыркнул:

– Скажи-ка мне, милое дитя, что нужно для того, чтобы сделаться ведьмой? Уж это тебе должны были рассказать!

– Ведьмы отрицают католическую веру, – послушно ответила Агата. – Они предают дьяволу свое тело и тела некрещеных детей. Они совокупляются с инкубами.

Она не понимала, что значит «предавать кому-то свое тело» или «совокупляться», и уж точно не знала, кто такие «инкубы», но все вместе звучало устрашающе.

– Если ты все это проделала, снимаю шляпу! Даже я не мог похвастаться такой прытью в семь лет. Но одного колдовства недостаточно, чтобы угодить в котел с кипящей смолой. Думаешь, Ной или Моисей попали в ад?

– Разве они были колдунами?

– Ну конечно! Как, по-твоему, без магии Моисей превратил бы жезл в змея на глазах у фараона или наслал на Египет семь казней? Как Ной построил ковчег, куда поместил столько зверей? Господь лично послал ему гримуар, а позже его сын Хам взял книгу с собой в ковчег.

Новость, что не все колдуны попадают в ад, ошеломила Агату.

– Зато твоя мать никогда не была ведьмой, – добавил Вагнер. – Это занятие скрыть не так-то просто. Требуются и алтарь, и гримуар, и корона, и круг, вырезанный из бумаги… Надо еще умудриться спрятать инструменты среди булавок и шитья.

Ее матушка никогда ничего не прятала и дочери внушала, что добрые люди ничего не скрывают от других. Но в тюрьме Агате объяснили, что Эльза все же колдовала: встречалась с дьяволом, летала на шабаши, а из-за ее козней кто-то погиб. Но когда бы она успела проделать все это? Работа в пекарне завершалась глубокой ночью и начиналась вновь с первыми петухами. Все всегда были на виду.

Как ни странно, от этой мысли Агата почувствовала разочарование. Будь матушка и вправду ведьмой, она бы вернулась с того света и отомстила обидчикам, разрушила бы их дома, а детей заморозила насмерть, чтобы потом бахнуть их со всего размаха о каменный пол и разбить вдребезги. Но если Эльза была невиновна, значит, ее враги так и останутся безнаказанными.

– Вы тоже не попадете в ад?

Почему-то это сделалось очень важным. Кристоф Вагнер был первым взрослым, который пожелал ей помочь. Мог и притворяться, конечно, но как это выяснить заранее?

Он засмеялся:

– Ну нет, моя девочка. Боюсь, туда мне прямая дорога.

Тогда же он преподал первый в ее жизни урок – рассказал о Пактах с демонами. При их упоминании Агату бросило в дрожь, и Кристоф внезапно разозлился. Он крикнул, что не демоны истязали ее мать, не они отправили ее на костер и уж точно не они нашептали на ухо пекарю Мартину отречься от родной дочери, которую подвергли пыткам! Они, как и люди, просто творение Божье. А уж если Он придумал демонов, то и относиться к ним стоит, как к любым другим созданиям, – с уважением, но без доверия.

Демоны разные, как и люди, внушал Кристоф. Некоторые относятся к людям с симпатией и готовы помочь за простую благодарность. Но большинство будет искать возможности вцепиться тебе в глотку и разорвать на мелкие клочки, если не соблюдаешь определенных предосторожностей. Колдун может многое попросить у демона: обучить его наукам, перенести в то или иное место, подарить мешок золота… Но все это, скажем так, разовые услуги. Правильно вызванный демон не откажет в просьбе ни раз, ни другой, но в третий станет настаивать на Пакте.

– Вот тут-то, – поучал Кристоф, – ты и должна ответить «нет»! Как бы сильно ни хотелось получить желаемое, надо отказаться. Тебе ясно?

Агата робко кивнула, хотя на самом деле ничего не поняла. Голова у нее уже шла кругом, а ведь это был только первый урок!

– Вы будете учить меня всему, господин Вагнер? – осторожно спросила она.

Он улыбнулся:

– Полагаю, учитель я еще худший, чем ученик. Но, клянусь, у тебя будут наставники получше.

* * *

Урсула выдохнула, обнаружив, что Агата целой и невредимой вышла из библиотеки. На ее щеках играл румянец, не чета вчерашней бледности. Хоть на живого человека стала похожа!

После завтрака они вдвоем перебрали всю одежду Гвиннер, благо ее было всего ничего. Фальки рассудили, что раз Агата отправляется на воспитание к такому богатому человеку, как Кристоф Вагнер, то пусть он ее и наряжает.

– Вот скупердяи! – возмутилась Урсула, разглядывая пару передников и проеденную молью шерстяную юбку. Единственная нижняя рубаха, сшитая из грубого полотна, жала Агате под мышками.

Наведя порядок в вещах, они отправились осматривать дом. Кристоф Вагнер объявил, что идет спать, хотя на дворе стоял белый день. Жуткий Ауэрхан где-то пропадал, так что весь особняк остался в их распоряжении. Они исследовали комнаты, разглядывали картины и сидели на каждом стуле по очереди. К полудню, обложившись маленькими подушками, устроились у окна с вышивкой. Рукоделие давалось Агате плохо: она колола себе пальцы или роняла иголку, а стежки выходили такими скверными и неровными, что Урсула заставляла переделывать их снова и снова. Но даже после всех мучений вышитые гладью алые цветы больше напоминали страшные рожи на печных изразцах.

Днем они обедали с Бертой на кухне. Похоже, кухарка Агате понравилась. К счастью, с ребенком она вела себя более сдержанно и грязных шуточек больше не отпускала. Кроме них за дубовым столом устроился Харман – тот самый вихрастый конюх, с которым Урсула ехала вчера вечером. На сей раз он вел себя вежливо, хотя ухмылка его не обещала ничего хорошего. Добродетельные люди так не улыбаются.

Берта угостила собравшихся превосходно приготовленным окунем и пивом. Про трехногую голландскую печь Агата сказала, что так представляет себе адский котел, чем развеселила всех сидящих за столом. Отсмеявшись, кухарка возразила, что если это и котел, то разве что для диких уток, которых она в нем жарит. Урсула заметила, что никогда прежде не видела таких печей, и Берта подтвердила, что их обыкновенно ставят на севере. Самая же большая печь располагалась в отдельной комнате, что примыкала к кухне. «Ни за что туда не заходи, – сделав страшные глаза, велела кухарка Агате, – иначе испечешься, и мне придется подать тебя на ужин!»

Внезапно все веселье испарилось из глаз Агаты. Урсула быстро перевела разговор, спросив, для чего нужны громадные бадьи в печи. Харман пояснил, что дом оборудован насосами, так что не придется надрывать спину и таскать воду ведрами. О всякого рода механизмах он говорил охотно и много. Урсулу поразила история про отхожее место прямо в доме, где все дерьмо смывалось водой, если дернуть за рычажок. Хохоча, Харман пояснил, что этот неведомый механизм Кристоф Вагнер привез из Англии, где тот впечатлил даже ее величество королеву Елизавету, но все же особым спросом не пользовался.

После обеда Урсула со своей питомицей хотели остаться с Бертой, чтобы та показала им, как готовить ужин. В конце концов, Агате предстояло обучиться всей кухонной науке, если она собиралась стать хорошей женой. Но неожиданно кухарка воспротивилась и силком погнала их на улицу.

– Давайте-давайте, – велела она, – пока солнце не зашло. Порезвитесь хоть! Нечего тут сидеть в духоте, а не то угорите. Налюбуетесь еще на эту проклятую кухню, глаза б мои ее не видели!

Снаружи все сверкало, а холодное декабрьское солнце выбелило тени на милю вокруг. Небо, голубое и прозрачное, звенело от холода. Перед поместьем Урсула и Агата обнаружили засыпанный снегом фонтан. Они откопали его, и их взглядам открылся высокий каменный юноша, обвитый виноградной лозой, с гроздью в одной руке. Разметя снег, они сорвали с него единственный покров, так что он вырос перед ними совершенно нагой, с бесстыдной улыбкой на красивом лице. Урсула живо закрыла глаза Агаты рукавицей, но девочка возмутилась: трудились они вдвоем, а на результат любуется только одна!

Потом они еще побродили по заиндевевшему саду и побросали друг в друга снежки. Рыхлый снег неохотно слеплялся в шары, и приходилось довольствоваться снежными брызгами. Агата быстро устала и замерзла, поэтому Урсула остановила игру. Глядя, как девочка тяжело дышит после нескольких коротких пробежек, нянька подумала, что, возможно, ее действительно не помешало бы показать доктору. Уж слишком скоро она выдыхается. Сама Урсула в детстве могла носиться по улицам без устали от рассвета до заката.

Обойдя поместье, у западного крыла они наткнулись на конюшню, где хозяйничал Харман. Один из коней как раз стоял на развязке, и конюх проверял его копыта. Урсула осторожно погладила длинную вытянутую морду лошади, а Агате Харман даже разрешил угостить ее морковкой, оставшейся после обеда. Все время, что они там провели, парень не спускал с Урсулы липкого взгляда, а на прощанье крикнул:

– Захочешь покататься верхом – заходи!

* * *

Вечером, уложив Агату спать, Урсула вернулась в одну из парадных комнат на втором этаже – ту, которая полюбилась ей больше всего. Здесь в алькове была небольшая кровать, скрытая занавесками, на случай, если захочется отдохнуть, а напротив целую стену занимал гобелен, на котором мастер выткал юную женщину в голубом платье. Красавица полулежала на скамье, разморенная полуденным солнцем, и выглядела совершенно счастливой.

Стараясь не тратить лишних свечей, Урсула устроилась у камина и принялась за штопку. Отвратительные мелкие прорехи, рассыпанные по всему сукну юбки, будто издевались над ней: стоило заштопать одну, тут же находилась другая… Когда работа уже расплывалась перед глазами, Урсула отложила рукоделие, встала и потянулась, чтобы размять спину. Прошлась по комнате, заглядывая в шкафы и изучая вышивку на гобелене. Из зеркала на нее глядело ее отражение. Прежде она никогда не видела своего лица так отчетливо и испугалась этой ясности. В ее доме не водилось зеркал, и рассмотреть себя можно было разве что в бадье с водой.

Сейчас она изучила себя и внезапно поняла, что хорошо смотрится на фоне гобелена и затейливой резной мебели. Да, она вполне могла бы хозяйничать здесь ничуть не хуже любой другой девушки, какую Кристоф Вагнер возьмет в жены! Решала бы вместе с Бертой, что подать к ужину, встречала мужа с охоты и вышивала золотой нитью, сидя у распахнутого окна. А еще носила бы роскошные наряды и модно причесывала волосы, пряча их под тонкую серебристую сеточку. Родила бы супругу столько детей, сколько он пожелает, и ни слова не сказала бы о его любовницах, коих он, конечно, заводил бы множество.

Поддавшись какому-то мгновенному порыву, она разбежалась и плюхнулась на кровать, зарывшись лицом в подушки. Щекой ощутила их мягкость, закрыла глаза…

– Вам удобно?

Ойкнув от неожиданности, Урсула вскочила. Перед ней, заложив руки за спину, стоял прямой, как мачта, Ауэрхан.

– Простите. Я чинила юбку и…

Дальше Урсула не придумала. Она могла бы объяснить, почему отвлеклась, но вот с какой стати рухнула на кровать – для этого у нее оправдания не нашлось.

– Не извиняйтесь. Кровати созданы, чтобы на них лежать.

Ни один мускул не дрогнул у него на лице, когда он это произносил.

– А в грезах о лучшей жизни я и вовсе не нахожу ничего дурного.

У Урсулы вспыхнули щеки. Как он мог угадать ее мысли?!

– Мне жаль, что я потревожил вас в такой поздний час, – продолжил управляющий. – Хотел уточнить: есть ли у вас все, что требуется? Боюсь, в этом доме никогда прежде не жил ребенок, и некоторые его нужды могли ускользнуть от меня.

– Не помешала бы пара отрезов на новое платье для Агаты. То, что у нее есть сейчас, прослужит недолго. И нужно ведь начинать готовить приданое.

Ауэрхан взглянул Урсуле через плечо на стул, где валялась шерстяная юбка, и вздохнул:

– Нет оправдания моей невнимательности. Если желаете, на следующей неделе мы с вами отправимся в город и купим все, на что вы укажете.

Сердце Урсулы подпрыгнуло.

– В какой же город мы поедем?

– Во Фрайбург, – ответил он и с коротким поклоном ушел.

Глава 5

Агата ожидала, что они с Кристофом Вагнером продолжат учить алфавит или хотя бы повторят те буквы, что она уже знала. Но сам Вагнер думал иначе и вернулся к тому, на чем остановился в прошлый раз: к демонам.

– Среди этих созданий, – говорил он, расхаживая по комнате, – как и среди людей, есть простолюдины и знать: князья, маркизы, графы и рыцари. Есть и отбросы демонического племени, живущие на самых адских задворках. Одно их объединяет: все грызутся между собой, как сыновья богача на похоронах отца. Что же до князя князей, самого Люцифера, то никто из демонов не видел его своими глазами, хотя у каждого всенепременно найдется приятель, который лично подносил Деннице ночной горшок. Но с чего же начать, с чего же начать… Знакома ли тебе «Арс Нотория»? Еще нет? Славно, с нее и начнем. Или нет, лучше с «Теургии Гоэтии». Что ты знаешь о четырех императорах, что правят по четырем сторонам света? Карнезиэль на востоке, Аменадиэль на западе, Демориэль на севере и Каспиэль на юге. Запомнила? Повтори! Ох, да перестань, неужели так трудно выучить? А вот еще забавная вещица – «Книга о служебных обязанностях духов», обязательно прочти, она может оказаться небесполезной. Ну, с «Заклятой книгой Гонория» ты, конечно, встречалась…

Агата быстро уяснила, что для Кристофа Вагнера ее не существовало. Из него, как из дырявого мешка, сыпались имена, которых она никогда не слышала, названия книг, которые она никогда не запомнит, и места, где она никогда не бывала… Он тараторил и суетился, доставал с полки одну книгу, начинал говорить о ней, потом вспоминал что-то, вскакивал и спешил за другой. Говорил он быстро и горячо, спрашивал, но никогда не дожидался ответа, приказывал Агате повторить, но тут же перебивал. Впрочем, он умел и отвечать на вопросы, если удавалось их задать.

– У демонов есть невесты? – успела спросить Агата, когда Вагнер на мгновение умолк.

– О, даже хуже – у некоторых есть и жены! Каковы черти из себя? Вначале они любят являться людям в грозном и уродливом обличье: мохнатые или покрытые чешуей, с длинными рогами и свиными пятаками… Иногда предстают в виде зверей, например чудовищного вепря или алого медведя. Но если маг не устрашится, они принимают свой человеческий облик, и тогда с ними можно заговорить. Некоторые выглядят как дети, другие – как старики, третьи – как уродцы. Взять полководца Буера. Пола у него нет, так что не разберешь, мужчина перед тобой или женщина, и на месте глаз тоже пустота. Зато он ведает травами и может рассказать все об их свойствах. Агарес явится перед тобой в виде вежливого старца, но будет ехать верхом на крокодиле. Он сможет обучить тебя любым языкам, даже тем, на которых уже тысячи лет никто не говорит…

Зачем нужны языки, на которых никто не говорит, он не уточнил.

И тогда, и во все последующие дни Агата очень старалась. Она вслушивалась в каждое произнесенное наставником слово и заталкивала клубок его мыслей поглубже себе в голову, чтобы позже потянуть за край ниточки и раскрутить его. Но получалось это плохо, а честно говоря, почти никак.

Намного больше ей нравилось, когда уроки вел Ауэрхан. Агата боялась его – уж слишком он был высокий и жуткий, – но в то же время чувствовала рядом с ним спокойствие, как рядом с папой, когда тот раскатывал тесто. Ауэрхан не сыпал непонятными словами и не вставлял через слово имена демонов. Вместо этого он сначала повторил с Агатой буквы, а потом они взялись за слоги. Ауэрхан бережно вычерчивал их мелом на грифельной доске – этот звук был мягче и приятнее, чем скрип пера. Выражение его лица никогда не менялось, он никогда не ругал Агату и ни разу не повысил на нее голос, а только говорил «правильно» или «неправильно».

Однажды она решилась спросить:

– Вы демон?

Рука Ауэрхана поставила две аккуратные точки над «о». Он выпрямился, вытер испачканные мелом пальцы о салфетку и кивнул:

– Да, Агата, я демон.

Ее уши полыхнули. Она припомнила все, что говорил о демонах Вагнер, и уточнила:

– А вы маркиз или князь?

Он улыбнулся – впервые на ее памяти.

– Хуже. Я юрист.

* * *

Утро перед поездкой встретило Урсулу свежестью и небесной голубизной. Впервые за все время, что она провела в этом странном доме, ей удалось как следует прочесть утреннее правило. Устыдившись своей лени и нерадения, Урсула подошла к делу со всем тщанием и под конец даже испытала облегчение и радость, как всегда после молитвы.

Снаружи Ауэрхан ждал ее возле саней. Когда уселись, он взял в руки вожжи, и сани тронулись. Чтобы скоротать время, Урсула принялась расспрашивать его о прочих слугах в лесном доме. Несмотря на слова кухарки, ей до сих пор не верилось, что их всего двое. А кто же вытирает пыль и стирает шторы? Чистит медь и натирает до блеска зеркала? Почему все делается будто бы само собой, но прислуги нигде не видно?

– Разумеется, она есть. – Уголок рта Ауэрхана едва заметно дрогнул. – Но хорошую прислугу и не должно быть видно. Господин Вагнер не любит, когда домашние мельтешат перед глазами.

Больше он ничего о других слугах не сказал, зато охотно отвечал на вопросы о Хармане.

– О, с этим парнишкой вышла презабавная история! Он попал к нам попрошайкой. Отец его, такой же бедняк, одаренный, впрочем, талантом плотника и краснодеревщика, смастерил сыну каталку и отправил собирать подаяние. В богатых домах охотно подавали несчастному мальчику, который заверял своих благодетелей, что не может ходить, а в руках только и осталось силы, что держать монету. Когда он появился у нас, господин Вагнер пожелал развлечься и велел доставить обманщика на кухню, заверяя, что знает прекрасный способ избавить его от хвори. Харман полагал, что речь пойдет о сытном ужине и горячем глювайне. Видели бы вы его глаза, когда хозяин велел слугам запихать его в только что растопленную печь и запереть там! Когда поленья занялись, Харман принялся колотить в дверь и вопить, как подстреленный. После чего его, разумеется, выпустили, надавали тумаков за обман и предложили ему и его отцу работу. К сожалению, через несколько лет отец Хармана скончался, но мальчик остался и вырос под нашим присмотром.

Урсула засмеялась, представляя себе перепуганное лицо конюха. Она собиралась спросить о Берте, но Ауэрхан прервал ее:

– Вот мы и на месте.

– Как?!

Девушка не могла поверить, что они уже прибыли. Она-то была уверена, что дорога до Фрайбурга отнимет целый день, а то и несколько. Но путники и впрямь подъезжали к городу. Миновали мост через реку, и перед Урсулой выросли величественные, облицованные камнем ворота с часами и небольшим куполом над треугольной крышей. Стрелка еще не добралась до полудня. В обе стороны от ворот тянулась каменная зубчатая стена, на которой, точно стражи, расселись галки. Урсула еще никогда не была в таком большом городе, намного более пышном, чем ее родной Оффенбург.

– Какие огромные ворота! – восхитилась она.

Ауэрхан кивнул.

– С ними связана смешная легенда, – заметил он. – Одному торговцу солью так полюбился Фрайбург, что он пожелал купить его и для этого привез бочки, набитые, как ему казалось, деньгами. Вот только его жене в хозяйстве город совсем не требовался, поэтому она тайно подменила деньги на песок и камни. Конечно, торговца подняли на смех.

– Вот чудак! – Урсула тоже расхохоталась. – Да разве ж можно купить целый город?

– Строго говоря, да. Несколько сот лет назад граждане Фрайбурга выкупили свою свободу у графов, которые прежде владели городом, и передали власть Габсбургам.

– И сколько стоил город?

– Двадцать тысяч марок серебром.

Ауэрхан не скрывал, что вопрос ему понравился. Похоже, он вообще любил все, что касалось цифр.

Оставив позади одни ворота, их карета проехала вторые, за которыми горел огороженный решетками огромный костер, к которому подходили погреться все желающие. От пламени снег вокруг растаял, обнажая черные островки земли. А впереди уже вырастал прямо из сердца города похожий на древо собор. Его острый резной шпиль, точно веретено, прял кудель облаков. Урсула никогда еще не видела столь могущественной красоты. Колокольный звон сотряс прозрачный воздух. После него ее голос казался слабым шелестом.

Ауэрхан выглядел довольным, точно это он возвел все эти чудеса с одной лишь целью – удивить ими Урсулу. Оставив сани и лошадку на попечение слуг в трактире «У красного медведя», они направились к Зальцштрассе, где выстроились в ряд лавки под коваными вывесками. Первым делом навестили торговца тканями, где Урсула вознамерилась показать себя рачительной и аккуратной служанкой, которая лишнего не возьмет. Она точно назвала, сколько локтей сукна и шерсти им требуется, сколько деревянных пуговиц и шнурков, чтобы хватило на несколько юбок и чулок. Ауэрхан наблюдал с покровительственным видом, но едва торговец принялся считать стоимость всего добра, как управляющий остановил его мягким уверенным жестом. Потом он полез за пазуху, извлек на свет плотно набитый кошель и бросил его на прилавок.

– Принесите нам вашей лучшей парчи, бархата и шелка, а еще льна, муара и кружев. Не забудьте также об атласных лентах и золотых нитях для вышивки. Воспитанница моего господина не станет одеваться, как побирушка.

Растерянный торговец принялся извлекать из шкафов рулоны. Один за другим они ложились перед покупателями, точно шкуры невиданных сказочных зверей. Но Ауэрхан только кривился и все отвергал: этот цвет тоскливый, а тот кричащий, здесь ткань слишком толста, а там тонка, из парчи впору шить только куртки для крестьян, а узор на шелке до того старомодный, что даже его бабушка не стала бы такое носить. Все это продолжалось так долго, что Урсула не на шутку утомилась. В конце концов двое ударили по рукам, подозрительно довольные друг другом. Деньги перекочевали торговцу, а сложенные отрезы Ауэрхан велел доставить в трактир.

После этого они пошли на рынок прикупить, что велела Берта. Там спутник Урсулы проявил не меньшую разборчивость в выборе редьки и морковки. Каждый овощ, попавший к нему в руки, как-то разом увядал, пристыженный своим несовершенством, зато Ауэрхан так и сиял. Торговки охотно снижали цены, лишь бы въедливый покупатель перестал ругать их товар. Затем заглянули в оружейную лавку, где Ауэрхан отыскал в подарок Агате небольшой аккуратный ножичек на перевязи. Урсула видела подобные у знатных дам. Удивительно, что на этот раз управляющий не торговался.

Спустя несколько часов, нагруженные разными товарами, они вернулись в трактир «У красного медведя». В обеденный час народу набилось битком. Подавальщицы разносили пиво и жаркое из кабана. Хозяин встретил Ауэрхана с почтением и без панибратства, осведомился о здоровье господина Вагнера и о том, как поживает Берта. Усадив гостей за стол у камина, он лично принес им еды и налил из кувшина свежего неразбавленного пива. Ауэрхан принимал внимание трактирщика как должное, держась без заносчивости, но все же немного свысока.

– Вы часто здесь бываете? – спросила Урсула, едва они остались вдвоем. От жары после мороза она слегка разомлела. Во всей этой суете девушка не успела понять, когда проголодалась. Только сев за стол и схватившись за хлеб, она ощутила пустоту в животе.

Ауэрхан извлек из-за пазухи чехол, из которого достал ложку.

– Нечасто. Фрайбург – не мое любимое место.

– А какое любимое?

Он ответил не задумываясь:

– Штауфен. Там мы познакомились с господином Вагнером, а потому я не могу не испытывать теплоты к этому городу.

– Вы давно в услужении у господина? Берта упоминала, что вы в этом доме незаменимы. Заверяла меня, будто вы едины в трех лицах: и управляющий, и камердинер…

– А третье?

– Она не закончила.

– Так закончите за нее.

Его властный голос лишал ее последних остатков самообладания, но Урсула все равно подумала, прежде чем ответить:

– Друг.

Внезапно он расхохотался. На них оглянулись мужчины за соседним столом, но тут же сделали вид, что заняты своими делами.

– Вы воистину нежное дитя, Урсула. Послушайте-ка, что я вам скажу. – Ауэрхан придвинулся ближе, положив локти на стол. Девушка заставила себя сидеть на месте и не отстраняться. – Я состою на службе у Кристофа Вагнера с тех пор, как ему исполнилось двадцать пять лет. За эти годы я успел хорошо его изучить, в том числе познакомиться с неприглядными сторонами его характера, кои, вероятно, стоило скрывать чуть лучше. И все же в господине Вагнере вы найдете неожиданные благородство и щедрость. Слугам в его доме позволено многое, гораздо больше, чем у любого другого хозяина. Я догадываюсь, о чем тревожилась ваша матушка, отправляя вас, наивное создание, под крышу такого человека. Но даю слово: ни он сам, ни кто-либо другой из тех, кто прислуживает ему, не посмеет сделать ничего непристойного без вашего на то согласия.

Урсула опустила глаза, но все равно чувствовала на коже тяжелый взгляд Ауэрхана. Его рука потянулась к дожидавшейся рядом корзине с утренними покупками и достала оттуда отрез великолепного шелка. Еще в лавке девушка втайне любовалась тем, как солнце скользит по изумрудным узорам на ткани. Сейчас Ауэрхан положил материю поверх ее манжеты, и Урсула на мгновение представила себе, каково оказаться в объятиях мягких рукавов. Ей так захотелось почувствовать это, что все тело зачесалось от желания.

– Возьмите этот отрез в подарок. – Стоило Ауэрхану произнести эти слова, как она поняла, что не сумеет отказаться, даже если соберет всю свою волю в кулак. – Но со временем вы получите гораздо больше, Урсула. За несколько лет наберете столько приданого, что сможете сами выбрать достойного мужа. Никто из живущих в доме господина Вагнера вас не обидит. Мы приглядим за вами. Есть только три правила…

«Вот оно, – поняла Урсула, – дурное предчувствие меня не обмануло».

Ауэрхан откинулся на спинку стула.

– Первое: верность – вот главная добродетель. Дом – единое целое, а Кристоф Вагнер – его сердце, поэтому мы все действуем в его интересах. Второе: что бы ни произошло в стенах усадьбы, это остается там и только там, если я или Кристоф Вагнер не велели иного. Третье: любой из слуг может покинуть дом, когда захочет, но в этом случае лишается всех привилегий, что получил ранее. Чтобы сохранить их, вы должны дождаться конца срока службы.

Урсула перебрала в уме все правила, и ни одно ее не напугало. Если работа здесь даст ей возможность собрать себе приданое и помочь семье, о большем она и мечтать не могла.

– Мне все ясно, – ответила она.

– Славно. А теперь позвольте я угощу вас кренделем.

Когда они ехали обратно, Урсула заметила, что над городскими воротами кто-то вырезал уродливого мальчика с круглой приплюснутой головой. Щиколотку одной ноги он закинул на колено другой, а руками ковырялся в пятке. «Извлекающий шип», как пояснил Ауэрхан. Это изображение призвано было напоминать тем, кто покидает город, что в каждом из нас сидит жало первородного греха.

– Своего рода предостережение путникам, – добавил он, направляя сани в ночную темноту, которую рассеивал лишь слабый свет подвесного фонаря. – Тропа греха всегда стелется под ноги.

Глава 6

Урсула сызмальства тянулась к красивым вещам. Она никогда не упускала возможности поглазеть на городских модниц, что выходили из карет, опираясь на крепкую мужскую руку. Жадно изучала каждую складку их кружевных воротников, каждую жемчужинку на носках туфель, каждый драгоценный камешек на крестах, украшающих их лифы… Одно время она мечтала стать портнихой, но ей не хватало мастерства. Умение рождается в повторении – будучи дочерью палача, она крепко усвоила эту истину и была готова сутками напролет упражняться в шитье, чтобы только ее искусство заметила какая-нибудь знатная дама. Но какие тут упражнения, когда дома нет ничего дороже льна и грубой шерсти, да еще и сестры требуют внимания? Порой по ночам на нее накатывала тошнота от одной мысли, что завтра наступит утро. Она лежала под тонким одеялом, притворялась спящей и молилась Господу, чтобы он отсрочил рассвет и дал ей еще немного побыть одной.

«Иначе, – думала она, – однажды я возьму кухонный нож, которым матушка нарезает мясо, и воткну одной из этих проклятых девчонок в глаз. А потом убегу в лес. Если встречу разбойников, брошусь к их ногам и буду умолять взять меня с собой. Возьму новое имя, стану странствовать бок о бок с убийцами и подлецами и грабить кареты, в которых разъезжают эти напыщенные фрау в расшитых золотом платьях…»

Если Урсуле удавалось уйти в своих фантазиях совсем далеко, она представляла себя женой главаря разбойников – высокого статного мужчины без одного глаза, с жилистыми хваткими руками. Она в красках воображала, как эти руки срывают сверкающее ожерелье с шеи схваченной красотки. «Оно твое, – говорил в ее мечтах разбойник, – и все, что ты захочешь, будет твоим!»

Никогда и никому она не рассказывала, какие грезы преследуют ее по ночам. Но в то мгновение, когда Ауэрхан приложил изумрудный шелк к ее рукаву, Урсулу пронзило горячее смутное чувство, словно он каким-то образом знал, о чем она мечтает.

После поездки прошло несколько суток, и уже подходили к концу двенадцать рождественских ночей. Чтобы господин не решил, что взял в дом двух бесполезных лентяек, Урсула заставляла Агату подниматься затемно, чтобы сразу взяться за шитье. Света зимой отмерено мало, а работы им предстояло достаточно, так что лучше начинать как можно раньше. К их приходу в кухне всегда ждал сытный завтрак, но ни разу Урсула не заставала там Берту.

Агата не выказала особого восхищения красивыми тканями и золотой нитью, чем разозлила Урсулу. Нянька заставляла ее пойти к господину Вагнеру и поблагодарить за подарки, которых она, бездельница и гордячка, конечно, не заслужила. «Ему не нужна моя благодарность», – только и ответила девочка.

Время, которое могло стать лучшим в жизни Урсулы, с каждым днем омрачалось все больше. Она с раннего детства мечтала, как в руки к ней попадет нечто прекрасное, из чего она сможет сотворить наряд, достойный герцогини. Но оказалось, что шелк требует большей сноровки, нежели дешевое сукно, к которому она привыкла. Мягкие, скользящие, точно вода, ткани смеялись над Урсулой. «Ты недостаточно для нас хороша», – шептали они, не поддаваясь ее неуклюжей игле.

Наконец с болью в сердце она призналась себе, что не смогла бы претворить в жизнь ни одну из своих задумок, даже принеси ей Ауэрхан парчу и атлас, достойные королевы. Урсула не создавала платья, которыми грезила, не потому, что ей недоставало материалов или времени. Талант – вот чего на самом деле она была лишена!

В конце концов ей удалось сшить Агате скромное платье из шерсти да льняную рубашку. К подаренному Ауэрхану изумрудному шелку она так и не прикоснулась. Не хватало еще испортить! Когда Агата показала управляющему свою обновку, он только приподнял брови и скривил рот:

– Что ж. Пристойно.

У дверей он остановил Урсулу вопросом:

– А где же все кружева и ленты, что мы купили? Я ожидал увидеть на Агате что-то более подобающее.

Девушка смутилась, но решила не обманывать.

– Боюсь, мне не хватает мастерства, – пробормотала она. – Я никогда не работала с такими дорогими тканями.

– Теперь у вас есть такая возможность.

– Я боюсь их испортить.

Ауэрхан вздохнул и тут же потерял к ней интерес. Тот огонек любопытства и теплоты, который она ощущала во Фрайбурге, угас.

– Пожалуй, вы правы, Урсула. После Святок напишу швее, чтобы приехала снять мерки.

В тот день Урсула ушла спать поздно. Она достала из сундука отрез шелка и отправилась с ним в комнату с зеркалом. Прикладывала ткань к себе то так, то этак, любуясь тем, как изысканно ложатся тени. А потом расплакалась.

* * *

Как бы внимательно Агата ни следила за Кристофом Вагнером, понять, чего же он хочет, бывало непросто. Случалось, что он радовался ее крошечным победам: верно прочитанному слову или аккуратно нарисованной линии… В другой день его раздражали даже случайная улыбка или смешок. Агата прилагала все усилия, чтобы угодить опекуну, но никак не могла сообразить, что для этого нужно.

Как-то после урока Ауэрхан посоветовал ей: «Не старайся слишком сильно. Относись к господину Вагнеру, как к реке. Ты же не злишься на течение и не пытаешься быть с ним милой. Так же и с господином: делай, что он просит, держись вежливо, учись прилежно…. Вот и все, что от тебя требуется. Не задирай нос от его похвалы, но и не плачь, если он тебя ругает».

Агата не плакала. После смерти матери она вообще перестала плакать, но внутри переживала из-за каждой оплошности. Урсула, кажется, тоже волновалась, поэтому каждый вечер строго отчитывала воспитанницу, если узнавала, что хозяин усадьбы чем-то недоволен. Иногда она хватала девочку за плечи и трясла. Агата не подавала виду, даже когда ей становилось больно, только поджимала губы и хмурилась. Она хорошо уяснила, что делать, чтобы Урсула забеспокоилась и чуть-чуть напугалась. Нужно было просто молчать – ее нянька не переносила тишины.

Как-то раз Агата все же спросила:

– Твой папа был мясником с Метцгерштрассе?

– Нет, – раздраженно ответила Урсула, делая вид, что полностью поглощена рукоделием.

Агата и без того знала, кем служил отец Урсулы, но ей было интересно послушать ответ. Она подсела к ней ближе, прижалась боком и потерлась щекой о рукав платья, ластясь, как котенок. Урсула рассеянно погладила ее по голове. Агата вдруг придумала смешную шутку и, не удержавшись, тут же ее произнесла:

– А вот если бы тебя обвинили в колдовстве, твой папа стал бы твоим дознавателем?

Игла выскользнула из рук Урсулы и упала ей на ногу. Легкая, она не причинила никакого вреда. Агата улыбнулась и, схватив иглу, спрятала ее за спиной.

– Меня бы не обвинили в колдовстве! – прошипела Урсула. Она попыталась выхватить у девчонки иголку, но Агата вскочила на ноги и, посмеиваясь над неуклюжестью няньки, крутилась, как маленькая змейка. Лицо Урсулы сделалось размытым пятном, двигалась она куда медленнее, а еще боялась уколоться. «В этом все дело», – думала Агата, выныривая то с одной, то с другой стороны от Урсулы. Если бы она не боялась, то смогла бы забрать иголку. Агата даже простонала, передразнивая ее: «Ой, папочка, не надо, я все скажу, только не бейте меня!»…

Неожиданно все остановилось. Короткая горячая боль хлестнула по лицу. Агата замерла. Урсула стояла перед ней раскрасневшись, тяжело дыша. Иголку забрать не сумела, а вот затрещину дала будь здоров! Щеку жгло. Агата опустила взгляд на требовательно выставленную вперед раскрытую ладонь.

– Верни иголку, – велела Урсула строго.

Но Агата только засмеялась и показала ей пустые руки, даже пальцами пошевелила для пущей убедительности.

– А у меня ничего нет. Смотри! Нет иголки. Упала, должно быть. Осторожно, не наступи!

* * *

Впрочем, не Урсула была главной заботой Агаты. От няньки в доме ничего не зависело, она ничего не решала. Кристоф Вагнер – вот кто был настоящим центром этого мира. Как-то раз утром в воскресенье он явился прямо к ней в комнату. Агата не ходила на службы, каждый раз притворяясь больной. Урсула только радовалась, потому что тогда они с Бертой, Харманом и Ауэрханом уезжали втроем в просторных санях. Никто никогда не спрашивал, отчего вдруг Агата заболевает накануне мессы, но в этот раз все сложилось иначе.

До темницы Агата любила воскресные службы. Ее успокаивало ощущение чего-то величественного и огромного, как облако. Но после смерти матери она так и не смогла заставить себя переступить порог церкви. В карцере к ней несколько раз приходил капеллан, уговаривая сознаться. От его сутаны пахло воском и ладаном. Он оставлял этот запах после себя как напоминание о том, что за пределами этих стен есть другая жизнь.

В тот день, когда все уехали, к ней пришел Кристоф Вагнер, который отчего-то тоже не пошел в церковь. От него исходил сладкий с кислинкой аромат, как от засахаренных лимонов. Сквозь щели в окнах проникал сквозняк, тревожа огоньки свечей. Снаружи начиналась метель. Кристоф подбросил несколько поленьев в печку.

– Ты не больна, – заявил он. – Почему не поехала? Не сказать, чтобы я любил воскресные службы, но они гораздо увлекательнее застолий у высокопоставленных лиц. Вот уж где скука смертная! Каждый раз надеюсь, что случится кровопролитие и разрядит обстановку. Но такая удача выпадает редко.

Агата не стала ему врать. Она все еще чувствовала себя новичком в этом деле, как человек, едва замочивший ноги в лесном ручье, тогда как Кристоф Вагнер уже правил кораблем в открытом море.

– Я не хожу в церковь.

Ее учитель развалился в кресле у окна, в котором обычно сидела Урсула, штопая чулки или отмеряя ткань для завтрашнего шитья. На его пальцах серебрились перстни.

– Отчего же?

Агата перестала изображать лихорадку и села в кровати, сложив руки поверх одеяла. Вагнер не давил на нее, не пытался вытянуть слова, как мейстер Ганс. Признание далось ей легко.

– Мне кажется, Бог не хочет, чтобы такие, как я, заходили в его дом.

Она представляла себе Бога грозным, с голосом палача и тяжелым взглядом капеллана. У ног его корчатся всякая нечисть и грешники.

Вагнер взглянул на свои ногти, блестящие, как у девушки.

– Не думаю, что у Господа такой хороший поверенный, чтобы доказать, что церковь – лишь его дом и никто другой не имеет права туда входить. В конце концов, даже изгнанные из храма торговцы вернулись и опять разложили свои товары, стоило Спасителю скрыться за углом. Так какие «такие» люди не должны заглядывать туда на огонек?

От его слов Агате сделалось одновременно и страшно, и смешно. О Боге Кристоф Вагнер говорил так, будто они встречались только вчера.

После тюрьмы ей несколько раз снился сон, в котором она вместе с отцом, сестрой и матерью сидела на службе. Они заняли скамью в первом ряду. Хористы пели «Глорию», а окружающие – от прихожан до священника и мальчиков-министрантов – смотрели на них не отрываясь. Агата чувствовала, что сейчас произойдет что-то плохое. Она вскочила и побежала к воротам, но ее схватили и поволокли назад – к месту, где вместо алтаря уже складывали бушели соломы для костра.

– Скверные, – наконец ответил она.

– Если бы Бог не хотел, чтобы скверные люди приходили в церковь, она пустовала бы целыми днями. Мартин Лютер сравнивал римскую церковь с логовом воров и публичным домом, называл ее царством греха, смерти и ада. Не думаю, что после такого ты способна чем-то удивить ее хозяина.

Он наклонился вперед и подпер подбородок рукой.

– Вот что я скажу тебе, Агата Гвиннер. Мы с тобой живем в жестокое время. Каждому захочется тебя уничтожить: судье, отцу, священнику или Богу… Если ты не заходишь в церковь, потому что боишься, что тебя за это сожгут, значит, спали их первой и посмотри, как они горят. Ты ведь швырнула игрушки детей Фальков в печь. Почему?

Агата вспомнила деревянных собачек и кукол в нарядных платьях. Ей не хотелось, чтобы они исчезли насовсем, она жалела игрушки. Но это был единственный способ заставить мерзких детей плакать. Она глядела в лицо Кристофа в надежде угадать, что именно он желает от нее услышать.

– Почему? – повторил он с нажимом.

Потому что игрушки были самым ценным, что было у этих детей…

– Почему, Агата?

Потому что невозможно было поджечь их самих!

Но ничего из этого она не сказала вслух, и Вагнер встал, разочарованный.

– Я взял тебя под крыло, Гвиннер, – холодно произнес он. – Надеялся, что ты развеешь мою скуку. Я могу обрядить тебя в шелка и обучить грамоте. Стоит мне щелкнуть пальцами, как войско бесов кинется выполнять любую твою прихоть. Но все это не имеет никакого смысла, если ты – трусливое ничтожество, которое не решается ни соврать, ни ответить честно.

Когда он ушел, Агата нащупала в кармане передника иголку и вдавила острие в большой палец, держа руку на отлете, чтобы не запачкать платье.

Глава 7

В усадьбе Кристофа Вагнера многое казалось Урсуле чудным. Например, то, как ловко Берта управлялась с огромной вилкой, когда разделывала мясо. В родном доме Урсулы никто не пользовался «вилами дьявола». А еще тут можно было угоститься копченой селедкой не только по воскресеньям и даже не в полдень[3].

Несмотря на по-прежнему кипевшую обиду на Ауэрхана, Урсула радовалась, что попала в усадьбу: работы немного, есть можно от пуза, знай только следи, чтобы девчонка Гвиннер не натворила бед и вела себя как положено. Но как обращаться с воспитанницей, Урсула часто не знала. Она никогда прежде не заботилась о чужих детях, только о сестрах. Пока они мелкие и ничего не соображают, с ними проще простого, но когда начинают бегать и говорить, тут уж хлопот не оберешься. Иногда Агата походила на них: в эти редкие мгновения в глазах девчонки мелькал лукавый блеск, будто она вот-вот начнет проказничать или засмеется во всю глотку. Но этого никогда не случалось. Агата не шалила, ничего не портила, даже не говорила громко, но именно этим доводила няньку до белого каления. А еще временами Гвиннер отпускала жутковатые шутки, и только тогда на ее лице появлялась улыбка.

Урсула очень старалась вести себя так, словно Агата – просто обычная девочка.

– Давай живее, чего ты как сонная муха? – прикрикнула она в тот вечер. – Целый день еле шевелишься, сколько можно! На ходу засыпаешь!

Гвиннер зевнула, прикрыв рот рукавом, но все равно никуда не торопилась. Как нарочно, она складывала вышивку в сундук медленно-медленно, а потом еще долго заправляла под чепец выбившиеся прядки. У Урсулы уже урчало в животе. Не вытерпев, она дернула девчонку за локоть, развернула к себе и зло поправила ей волосы.

– Больно, – сказала Агата. Не поморщилась, не захныкала, а лишь взглянула на Урсулу своими чернющими глазами, точно проверяя, что та ей сделает.

«Ну уж нет, малявка! Я тебя не боюсь!»

– Не зевала бы, больно бы не было!

Но все равно Урсула смягчилась и убрала руки, испугавшись собственных внезапных желаний. Аж пальцы засвербели, так захотелось ударить Гвиннер по губам, ущипнуть или потянуть за ухо – просто чтоб перестала строить из себя невесть что. Только чудом ее взяли в такой хороший дом! Сложись все иначе, сгорела бы вместе с мамашей!

…Ужин по вечерам накрывали в столовой. Урсуле там нравилось: большой деревянный стол, такой крепкий, что на нем можно было плясать, напоминал ей о доме. Харман говорил, что почти всю мебель в усадьбе сколотил его отец. Но Урсула никак не могла привыкнуть, что слуги здесь часто ужинают вместе с господином Вагнером и сидят с ним за одним столом, как равные. Ауэрхан объяснил, что так случается, когда господин не хочет оставаться в одиночестве. Урсула надеялась, что это будет происходить почаще.

Они вошли посреди разговора. Берта как раз что-то втолковывала господину, развернувшись к нему всем телом и держа кубок с вином на отлете. На ней не было чепца, и густые волосы блестели в свете свечей, как золотое кружево. Кристоф Вагнер благодушно кивал, развалившись на стуле, а когда заметил в дверях Урсулу и Агату, отсалютовал им бокалом:

– А вот и вы! Не люблю, когда опаздывают. В моей семье, если я не поспевал точно к ужину, мать отсылала меня столоваться со свиньями.

Урсула ощутила, как запылали кончики ушей. Агата же прошла к своему месту как ни в чем не бывало. Харман вскочил, чтобы отодвинуть дамам стулья. Он улыбнулся Урсуле тепло и слегка растерянно, будто хотел извиниться за все свои сальные шуточки. Она бы его простила, конечно. Не хватало еще ссориться со старыми слугами.

– Обязательно попробуйте сервелат, – посоветовала Берта, кивая на толстые ломтики колбасы, окрашенные шафраном. – Я его приправила имбирем, перцем и сыром.

– Еще мясной пирог. Очень рекомендую, – добавил Ауэрхан учтиво.

Не успела Урсула сесть, как ее кубок уже наполняли вином. Берта ловко накладывала ей колбасу, от которой пахло пряностями, а Агата, словно желая загладить свою вину, поставила перед ней тарелку с большим куском мясного пирога. На мгновение Урсула даже устыдилась, что была так строга с девчонкой Гвиннер. В конце концов, есть от природы нерасторопные люди, их не переделаешь…

Она тепло поблагодарила Агату и даже потрепала ее по щеке, стараясь сделать это ласково, по-матерински. Сервелат и впрямь получился что надо: чуть острее, чем готовили у нее дома, но очень вкусный. Урсула запила колбасу вином и, убедившись, что никто не смотрит с осуждением на то, какая она лакомка, откусила от пирога со свининой. Мясо таяло во рту, сочное и мягкое, как у поросенка, что едва появился на свет.

– Вкусно? – умилилась Берта.

Урсула закивала и, желая порадовать кухарку, откусила еще. Что-то кольнуло язык и хрустнуло на зубах… Она растерянно прикрыла рукой рот: что делать? Выплюнуть? Нет, лучше умереть, чем так опозориться за столом! Урсула скатала языком пережеванное мясо в плотный шар и проглотила, стараясь собрать как можно больше слюны. Только когда что-то гладкое и тонкое, с холодным металлическим привкусом, скользнуло в горло, она поняла, что это было.

Резко вскочив из-за стола, она, не веря собственной догадке, сжала шею. Как скоро игла пройдет по ее внутренностям и доберется до сердца? Она не сразу сообразила, что за столом стало тихо. Только Агата беззаботно облизывала перепачканные жиром пальцы. «Смотри, – как будто говорила она, – у меня ничего нет!» Кто бы еще так заботливо поставил перед Урсулой тарелку с куском пирога?

– С вами все в порядке? – спросил Кристоф Вагнер.

Все смотрели на нее с досадой и недоумением. О боже, именно это снилось ей в кошмарах! Урсула несколько раз глубоко вдохнула, чтобы убедиться, что дышать она пока может беспрепятственно.

– Кажется, я проглотила швейную иглу, – пробормотала она.

– Иглу? – удивился Вагнер. – В еде? Как она там оказалась? Берта!

– Да вы в своем уме? – возмутилась кухарка, совершенно неподобающе обращаясь к нанимателю.

Взгляд Кристофа медленно переместился на Агату. Та ела как ни в чем не бывало и улыбалась своим мыслям. Тело Урсулы сковало холодом от ужаса. Она прислонила ладонь к животу, словно надеялась сквозь ткань почувствовать, куда движется игла. Будет ли смерть мучительной? Из глаз ее потекли слезы. Сердце билось быстро-быстро, но внутри ничего не болело.

– Агата, милочка, это ты подсунула иглу в пирог своей няньки? – спросил Кристоф Вагнер мурлыкающим голосом, как будто собирался похвалить ее. Гвиннер просияла и не без гордости кивнула. Но в ответ Вагнер раздраженно швырнул на стол салфетку, встал, подошел к месту, где сидела Агата, и взялся обеими руками за спинку ее стула. Развернул к себе – только ножки заскрипели о пол – и угрожающе навис над девочкой. Агата, догадавшись, что опекун недоволен, втянула голову в плечи и перестала улыбаться.

– Я ненавижу, когда мне портят ужин! – крикнул Вагнер ей в лицо. Она не вздрогнула и даже не моргнула, как будто исчезла из собственного тела. – Никогда… Слышишь, маленькая дрянь? Никто никогда не трогает людей под моей крышей без моего согласия! ТЫ СЛЫШАЛА?

Он проорал это так громко, что даже Берта подскочила на стуле.

– Вы же сами называли меня трусливым ничтожеством, – ответила Агата дрожащим голосом.

– Для того, что ты сделала, смелость не нужна! Если твоя нянька умрет, я запру тебя с ее трупом на неделю. Поняла?

Лицо Агаты скрывала тень, и Урсула не видела, испугалась ли девчонка, но сама она окаменела от ужаса. «С ее трупом?» Это о ней?! Слез уже не осталось, только сухие судорожные рыдания.

Кристоф Вагнер раздосадованно цыкнул языком и повернулся к Ауэрхану:

– Проверь, как у нее дела! Видишь иглу?

– Ну, ну, Урсула, не стоит так бояться, – мягко обратился к ней Ауэрхан и встал. Он даже коснулся холодными пальцами ее лица, отчего Урсула вмиг перестала рыдать и замолчала. Сил хватало только на то, чтобы смотреть на него снизу вверх. Его взгляд стал медленно опускаться: по шее, к вырезу платья… Ей захотелось закрыться, но руки словно прилипли к животу. Все вокруг замерли. Ауэрхан осмотрел ее всю – с ног до головы – и успокоительно сжал ее плечи.

– Все будет хорошо. Игла идет острым концом вверх. Берта, не могла бы ты накормить Урсулу двумя плошками каши и проводить в комнату, чтобы она прилегла? Не нужно резких движений. Постарайтесь не вертеться в кровати.

Во рту пересохло. Урсула сглотнула.

– Откуда вы знаете, где игла?

– Ауэрхан видит сквозь одежду, – ответил вместо него Кристоф Вагнер, – а если захочет, то и сквозь кожу.

– Как так?!

– Врожденная особенность, – сдержанно улыбнулся управляющий.

– Если ты закончил, – обратился к нему Вагнер, – отведи нашу дорогую Агату в печь и запри ее там. Если я услышу от тебя хоть звук, паршивка, – добавил он, повернувшись к девочке, – то велю Берте растопить печь прямо с тобой внутри.

* * *

Урсула не сомкнула глаз всю ночь. Когда Ауэрхан увел онемевшую Агату, Берта позвала ее на кухню и там накормила кашей на свином сале. Кусок в горло не лез, но кухарка приговаривала, что так надо, и Урсула, борясь с тошнотой, все же съела две плошки жирного плотного варева. Желудок распирало, отрыжка просилась наружу. Но спокойствие Берты оказалось так заразительно, что после обильной трапезы Урсула покорно прошла в их с Агатой комнату, легла в постель и снова положила руки на живот.

Никаких признаков болезни у нее и в помине не было: после сытного ужина тело казалось тяжелым, но в целом Урсула чувствовала себя прекрасно. Разглядывая тонкий золотистый узор на балдахине, она вспоминала лицо Агаты при словах: «А у меня ничего нет. Смотри! Нет иголки. Упала, должно быть. Осторожно, не наступи!» Значит, это была угроза? Придумала ли девчонка Гвиннер все уже тогда? Она ведь точно знала, кто казнил ее мать, но все равно спрашивала, выпытывала, проверяла…

Все меньше Урсула видела в Агате ребенка и все больше – жуткое ведьмино отродье. Может быть, не зря Эльзу Гвиннер отправили на костер? Как знать, вдруг она и правда связана с нечистым и передала свои знания дочери? Холодок пробежал по спине. Урсула закрыла лицо руками и сразу испугалась, что пошевелилась слишком резко.

Господин Вагнер посадил девчонку в печь… Но что дальше? Он оставит ее там, пока демон сам не вырвется и не вылетит в трубу? А вдруг он о чем-то догадался и хочет спасти душу девочки?

Ее так захватили эти мысли, что она подскочила на кровати, когда в дверь постучали. В проеме показалась лохматая голова Хармана:

– Берта отправила меня проверить, как ты. Я принес воды. Не вставай!

Урсула вздохнула с облегчением. От воды она и правда не отказалась бы. Но подносить кружку ко рту, лежа на спине, оказалось сложной задачей. Харман протянул к ней руку, однако Урсула отодвинулась. Он закатил глаза:

– Ох, да брось, Зауэр, не пристаю я к тебе, больно надо! Давай помогу.

На удивление бережно Харман просунул руку между подушкой и ее затылком. Теперь голова Урсулы удобно лежала в его ладони, как расписное пасхальное яйцо в корзиночке. Она пила мелкими глотками, после каждого прислушиваясь к себе. Остановилась, не допив половины, потому что ощутила какое-то шевеление внутри.

– Думаешь, иголка правда выйдет? – спросила она у Хармана отчего-то шепотом.

Конюх беззаботно пожал плечами:

– Раз Ауэрхан сказал, что вреда не будет, значит, не будет. Ему в этом смысле можно доверять. – Он зачем-то поднял вверх указательный палец. – Но только в этом, Зауэр!

Она ждала объяснений, но их не последовало.

– Мне уйти? – с неожиданной вежливостью поинтересовался Харман.

В другой раз Урсула выставила бы его сама, но сейчас лежать тут одной было невыносимо.

– Останься. – Она попыталась, чтобы это прозвучало величественно, свысока, но вышло скорее жалобно. – Расскажи мне что-нибудь.

– Идет, – Харман охотно уселся на кровать рядом с ней, так что между ними оставалось всего ничего. Потом спохватился и, подорвавшись с места, открыл дверь, чем успокоил Урсулу. – Давай так: ты мне задашь вопрос, а я тебе. Что ты хочешь знать?

Урсула вздохнула и сделала вид, что задумалась, хотя уже знала, о чем будет спрашивать.

– Ты говорил, что вы с отцом бродяжничали, перед тем как набрели на усадьбу господина Вагнера. Почему?

Все веселье вмиг исчезло с лица Хармана. Его выражение сделалось хмурым и угрожающим.

– Я такого не говорил.

Урсула прикусила язык и почувствовала кровь: она и забыла, что до того, как скользнуть внутрь, игла успела несколько раз кольнуть ей нёбо.

– Должно быть, Ауэрхан сказал. Прости. Я совсем забыла.

– Ой, да брось! – И снова этот веселый блеск в глазах. – Ты всегда такая пугливая? Сказал и сказал, не страшно. Даже не соврал на этот раз. Когда-то мы путешествовали с бродячими артистами: я на руках ходил, отец давал кукольные представления, а матушка шила наряды для кукол. Сколько ее помню, всегда любила рукодельничать, вот как ты… Только сядет – уже иголка в руках. Только она ее не глотала.

– Не смешно!

– Не дуйся. Мужчины смурных не любят. Особенно такие, как господин Вагнер.

Урсуле не понравилось то, куда зашел их разговор, и она поспешила вернуть его в прежнее русло:

– Ты на руках ходил? Правда, что ли?

Харман весело засмеялся, вскочил, отошел чуть-чуть и нагнулся, поставив ладони на пол перед ступнями. Повернул голову к Урсуле и подмигнул ей, потом медленно поднял одну ногу, а затем легко, не прилагая никаких усилий, оттолкнулся второй, и вот уже обе зависли в воздухе. Штанины задрались, так что стали видны волосатые щиколотки, а подошвы ботинок смотрели в потолок. Очень медленно Харман свел ноги вместе и вытянулся. Не сдержавшись, Урсула захлопала в ладоши и тут же остановилась: чего доброго, пошевелит иглу!

Конюх сошел вбок, распрямился и отвесил ей поклон. На какое-то мгновение лицо его стало не просто веселым, а просветленным, точно он увидел перед собой настоящую толпу зрителей, которые кричат, хлопают и бросают акробатам монетки и сладости. Потом Харман встряхнулся и как-то разом потух.

– В общем, так мы и жили, но потом случилась чума и выкосила почти всю труппу, – продолжил он, садясь на кровать. – Одни мы с отцом уцелели. Он тоже заболел, но Господь смилостивился и оставил ему жизнь. Однако в городах тоже много народу перемерло, на бродячих кукольников теперь никто и смотреть не хотел, не до того было. Пришлось нам попрошайничать. Вот и вся немудреная история… Но если тебе интересно, с конями я тоже всегда любил возиться. Даже на спине у них на руках стоял на полном скаку!

Урсула посмотрела на него недоверчиво.

– Честное слово! Как-нибудь я тебе и это покажу!

– Ладно, ладно… Сколько тебе было лет, когда ты попал в услужение к господину Вагнеру? – спросила она.

– Пятнадцать. Все, я на твои вопросы ответил! Теперь моя очередь.

– Ну и что ты хочешь знать? Как я умудрилась проглотить иголку? Или какова она на вкус?

– Скучно. – Харман подпер подбородок кулаком. От того, как он произнес это «скучно», повеяло манерой Кристофа Вагнера. – Лучше скажи, чем ты так насолила мелкой Гвиннер, что она решила тебя убить? В этом доме чего только не случалось, но чтобы вот так и месяца не прошло, а тебя уже попытались пришить… Такого я не припомню.

Урсуле нечего было скрывать. Точнее, может, и было, но слишком мучительно было хранить страхи внутри. Она все рассказала Харману: и как ее отец, палач Ганс Зауэр, сжег на костре мать Агаты Гвиннер, и как девчонка вечно выводит ее из себя, то пугает, то злит… Даже поделилась тем странным чувством, которому не находила названия: когда ты и совсем чуточку завидуешь Гвиннер, и злишься, что она не понимает своего счастья. Закончив, Урсула сама ужаснулась своей откровенности, но Харман только посмеялся и махнул рукой:

– В этом доме стесняться нечего. Тут ты никого не напугаешь и не удивишь. Только хочешь совет? – Урсула не хотела, но кивнула. – Никогда не порть ничего, что принадлежит господину Вагнеру! И не спорь с Ауэрханом.

Он замолчал, и Урсула уточнила:

– Это все? Два правила?

– Остальные узнаешь по ходу дела. Все, не кисни! На Сретенье отправимся в церковь в деревне, там развлечешься.

В деревне? Она надеялась снова посмотреть Фрайбург или Штауфен. Вот уж радость – вместо этого слушать проповедь сельского священника! Должно быть, все это было написано у нее на лице, потому что Харман засмеялся:

– Вот увидишь, будет весело!

…Ранним утром Урсула благополучно избавилась от иголки: та вышла, не причинив никаких неудобств. Тихо, стараясь никого не разбудить, она спустилась в кухню и присела рядом с запертой на засов печной дверью. Прислонила к ней ухо. За дверью стояла тишина.

– Эй? – позвала она. – Слышишь меня?

Некоторое время никто не отвечал, но до Урсулы доносились возня и сухой шелест, с каким чистят платье. Наверняка вся юбка в золе… Шорох звучал у самой двери. Значит, Агата рядом, просто не хочет говорить.

– Сколько тебе еще здесь сидеть?

Молчание тянулось так долго, что Урсула решила уже, что Гвиннер не ответит, но та все-таки произнесла:

– Три дня.

Голос у нее был сиплый – то ли ревела, то ли кричала… Но если бы кричала, Урсула бы услышала. Или нет? В этом доме были толстые стены.

– Иголка вышла? – вдруг раздался вопрос из-за двери.

– Да, – осторожно ответила Урсула. Сама не понимала, чего боится – наверное, того, что Гвиннер расстроится и попытается подсунуть ей еще одну. Но вместо этого девочка сказала:

– Это хорошо. Я не хотела тебя убивать.

– А я не хотела тебя тогда бить.

Вот так вот: одна не хотела, но едва не убила, другая тоже не хотела, но не сдержалась…

– Тебе там страшно? – спросила Урсула шепотом.

– Не очень. Сначала я боялась, потом прошло. Ауэрхан сказал, что страх можно пересидеть. Тут тепло, и голоса слышны хорошо. Только писать хочется.

– А судно тебе дали?

– Забыли.

Урсула помешкала немного, потом сдвинула засов и распахнула дверь. Гвиннер сидела в золе, вся перепачканная, растрепанная, но на удивление собранная и спокойная. Подняла голову и посмотрела вопросительно, не решаясь двинуться.

– Пошли, я отведу тебя в уборную, – решительно сказала Урсула. – На самом деле никто не собирается держать тебя тут три дня. Берте же нужно готовить.

Интерлюдия

Бо́льшая часть жизни Кристофа Вагнера, нового слуги величайшего из всех некромантов и алхимиков, проходила в разъездах. А где разъезд – там сборы. А где сборы – там работа.

Нельзя сказать, что Кристоф не любил работу. Скорее он ее презирал. Труд существовал для простаков, которые в жизни ни в чем не преуспели. Они плыли по течению, как опавшие листья осенью, а затем смиренно тонули, растворяясь в придонном иле. Себя же Кристоф считал непригодным для такого существования. Он явно был рожден для богатства и роскоши, для отличного вина, пуховых перин, породистых лошадей и охоты. Вот только случайно появился на свет в неподходящей семье. Отец и старшие братья, пока не разъехались кто куда, все время пропадали в мастерской, а матушка и сестры день-деньской шили, стирали, готовили… За ужином они вздыхали, распрямляли натруженные спины и с гордостью обсуждали, кто сегодня больше времени провел за работой. Кристоф же считал такие разговоры неприличными.

Теперь он наконец попал в нужное общество, где сумеют оценить его таланты по достоинству! Доктор Фауст и Мефистофель никогда не говорили о работе. Вместо этого они обсуждали места, которых Кристоф не видел, людей, которых он не знал, и тайны, в которые его не собирались посвящать. Все же он очень быстро выяснил, что Доктор совершил страшный грех и продал душу дьяволу, а Мефистофель – это демон, приставленный, чтобы помогать ему в изысканиях. Очень подробно Кристоф расспросил Фауста об условиях сделки и о том, выгоден ли такой контракт для человека. Доктор только смеялся:

– Другой бы испугался! А ты, я погляжу, не из робких. Отчего тебя так интересует продажа души?

– Душа – штука бесплотная, – сознался Кристоф. – Я ее никогда не ощущал. Вот свиную колбасу можно прожевать и проглотить. На медную монету можно купить пирожок. Душа же, если подумать, не пригодна ни для чего.

– Она нужна, чтобы попасть в Царствие Небесное, – мягко напомнил Фауст и улыбнулся. Он в те времена часто улыбался.

Но Кристоф только рукой махнул:

– Если уж мне надо будет, так попаду! В любой дом можно влезть хоть через окно, хоть через печную трубу. В конце концов, можно просто сломать замок. А рай – он ведь побольше дома будет. Там уж точно не один вход!

Фауста веселили рассуждения слуги, Мефистофеля раздражали. Когда им с Доктором хотелось побеседовать, Кристофа выставляли вон. От этого ему только сильнее хотелось узнать, о чем они говорят. Конечно, он подслушивал! Способность слышать то, что не предназначалось для его ушей, Кристоф считал своим главным талантом. Несколько раз его ловили за этим делом, Мефистофель грозился его крепко выпороть, но Фауст каждый раз останавливал демона.

Когда Доктор не слышал, демон осыпал Кристофа оскорблениями, называл его псом и тупицей. Вагнер только отмалчивался. Со злопыхателями не надо спешить, всему свое время. К тому же по какой-то причине Мефистофель не мог причинить ему вред, иначе давно бы уже сделал это. Оставалось наблюдать за ним. Демон легко, без всяких усилий, мог рассмешить Фауста, и смех его перекидывался на Кристофа тут же, хотя он частенько даже не понимал предмета веселья. Но так же легко демон нагонял на Доктора тоску, которую не могли развеять никакие ужимки Вагнера. Мефистофель умел управлять настроением Фауста, как ведьмы меняют погоду по своему желанию, и Кристоф жаждал заполучить это умение себе во что бы то ни стало.

* * *

Через год служения случилось страшное. Хотя о хозяине ходили всякие слухи, Кристоф и представить не мог, на что тот способен. Знай он раньше, на какие многолетние муки обречет его Фауст, ни за что бы рта не раскрыл!

Поначалу тот день не грозил никакими неприятностями. Фауст позвал его в свою лабораторию прибраться. Убираться Кристоф не любил, зато любил саму лабораторию, которая делилась на три комнаты. В первой сушились травы там всегда пахло едко и по-аптекарски. Во второй располагался атанор[4] и смешивались эликсиры. В этом помещении, где шкафы от пола до потолка были заставлены книгами и склянками, Фауст проводил больше всего времени. Третья же комната называлась стеклодувной. Ее открывали, когда Доктору требовались новые сосуды смешной формы: с вытянутыми носиками, круглые или напоминающие формой член.

В лаборатории Кристоф должен был подметать пол, убирать последствия алхимических опытов и протирать пыль со стеклянных сосудов. Обычно Фауст оставлял слугу без надзора, но однажды застукал, когда тот от любопытства едва не откупорил один из пузырьков.

– Стоять!

Кристоф от неожиданности дернулся и едва не выронил пузырек. Фауст сверкал глазами, и Вагнеру сделалось даже обидно. Ничего воровать он не собирался. Подумаешь, большая ценность! Блестящая жижа, которая перетекает смешно и странно. Ее даже на рынке не продашь! Вон те камни, похожие на серебро, и те выглядят ценнее…

В несколько широких шагов Фауст преодолел расстояние между дверью и учеником, осторожно забрал пузырек и поставил на место. Медленно выдохнул. Раньше Кристоф никогда не видел, чтобы господин злился, даже если он плохо начистил его плащ или забыл натереть жиром сапоги.

– Ты хоть знаешь, что это такое?!

Судя по резкой остановке после последнего слова, только природная сдержанность помешала Фаусту назвать Вагнера болваном.

Кристоф еще раз глянул на содержимое пузырька и не обнаружил ничего нового:

– Жижа.

– Это меркурий, первородная материя! Из нее происходят все металлы.

– И золото? – заинтересовался Кристоф.

Фауст улыбнулся, несколько смягчившись:

– Оно тоже. Тот, кто сумеет при помощи мышьяка или серы придать твердость этой, как ты выразился, жиже, сможет добыть золото.

– Так придайте!

Золотишко у Фауста водилось, это Кристоф точно знал. Доктор не бедствовал. Деньгами он распоряжался свободно, как человек, не привыкший думать о том, что они могут закончиться. Но если из какой-то водички можно извлечь прибыль, грех этим не воспользоваться!

Однако Фауст лишь засмеялся и похлопал Кристофа по плечу. Рука у него была тяжелая.

– Мальчик мой, над этой задачкой бьются лучшие умы нашей страны. Возможно, однажды я найду способ это сделать.

– А если это пока не золото, так чего вы на меня орали?

Доктор нахмурился:

– Если ты откроешь крышку, меркурий улетучится. А я, знаешь ли, не привык разбрасываться своими запасами. И уж точно не хочу терять их из-за кого-то вроде тебя. Видишь того парня в углу? Это мой бывший прислужник, между прочим. Тоже совал нос, куда не следует.

– Врете вы все! Никакой это не ваш прислужник.

В углу лаборатории на жестком каркасе был закреплен скелет. В дни, когда уборка становилась совсем невыносимой, Вагнер вел с ним пространные беседы в перерывах между взмахами веника. Скелет слушал и помалкивал. Несколько раз Кристоф подолгу стоял у покойника, рассматривая тонкие белые кости. Одно из бедер было надломлено у самого основания.

Фауст склонил голову, с интересом поглядывая на Вагнера:

– С чего ты взял, что это не мой бывший слуга?

И тут Кристоф Вагнер допустил ошибку, которую не мог себе простить много лет. Он ответил:

– Да это же старик! Вот смотрите, половины зубов нет, а нога как сломалась, так и не срослась. Много бы он по вашим поручениям побегал!

Доктор Иоганн Фауст питал слабость к людям наблюдательным и неглупым. Он много раз сам это повторял. Как позже алхимик признался Кристофу, он давно подозревал, что голова у его слуги отнюдь не такая пустая, как кажется.

– А ты внимательный юноша… Знаешь что? Пожалуй, я буду тебя учить.

Кристоф улыбнулся, польщенный похвалой. Тогда он еще не подозревал, чем это для него обернется.

Так начался ад Кристофа Вагнера.

* * *

С тех самых пор каждый день Доктор приказывал слуге явиться к себе в кабинет и усаживал его за книги. Вдалбливал в голову законы логики и правила риторики, заставлял зубрить латынь и читал ему вслух Гомера. Поначалу Вагнер изо всех сил косил под дурачка, надеясь, что Фауст, разочарованный его тупостью, откажется от своего плана. Но Доктор упорствовал. Тогда Вагнер избрал другую тактику: он ныл и жаловался, убегал и прятался. Ничто не помогало. Каждый день Фауст заставлял Кристофа учиться. Если он забывал повторить урок, Доктор сек его безбожно: ни за какую другую провинность в жизни Кристоф не получал столько синяков и ссадин, как за небрежность в учебе.

Как-то раз, когда, вместо того чтобы слушать «Одиссею», он считал мух на потолке, Фауст рассердился. Тогда прямо из пола перед ними вырос циклоп Полифем. Яростно вращая своим единственным глазом, он рычал и тянул руки к Вагнеру, готовый схватить его и сожрать, как спутников Одиссея в пещере. Кристоф тогда знатно струхнул! Он нырнул под стол и трясся от ужаса, пока не услышал, как хохочет Доктор. Утерев слезы, тот заметил:

– С нерадивыми студентами тоже сработало.

Явившийся в учебный класс Полифем не добавил Кристофу тяги к знаниям, но устрашил достаточно, чтобы он больше не зевал на уроках. А то неизвестно, кто следующий придет по приказу Фауста!

Заметив интерес хозяина, Мефистофель несколько раз опоил Кристофа вином до беспамятства. Доктору это не понравилось, и он запретил демону подливать слуге. Тогда, кажется, впервые на памяти Вагнера они поссорились. Кристоф как раз чистил в углу плащ Доктора. Обычно, если этим двоим хотелось поговорить, его прогоняли, но тут, видно, в пылу ссоры оба забыли, что они не одни в комнате.

– Я не желаю, чтобы ты его спаивал, – с нажимом произнес Фауст. – Если бы мне был нужен в услужении пьянчуга, я бы вытащил его из любой канавы у трактира.

– Я ему вино насильно в глотку не заливал, – Мефистофель с ленцой растягивал слова. Он катал по столу серебряную монету, то и дело заставляя ее замереть на ребре. – А ты, господин мой, кажется, куда больше озабочен мальчишкой, чем своими амбициями. Неужели все дело в том, что он хорошенький?

Хотя демон тоже называл Фауста господином, звучало это совсем иначе, чем из уст Кристофа. Доктор не шелохнулся, но Вагнер заметил, как у него заходили желваки, а взгляд остекленел. Мефистофель не дал ему ответить. Он подался вперед, положив локти на стол, и рукава их рубашек соприкоснулись.

– А как же наши планы, Иоганн? При первой встрече ты покорил меня своим умом. Другие умоляли дать им власть, деньги и сотню лет жизни, чтобы провести их в бесконечном угаре среди шлюх и собутыльников… Продли я их существование хоть на тысячу лет, они бы и тогда ничего не создали. Черви, недостойные даже котла в аду! Ты же явился ко мне совсем другим. Ты тоже просил время. Вспомни, зачем?

– Чтобы закончить свои эксперименты и проникнуть в самую суть вещей, – бесцветным голосом отозвался Фауст. – Я хотел завершить великое делание[5] и передать свои знания следующим поколениям.

Мефистофель откинулся на спинку стула. Монета сделала полный круг по столу и остановилась на ребре перед Доктором.

– А чем ты занят вместо этого? Учишь тупицу, который ноет каждый раз, когда его сажают за книги. За свою никчемную жизнь этот щенок по доброй воле не прочел ни строчки!

В груди Кристофа вспыхнула ярость – во многом из-за того, что в словах Мефистофеля была своя правда. В число его добродетелей прилежание не входило. Все же, когда об этом сказал демон, у Кристофа кулаки зачесались ему врезать.

– Смотрю я на тебя, – заметил Мефистофель, вставая и запахивая плащ, – и вижу все тех же бесконечных нытиков, кому по случайности удалось докричаться до нашего брата: «Дай, дай, дай, дай, дай!»

Фауст резко поднял голову:

– Я ничего не просил у тебя после того, как мы ударили по рукам. – От его голоса Кристофа бросило в дрожь, таким он был уставшим и пустым. – Необязательно сопровождать меня, если тебе в тягость моя компания. Дождись срока и забирай то, что тебе причитается.

– Дурак ты! – с неожиданным жаром выплюнул демон уже у самой двери. Он обернулся так резко, что плащ снова распахнулся. Сверкнула в свете камина золотая вышивка. – Как ты не возьмешь в толк? Если бы мне было плевать, я бы давно оставил тебя! Ты думаешь, я таскаюсь с каждым, кто подписал Пакт? Услышь меня, Иоганн! Я хочу, чтобы ты преуспел. Больше всего в этом мире я желаю, чтобы ты достиг своей цели! Чтобы, когда твоя душа спустится в ад, мы оба знали, что она горит не напрасно!

Он ушел, хлопнув дверью с такой силой, что ветер задул почти все свечи. Осталась гореть только та, что стояла на столе перед Фаустом. Кристоф смотрел на лицо учителя, которое словно плавало в темноте отдельно от тела. Бросилось в глаза, что Доктор уже не молод. Жестокий свет вычерчивал каждую морщинку в уголках его глаз, набрякшие веки и седые волосы на висках.

Оба долго сидели неподвижно. Потом Кристоф вдруг сказал:

– Я буду учиться.

Фауст вздрогнул и растерянно посмотрел в угол.

– Ты все это время был здесь?

Вагнер встал дрожа. Голова гудела, хотелось плакать и кричать одновременно. Вместо этого он подошел к Фаусту и, бухнувшись на колени, схватил его руку. Его трясло от ненависти к Мефистофелю, но еще больше – от ненависти к самому себе, к своей тупости, к ленивой бестолковой голове и неповоротливому уму. Доктору следовало выбрать кого-то другого. Уж точно не подавальщика в кабаке!

Тяжелая рука Фауста опустилась на его голову, погладила.

– Я буду учиться, – упрямо повторил Кристоф. – Я выучу все, даже если на это потребуется сотня лет. Даже если мне самому надо будет продать душу!

Доктор запустил руку ему в волосы и потянул, заставляя поднять голову. Никогда прежде Кристоф не видел его таким серьезным.

– Никогда, – сказал Фауст, – никогда так не говори.

Глава 8

Незаметно пролетел январь, наступило Сретение. Дома матушка всегда покупала в этот день сладкую выпечку, орехи и пряники. Здесь матушки не было, но праздник есть праздник, и к вечеру все домашние собрались ехать в церковь на благословение свечей. Для Агаты Урсула приготовила хорошенькое платье, на воротник и манжеты которого пришила кружево, чтобы смотрелось наряднее. Для себя не выбрала ничего особенного, но надела лучшую шаль и заколола ее старинной медной брошью, которую родители подарили на конфирмацию. С того дня, как Агата чуть не убила Урсулу, их отношения на удивление наладились: одна больше не поднимала руку на воспитанницу, а другая старалась вести себя, как хочет нянька.

Внизу их уже ждали остальные, разодетые в пух и прах. Полные груди кухарки распирали расшитый разноцветными нитками корсет. Свои золотистые волосы Берта заплела в косы и уложила на голове короной, заколов шпильками и накинув сверху шерстяной платок. На Хармане был теплый добротный плащ и сапоги из хорошей кожи. Ауэрхан, не изменивший своей привычке облачаться во все черное, поправил перчатки и молча кивнул. Кристоф Вагнер прятал руки в меховую муфту и недовольно сопел, пуская облачка пара.

У парадной двери выстроились трое одноконных саней, в каких пассажиру полагается сидеть впереди, а кучеру – сзади, на узком высоком сиденье. Такие обыкновенно используются для зимних гонок. Берта ахнула и весело захлопала в ладоши:

– Ну, Ауэрхан! Вот это подарок! Давненько меня не катали с ветерком!

Она повернулась к Урсуле, желая разделить с кем-то радость, но та замешкалась. Уже смеркалось, и под дугами саней болтались зажженные фонари.

– Не опасно ли быстро ехать в темноте?

Берта фыркнула и первая уселась в санки.

– Вот уж не думала, что ты такая трусишка!

– Она права, Урсула, – глубокий низкий голос Ауэрхана эхом разнесся по двору. – Такая осторожность делает вам честь, но если будете всего бояться, так и просидите всю жизнь за шитьем.

Замечание попало в цель, хотя Урсула старалась не показать этого. Ей предстояло выбрать себе возницу, но она слишком долго топталась в нерешительности на снегу. Тем временем Агата, закутанная в шубу и платок, как детская куколка, уже вскарабкалась на скамью перед господином Вагнером. Тот управлялся с поводьями на диво весело и непринужденно. Пока Урсула колебалась, Берта вытребовала себе Хармана. Ничего не оставалось, как только ехать с управляющим.

Сиденье саней было обито мехом, и еще одну меховую накидку девушка нащупала рядом с собой. Должно быть, зверь давно распрощался со своей шкурой, потому что та не сохранила даже запаха. Накинув ее поверх плаща, Урсула вмиг согрелась. Над ее головой покачивались вожжи. Она чувствовала Ауэрхана спиной, и ей мерещилось, что он огромен и страшен, что голова его достает до макушек елей.

Против ее ожидания кони не двинулись шагом, а рванули с места, взвихрив снежную крупу. Сани летели вперед, слегка подпрыгивая на ухабах. Темнота и скорость прятали лес, превращая его в широкую белую полосу снега и черную – деревьев. Ветер дул в лицо, и очень быстро кожа стала гореть. Урсула прикрыла накидкой нос и подбородок и задрала голову к небу. В отличие от леса, звезды плыли над ними медленно и степенно. Одни – крупные и яркие – сверкали, точно камни, какими расшит лиф придворной дамы, другие казались мелкими, как мука, что оставляет след на фартуке Берты.

Кухарка весело смеялась впереди, и Урсула позавидовала ее легкости и задору. Справа Кристоф Вагнер громко свистнул, и его лошадь понеслась быстрее, так что Агата завалилась на спину в санях, показав небу подошвы своих башмаков. Ауэрхан тоже не хотел отставать: над головой Урсулы просвистел хлыст, и хотя он едва коснулся спины лошади, та рванула вперед так, что у Урсулы дыхание перехватило. Сани накренились, и на мгновение показалось, что сейчас она вылетит на снег. Где-то захохотал Харман. Урсула зажмурилась, а затем заставила себя поднять голову. «Смотри на звезды, – велела она себе. – Они никуда не спешат».

* * *

Лишь когда впереди показались огни, Урсула смогла перевести дыхание. Сани остановились у подъема на холм, на котором стояла церковь. Сама деревня оказалась маленькой – сотня дворов, не больше. Зато здесь никто не спал. По улочкам с песнями ходили ряженые, облачившись в меховые шубы и уродливые рогатые маски, как будто на дворе было не Сретение, а Двенадцатая ночь. Может, тут так праздновали конец «года слуги»?[6] Местный говор Урсула разбирала плохо и слова песен понимала лишь наполовину. Ряженые потрясали посохами, плясали, смеялись. Как, интересно, местный священник относится к таким гулянмям? Она дернула Берту за рукав и поинтересовалась:

– Здешний настоятель очень суров?

– Отец Лукас? Вовсе нет! – Кухарка подмигнула и поправила выбившиеся из косы пряди. – Молод, хорош собою, а от его проповедей не хочется спать. Не знаю, кто прислал его нам, но готова молиться за этого юношу хоть всю ночь!

К церкви вела дорожка из круглых гладких камней. Кто-то смел с них снег, поэтому сапоги скользили. Урсула ухватилась за подставленный Ауэрханом локоть и лишь благодаря его поддержке устояла на ногах.

Внутри церкви было светло, как днем, и сладко пахло воском. Удивительно, что здесь, в глуши, использовали восковые, а не сальные свечи. Наверное, кто-то из богатых прихожан сделал такой щедрый подарок. Уж не господин ли Вагнер? От обилия людей было жарко. Скрипело рассохшееся дерево скамей, золотом сверкал расшитый алтарный покров[7]. Урсула встала на цыпочки, чтобы рассмотреть надалтарный триптих. Никогда прежде она не видела таких ярких красок, точно их нанесли только вчера. С центральной картины взирал огненнокрылый ангел в пурпурном одеянии. Он не выглядел ни страдающим, ни отрешенным. Напротив, ангел глядел на собравшихся так, словно действительно видел их, мог заглянуть каждому в душу и прочесть, что в ней творится. Урсула опустила глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

К ее удивлению, ряженые заходили в церковь без всякого смущения. Никто не преграждал им путь и не ругал. Они рассаживались в задних рядах, сжимая в руках посохи и ставя на колени корзины со сладостями. Ауэрхан же мягко подтолкнул Урсулу к передней скамье, где уже заняли свои места Кристоф с Агатой.

Урсула предпочла бы остаться сзади, так ей было привычнее. В Оффенбурге милостью местного священника ее семью пускали в церковь, но все равно никто не сел бы рядом с палачом. Считалось, что одно прикосновение заплечных дел мастера или его домочадцев может навлечь беду. Но здесь были другие порядки. Слуги семьи Вагнер, как вполголоса объяснила ей Берта, всегда проходят вперед. Продолжая болтать, кухарка схватила яблоко из корзины одного из ряженых в маске петуха с алым высоким гребнем. Тот очень натурально закудахтал и попытался клюнуть Берту в макушку. Она с хохотом увернулась и пошла вперед, подбрасывая яблоко в руке. Юбки ее неприлично покачивались, и зад в них казался просто огромным.

Наконец все расселись. С первыми звуками псалма двери распахнулись, и в церковь двумя рядами вошли мальчики-министранты, держа свечи высоко над головами. От их белых комжей исходило сияние. Впереди шагал нарядный священник в фиолетовом орнате, расшитом золотом, и с фиолетовой лентой на сгибе левой руки. Лицом он напоминал изображенного на алтарной картине ангела.

В детстве Урсула любила церковь и с нетерпением ждала воскресных дней. Ее успокаивали нежное пение хористов и размеренная проповедь. Но здесь незнакомая община внушала тревогу. Слишком много света и болтовни, да еще эти ряженые…. У себя дома она умела прочесть каждый взгляд, замечала каждую деталь: кто из прихожан вырядился во все новое, а кто выбивается из сил, чтобы придать обноскам приличный вид, кто погружен в свои мысли, а кто, напротив, слишком усердно делает вид, что внимает проповеди… Но все это имело значение там, в ее прошлом мире. Здесь же она ничего не понимала, как будто оглохла и ослепла.

Ауэрхан протянул ей свечу. Священник прошел между рядами, окропляя верующих святой водой. Несколько капель попали ей на лицо, и Урсула встряхнулась, как кошка.

Служба текла красиво и плавно, как река без порогов. Хотя Урсула не понимала ни слова по латыни, она пыталась ощутить всю важность произнесенного. При этом в церкви, как ни странно, не утихал шум: прихожане хрустели яблоками и передавали друг другу посыпанные сахаром крендельки, смеялись и даже ссорились. Один только Ауэрхан сидел неподвижно, благочестиво сложив руки на коленях, и слушал так внимательно, словно понимал латынь. Урсула бы этому не удивилась. Управляющий казался ей человеком ученым.

Преломив хлеб на алтаре, священник простер руки к пастве и, смеясь, оповестил всех:

– Помните: Он радуется, когда радуетесь вы! Он смеется, когда вы хохочете! Не прячьте ваш смех. Пойте, пока не охрипнете, пляшите, пока не сотрете сотню пар железных башмаков! Вот вам хлеб. И вот вино.

Урсула застыла. Мало того, что запричастная молитва была не на латыни, так она вообще не походила ни на что привычное! А вокруг уже толпились прихожане, вскакивали со скамей, торопясь подойти за причастием. Помимо облатки, здесь им давали по глотку вина. Кристоф Вагнер направился к причастию одним из первых, хотя ни накануне, ни сегодня – Урсула знала это точно – он не исповедовался. За ним потянулись и остальные домашние, как будто это было в порядке вещей. Что тут вообще происходит?! Может, в Шварцвальде свои правила?

Урсула осталась сидеть на месте. Откуда-то раздались визгливые звуки хюммельхенов[8] и мягкие переборы цитры. Кто-то уже отстукивал ритм ногой, другие принялись сдвигать лавки к стенам. Откуда ни возьмись, появились дубовые столы, заставленные закусками и кувшинами с вином. Отец Лукас наблюдал за этой суетой с отеческой заботой, временами давая указания. Урсула хотела подойти к нему и спросить, почему тут все так странно, но Харман ухватил ее за локоть:

– Ты куда собралась?

Она раздраженно сбросила его руку.

– Не ходи туда! – предостерег он. – Держись лучше меня, со мной не пропадешь. Ни с кем, кроме своих, не заговаривай и в карты не играй.

От такой наглости у Урсулы даже уши вспыхнули.

– Я что, с ума сошла – в церкви в карты играть? И кто ты такой, чтобы мной командовать?

Харман усмехнулся:

– О тебе же забочусь, дуреха!

Это окончательно разозлило Урсулу. Пара шагов, и она потерялась в толпе. Услышала, как Харман окликнул ее по имени, но не пошла на голос. Еще чего!

Хотя народу в церковь набилось много, никто не толкал ее и даже на ноги не наступал. Кто-то сунул ей в руки кубок, до краев наполненный ароматным вином, и подсказал: «Пей же, ну!» Урсуле не хотелось пить в церкви, но она чувствовала, что на нее нацелены чужие взгляды, и сделала глоток, чтобы не обидеть дарителя. От вина по телу разлилась невиданная легкость. Веселье зазвенело под кожей. Музыка нарастала, поднималась вверх к самой колокольне, и тяжелый колокол посылал по стенам дрожь. Никогда прежде она не плясала в церкви, но тут, видать, люди жили по своим законам. Дома у отца Петруса все волосы повылезали бы от ужаса, если бы он увидел, что здесь творится. Но отец Петрус остался в Оффенбурге, а отца Лукаса, видимо, не смущали ни танцы, ни вино.

Стоило подумать о священнике, как он сам вырос прямо перед ней – высокий, красивый, с пристальным взглядом.

– Вы знаете этот танец? – спросил он, стоя так близко, что Урсула боялась упасть на него, если кто-нибудь толкнет ее в спину. Она прислушалась к знакомому ритму.

– Это же «Град и Унград»!

Этот танец плясали в тавернах, но по секрету. Церковь его не одобряла, уж больно близко танцоры стояли друг к другу. Отец Лукас рассмеялся:

– У нас его называют «Хойбергер»[9].

Больше он ничего не спросил, даже не поинтересовался, хочет ли она танцевать. Одна его рука внезапно оказалась у нее на талии, а другой он крепко сжал ее ладонь. Слишком близко! Никогда еще мужчины не обнимали ее так крепко. От его ризы пахло дымом.

Тело Урсулы повторяло его движения бездумно. От вина и объятий кружилась голова, и лишь чудом ей удавалось ни в кого не врезаться в переполненной церкви. С каждым новым поворотом она собиралась попросить отца Лукаса остановиться, дать ей передохнуть, но никак не успевала. Неожиданно хюммельхены нервно взвизгнули и смолкли. Грохот башмаков прекратился. Урсула ощутила дыхание священника у себя на щеке и подалась назад. Он выпустил ее из объятий, девушка покачнулась и, чтобы не упасть, схватилась за колонну.

Стало стыдно. Отец Лукас просто хотел ее поддержать, а она напридумывала себе невесть чего! Не нужно всех равнять по себе. Убедившись, что пол перестал качаться у нее под ногами, Урсула открыла глаза – и едва не отпрыгнула, встретившись взглядом с чьими-то глазами.

На нее нежно взирал ангел с надалтарного триптиха. Он казался таким живым, точно вот-вот покинет картину и выйдет прямо к ним, чтобы присоединится к веселью. Его трепетное, как у девушки, лицо было преисполнено решимости.

– Я не напугал вас? – Она вздрогнула, совершенно забыв об отце Лукасе. – Мне показалось, вы падаете, хотел вас подхватить.

Урсула смущенно улыбнулась:

– Простите меня, отче. Голова кругом пошла.

Он кивнул, удовлетворившись этим объяснением. Посмотрел на картину, и на лице у него заиграла улыбка:

– Вам нравится?

Она открыла рот, чтобы ответить «очень», но слова отчего-то застряли в горле.

– Никогда не видела таких. – Урсула не солгала, но и от всей правды удержалась. Ангел был так удивительно, нечеловечески красив, что озноб пробегал по спине. – Кто это рисовал?

Отец Лукас склонил голову, и она догадалась:

– Вы?!

Но не успела больше ничего сказать, как услышала за спиной:

– Отец Лукас, благодарю вас за чудесную проповедь.

Из толпы к ним вышел Ауэрхан. Его Урсула не заметила среди танцующих. Да и Кристофа с Агатой было нигде не видать.

Священник прижал руку к груди:

– Ваша похвала греет мне сердце. Простите, вынужден откланяться. Мои прихожане заждались. Ни в чем себе не отказывайте.

Урсула проводила его взглядом. Снова заиграла музыка, на этот раз быстрее и громче. Девушке показалось, что ряженых в церкви прибавилось. Перед ней мелькали люди в масках козлов и ворон с длинными белыми клювами. Неужели им не жарко? Она заметила Берту, которая отплясывала с высоким уродливым парнем, к макушке которого были привязаны бараньи рога.

– Где Харман? – Ауэрхан с неожиданной силой сжал ее руку и потащил куда-то через толпу. – Он должен был присматривать за вами.

– Он мне не нянька, – буркнула Урсула, надеясь, что Ауэрхан не расслышит ее ответ.

Управляющий усадил ее за длинный деревянный стол, отодвинув блюдо с обглоданной рыбиной. Уцелевшая голова пялилась на девушку мутными белесыми глазами. Впрочем, в мисках оставалось еще немало мелких зимних яблок, кренделей и колбасок. За противоположным концом стола двое мужчин играли в карты.

– Как вам праздник, Урсула?

– Шумно. Я не знала, что в церкви дозволено танцевать.

– Почему бы нет? Царь Давид тоже плясал пред Господом, и пророчица Мириам пела во главе хора танцевавших и бивших в литавры. «Нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем»[10]… А что вы думаете об отце Лукасе?

– Необычный человек.

Ауэрхан бросил короткий взгляд на танцующих и побарабанил пальцами по столу.

– Воистину.

Один из мужчин за картами громко выругался, и Урсула подскочила. А буян встал, сорвал с головы шапку и бросил на стол, затем утер нос рукавом и ушел, оставив своего напарника посмеиваться в бороду.

– Хотите сыграть? – неожиданно спросил Ауэрхан.

Урсула замешкалась:

– Здесь?

– Ох, прошу вас, Урсула. Мы же не ради наживы! «В полу бросается жребий, но все решение его – от Господа»[11]. Бросим кости. Если выигрываете вы, то задаете мне любой вопрос, какой пожелаете. Ничего не буду от вас утаивать, но то же условие действует для меня.

Невольно она стала перебирать все свои самые темные и скверные воспоминания, гадая, какое из них может вылезти на потеху победителю… Но любопытство уже зажглось внутри.

– Идет.

Кость, катясь по столу, издавала приятный стрекочущий звук. В первый раз выиграла Урсула. Ей выпала шестерка, Ауэрхану – тройка. Пока она раздумывала над вопросом, он налил ей разбавленного вина.

– Почему вы решили подарить мне шелк?

Ауэрхана вопрос не удивил. Он откинулся на спинку скамьи, сцепив перед собой руки, и ответил не задумываясь:

– Хотел проверить, на что вы годитесь. Я люблю людей, которые знают, чего хотят, и стремятся к своей цели. Печально видеть, как предлагаешь кому-то его мечту, а он идет на попятный. Нерешительность – второе имя трусости.

Урсула старалась не показать, как ее задели эти слова.

– Кусок шелка – не моя мечта.

Ауэрхан склонил голову набок:

– Но надо же с чего-то начать. Чего желает ваше сердце, Урсула?

– Вы еще не бросили.

Не глядя, он поднял кость со стола и выбросил шестерку. Урсула сделала свой бросок. Единица. Вопрос уже задан. Она долго молчала, перебирая в уме ответы, затем сделала большой глоток из своего кубка, отметив, что вино вовсе не разбавлено, как ей показалось вначале. От выпитого вспотела шея и голова под чепцом зачесалась.

– Я молюсь, чтобы мои родные были живы и здоровы.

Ауэрхан поморщился, как будто она наступила ему на ногу:

– Не лгите, Урсула! Нет никакого смысла в игре, если один из нас будет изображать из себя святошу. Чего вы на самом деле хотите для себя?

Она заглянула в кубок с вином. Ей казалось, что она выпила не меньше половины, но кубок оставался полным почти до краев. Вино походило на кровь. Свечи отражались в его багровой поверхности.

– Хочу научиться шить так, чтобы ко мне приезжали из Вены и Гамбурга! Чтобы знатные дамы выстраивались в очередь, лишь бы заказать у меня платье. Я бы шила для королев и императриц. Одежда – это ведь больше, чем просто тряпки. Ею можно соблазнять и обольщать, покупать, завоевывать…

Ее спутник кивнул, на сей раз довольный. Кинули кости в третий раз, и снова победа осталась за ним.

– Что вы готовы отдать за это?

От этих слов ее окатило жаром. Она долго смотрела ему в лицо, пытаясь угадать, о чем он думает, но в конце концов сдалась.

– За умение шить ничего отдавать не нужно. – Урсула сама удивилась, как жестко прозвучал ее голос. – Ты просто шьешь снова, и снова, и снова… Колешь пальцы иглой, кроишь, сметываешь, распарываешь и сшиваешь заново. Так все устроено.

Ауэрхан медленно кивнул.

– Так почему вы не шьете?

Очередь спрашивать была не его, но Урсула ответила:

– Боюсь испортить шелк.

– А как иначе учиться? Вы сами сказали: снова, и снова, и снова…

– У меня нет столько ткани.

– Будет. О нашем поместье можно сказать много дурного, но ни я, ни господин Вагнер никогда не препятствовали обучению слуг. Я уже объяснил вам: вы получите все, что хотите, если будете нам верны.

На его лицо легли тени, до неузнаваемости искажая черты. Теперь Ауэрхан одновременно пугал ее и чем-то напоминал ангела с картины. Урсула уже выпила слишком много, но отчего-то чувствовала себя совершенно трезвой. Она обвела взглядом церковь. Женщины так высоко задирали юбки, что виднелись чулки. Звероголовых стало как будто больше. Мелькали длинные высунутые языки, осыпались на дощатый пол пестрые перья… Собравшиеся уже не танцевали, а кружились в каком-то безумии, подхваченные музыкой, больше похожей на крики.

Ее сердце колотилось где-то в животе. Она смотрела на Ауэрхана, и ей хотелось спросить: «Кто вы?», но Урсула не была уверена, что хочет слышать ответ. Словно во сне, она протянула руку к кости. Сидящий напротив взял вторую, и их слаженные движения больше напоминали танец, чем то, что происходило вокруг. Урсула разжала пальцы. Кость перевернулась несколько раз, отскочила и упала на пол, закатившись под стол.

Очень медленно, стараясь не дышать, девушка наклонилась. Она уже знала, что там увидит, под столом, но не хотела в это верить. На Ауэрхане не было обуви. Из его штанов торчали покрытые мехом ноги, завершавшиеся черными раздвоенными копытами. Урсула смотрела на них так долго, что у нее затекли спина и плечи. Все тело отвердело, стало неповоротливым, на глаза навернулись слезы. В висках бухало так, словно сердце у нее было не одно, а целая сотня, и они заменяли собой каждый орган: легкие, печень… Мысли рождались в голове и тут же исчезали, как набегающая на песок волна.

Урсула сжала кость в кулаке с такой силой, что ладонь ощутила каждое ребро.

Нельзя провести под столом всю жизнь.

Нельзя вечно бояться разрезать шелк.

Она выпрямилась и протянула кость Ауэрхану, стараясь не смотреть ему в глаза.

– Оставьте себе, Урсула.

Интерлюдия

Кристоф никогда не мог до конца понять, о чем думает Доктор. Он объяснял это себе очень просто: его жалкому умишке не дано проникнуть в столь великий разум. Но Фауст заново взялся за его учебу с неожиданным рвением. Хотя Кристофу меньше всего хотелось знакомиться с поэзией и историей и он был уверен, что умеет выражать свои мысли яснее ясного без всякой риторики, все же его успехи делали Доктора счастливым. А значит, решил Кристоф, он будет учиться, даже если от этого ослепнет или помутится рассудком.

Наконец Аристотель и Порфирий покорились ему. Тривиум был сломлен, и Кристоф принялся за квадривиум. Свободные науки, трепещите! С каждым новым достижением своего фамулуса Фауст все больше ликовал. Он радовался так, словно не безродному щенку удалось прочесть трактат Боэция по геометрии, а ему самому предложили возглавить университет Виттенберга.

– Зачем вы со мной возитесь? – спрашивал Кристоф. Его глаза уже привыкли к буквам, а слова перестали рассыпаться в труху, стоило на них взглянуть, но ум все еще оставался негибким, как черенок от лопаты. – За то время, что вы потратили на меня, могли бы обучить тысячи студиозусов. Глядишь, они бы и открыли что-нибудь путное.

Фауст взъерошил его волосы.

– Лучше хорошо выучить одного дурака, чем плохо – целую ораву.

– А если и плохо, и дурака?

Ни с кем Доктор не смеялся так громко, как с Кристофом. Видя это, даже Мефистофель пошел на попятный. Кристоф быстро понял, что демон не хочет повергать Доктора в уныние. Напротив, ему нравилось, когда Фауст был весел и легок на подъем, готовый в любое мгновение сорваться с места и мчаться куда глаза глядят.

Один раз у них с Вагнером даже выдался удивительно мирный разговор – один из немногих за все годы их знакомства. Мефистофель презирал Кристофа, но того это, скорее, веселило. Подумаешь, выскочка-черт, который цены себе не сложит. Тоже мне новость! Ты сначала обзаведись душой, а потом ходи с таким видом, как будто тебе под нос насрали! Так что, когда Мефистофель позвал Кристофа выпить с ним пива, Вагнер отнесся к предложению с недоверием.

– Да брось, – подмигнул ему демон, – время нам побрататься.

– Я лучше с кабаном о четырех яйцах побратаюсь…

Но от пива он не отказался. Они уже не первый день кружили по землям Вестфалии, думая, куда бы приткнуться. Февраль 1534 года выдался мерзким, как и любой февраль в этой стране. От дождя и мокрого снега было не спрятаться, одежда и обувь промокали мгновенно. Доктор подхватил простуду, и поэтому троица решила задержаться в трактире. Фауст заверял, что с ним ничего серьезного, но Кристоф все равно тревожился и таскал ему куриный бульон и подогретое вино. Сегодня в кашле Доктора появилась мокрота, горячка спала, и сам он пошел на поправку.

– Ему лучше, если тебе интересно. – Кристоф плюхнулся на стул напротив Мефистофеля, придвинул к себе кружку с пивом и сделал большой глоток. Пиво отдавало хлебными корочками.

Народу в трактире почти не было – постояльцы разбрелись по комнатам. Хозяин оставил на столе перед гостями немного еды и отправился спать. Мефистофеля он побаивался, а иначе бы просто объявил, что не обязан тут допоздна торчать только потому, что кому-то взбрело в голову пожрать на ночь глядя.

– Представь, интересно. Умереть он не умрет, наш Пакт еще не подошел к концу. Если только Доктор не решит повеситься на грязных простынях этой богадельни, у нас есть все шансы уехать отсюда в ближайшие дни.

Мефистофель щедрой рукой подлил Кристофу пиво. Тот поднес кружку ко рту и вспомнил их первую встречу, когда демон навел на него морок, заставив думать, что он пьет мочу. Зубы сжались.

– Чего это ты вдруг такой добренький? Если вздумаешь снова его расстраивать…

Мефистофель примирительно поднял ладони:

– Убереги Денница! Напротив, хочу отблагодарить тебя за то, что ты его развлекаешь. Кажется, наш Доктор снова воспрял духом. Давненько не видел его таким. Не припомню, чтобы другой хорошенький мальчик вызывал в нем столько душевной теплоты.

Кристоф стиснул кулаки. Уж не тебе, мерзость такая, насмехаться! Да захоти он хоть кротов трахать, ты все равно и ногтя на его пальце не будешь стоить со своими ужимками и усмешками!

– Если ты вдруг пожелаешь стать Доктору еще ближе, – продолжил Мефистофель, – я не буду против.

Кристоф убрал руки со стола, подальше от ополовиненной кружки. Жаль будет выплеснуть все пиво в эту харю – только пойло переводить.

– Если это расшевелит его и заставит снова вернуться к исследованиям, – лениво сказал демон, – пускай хоть целыми днями с тобой забавляется. Но прежде чем ты захочешь выплеснуть в меня это пиво, а потом швырнуть кружкой, воспользуйся, пожалуйста, всеми знаниями, что Фауст вложил в твою голову, и обуздай свой гнев. Может, тебя успокоит, что, если ты кинешься на меня с кулаками, мне будет только приятно.

Не в планах Кристофа было доставлять Мефистофелю удовольствие. К тому же…

– С чего мне переводить достойный хмель?

Сказал и сам загордился. Вот так его обучил Фауст – говорить складно, как в университетах! Кто теперь угадает, что он сын шорника, который до семнадцати лет и латыни-то не знал?

– Раз уж ты завел об этом разговор, мой рогатый друг, быть может, я и подумаю над твоим предложением. А чего? Всех шлюх в этом городе я уже перепробовал.

Сказал, и тут же стало от самого себя противно. Как смеет он, сучий потрох из Виттенберга, так отзываться о своем благодетеле? О человеке, показавшем ему свет?

Несколько лет назад их не пустили в Нюрнберг, а позже они узнали об унизительной записке помощника бургомистра, который велел не открывать ворота перед «некромантом и содомитом». Услышав о запрете, Фауст только посмеялся, зато у Кристофа зачесались кулаки. Попадись ему этот лощеный выблядок, уж он бы запихал раскаленную кочергу ему в зад – вот и посмотрели бы тогда, кто тут занимается содомским грехом! Кристоф ничего не спросил у Фауста, но тот заметил его хмурость. «Держи выше нос! – велел Доктор. – Нас всего-навсего выставили из Нюрнберга. Подумаешь, не поедим местных пряников! А ведь могли и сжечь».

Кристоф никогда не интересовался у наставника, что творится в его постели. Учитель иногда не ночевал в своих комнатах, ну так и сам Вагнер был не дурак проторчать целую ночь в общественных банях в компании шлюх. Впрочем, никто никогда не видел Фауста среди продажных девок. Да и Мефистофель чаще шутил о гибких юношах, что, быть может, греют койку Доктора.

Хотя при мысли об этом бросало в жар, Кристоф ненавидел себя за это. Мерзость! Как можно сравнивать тот грязный и влажный разврат, пропитанный запахом кислого вина и горячим паром, что творился в банях, и то, что могло бы произойти между ним и Доктором? Он тряхнул головой и больно укусил себя за язык. Если неймется, так пойди трахни печную трубу!

– Ты мне вот что скажи… На кой черт тебе нужно, чтобы Доктор возвращался к великому деланию? Тебе-то что с того?

Мефистофель сладко зевнул:

– А как ты думаешь, почему я стал прислуживать ему, а не какой-нибудь вшивой ведьме, что ворует молоко у коров и сношается с черным козлом?

За этот короткий ночной разговор Кристоф узнал о демонах больше, чем за все годы их совместных путешествий. Мефистофель рассказывал неожиданно просто, без всякого чванства. Оказалось, что у демонов есть свои чины. Они делятся на высших и низших, как и было когда-то задумано Создателем. «Что от Бога, то приведено в порядок», как сказано в Послании к римлянам. Ведь демоны суть ангелы. Хоть и падшие, они не растеряли своих естественных свойств, а потому строго блюдут правила главенствования одних над другими. Всякая бесовская мелочь охотно является деревенским колдунам и помогает наслать на соседа лишай или сделать так, чтобы его свинья сдохла. Те, что чином повыше, творят беды посерьезнее, вроде неурожая в целом графстве. А уж такие, как Мефистофель…

– Видишь ли, – говорил тот, растягивая слова, – мы способны на многое, но совершенно не умеем созидать. Такими уж нас придумал Господь. Лишенными, так сказать, его искры. Вот такая ирония, друг мой. По сравнению с людьми даже худшие из нас – само совершенство, но вам дано это божественное пламя, а нам – нет. Хотя, не скрою, меня восхищают люди с особой тягой к уничтожению себе подобных, но в настоящее время мои амбиции лежат в иной плоскости. Почетно среди демонов моего ранга заиметь себе человека не просто богатого или знатного, а того, кто по-настоящему на что-то годен. И чем диковиннее его изобретения, тем лучше для меня.

– А Доктору это на руку сыграет? – уточнил Кристоф. – Может, если он придумает такую штуку, что вся страна ахнет, его душу не заберут в ад?

– Сделка есть сделка, – отрезал Мефистофель, – и Фауст не станет ее нарушать, уж я его знаю.

Кристоф вздрогнул. Он тоже знал Доктора. Если учитель что-то пообещал, он от своего слова не отступит. Об этом, впрочем, можно было подумать и позже. Впереди еще целая вечность, так чего лишний раз тревожиться? Перемирие с Мефистофелем тоже лишним не будет. Раньше демон неслабо портил ему кровь, а теперь, значит, предлагает договор о ненападении.

…Когда Кристоф тихо юркнул в спальню учителя, тот крепко спал. У кровати стояла пустая миска из-под куриного бульона. Вагнер осторожно дотронулся до лба Фауста. Лихорадки не было, Доктор спал крепким здоровым сном. Грудь его равномерно поднималась и опускалась. Немного влажно клокотало в горле, но это чепуха, быстро пройдет. Кристоф задернул занавески, чтобы рассеянный лунный свет не тревожил сон, и присел на край кровати. Скрипит, зараза!

Кристоф никогда не ложился с мужчинами. Не то чтобы в этих вопросах он был совсем уж невинен, просто до дела никогда не доходило. Так, душное и смешное тисканье. Но на Фауста Вагнер никогда так не смотрел. Не мог человек, способный творить такие чудеса, обладать телом обычного смертного!

Он вздохнул и улегся на пол у постели Доктора, чтобы всю ночь прислушиваться к его дыханию и кашлю во сне. Так он проведет еще много ночей. От одной этой мысли стало тепло.

Часть 2

Глава 9

Агриппа писал, что Луна помечает человека белым, смешанным с красным. Человек Луны добродушен и общителен, обладает красивой фигурой и круглым лицом в веснушках. В детстве у Кристофа лицо и впрямь обсыпали веснушки, но с возрастом они исчезли. Сам Фауст, конечно, был человеком Меркурия: ни бел, ни темен, высоколоб, длиннонос, жаден до знаний.

Великий ученый Агриппа умер за пять лет до Фауста. Кристоф знал, что они переписывались. Учитель никогда не упускал возможности пообщаться с умными людьми: дружил с Парацельсом, Меланхтоном, Кальвином, поддерживал Лютера. Кристоф Вагнер в этой компании был совершенно лишним. Как Фауст ни силился вколотить в голову ученика хоть толику своих знаний, преуспеть ему было не суждено. Кристоф понимал это с первого дня обучения. Доктор мог взять любого из студентов: тот лил бы слезы счастья, ползал у него в ногах и до конца своих дней благодарил бы за оказанную честь. Почему же он взял такого кретина? Хотел доказать, что даже пуделя можно научить спрягать латинские глаголы?

Для академических штудий Кристоф слишком сильно любил простые радости жизни: вкусно поесть, выпить вина, потрахаться от души… Именно поэтому много лет спустя сам он взял в ученицы девочку, для которой жизнь сделалась невыносимой, чтобы она была только рада спрятаться от всего мира за книгами. Наукам ее обучали Ауэрхан и демоны, которые являлись на его зов. Сам же Кристоф помогал с другой школой. «Вот три вещи, которым тебе нужно научиться, – говорил он. – Слушать. Лгать. Притворяться. Никто не должен знать, о чем ты думаешь. Твоя голова – единственное безопасное место в этом мире».

Агата училась улыбаться, вести беседу и держаться без робости, но с той очаровательной скромностью, которая всегда подкупает негодяев и слабаков. Нужно все понимать с первого раза, не переспрашивать, не тянуть с ответом. «Окружающие, – наставлял Кристоф, – будут видеть то, что ты им покажешь». Агата повиновалась. Она вообще была из податливого теста, как подметил однажды Ауэрхан.

Училась она быстро, но временами словно погружалась в сон с открытыми глазами: водила пальцем по узору на печных изразцах или расковыривала старую ранку. Когда же стряхивала с себя оцепенение, вопросы, которые она задавала, всегда били в цель. Как-то раз за ужином – ей в ту пору было одиннадцать лет – она спросила:

– Вы скажете, кто осудил на смерть мою мать?

Кристофу понравилось, что голос Гвиннер не дрогнул. Что ж, одиннадцать лет – самое время для семейных историй. Он отложил вилку. Они ужинали вдвоем, не считая Ауэрхана, который безмолвной тенью стоял за плечом хозяина.

– Зависит от того, что ты будешь делать с ответом.

Агата на мгновение нахмурила гладкий белый лоб. Нянька одевала свою подопечную, как красивую куклу. Кристофу это нравилось. Агата походила на статуэтку и хорошо смотрелась среди бесчисленных безделушек, наводнявших его дом. Отстраненная, она казалась, скорее, уменьшенной копией взрослой женщины, чем ребенком.

– Зависит от ответа, – медленно произнесла она, взвешивая каждое слово.

– Справедливо. Итак, твоя мать умерла по прихоти человека по фамилии Зильберрад. Рупрехт Зильберрад. Тебе знакомо это имя?

Агата снова нахмурилась и почесала черенком ложки между бровями, словно намечая место для будущей морщинки. Она говорила Кристофу, что события тех дней помнит урывками. Как бы ни старалась она растормошить свою память, образы приходили вспышками: боль, голоса и мельтешащие картинки… Но Вагнер давно готовился к тому, что Агата спросит его о виновнике казни, и теперь с интересом ждал ее реакции.

– Человек с пером? – уточнила она без особой уверенности.

Кристоф Вагнер кивнул, не скрывая своего разочарования.

– Больше ничего не помню, – призналась Агата. – Но вы ведь расскажете мне о нем?

Кристоф мог рассказать о Зильберраде немало. Он познакомился с ним сразу по приезде в Оффенбург, куда его привели дела. Тогда он собирался купить несколько виноградников в Ортенау, а также интересовался серебряными месторождениями неподалеку от Хаслаха. В католических городах Кристоф выдавал себя за богатого землевладельца. Как перед каждым человеком, у которого водились деньги, перед ним открывались любые двери, а сплетни лились в уши вместе с вином, которым наполняли его кубок.

Среди прочего ему рассказали, что старый Георг Лауббах, дед Агаты по матери, и Рупрехт Зильберрад враждуют уже давно. Причиной была должность охотника на ведьм. Она давала такие возможности, что лишь дурак бы за них не ухватился, а Зильберрад дураком не был. Он считал себя человеком прозорливым, и не зря. Надавив там, подмаслив тут, он занял пост первого охотника на ведьм в Оффенбурге. В 1600 году городской совет постановил: любой, кто изобличит ведьму, останется в неприкосновенности и город не возьмет с него никаких судебных издержек даже в том случае, если вину не удастся доказать. Все шло хорошо, мешал только Лауббах: переманивал гильдии на свою сторону и нашептывал бургомистру, что колдунов в Ортенау никогда не водилось. К счастью для Рупрехта, в совете заседал его родной брат и перевес был на его стороне.

Масла в огонь подливало то, что в семье Лауббахов уже была ведьма – родная бабка маленькой Агаты. Ее сожгли в 1597 году, когда она была преклонных лет и совсем выжила из ума. Зильберрад не имел к этому никакого отношения, но и без него в городе никто не сомневался, что старуха Лауббах – ведьма. Сгнивший на корню урожай и падеж скота сделали свое дело, и судьи единогласно объявили ее виновной во всех смертных грехах. В том, что они приняли правильное решение, их укрепили последовавшее за казнью теплое, в меру сухое лето и славный урожай пшеницы.

Так семья Лауббахов стала уязвимой. Все знали, что ведовство передается с кровью, а значит, другие члены семьи тоже попали под подозрение. А когда годом позже от долгой, мучительной болезни умер родственник Рупрехта Зильберрада, тот не стал далеко ходить за виновными и обвинил в колдовстве трех дочерей своего заклятого врага. Внимание суда остановилось на Эльзе. Может, она была самой упрямой, может, самой красивой – кто знает, что сыграло роковую роль?

Кристоф так и не понял, сколько Агата усвоила из того, что он рассказал. Она надолго задумалась, то хмурясь, то покусывая губы.

– Что Зильберрад хотел сделать со мной? Тоже сжечь?

Вагнер откинулся на спинку стула. Есть ему резко расхотелось.

– Думаю, не отказался бы. Это бы ясно дало понять его врагам: пусть сидят смирно, если не хотят, чтобы их дети тоже сгорели. Но его влияния хватило лишь на то, чтобы тебя посадили в темницу. Никто не ожидал, что к делу о ведовстве привлекут ребенка. Таких случаев в Ортенау пока не было. Если бы Эльза созналась раньше…

Он ждал, что она закончит фразу за него, но Агата молчала. Его раздражало, что приходится объяснять такие простые вещи. «Это тебе в наказание, – прозвучал знакомый голос в его голове, – за то, как ты изводил меня, тупица». Кристоф покорился.

– Представь, что мне нужно, чтобы ты сделала что-то неприятное. Например, освежевала и приготовила крысу, а затем съела ее на ужин.

Агата скривилась.

– Отлично. Ты отказываешься. Тогда я возьму твою любимую кошку и скажу, что убью ее, если ты не съешь крысу. Подвешу за хвост к стропилам и дождусь, пока она издохнет от голода.

– У меня нет кошки.

Кристоф закатил глаза:

– Просто представь! Нет кошки – нет воображения? Я мог бы пригрозить тебе смертью любого другого зверя или человека: Урсулы, Берты, Хармана, твоей лошадки или никчемного папаши, который испугался даже попрощаться с тобой. Ради кого ты бы съела крысу?

Она подняла взгляд и впервые посмотрела на него прямо и открыто. Темные глаза улыбались, словно ответ лежал на поверхности. Кристоф подался вперед, с интересом изучая ее лицо.

– Есть кто-нибудь, кто тебе дорог, Гвиннер?

– Вы, – ответила она без запинки.

Кристоф расхохотался и отсалютовал ей вином. «Никого, – думал он, глядя, как Агата сама подливает себе воды из глиняного кувшина и тянется к десерту, – ни одной живой души не осталось у этого мышонка».

* * *

По мере того как воздух теплел, а день удлинялся, Кристоф все реже покидал поместье. Он задергивал шторы и подолгу сидел у камина, укутавшись в халат. Его не радовали ни раннее солнце, ни паркое дыхание оттаявшей земли, ни первые лесные цветы, которыми Урсула украшала комнаты.

Весна 1611 года тянулась дольше, чем все предполагали. Мороз долго не отпускал землю, и яровые начали сеять поздно. В дом проникала сырость и выстуживала стены. Ауэрхан жаловался на плесень в подвале, но Кристоф его не слушал. Он не слушал ничего, кроме собственной тоски, что вгрызалась ему в кости и просачивалась в кровь.

Он даже не шелохнулся, когда дверь кабинета приоткрылась и в нее проникла тьма в форме демона. Ауэрхан вырос у него за спиной, дожидаясь, пока хозяин позволит ему заговорить. Вагнер разжал кулак с тем самым талисманом Агриппы, который он украл у Фауста в день их первой встречи. Серебро потускнело. Когда-то Фауст объяснял, что происходит это из-за того, что в него добавляют примеси – например, медь, которая взаимодействует с серой, что есть в человеческом поту. Забавно, и тут сера! Талисман поймал огненный блик, точно хотел напомнить, что он все еще жив и на что-то годен.

– Как ты думаешь, – задумчиво спросил Кристоф, – почему он выбрал меня? Я ограбил его в нашу первую встречу! Украл у него талисман и отказывался признаваться. Ему следовало отрубить мне пальцы, отрезать язык и избавить меня от ушей. Я все равно не слушал ни черта из того, что он рассказывал. Учитель должен был вырастить будущего великого алхимика, который продолжил бы его дело. Вместо этого ему достался я.

– Если бы ему был нужен великий алхимик, он бы быстро понял, что вы не годитесь на эту роль. Как долго вы служили ему?

– Десять лет, – ответил Кристоф, глядя в огонь, и спрятал талисман в карман. – Но на сей раз я все сделаю правильно.

Эта мысль освежила и встряхнула его. Он даже поинтересовался у Ауэрхана, зачем тот явился.

– Зильберрад разыскивает вас. Внушает городскому совету, что вы обманули их, пообещав отдать девочку на воспитание своей тетке в Вайссенбурге. По его наущению в Вайссенбург отправили лазутчиков и выяснили, что у вас там нет ни имущества, ни родни. В городе не знают никого с вашей фамилией. Вдобавок Зильберрад каким-то образом проведал о поместье в Шварцвальде.

– Так-так, а вот это уже любопытно… И зачем он все это разнюхивает?

– Полагаю, хочет проверить, как вы с Агатой поживаете.

Кристоф откинулся на спинку кресла и задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Мне стоит беспокоиться?

– Никогда не стоит беспокоиться. Но, возможно, будет нелишним приготовиться к встрече.

* * *

Одни люди хотели, чтобы Агата была хорошей – богобоязненной, послушной, доброй христианкой. Тогда, говорили они, она останется жить. Другие, наоборот, желали, чтобы она была плохой: это дало бы им право обращаться с ней как угодно и не чувствовать при этом вины. Лишь книги ничего не хотели от нее и ничего не отнимали, а только давали. Поэтому, едва научившись читать, она стала целые дни проводить в библиотеке.

Некоторые фолианты давались легко, над другими приходилось попотеть. Книги объясняли друг друга, словно связанные неназываемым братством. Из них Агата узнала, что планета, на которой они живут, вовсе не центр вселенной, а тело человека состоит из тех же элементов, что и окружающая природа. Она часами разглядывала схемы, где было изображено устройство мира: над всем царит Бог, нарисованный в виде зеленого треугольника, а в центре, подобно фениксу, воскресает из пепла Иисус. Ее завораживала мысль, что движение планет порождает музыку сфер, и она несколько ночей провела в саду, прислушиваясь к небу над поместьем.

Книги объясняли все: человека, Бога, ангелов и демонов… Демоны, как учила церковь, суть самые грязные и омерзительные создания, когда-либо ходившие по земле. Они совращают праведников, толкают их на грех и приводят в ад. Именно поэтому жить среди демонов оказалось проще, чем среди людей. Они не ждут, что ты будешь хорошей, а значит, с ними можно быть какой угодно. Ладить с ними легко: надо лишь найти к каждому свой подход. Это как правила игры, которые никогда не меняются. Раз усвоив их, дальше только оттачиваешь мастерство.

Высшие демоны, как Ауэрхан, были наделены блестящим умом, притворялись людьми и обладали властью над демонами помельче. Низшие больше походили на бродячих собак и были горазды на всякого рода пакости: могли прикинуться змеей на подушке или крошечным вихрем блуждать по комнате, разбрасывая мелкие вещи. Обычно они не вредили, а только пугали. Достаточно было перекрестить их, чтобы они убежали с противным визгом. Имелись в хозяйстве и бесы средние: эти чаще принимали вид собак или коз. Им не хватало хитрости Ауэрхана, но до них можно было дотронуться, а зубы их были остры, как у настоящих зверей. Такими бесами управлял Кристоф вместе с Ауэрханом – их они слушались.

…Под крышей дома Кристофа Вагнера день Агаты был расписан с небывалой точностью. После пробуждения у нее было четверть часа на сборы. В обычные дни она носила два темных платья без всяких украшений: одно коричневое, другое синее. Урсула долго сопротивлялась, когда Агата просила ее сшить одинаковые платья, которые отличались бы друг от друга только цветом. Но ей не хотелось тратить время на выбор, а потому она три дня носила одно платье, затем три дня второе. Всегда на один манер заплетала волосы. С утра на кухне Берта оставляла ей завтрак, прикрытый белой тряпицей. Всегда в одном и том же углу стола и всегда одно и то же: теплый хлеб, молоко, вареное яйцо и немного вяленого мяса.

После завтрака Агата отправлялась в библиотеку, где ее уже ждал Ауэрхан. Демон заведовал ее обучением и свои обязанности исполнял с усердием, достойным лучшего применения. Поначалу он был ее единственным учителем, если не считать редких появлений Кристофа Вагнера, который врывался на уроки, вносил в нее сумятицу и исчезал. Ауэрхан ничего не говорил на этот счет, а лишь терпеливо восстанавливал порядок, расставлял книги по местам и складывал тетради в стопки. Так рачительный хозяин не проклинает ураган, что уничтожил его дом, а просто принимается за починку.

Лишь один раз Агата отказалась даже прикасаться к книге, которую ей предложил Ауэрхан.

– Я не стану это читать, – твердо заявила она и убрала руки под стол. – Это плохой перевод.

– Это хороший перевод, – удивился Ауэрхан, придвигая к ней Библию.

– Было бы странно, если бы вы сказали что-то другое.

Будучи католичкой, Агата поначалу отказывалась вообще читать Писание – делать это полагалось священникам, а не мирянам. Наконец Ауэрхану удалось убедить ее, что надо выучить Слово Божье. Но Агата твердо стояла на том, что не осквернит себя лютеранскими бреднями и будет изучать Библию только на латыни. В этом споре она победила.

Когда ей исполнилось двенадцать лет, Ауэрхан и господин Вагнер впервые уступили место другому учителю. Агата хорошо помнила день, когда вошла в библиотеку и не обнаружила Ауэрхана на положенном месте. Вместо него у грифельной доски стоял высокий угловатый мужчина с горбатым носом и залысинами в форме рогов по обе стороны головы. Одет он был во что-то, напоминающее истрепанную королевскую мантию. Горностаевая шерсть местами была мокрой, а в воздухе висел запах рыбы.

Ауэрхан и Кристоф тоже были здесь. Кристоф сидел на стуле, закинув ноги на стол, вспотевший и уставший, а Ауэрхан стоял недалеко от незнакомца. Когда вошла Агата, ее представили. Гость не шелохнулся, только поднял на нее мутный взгляд. Ей показалось, что на мгновение его глаза подернулись пленкой и тут же вернулись в прежнее состояние.

– Агата, знакомься: перед тобой маркиз Форнеус, управляющий двадцатью девятью легионами ада. Обращаться к нему следует «ваша светлость». Он начнет учить тебя риторике и языкам. Тебе пора освоить древнегреческий и иврит.

Собравшись, Агата слегка присела, опустив взгляд, чтобы гость не сумел прочитать ее страх. Она ругала себя за испуг: Форнеус был не первым демоном, которого она встретила. Она ведь пять лет жила бок о бок с Ауэрханом и никогда его не страшилась, если не считать первой встречи. Так чего вдруг теперь задрожала? Много позже тот же Форнеус объяснил ей, что люди часто испытывают нечто подобное рядом с демонами. Иногда это страх, иногда ненависть, иногда накатывает внезапная плаксивость или тоска, а в голову лезут дурные мысли. Если перетерпеть, вскоре острота чувств пройдет, останется только зудящее беспокойство. Но и к нему можно привыкнуть.

Форнеус оказался прав. После него у Агаты были и другие учителя. Одни выглядели как старики, другие как дети, но липкий страх сопровождал каждого. Было у демонов и еще кое-что общее: во время урока они всегда оставались в кругу. Вырезанный из девственного пергамента с написанным на нем заклинанием вызова, круг казался надежной защитой. К тому же Ауэрхан никогда не спускал глаз с визитеров.

Во время урока Форнеус оставался неподвижным. Объяснял он хорошо, а голос его звучал, как морской прибой, утешая и убаюкивая. А еще Агата заметила, что он не моргает. Однажды она целый час не сводила взгляда с его глаз, чтобы убедиться, что учитель никогда их не закрывает. Вместо этого на глазу появлялась мутная пленка и тут же исчезала.

– Фройляйн Гвиннер, – вздохнул Форнеус, – вас так поразило то, что я рассказываю об accusativus duplex, или ваша голова занята другим вопросом?

Агата смутилась. Бросила быстрый взгляд на Ауэрхана – разозлился? Но демон стоял у окна совершенно неподвижно. Тогда она решилась:

– Простите, ваша светлость. Я просто пыталась понять… когда вы моргаете.

Форнеус растянул губы в улыбке:

– Ах, вот что вас отвлекло! Что ж, пожалуй, мой долг как учителя разъяснить это. Как вы, должно быть, знаете, у всякого демона имеется и человеческий, и иной облик. Лично я предпочитаю являться людям в более привычном для них виде, но оставшееся время нередко провожу в воде. Не вдаваясь в подробности, хочу отметить, что в своем морском образе я способен находиться как в воде, так и на суше. Разумеется, Он мудро предусмотрел мое удобство в этом вопросе. Пленка, которую вы видите, называется мигательной перепонкой, membrana nictitans, от латинского слова «nictare», которое означает…

– Моргать, – послушно закончила Агата, завороженная его словами.

Ведь и правда, как ловко все придумано! Форнеус довольно кивнул:

– Мигательная перепонка защищает мой глаз и позволяет мне увлажнять его так, чтобы я не прекращал видеть. Не удивительное ли изобретение? Membrana nictitans есть и у водных животных, скажем у крокодилов… Вы когда-нибудь видели крокодила? Нет? Жаль. Когда-нибудь я вам его покажу. У вас самой, Агата, между прочим, есть своего рода «воспоминание» о третьем веке. Вот тут, красное в уголке глаза…

Он указал на место рядом со своей переносицей, когда его мигательная перепонка снова шевельнулась.

– Можете подойти и взглянуть поближе, если хотите. Буду рад послужить для вас учебным пособием.

Она встала со своего места и подошла вплотную к кругу. Форнеус сидел не шелохнувшись и смотрел перед собой. Руки с длинными бледными пальцами, между которыми тянулись полупрозрачные перепонки, покоились на коленях. Агата сощурилась, вглядываясь в непроницаемые блеклые глаза цвета речной гальки. Раз – снова пленка, быстро туда-сюда… И еще раз! Вот бы узнать, какая она на ощупь? Что будет, если кинуть ему в лицо песком? А если дунуть? Их разделяло не больше двух локтей. Агату окутал тяжелый рыбный запах, как на рынке. Еще один крохотный шажок, и внезапно мир перевернулся…

Кто-то схватил ее за воротник и отшвырнул назад. Она грохнулась на пол, больно ударившись плечом. В голове звенело. Ауэрхан теперь стоял у самого круга, высокий и напряженный, а Форнеус остался там же, где сидел, так что Агата сперва даже не поняла, что произошло. Только потом увидела небольшой пыльный след от своей туфельки на краю круга. Форнеус посмотрел туда же.

– Ты стал медлительным, мой дорогой друг, – обратился он к Ауэрхану. – За то время, что ты приближался, я бы успел разорвать ее на тысячу кусков, отобрать среди них самые вкусные и полакомиться ими.

Форнеус вздохнул.

– Я случайно, – шепнула Агата, не зная теперь, чего ей бояться: описанной казни или расправы, которая последует от Кристофа.

– Я чрезвычайно ценю, что вы этого не сделали, ваша светлость, – ответил Ауэрхан.

– А теперь, пожалуй, позови своего человека, чтобы он восстановил круг. Ты знаешь, мне нравится учить девочку, но мое терпение не бесконечно.

Даже много лет спустя Агата помнила, с какой оттяжкой высек ее после урока Ауэрхан по приказу Кристофа Вагнера. Сам Кристоф стоял рядом и наблюдал, ничуть не смущаясь вида ее оголенных бедер. Когда тебя сечет демон, ты никуда не можешь спрятаться от своей боли. Розги словно бросали ее в пламя – то самое, которое пожирало ее перед сном. Они полыхали во всем теле яростными высверками, и Агате казалось, что это никогда не закончится…

Но все заканчивается. Даже если рубцы еще долго напоминают о себе, порка все равно не длится вечно.

С тех пор Агата стала умнее. Она больше не приближалась к кругу и не давала учителям себя околдовать. Позже Кристоф поведал, что демоны являются к ней не по своей воле. Их вызывает он сам при помощи колдовства и Ауэрхана. Существуют специальные ритуалы и заклинания: для вызова, для связывания, для благодарения… Одни демоны охотно соглашались оказать маленькую услугу старому товарищу. Дьявольский юрист – ценный партнер в делах, с ним лучше дружить. Другие давным-давно ходили у Ауэрхана в должниках и теперь были счастливы рассчитаться, но третьи упрямились и отказывались сотрудничать. Последних полагалось бить можжевеловыми прутьями, на которых написаны особые слова. Эти демоны делились своими знаниями неохотно и, едва кончался урок, растворялись в клубах серного дыма.

Агата научилась примиряться с их внешностью и манерами. Одни имели устрашающий вид, другие – диковинный и даже милый. Например, герцог Алоцес являлся в облике львиноголового всадника. Копыта его огромной лошади почти касались края круга. Он учил ее астрономии. От него Агата узнала, что планеты движутся вокруг Солнца, а не наоборот, и что их вовсе не шесть, как считается, а куда больше. Вместе они смотрели в зрительную трубу на ночное небо, и он спрашивал, как она полагает, бесконечно ли число звезд… «Думаю, нет, – отвечала она неуверенно, – ведь тогда на небе не осталось бы темных участков».

Великий губернатор Буэр появлялся, только когда Солнце входило в знак Стрельца. Он всегда носил при себе лук и стрелы и преподавал Агате натурфилософию и логику, а также учил распознавать душевные расстройства и отделять их от расстройств физических. Князь Столас отказывался принимать человеческий вид и оставался гигантской длинноногой совой в короне из чистого золота. Несмотря на причудливый облик, он был очень учтив и посвятил Агату в тайны трав и растений.

Демоны делали Агату Агатой. С каждым новым уроком, с каждым полученным знанием она чувствовала, как внутри нее растет что-то огромное. «Однажды, – думала она, лежа в кровати, – оно станет больше, чем я, и тогда мое тело больше не будет моим телом. Оно разорвется на тысячи мелких клочков, которые устремятся к небу, чтобы занять свое место где-нибудь в созвездии Пегаса».

Книги и штудии были ответом на все ее вопросы. Агата опасалась как уныния, так и чрезмерного веселья – этому ее учил Ауэрхан. «Оставайся сдержанной, – говорил он. – Заполняй свою голову мыслями, а не чувствами. Плети паутину собственных теорий, проникай разумом в формулы, не останавливайся. Каждый лишний час сна отнимает у тебя драгоценное время, которое можно было посвятить урокам». Иногда голос Ауэрхана становился ее собственным голосом, а ее руки превращались в его руки – тогда она засыпала спокойным мирным сном без сновидений.

* * *

Урсула ни о чем не жалела.

То самое Сретение 1602 года переменило все. Жизнь обрела новые краски. Наутро после праздника девушка достала из сундука отрез изумрудного шелка, раскроила его и принялась шить. Она испортила ткань тут же: слишком близко поднесла к свече, чтобы рассмотреть стежки, и не заметила, как шелк занялся. На следующее утро изумрудная материя, нетронутая, ждала ее в сундуке. Сколько Урсула ни портила ее, сколько ни дырявила ножницами и ни ошибалась в крое, каждое утро шелк лежал на своем месте. До тех пор, пока она не сшила из него платье.

Почему-то первым, кому ей захотелось показать готовую работу, был Ауэрхан. Не Агата, днем редко покидавшая библиотеку или кабинет своего опекуна, не Берта, которая любила обновки не меньше самой Урсулы, и даже не Харман, который с той ночи относился к ней с какой-то особенной бережностью. Урсула нашла демона в саду. Он любовался весенним солнцем, нежным, как персиковый цвет. Сквозь снег пробивались первые пучки травы, мокрой и взъерошенной, как собака, попавшая под дождь.

Ауэрхан вежливо и внимательно оглядел Урсулу с ног до головы, изучил вышивку на лифе и кружево на рукавах.

– Хорошо, – прозвучал его вердикт. – Но вы сумеете лучше.

– Я знаю. – Урсула не лгала. Она считала, что это платье – лишь первый шаг к ее триумфу. Пройдет совсем немного времени, и жены бургомистров и членов совета, герцогини и любовницы королей выстроятся в очередь за ее работой.

Они пошли прогуляться по саду, но вскоре Урсула замедлила шаг. Ауэрхан поинтересовался, чем она обеспокоена.

– Скажите, я… продала душу дьяволу? Поэтому у меня все получилось?

Ее спутник поднял брови. Урсула не знала, не оскорбил ли его этот вопрос.

– Когда, по-вашему, вы это сделали? – вежливо уточнил Ауэрхан.

– Когда отправилась на пляски. Когда не ушла, увидев ваши…

Она вспомнила нечисть со звериными головами, стрекот костей и тяжелый кислый запах вина.

– Урсула! – Голос у него был такой мягкий, что в нем хотелось утонуть. Ауэрхан никогда не прикасался к ней первым и держал пристойное расстояние во время беседы. – Поверьте старому демону. Невозможно продаться, как вы изволили выразиться, дьяволу и не заметить этого. Поинтересуйтесь как-нибудь у господина Вагнера, когда у него будет настроение. Сие действие сопряжено с большим количеством бюрократии и длительными переговорами. Мы же не на рынке, в самом деле. К тому же, чтобы что-то продать, заинтересованность должны проявить обе стороны.

Поразительно, как одна фраза может успокоить и обидеть одновременно. Ауэрхан снова протянул ей руку, предлагая продолжить прогулку.

…То утро положило начало их рассветным вылазкам, о которых не знала ни одна живая душа. Урсула и Ауэрхан встречались в саду, едва начинался день. Ей хотелось знать больше о его жизни, но любой вопрос, который она могла задать, завел бы ее в тупик. Поэтому они часто говорили на отвлеченные темы: обсуждали последнюю охоту Вагнера или то, как размыло дорогу, восхищались цветущими яблонями или сетовали на дождливое лето… Урсуле льстило деликатное внимание домоправителя, которое, кроме нее, не доставалось больше никому. Разве что господину Вагнеру, но завидовать ему было все равно что завидовать ветру.

Временами ей казалось, что Ауэрхан – единственный, кто понимает ее в этом доме. Кристоф Вагнер обычно не обращал на нее внимания, Харман осыпал непрошеными советами, а Берта то набивалась в подруги, то отстранялась и чаще болтала с Гвиннер, чем с ней… Один Ауэрхан был неизменно учтив и внимателен. Никогда не переходил черту, никогда не допускал грязных шуток в ее адрес. При этом он всегда чутко подмечал любые изменения ее настроения. Однажды спросил, чем она опечалена, и Урсула созналась: ее тяготит мысль, что она так и не выйдет замуж.

– Я должна вырастить Агату. Когда она станет достаточно взрослой, чтобы найти себе мужа, мне уже будет далеко за двадцать. Даже с хорошим приданым я мало на что могу рассчитывать, учитывая мое происхождение…

Об этом легко забыть, когда живешь в роскошном поместье, каждый день ешь досыта, а в твоем сундуке никогда не заканчиваются запасы парчи и жемчужных нитей. Но кое-что не изменят ни роскошные одежды, ни смазливое личико. Родственники палачей обречены искать суженых себе под стать. Никто не желает с ними знаться, кроме других палачей. За счастье почиталось выйти замуж за кого-то из других «грязных» гильдий, вроде мясников или кожевников.

– Палач нынче – самый нужный в государстве человек, – напомнил ей Ауэрхан. – Взять, скажем, ныне покойного, но при жизни вполне благополучного Йорга Абриеля[12] из Шонгау. Он нажил целое состояние, прославившись как превосходный ведьминский дознаватель. Достаточно было одного его слова, чтобы подсудимую отправили на костер.

Урсула передернула плечами. Иногда, когда отец возвращался домой, от него пахло потом, дымом и кровью, как в лавке мясника.

– Сколько таких, как Йорг Абриель?

– Поверьте, со временем их будет все больше.

Втайне она рассчитывала, что однажды Ауэрхан сделает ей предложение. Урсула была уверена, что ежеутренние прогулки и разговоры, его обходительное обращение – это все не просто так. Конечно, пришлось бы отказать. Никакие молитвы не спасут ее, стань она женой демона… Но тот Ауэрхан, с которым она бродила по саду, вздрагивая от росы, так ни разу и не заикнулся о свадьбе.

Он никогда не вел себя неподобающе. Только в ее снах. Поначалу во сне демон представал перед ней таким, каким она видела его изо дня в день: опрятно одетый, подтянутый, с непроницаемым лицом. Но чем ближе он подходил, тем сильнее менялся. Потом он кусал, а не целовал ее губы, тело его покрывала шерсть, а длинный язык проникал в такие глубины, о которых сама Урсула не догадывалась. Кожа ее горела под его руками, полыхала от укусов. Ауэрхан вторгался в нее, такой горячий, что она вскрикивала. Это всегда было больно и жарко. Урсула просыпалась в поту и бежала вниз, чтобы убедиться, что Ауэрхан не изменился. Вот он, совершенно обычный, без копыт и хвоста…

Она ждала ночи и боялась ее. Однажды, когда сны стали изводить ее слишком часто, решилась поговорить с Агатой. Не найдется ли в книжках ответа, что делать, когда тебе постоянно кто-то снится? Агата, сидя над очередной рукописью, подняла на нее свой темный изучающий взгляд и переспросила:

– Хочешь, чтобы он перестал?

У Урсулы пересохло во рту. Она кивнула, надеясь, что Агата не станет допытываться, о ком речь. Но Гвиннер только опустила взгляд обратно на текст и дернула уголком губ.

– Попроси его.

– Что?

Агата вздохнула:

– Не хочешь, чтобы он тебе снился, – попроси не делать этого.

Никогда в жизни Урсула не отважилась бы сказать такое в глаза Ауэрхану. Да и откуда он мог знать, какие блудливые мысли приходят ей в голову! Он сам когда-то объяснял ей, что демоны не искушают людей: те грешат самостоятельно, достаточно лишь подождать. Все же, перед тем как отойти ко сну, вместо молитвы она пробормотала: «Ауэрхан, прошу тебя, перестань мне сниться». Радуясь, что никто не услышал ее, Урсула уснула.

Она проспала всю ночь и встала отдохнувшая и свежая. Так повторялось ночь за ночью, и к Урсуле вернулось чувство, что тело снова в ее власти. Ушли страх и стыд, но с ними ушло и нечто другое: ожидание. Раньше всякий раз, опуская голову на подушку, она дрожала в предвкушении. Ненавидела себя за это ожидание, но ничего не могла с собой поделать. Теперь же ей казалось, что ее подогревают на медленном огне. Тело требовало то, что у него отняли. Оно хотело Ауэрхана.

Однажды Урсула от отчаяния даже позволила Харману себя поцеловать. Это случилось на конюшне, неуклюже и глупо. В тот же вечер она попросила мелких бесов наполнить бадью, залезла туда и терла кожу, пока та не покраснела. А потом расплакалась. Она никому не могла этого рассказать. Не было никого, кто стал бы слушать.

* * *

С Гвиннер было что-то странное. Временами Урсуле казалось, что в девчонку вселяется какой-то дух – быстрый, молчаливый и кровожадный, который только прикрывается лицом милой девочки. Затем это глупое чувство проходило так же, как наступало. Урсула только ругала себя за трусость.

С Бертой дела обстояли еще более странно. Сперва они неплохо ладили – но ровно до того дня, как кухарка заметила внимание Ауэрхана. Как-то раз Урсула дожидалась Агату с прогулки, стоя у ворот и вглядываясь в сумеречный лес. Вдруг на плечи опустился теплый плащ. Она вздрогнула – не слышала, как Ауэрхан подошел.

– Идемте в дом, – сказал он. – Берта подала ужин.

– Не могу, я должна дождаться Агату. Темнеет. Думаете, стоит пойти поискать?

– Уверен, с ней все хорошо. Она знает здешние леса.

– Иногда мне хочется ее отлупить, – в сердцах выпалила Урсула, соединяя на шее края плаща. От него шел горький перечный запах Ауэрхана.

Демон тихо рассмеялся:

– Нам часто хочется наказать тех, о ком мы заботимся, за то, что они недостаточно ценят нашу заботу… Я буду ждать на кухне. Агата скоро вернется. А если нет – отправьте за ней собак.

Ауэрхан ушел, и Урсуле тут же захотелось, чтобы он вернулся. Даже когда он просто стоял рядом, на душе делалось спокойнее. Она услышала шаги за спиной и обернулась, обрадованная, что он прочел ее мысли. Но вместо Ауэрхана к ней приблизилась Берта. От кухарки пахло вином, глаза блестели в темноте. Она накинула шаль, но чепца не надела, и волосы рассыпались по плечам. При виде ее Урсула испытала раздражение.

– Нравится? – Голос Берты напоминал воронье карканье. – Красивый, вежливый… Говорит с тобой, как с императрицей. Не чета твоим дружкам-деревенщинам.

– Я выросла в городе.

– Какая разница? Ты – дочь палача. – Каждое слово Берты било, как пощечина. – С тобой, поди, даже в церкви на одну скамью никто не садился. Уж точно ты не надеялась, что за тобой будет ухаживать такой, как Ауэрхан.

Кровь ударила в лицо. Берта, развязная, пьяная, подошла так близко, что, если бы Урсула не отступила, кухарка прижалась бы к ней грудью. Она была ниже ростом, и, чтобы что-то сказать, ей приходилось задирать подбородок.

– Он за мной не ухаживает, – ответила Урсула. Она хотела, чтобы слова прозвучали резко, но вышло беспомощно и обиженно.

– Уж конечно, нет! – Берта ухмыльнулась: – Тебе кажется, он с тобой обращается, как с какой-нибудь важной птицей, но ты для него – шлюха.

Урсула сама не успела понять, что произошло. Она дала Берте пощечину быстрее, чем успела задуматься. Голова кухарки дернулась, сама она покачнулась и едва не упала, пришлось схватить ее за предплечье. Девушка испугалась, что та сейчас полезет в драку, но Берта только тихо и пьяно рассмеялась. Левая сторона ее лица покраснела, из глаз текли слезы. Урсула ударила сильнее, чем собиралась, и теперь стояла растерянная, не зная, извиняться или злиться дальше.

Берта высвободилась из ее рук, подняла указательный палец.

– Я не обижаюсь. Мы все такие дуры. Одно запомни: он демон, Урсула. У всего, что он дает, есть цена.

– Он ничего у меня не требовал.

Берта криво ухмыльнулась:

– Он не требует, глупышка. Он просто берет.

Шатаясь, она побрела обратно в дом. Больше они никогда об этом не заговаривали.

* * *

Дни в поместье проходили незаметно. Время здесь будто не подчинялось обычным человеческим законам. Им управлял Кристоф Вагнер: то замедлял его, впадая в весеннее уныние, то, напротив, ускорял, делаясь оживленным и разговорчивым…

По воскресеньям Урсула завела привычку ездить с Агатой в деревенскую церковь. Хотя у нее были большие сомнения относительно отца Лукаса, Ауэрхан заверил ее, что тот рукоположен как полагается. Явившись на следующую мессу, она увидела, что в церкви тепло и тихо, скамьи заняты лишь наполовину. Служба шла как полагается, без плясок и кутежа. Отец Лукас смотрел строго, говорил жестко, не сбиваясь. Все было, как должно было быть. Тогда Урсула вновь стала причащаться, и в ее душу вернулось спокойствие.

Сначала Урсула была уверена, что она пленница странного поместья и сможет попасть домой лишь тогда, когда истечет срок ее службы. Это одновременно тяготило ее и превращало все в приключение. Она представляла себя принцессой в башне, ожидающей, когда ее спасут. Но оказалось, что никто не препятствовал ее визитам домой, и уже через полгода Урсула сумела навестить родных. За время ее отсутствия матушка родила здорового ребенка – первого мальчишку в их семье. Когда он подрастет, то возьмется за семейное ремесло. Сначала отец будет обучать его на собаках и кошках, потом начнет брать с собой на казни, чтобы мальчик смотрел, как все устроено. Отец рассказывал об этом без воодушевления, но со спокойной уверенностью человека, который знает, чем займется на следующий день.

Болтая с сестрами, нянча маленького брата и заверяя родителей, что у нее все хорошо, Урсула все яснее осознавала, что не хочет возвращаться в прежнюю жизнь. Ее пугали тяжелые, обеспокоенные взгляды и таящийся в них вопрос: когда она выйдет замуж? Так что она испытала облегчение, когда вернулась в усадьбу. А уже на следующий день Кристоф Вагнер неожиданно заявил, что ему надоело сидеть на месте и они отправляются в путешествие.

Обрадованная Урсула кинулась собирать вещи себе и Агате. Остаток лета они провели в Вене. Никогда прежде Урсула не видела столь величественной красоты. Дамы здесь были одеты совсем не так, как в Оффенбурге: они носили шляпки и шиньоны, маски от солнца, веера и зеркальца, болтающиеся на поясе… Рядом с ними Урсула чувствовала себя простушкой, зато жадно все запоминала, впитывала и училась. В голове ее роились замыслы, которые можно было воплотить с помощью иглы и нити.

В Шварцвальд они вернулись к Воздвижению, когда дороги превратились в хлипкую топь. В Вене Урсула так напиталась яркостью столичных красок, что мысль о родном доме вызывала тошноту. На Рождество она отправила родителям деньги и короткое письмо, которое попросила написать Агату, и на этом посчитала свой долг выполненным.

На следующий год их ждал Копенгаген, а еще через год – Амстердам. Кристоф Вагнер всегда путешествовал в сопровождении своей прислуги, Агаты и Ауэрхана. Временами Берта или Харман оставались дома, но Урсула всюду следовала за своей маленькой госпожой. С каким-то странным болезненным смирением она признала за Агатой это право. К тому же постепенно и сама девочка свыклась со своей новой ролью.

Визиты же в родной Оффенбург становились все реже и короче, пока Урсула вовсе не перестала ездить к родителям. Она посылала им деньги, этого было довольно. С каждым годом Гвиннер, и без того мало похожая на обычных ребятишек, все больше теряла свою детскость, и Урсула боялась, что, когда воспитанница вырастет, ее заставят вернуться в Оффенбург. Но даже когда Агате исполнилось семнадцать и Урсула из няньки превратилась в обычную горничную, никто так и не заикнулся о расчете.

Глава 10

1611 год, Шварцвальд

Весна 1611 года обрушилась на Агату внезапно. На Вербное воскресенье утром она проснулась, взглянула в окно и вдруг всем своим нутром ощутила, что ей семнадцать лет. Пораженная этой мыслью, она лежала в кровати чуть дольше обычного, разглядывая потолок. Как это произошло? Она размышляла об этом целый день. Ребенком Агата твердо верила, что никогда не вырастет, останется заложницей своего маленького тела и большого страха.

– Ты идешь? – Урсула осторожно дотронулась до ее локтя. Оказывается, погрузившись в свои мысли, Агата не заметила, что остановилась посреди нефа в церкви. Но другие прихожане почтительно обходили их с Урсулой с обеих сторон, не выказывая никакого недовольства. Мало кто осмелился бы цыкнуть на воспитанницу Кристофа Вагнера, благодаря которому в деревне волки редко таскали скот, поля исправно родили рожь и пшеницу, а охотничьи капканы и силки никогда не пустовали. Лишиться его расположения было все равно что самому прыгнуть в колодец.

Да и про молодую госпожу Гвиннер поговаривали, будто она кое-что умеет. Агату эти слухи удивляли, но спорить она не спешила. Вряд ли кого-то из деревенских впечатлило бы ее знание иврита или умение составлять гороскопы. Никто не ахнул бы в изумлении, зачитай она на память Гомера или объясни, чем отличается висмут от олова. Некоторое уважение, пожалуй, вызвало бы ее близкое знакомство с травами, но кроме этого, Агате нечем было удивить суеверных шварцвальдцев. Ее слушались домашние бесенята, но никакой более сложной магией она не владела. Ни один ужасающий демон не являлся на ее зов. О том же, что творится на горе Броккен, она слышала только от Берты, которая больше выдумывала, чем вспоминала.

Сегодня, несмотря на праздник, прихожан в церкви собралось всего ничего – немногим удалось добраться по бездорожью. На «других» мессах, когда двери храма открывались не только для людей, наоборот, яблоку было негде упасть. Из сочувствия к своим рогатым прихожанам отец Лукас чуть менял литургический текст, но особенно не старался. Высшие демоны все равно не чувствительны к имени Божьему и крестному знамению, а мелкая нечисть редко заглядывала в церковь на праздники, предпочитая похороны или поминальные службы. Сейчас Агата, оглядевшись, не увидела ни одного любопытного беса.

Урсула до сих пор верила, что сам отец Лукас – человек. В этом ее убеждал Ауэрхан для ее же спокойствия. Поразительно, как за десять лет жизни бок о бок с демонами ей удалось сохранить такую наивность…

Отец Лукас провел торжественное шествие вокруг храма под пение сто восемнадцатого псалма[13]. Министранты бережно несли впереди деревянного Иисуса и ослика. У отца Лукаса чуть отросли волосы, и это придавало ему сходство с фигурой Христа. Только тот, кто с ним был совсем не знаком, принял бы это за случайность.

«Человеческие» службы отца Лукаса отличались особой возвышенностью. От его «Поднимите, врата, верхи ваши, и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь славы!»[14], казалось, вербные ветки едва не зазеленели. Урсула улыбалась во время мессы, и глаза ее увлажнились. Не у нее одной, впрочем. Во время причастия Агата осталась сидеть на месте, незаметная. В присутствии отца Лукаса легко было оставаться незаметной. Он заполнял собой все пространство.

На прощание Урсула преклонила колени перед алтарем и бросила последний взгляд в сторону священника.

– Ты идешь? – опять спросила она Агату.

– Нет, посижу еще.

Урсула неодобрительно нахмурилась. Наверняка ей хотелось спросить, зачем это, но она не стала, а лишь пожала плечами и покинула церковь. Постепенно и остальные прихожане ушли. Агата осталась сидеть в теплой бархатной тишине. У статуи Девы ровно горела лампадка. Отец Лукас обвел взглядом опустевшие скамьи и улыбнулся, заметив ее.

– Ты не причащалась сегодня. – Он подошел к дарохранительнице – высокой деревянной башенке на алтаре. Харман рассказывал, что ее вырезал его отец. Дарохранительница всегда завораживала Агату своим сходством с волшебным дворцом, где могла бы жить императорская семья. Отец Лукас достал оттуда два кубка, разлил по обоим вино и, устроившись на спинке скамьи напротив Агаты, протянул ей один.

Она покачала головой. Ей не нравился вкус вина. Отец Лукас отпил из своего кубка. Иногда они оставались в церкви вот так, вдвоем. Агата чувствовала рядом со священником странное спокойствие. Его молчание окутывало ее, оставляя при этом ум ясным и острым.

– Как проходит твоя учеба?

– На днях я спросила господина Вагнера, когда сумею сама вызывать демонов.

Отец Лукас улыбнулся и склонил голову, ожидая продолжения. Будь он человеком, Агата сказала бы, что ему интересно и он увлечен беседой, но демоны могут изобразить какую угодно эмоцию. Людям приходится учиться мастерству притворщика, демоны же рождаются с этой способностью и никогда ее не утрачивают.

– Он ответил, что если я буду так же усердна, как сейчас, то совсем скоро. Лет через десять.

Агата была раздосадована и не пыталась это скрыть. Какой прок учить заклинания, если применить их сможешь только через десять лет? Это все равно что разглядывать изображения цветов, но так и не сорвать ни один.

– Ты предпочла бы попробовать уже сейчас?

– Я люблю применять знания, а не копить их.

Тут Агата немного покривила душой. География ей нравилась больше путешествий, а рассматривать звезды было интереснее, чем составлять натальные карты. В некоторых областях знания имеют ценность сами по себе, даже если никогда не пустишь их в ход. Но путь, проделанный Кристофом Вагнером, манил ее и соблазнял. Опекун призвал своего первого демона сразу после смерти Учителя – на этот шаг его толкнули отчаяние и глупость. Ему невероятно повезло, что на вызов явился именно Ауэрхан. Другой, менее терпеливый демон тут же разорвал бы горе-мага на мелкие кусочки и полакомился его печенью.

С тех пор прошло много лет, но все эти годы Кристоф Вагнер учился, втискивая в свою сопротивляющуюся голову языки, заклинания и формулы. Теперь с помощью Ауэрхана он мог призвать уже немало демонов. Агата заранее знала, что у нее появится новый учитель, когда опекун начинал отказываться от мяса и вина. Три дня поста, и он делался неразговорчивым и раздражительным, но голос никогда не повышал. Ауэрхан объяснял, что маг должен сохранять чистоту мыслей и спокойствие. Несколько раз Агата присутствовала при вызовах: у каждого демона был свой день и час, когда он мог явиться. Кристоф проводил ночь, рисуя печать выбранного демона так медленно, что Агата иногда засыпала в кресле. Суетливый и резкий, ее опекун делался сосредоточенным и внимательным, когда дело касалось адских гостей.

Но если в тот самый первый раз даже юному Кристофу Вагнеру – бестолковому и неусидчивому – все удалось, почему же ей не дают попытать свои силы?

– Как демон я могу только поддержать твои устремления, – заметил отец Лукас. – В спешке люди часто ошибаются, а слаще человеческих ошибок ничего нет. Но как твой пастырь я советую слушаться господина Вагнера и Ауэрхана.

– Почему вы с Ауэрханом друг друга не любите? – неожиданно спросила она, удивив и себя, и священника.

Тот покрутил кубок в руках, глядя, как плещется вино.

– Я бы не назвал это так. Мы просто стараемся держаться друг от друга подальше. Разделяем владения, так сказать. Когда два высших демона обитают слишком близко, это создает определенное напряжение. Но, по крайней мере, меня не загоняют в круг и не заставляют тебя учить.

Агата улыбнулась:

– Это было бы так ужасно?

– Думаю, да. Для нас обоих.

Агата поблагодарила его за приятный разговор и встала, чтобы отправиться домой. У церкви ее ждал привязанный конь. Агата знала Гектора еще жеребенком: он родился почти сразу после ее появления в поместье, а потому она чувствовала с ним определенное родство. Характер у Гектора был непростой. Как-то Харман обронил, что кобылу покрыл один из бесов, которые в изобилии обитали у них в доме. Но Агате не исполнилось еще и двенадцати, как она стала выезжать на Гекторе в лес, обходя любые запреты конюха. Несмотря на бесовскую ярость, Гектор слушался ее твердой руки и жестких шенкелей. Главное с ним было не давать слабину, не позволять себе неуверенности и сомнений.

Она пустила коня ленивым шагом. Недавно подкованные копыта скользили по грязи. Для кислицы еще слишком рано, но первоцвет уже показал желтые трубки своих цветов, отвар из которых помогает при кашле. Агата успела отъехать совсем недалеко, когда внезапно слева раздался шум: лошадиный топот, треск ломающихся веток, короткий вскрик и глухой удар, как будто мешок с мукой упал на землю. Напуганные суетой, захлопали крыльями птицы. Затрещала сорока, предупреждая лес о чужаке. Агата немного постояла, прислушиваясь, и выслала коня вниз вдоль ручья в ту сторону, откуда слышала грохот.

Снежный покров здесь был нарушен следами от лошадиных копыт. У самой воды на окровавленном снегу лежал мужчина, а рядом на коленях стоял мальчик лет пятнадцати. Одной рукой он придерживал за повод низенького мохнатого пони.

Агата никогда прежде не встречала этих людей. Раненый был высоким, крупным, половину его лица скрывала темная с проседью борода. В камзоле на плече зияла большая прореха. При падении он потерял шляпу, и пышные волосы растрепались. Судя по лежавшему на земле ружью, он выехал на охоту, но лошадь чего-то испугалась и ускакала, сбросив седока.

Агата спешилась, осторожно подошла ближе и подняла оружие. Хорошее ружье, дорогое, ствол из дамасской стали, приклад из ореха с серебряной накладкой без лишних украшений и вензелей. Значит, куплено для дела, а не ради хвастовства.

Мужчина застонал и попытался сесть. Мальчик бросил быстрый перепуганный взгляд сперва на него, потом на нее.

– Осторожней, – посоветовала Агата и опустилась рядом, чтобы помочь. Ремень ружья она перекинула через плечо и убрала оружие за спину, чтобы не мешалось. – Ваша лошадь понесла, и вы упали. Дайте-ка взглянуть.

Она бесцеремонно склонилась над ним и осмотрела. Похоже, охотник упал удачно: кровь текла лишь из раны на плече. Все это время мальчишка молчал. Немой, что ли?

– Жалко камзол и коня, но голову было бы жальче, – заключила Агата и впервые взглянула раненому в глаза. Она ожидала увидеть в них растерянность, как часто бывает у людей после внезапного падения, но незнакомец разглядывал ее со спокойным интересом.

– Вы забрали мое ружье, – заметил он.

– Подняла, чтобы снег не набился в дуло и порох не отсырел. Ваш сын не стал его трогать.

Короткий взгляд в сторону мальчика.

– Это не мой сын. – В голосе мужчины звучало раздражение. – Он – слуга по имени Мартин. Немой. Я нанял его из жалости, проку с него никакого…

Мартин ничем не выдал своей обиды. Может, он еще и глухой? Агата неохотно вернула хозяину оружие и пожалела, что не взяла собственное – решила, что неудобно будет приходить с ним в церковь. Охотник улыбнулся, но до серых глаз улыбка не дошла.

– Вы явились прямо как из сказки. Может, поможете мне добраться до цели, раз Господь так удачно свел нас в этом лесу?

Лошадь его наверняка была уже далеко. Не зная дороги, чужак вряд ли доберется до деревни самостоятельно. Заблудиться в лесу проще простого, если не знаешь пути. Этот господин определенно не из простолюдинов. Интересно, откуда он приехал? Ни замков, ни городов поблизости нет. Отправился на охоту один, так далеко, с бесполезным слугой… Но следующий вопрос окончательно развеял ее сомнения:

– Быть может, вы знаете, где я могу найти поместье Кристофа Вагнера, милая фройляйн?

* * *

Урсула всегда возвращалась с праздничных служб переполненная надеждой и тихой светлой радостью. Отец Лукас обладал даром воодушевлять свою паству. Агата не подошла причаститься – не впервые, как отметила Урсула, но каждый раз не решалась спросить о причинах. Считает ли она себя недостойной Святых Даров? Боится ли, что пребывает во грехе? Уже десять лет Урсула жила бок о бок с Агатой Гвиннер, но с каждым годом понимала ее все меньше и меньше. Из молчаливого замкнутого ребенка выросла строптивая девица себе на уме.

Урсула никогда не одобряла стремления Кристофа и Ауэрхана обучать подопечную чтению и всяким наукам. Девушкам излишняя образованность ни к чему. Какой муж потерпит рядом жену умнее себя? Она что, будет сидеть за книжками, вместо того чтобы следить за детьми?

Зря она об этом подумала… Всякий раз мимолетная мысль о замужестве наводила на Урсулу тоску. В прошлом месяце ей исполнилось двадцать пять. Ее никто не удерживал в поместье, но и об уходе никто не заикался. Она могла отправиться домой и позволить родителям подыскать себе мужа – если повезет, мужчину незлого и нежадного, похожего на ее собственного отца. Но Урсула не хотела замуж за палача. Уже много лет совсем не так она представляла себе свою будущую жизнь.

Все же временами в поместье, где время как будто замерло, она чувствовала себя очень одинокой. Одна только церковь приносила облегчение. Слова отца Лукаса проникали в самую душу. Его взгляд согревал.

На пороге дома ее ждал Ауэрхан, заложив руки за спину. Увидев, что Урсула вернулась одна, он нахмурился и спросил, помогая ей спешиться:

– А где Агата?

Хотелось ответить, что Урсула больше ей не нянька – скорее служанка. У служанок не спрашивают разрешения поступить так или эдак. Но она лишь произнесла сдержанно:

– Осталась поговорить с отцом Лукасом.

Ауэрхан нахмурился сильнее. Он недолюбливал священника – в этом Урсула как раз не видела ничего удивительного. Демоны не любят слуг Господних. Непонятно только, почему его так беспокоило, что Агата пожелала что-то обсудить с отцом Лукасом наедине. Может, она хотела доверить ему какую-то пугающую тайну? Ведь должна же быть причина, почему Гвиннер отказывалась от причастия.

Как-то раз Урсула решилась и напрямую спросила Ауэрхана, станет ли он подбивать Агату Гвиннер заключить Пакт. Ее даже в дрожь бросило от собственной смелости. Но демона вопрос совершенно не удивил. Он ответил мгновенно: «Нет» – и добавил, что ни он сам, ни Кристоф Вагнер не позволят Агате пойти на сделку. На то у них есть свои причины. Урсула не стала расспрашивать дальше. Каждый раз, когда она чувствовала, что слишком близко подходит к невидимой границе, ей хотелось отскочить, зажмуриться и сделать вид, что она ничего не знает.

– Все хорошо, – заверила она Ауэрхана. – Агата выехала на Гекторе. Вот-вот прибудет.

В дверях показался Кристоф Вагнер. Взъерошенный, как воробей весной, он подбежал к ним:

– Где Агата? – Но не успел Ауэрхан ответить, как хозяин поместья посмотрел в сторону леса и воскликнул: – А вот и она!

Урсула и Ауэрхан обернулись одновременно. Из леса, словно тьма, клубящаяся меж ветвей, вышел Гектор. На спине у него сидели двое: Агата, а позади нее – мужчина с бородой. Черты его были смутно знакомы, но Урсула не могла вспомнить, кто это.

Лицо Кристофа застыло в странной ухмылке, словно он хотел перестать улыбаться, но никак не мог придумать, какое выражение придать своему лицу вместо этого. Когда всадники приблизились, он вздохнул и склонил голову в приветствии:

– Герр Зильберрад. Какая неожиданная встреча.

Глава 11

Агата не верила в предчувствия. Ее учили полагаться на точные науки. Марс в Близнецах говорил о том, что новая встреча станет судьбоносной, квадрат Меркурия к Урану вел к поспешным решениям, а оппозиция Меркурия к Нептуну создавала смешение чувств и вносила много непонимания в отношения с людьми. Она старалась думать только об этом, когда услышала фамилию Зильберрад. Знала, что сейчас Ауэрхан с Кристофом наблюдают за ней, оценивают. Она привыкла, что эти двое следят за каждым ее жестом и шагом: нельзя показывать испуг или смятение, запрещено открыто выражать злость.

Сам Кристоф владел этим искусством в совершенстве. Казалось, что внезапный визит Зильберрада доставил ему ни с чем не сравнимую радость. Агата остановила коня у самых ступеней. Мартин слез со своего пони и придержал Гектора, дожидаясь, пока всадники спешатся. Они с Ауэрханом обменялись чуть заметными кивками, как будто уже встречались прежде. Первым спрыгнул на землю Зильберрад и протянул руку девушке. Агата приняла его горячую твердую ладонь.

– Повезло, что я вас встретила, – заметила она ровным голосом. Не улыбнулась. Лицо словно судорогой свело.

К счастью, Харман попросил выходной в это воскресенье, чтобы съездить во Фрайбург. Он вернется только к вечеру, а потому кто-то должен был увести коня, расседлать и накормить. К Гектору не решался подойти никто, кроме нее и Ауэрхана, но последний требовался в доме. Всю дорогу до конюшни Агата держала спину прямо и шла не спеша, надеясь, что никто не заметит, какая деревянная у нее походка.

В конюшне тепло пахло сеном. Под подошвами башмаков скрипел песок. Очутившись под прикрытием денников, она схватилась за дверцу и согнулась пополам. Чувство было такое, словно кто-то взял все ее внутренности и перемешал их ложкой. Она думала, что ее вырвет, но дело ограничилось сухими спазмами. Конечности перестали слушаться, а голова совершенно опустела.

Агата не помнила лица Зильберрада. Даже его голос стерся из памяти. Тогда, в заточении, он и пальцем ее не тронул: это была забота мейстера Ганса. Но единственное, что испытывала Агата в присутствии этого человека, – животный ужас, как у свиньи перед забоем.

Она насилу заставила себя вдохнуть и медленно выпрямилась. Гектор смотрел в недоумении. Агата успела снять с него уздечку и седло, когда на пороге конюшни возникла Урсула.

– Ты в порядке?

Она замерла в нерешительности, не зная, лучше приблизиться или остаться на месте. Между ними никогда не было особой близости и теплоты, но прямо сейчас Агата радовалась тому, что пришла Урсула, а не Кристоф или Ауэрхан. Хотя и не обманывалась, что та явилась ей посочувствовать. Всем хочется просто посмотреть. Так мальчишки тыкают палками в кошку, которую переехало телегой: она жива? дышит?

– Гость останется на ужин? – ответила Агата вопросом на вопрос. Признаваться, что с ней только что случился приступ, она не собиралась, но и сил врать в себе не находила.

Урсула подошла, высоко поднимая подол, чтобы не испачкаться. В последнее время она носила только те платья, что сшила сама, и выглядела в них хорошенькой, но не красавицей. Урсула хотела выделяться, но опасалась привлекать слишком пристальное внимание. Агату ее боязливость забавляла. Та, что ночами творила настоящее волшебство из шелка и парчи, днем не решалась даже украсить воротник кружевом.

– Похоже на то… Можно, я спрошу кое о чем?

– Я его не помню, если ты об этом, – отрезала Агата. Усилием воли она заставила голос звучать так, как ей надо. – В темницу ко мне он не приходил. Пару раз заглядывал к Фалькам, но тогда мне не разрешали покидать комнату. Кажется, мы встречались в тот день, когда господин Вагнер забрал меня к себе, но я все равно не запомнила, как он выглядел. Твоего отца, скажем, я узнала бы сразу.

Агата знала, что этими словами сделает Урсуле больно, но внутри у нее скопилось так много желчи и яда, что они выплескивались через край и обжигали всех, кто осмеливался приблизиться. Вот только Зильберрада она не могла ранить. Пока не могла.

– Мой отец не выбирал эту работу.

Это была чистая правда. Любой палач ни мгновения не колебался бы, предложи ему кто-нибудь другое ремесло. Но Агата лишь пожала плечами:

– Скажи это моим шрамам.

– Хватит меня попрекать! Это не я сделала! Я здесь ни при чем!

Агата повернулась к служанке так резко, что та сделала шаг назад, но взгляда не отвела.

– Ты права. Жестоко с моей стороны напоминать тебе, кто держал меня в холодном карцере, морил голодом и едва дух из меня не вышиб своим кнутом. Мне жаль, что я задела твои чувства. Хорошо, что тебе удалось избавиться от клейма дочери палача благодаря господину Вагнеру.

– Я не стыжусь своей семьи, – процедила Урсула. Руки ее сжались в кулаки. Чужие чувства всегда успокаивали Агату, охлаждали ее. Она шагнула вперед. Подолы их платьев соприкоснулись.

– Конечно, нет. Ты просто очень занята. У тебя здесь столько работы, ты так незаменима, что и речи не может быть о том, чтобы отпроситься в Оффенбург проведать родных. Я все понимаю.

Глаза Урсулы превратились в щелочки. Под тонкой кожей скул ходили желваки.

– Ты тоже не рвешься навестить отца, – напомнила она.

– У меня нет отца, Урсула. Нет матери. Никого. – Агата сама не знала, почему улыбается. Она всегда улыбалась, когда внутри словно поворачивалась дюжина ножей. – Желаю и тебе перестать притворяться. Если вытянешь счастливую карту, пройдет совсем немного времени, твои родители скончаются, и никто и не вспомнит, что ты была дочерью палача. Но чтобы это произошло, нужно беречь то, что имеешь. Расположение господина Вагнера – самое ценное твое приданое, не так ли? Было бы очень страшно его потерять.

Урсула отступила и вытерла руки о платье, счищая невидимую грязь.

– А ведь если ты его потеряешь, тебе придется хуже, – заметила она с неожиданной сдержанностью, развернулась и вышла из конюшни.

Агата рассчитывала испытать облегчение, но вместо этого почувствовала только грусть. Она сама не знала, зачем оттолкнула Урсулу. Всякий раз, когда кто-то пытался пожалеть ее или приласкать, ее кожа словно начинала выделять яд. Хотелось выставить перед собой руки, создать невидимую преграду. Люди, как она знала из уроков Ауэрхана, руководствуются разными мотивами: завистью, гневом, алчностью. Часто они маскируются под благие побуждения, под жалость, щедрость и даже любовь. Человек, который легко вычисляет истинные резоны окружающих, никогда не останется в проигрыше. Так отчего же теперь так тошно?

Прошлое подстерегало ее, как чудище, готовое вот-вот наброситься и запустить когти в сердце. Как в таких ситуациях говорил Кристоф: «Проверь, мой ангел, что твой порох сух». Агата выдохнула и зашагала к дому.

* * *

Урсула не расплакалась в присутствии Агаты. Слезы обжигали глаза, обида камнем лежала в груди, но она сдержалась. Если эта соплячка может сохранять спокойствие, то и у нее получится! При других обстоятельствах она нашла бы утешение в разговоре с Ауэрханом или даже с Бертой, но прямо сейчас никому не было дела до ее страданий.

Появление Зильберрада переполошило весь дом: мелкие бесы роняли посуду и скрипели ступенями, закручивали вихри, стоило кому-то приоткрыть дверь. Поместье редко принимало гостей. На памяти Урсулы всего два или три раза за десять лет Кристоф Вагнер устраивал приемы, но не звал на них никого из Оффенбурга. Не желая слоняться без дела, она отыскала Ауэрхана и спросила, чем может помочь. Тот велел присмотреть, как бесы накрывают к ужину в столовой: за мелочью нужен глаз да глаз.

Впрочем, пока слуги справлялись неплохо: разожгли камин, совсем немного испачкав сажей ковер, и туго натянули на стол скатерть. Чтобы успокоиться, Урсула сама достала из шкафов посуду, принесла из кладовки свечи, протерла каминную полку и отчистила пятна на ковре. Желая помочь и боясь ослушаться Ауэрхана, черти крутились поблизости. Не получив никакой работы, они начали озорничать: то пускали веник в пляс, то раздували только что собранную горку пыли, то переворачивали картины вверх тормашками. Урсула злилась и шикала на них, обещала, что еще одна проказа – и она перекрестит их да еще сверху молитвой припечатает. Бесенята затихали ненадолго, а затем снова принимались за свое. Устав от их игрищ, Урсула указала на золу в совке и велела плести из нее косы. Так их можно было занять надолго.

От работы она вспотела. Убираться она не любила: шить и вышивать могла часами, зато необходимость протирать пыль и намывать полы вызывала у нее зубовный скрежет. Но сейчас труд пришелся кстати и освежил голову. Телесная усталость вытеснила собой обиду. К тому же приятно было видеть на столе скатерть, вышитую ее руками. Несколько лет назад Урсула подарила ее господину Вагнеру на день рождения вместе с расшитым серебряной нитью дублетом. Он тепло поблагодарил ее за оба подарка, хотя обновке явно обрадовался больше. С тех пор скатертью пользовались редко. Ничего, пришел и ее час.

После уборки Берта забежала к ней в комнату и сообщила, что Урсуле придется прислуживать гостям за столом, потому что, кроме нее и Ауэрхана, больше некому. Не показывать же охотнику на ведьм лакеев-бесов! Но Урсула не возражала. Хоть так удастся послушать что-нибудь интересное. Оставалось помочь Агате нарядиться к ужину.

Она надеялась, что Гвиннер тоже пришла в себя и готова извиниться, но, едва войдя к бывшей воспитаннице, поняла, что надеялась зря. Лицо Агаты напоминало гипсовую маску. В полном молчании она позволила горничной расчесать волосы и уложить их. Урсулу так и подмывало дернуть или царапнуть по коже головы, но это было бесполезно. Когда Агата в таком состоянии, ее можно железом прижигать, она и тогда не шелохнется.

Чтобы не злиться, Урсула старалась сосредоточиться на прическе. Темные гладкие волосы шелком текли между пальцами. Агата не завила их на ночь, а потому в ее распоряжении были только мягкие волны вместо модных кудрей. Чересчур длинные, их давно пора было обрезать… Кое-как Урсула собрала их на затылке, оставив несколько прядей мягко обрамлять лицо.

– Что наденешь? – сухо уточнила она.

Что надевают на встречу с человеком, который казнил твою мать? Наверняка что-то, что поразит его, пригвоздит к месту. Урсула бросила взгляд на лицо Агаты и вздрогнула от того, как та сейчас напоминала Эльзу. Даже губы поджимала точь-в-точь как мать.

– Черное. И раф[15] принеси.

Урсула была разочарована. Мало того, что платье было тяжелым и чересчур громоздким для хрупкой девичьей фигуры, так еще и воротник заканчивался под самым подбородком. Широкий накрахмаленный раф окружил бледное лицо Агаты, целиком спрятав шею. Золотистый корсет придавал наряду сходство с доспехом, и девушка в нем походила не то на монашку, не то на древнюю воительницу, закованную в латы. Если бы не их ссора, Урсула попыталась бы отговорить Агату. Достала бы из сундуков платья из легкого струящегося атласа, которые к лицу семнадцатилетней девушке: розовые, голубые… Так на щеках заиграл бы румянец, лицо сделалось бы более округлым и нежным. Но Агата никогда не хотела выглядеть нежной.

Перед самым ужином Урсула залезла в бадью, где недавно купалась Агата. Вода все еще пахла мылом из вересковых цветов и оливкового масла. Дома у нее считалось, что в купании нет никакой пользы, оно даже опасно: через кожу в тело могут проникнуть вредные испарения. Но жителям поместья болезни не угрожали, а мелкие бесы мигом наполняли бадью, стоило приказать. Будь у Урсулы чуть больше времени, она бы поплескалась в свое удовольствие.

Собственное скромное платье ждало ее на кровати. Никаких украшений, ничего, что могло привлечь внимание. А ведь когда-то Урсула мечтала, что будет наряжать герцогинь! Что она надела бы на месте Агаты? В ее сундуках было немало подходящих нарядов. Взять хотя бы темно-синее платье с глубоким вырезом и вышивкой по корсажу… Господину Зильберраду придется еще догадаться, кто из них воспитанница Вагнера.

«Просто примерю», – сказала себе Урсула. Никакой беды ведь не будет. Она смотрела на свое отражение в оконном стекле и чувствовала, как жжет в глазах. Никто никогда не видел ее такой. Она шила платье за платьем, одно лучше другого, но не решалась носить их. Даже в церковь выбирала, что поскромнее.

Это платье идеально облегало фигуру. Ключицы в нем казались тонкими, точно фарфор, а грудь, напротив, полной и зовущей. Благодаря широким рукавам руки выглядели изящными. Урсула пощипала себя за щеки, чтобы придать лицу румяный вид. Подняла еще влажные волосы, открывая шею. Устоял бы Ауэрхан, если бы она явилась ему в таком виде? Посмотрел бы на нее Зильберрад? Ахнул бы Харман? Жаль, что она может показаться только оконному стеклу. Разносить блюда в таком виде никак нельзя.

Или можно?

* * *

Агата давно усвоила, что одежда создает преграду между ней и внешним миром. Она предпочитала одни и те же наряды, чтобы не тратить времени на выбор. Это черное платье прежде никогда не извлекали из сундука: громоздкое, строгое, душное, оно сдавливало ребра и не давало вздохнуть полной грудью. Но сегодня Агате и не нужно было дышать полной грудью. Корсет давал опору, а объемный раф представлялся ей шипами, что растут прямо из шеи. Из ларца у себя в комнате она захватила розарий – три года назад Харман вырезал его из рябины в подарок на конфирмацию. Рябина оградит ее от всякого зла.

К ужину она спустилась последней. Ауэрхан застыл в дверях, как статуя Диониса у них во дворе. Длинный стол казался слишком большим для трех человек. Кристоф, сидевший по центру подобно Иисусу на Тайной вечере[16], непринужденно болтал с гостем, крутя в руках серебряную ложку. Веселый и радушный, он выглядел совершенно расслабленным, даже чуть разомлевшим от вина. Плывущий взгляд мог легко обмануть любого, кто знал Вагнера недостаточно долго. На самом деле он подмечал все, способен был уловить любую перемену в человеке. Он отметил выбор платья, но по его лицу Агата так и не поняла, одобрил или нет.

При ее появлении оба мужчины поднялись. Она посмотрела на свободное место. Значит, вовсе не Кристоф занял место Иисуса. Он был Иаковом, сидящим по левую руку от Христа. Ей, стало быть, полагалось стать Иоанном. Это развеселило Агату, так что улыбка получилась искренней.

Зильберрад вблизи не походил на злодея. Она рассматривала его с робким, боязливым интересом, какого он, убийца ее матери, наверняка ждал от нее. Лицо мужественное, но не грубое. Неулыбчивый рот спрятан в аккуратно подстриженной бороде, в которой уже пробивалась седина. Тяжелые, набрякшие веки придавали ему сонный вид, но серые глаза смотрели внимательно и пристально. В лесу Агата сочла его привлекательным, теперь же он виделся ей горгульей с Фрайбургского собора.

В столовую с подносом вошла Урсула, и неторопливый разговор между Кристофом и Зильберрадом прервался. Но поразили их вовсе не поданные блюда. Смущение и какая-то упрямая гордость за свой поступок делали Урсулу особенно хорошенькой. В мягком свете камина ее кожа словно светилась. Тонкие руки в обрамлении синего шуршащего атласа грациозно порхали над столом.

– А ты принарядилась для гостя, – отметил Кристоф беззлобно. Урсула покраснела сильнее. – Видите, Рупрехт, как мы рады вашему визиту.

Зильберрад окинул Урсулу холодным оценивающим взглядом.

– Неуместное для Великого поста щегольство, – заметил он.

По шее Урсулы пошли красные пятна. Должно быть, теперь она хотела сквозь землю провалиться.

– Вашим служанкам следует напомнить о скромности, – продолжил Зильберрад, – ибо «мерзость пред Господом дерзко поднимающий глаза».

– Во-первых, мой дорогой Рупрехт, я запрещаю бранить моих слуг под моей крышей, даже если они будут ходить голышом. – Кристоф придвинул к себе тарелку. – Во-вторых, «не судите никак прежде времени, пока не приидет Господь». Я вот стараюсь никого не судить. Сам, чего греха таить, бываю невоздержан на язык. Он живет сам по себе, никак со мной не советуясь. Если бы посоветовался, то я бы, конечно, вразумил его, но во скольких чудесных местах он тогда не побывал бы…

Непонятно, понял ли Зильберрад непристойный намек или принял его за обычную болтовню. Урсулу он остановил, когда она уже была у самой двери:

– Ваша фамилия Зауэр, ведь так?

Она опустила глаза:

– Да, господин.

– Я хорошо знал вашего отца. Вас наняли нянькой к Агате Гвиннер, когда вам было пятнадцать.

Агата не вздрогнула, услышав собственное имя, но это «знал» в прошедшем времени насторожило ее. Урсула же, похоже, ничего не заметила.

– Честно говоря, я удивлен, встретив вас здесь, – продолжал Зильберрад. – Ваша матушка всем рассказывала, что вы нашли себе мужа и уехали жить во Фрайбург.

Урсула слегка покраснела. Наверняка ее матери просто не хотелось признаваться, что дочь осталась в услужении человека, о котором ходят слухи самого разного толка. Но одна ложь влечет за собой другую, и теперь приходилось как-то выкручиваться.

– Думаю, матушка имела в виду другую сестру, господин. Нас ведь у нее семеро, – тихо ответила Урсула. – Наверное, она просто оговорилась.

Зильберрад помолчал. Побарабанил пальцами по столу.

– Да, – наконец решил он и взялся за ложку. – Наверняка так и было.

Прочтя молитву, принялись за еду. На первую перемену подали гороховый суп и вареные яйца с квашеной капустой. Немудреные блюда пришлись Зильберраду по вкусу, и разговор между ним и Кристофом возобновился. Агата старалась слушать внимательно, но ничего любопытного мужчины не обсуждали. Поговорили о событиях пятилетней давности. Кристоф рассказал, как случайно очутился в гуще драки между лютеранами и католиками в Швебишверте, который теперь зовется Донаувертом. «Кто бы мог подумать, – восклицал он, – что обыкновенная потасовка с шестами для хмеля приведет к таким последствиям!» Затем они с Зильберрадом обсудили дела Протестантской унии и Католической лиги. Агата отметила, что, когда речь зашла о волнениях в Германии, гость заметно оживился.

– Вот увидите, – заявил он, когда Урсула принесла вареную щуку по-венгерски, – убийство Генриха[17], осада Юлиха – это только начало!

– Приятно видеть такое воодушевление, – улыбнулся Кристоф, подливая ему вина. – А как же ведьмы в Оффенбурге? Неужто все сгорели?

Агата не чувствовала вкуса еды. Она поглощала кусок за куском, ни на кого не глядя, вся превратившись в слух. Но сейчас она сделала глоток воды, отставила кубок и посмотрела Зильберраду прямо в глаза. Их взгляды встретились. Никто не улыбался. Агата попыталась представить, какой он видит ее со стороны. Урсула говорила, что с возрастом она стала очень похожа на свою мать Эльзу. Как чувствует себя человек, на которого смотрит сожженная им женщина?

Охотник на ведьм поморщился, как от зубной боли:

– Их больше, чем у нас готовы признать. Как ни печально, члены совета беззубы и мягки в ситуациях, требующих решительных мер. Чуть что, бегут в Шпейерский суд, даже когда вина задержанных очевидна. Три года назад нам повезло: сразу несколько дьявольских слуг попались в наши сети. С тех пор такой удачи больше не подворачивалось. Я чувствую, что мог бы сделать больше, если бы мне позволили.

– Вне всяких сомнений. – Агата услышала свой голос будто издалека. Кристоф не сделал ей замечания, а Зильберрад словно не услышал и продолжил говорить как ни в чем не бывало. Он поделился с Кристофом своими планами отправиться в Гамбург, когда Урсула появилась с миндальным пудингом, посыпанным сверху сахаром. Зильберрад протянул руку, и Агата разглядела увесистые кольца на его на удивление тонких пальцах. Одно из них было с изображением змеи. Он проследил за ее взглядом.

– Заинтересовались моим кольцом, фройляйн?

Агата взяла ложку, отломила небольшой кусочек пудинга и отправила себе в рот. Он показался ей безвкусным, как и вся прочая еда.

– Такие носят от укуса гадюки, – зачем-то ответила она.

– Через неделю Пасха, змеи уже проснулись, – заметил Зильберрад и тоже попробовал пудинг. Драгоценные камни в кольцах мерцали и переливались. Агата смотрела на них, как завороженная, не в силах оторвать взгляд. Он покрутил один из перстней.

– О них тоже скажете что-нибудь?

У Агаты неожиданно пересохло во рту. Изумруд и топаз уберегут от отравления. Так Альберт Шелига писал в своем трактате «De venenis et morbis venenosis tractatus locupletissimi»[18]. Садясь за стол Кристофа Вагнера, Зильберрад боялся яда! Наверняка одними камнями дело не ограничилось. У него должны быть при себе митридат[19] или териак[20], либо безоар, армянская глина, олений рог или масло скорпиона. Возможно, все сразу. Но Агата не стала бы его травить. Слишком рискованно – старая история с иголкой ее многому научила.

Гость ждал. Агата улыбнулась:

– Они очень красивые.

* * *

После ужина Урсула не показывалась на глаза никому: ни Ауэрхану, ни Берте, ни Харману, ни Агате… Она закрылась у себя в комнате, сорвала наряд, который ей так нравился, и переоделась в простое коричневое платье из тонкой шерсти. Слезы лились и лились, и Урсула упрямо смахивала их рукавом. Когда лицо высохло, кожу стянуло, точно пленкой на молоке.

Чтобы как-то отвлечься, она взяла свечу и спустилась на второй этаж. Ночь стояла глубокая и бездонная. Из кабинета Кристофа доносился приглушенный разговор. Она разобрала голоса Агаты и Ауэрхана. Урсула отдала бы собственную руку, чтобы очутиться там вместе с ними. Но кому она нужна?

Рукоделие всегда отвлекало ее от душевных терзаний. Что ж, на сей раз она сошьет что-нибудь практичное, на каждый день. Простой фасон без всяких оборок, вышивки и кружева, из добротной грубой шерсти. Ноги сами привели ее в комнату с гобеленом, где она проводила почти каждый вечер, когда еще только попала сюда. Во время шитья она иногда пела, как делала дома, убаюкивая младших сестер. Но сегодня петь не хотелось.

В свете свечей блестела позолоченная зеркальная рама. Урсула не стала смотреть на свое отражение, уверенная, что увидит в нем нечто отвратительное. Она принялась за работу в молчании, стараясь думать только об игле и нити. Мысль, что при всех своих слабостях и недостатках она никогда не была лентяйкой, утешала ее.

Урсула чувствовала, как рядом кружат мелкие бесы. Они несли ей правду, от которой она бежала все эти годы и которую никогда не произносила вслух даже на исповеди. Как бы она ни ссылалась на обилие работы, на самом деле она не навещала родителей совсем по другой причине. Просто так легче было представлять, что их никогда не существовало, а у нее совсем другая семья, которой можно не стыдиться… Но сегодня эти мечты обратились в прах. Клеймо дочери палача Ганса Зауэра останется на ней навсегда, раз даже спустя десять лет люди помнят, кто она такая.

Через час между лопатками заныло, но Урсула упорно продолжала шить, склонившись над тканью. Когда догорела последняя свеча, вверх взвился тонкий дымок и комнату окутал мрак. Урсула встала и потянулась, а затем прилегла на кровать в алькове, притянув к себе маленькую вышитую подушку. Бархатная темнота окутала ее со всех сторон, и она забылась рваным тревожным полусном.

…Урсула проснулась от того, что кто-то присел на кровать. Постель под ним прогнулась. От неожиданного пробуждения сердце застучало где-то в горле. Впервые за все десять лет, что она жила в этом доме бок о бок с демонами и чернокнижником, Урсула испугалась. От страха ее бросило в жар, дыхание сбилось. Медленно, очень медленно она перевернулась и села.

Тяжелая штора заслоняла луну, чей скупой свет едва позволял различить очертания предметов. Пришелец сидел к ней спиной. Это Ауэрхан, поняла она, и облегчение разлилось по всему телу. Он наверняка искал ее после ужина и теперь явился утешить. Урсула дотронулась до его плеча.

Человек обернулся, и она отдернула руку.

– Ты понадеялась на красоту твою и, пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему[21]…

Голос его был точно небесный рокот, что доносится издалека, предвещая бурю. От пришедшего пахло вином, но откуда-то Урсула знала, что он совершенно трезв.

– Женщина, оголяющая себя перед мужчиной, все равно что прелюбодействует, – он говорил очень тихо и без всякого выражения, точно читал книгу на незнакомом языке, не улавливая смысла слов. – Я знаю твою семью, Урсула Зауэр. Твой отец не пропускал ни единой службы. Он молился за каждого грешника, которого был вынужден отправить к Господу. А твоя мать больше всего на свете боялась, что какая-нибудь из ее дочерей собьется с пути. Что ж, это случилось. Россказни о том, что ты якобы вышла замуж, как порядочная женщина, – полная чушь! Теперь мне ясно, что у тебя были иные причины не показываться родным на глаза.

Во рту как будто совсем не осталось слюны. Урсула разомкнула ссохшиеся губы:

– Что значит «не пропускал»?

Зильберрад сухо рассмеялся, и от этого у нее мурашки побежали по спине. Она попыталась отодвинуться, но он одним молниеносным движением схватил ее за подол и потянул его вверх, так что показался край чулка и нижней рубашки.

– Твой отец скончался от гнилой горячки[22] нынешней зимой, сразу после Рождества. Он разлагался живьем, пока ты тут жрала и блудила!

Он хочет ее напугать, поняла Урсула. Проучить за то, что слишком откровенно оделась во время ужина. Ее отец не мог умереть! Ни он, ни матушка никогда не болели даже насморком. Отец мог легко поднять двух дочерей одной рукой. Его гигантский рост всегда устрашал окружающих, а ей он казался крепостью. Зильберрад даже толком не был знаком с ним. Это ложь!

Занятая этими мыслями, она слишком долго сидела неподвижно, когда следовало бы бежать. Внезапно Зильберрад дернул юбку на себя, и Урсула потеряла равновесие, упала на спину, ударившись затылком о столбик кровати. В голове загудело. Зильберрад навалился на нее, вдавив в кровать. Урсула попыталась упереться ладонями ему в грудь и оттолкнуть. Это ведь несложно, она позволяла Харману себя целовать, но, стоило ему зайти чуть дальше, отпихивала без всякого труда…

Однако Зильберрад не походил на Хармана. Он был огромен, как скала, что падает на тебя сверху, дробя каждую косточку. Он хрипел и смеялся. Сжал в одной руке обе ее кисти, так что Урсула не могла даже пошевелить пальцами. Она хотела укусить его, но испугалась, что тогда он точно выбьет ей все зубы. Лишь когда Зильберрад задрал на ней юбку, коленом разводя ноги, она вдруг вспомнила, что может кричать. Агата и Кристоф наверняка еще здесь! И Ауэрхан, который услышит ее, где бы она ни была!

– Ш-ш. – Его губы коснулись мочки ее уха. – Твой отец умер, но матушка-то жива. Осталась, бедняжка, совсем одна с детьми в городе, где столько ведьм…

Урсула забилась, как зверек, попавший в силки, но Зильберрад даже не шелохнулся. Он ждал. Она попыталась заплакать, чтобы разжалобить его, но слезы кончились. Потом он сдавил рукой ее грудь, но через жесткий корсаж она этого почти не почувствовала. Ауэрхан в ее снах тоже прикасался к груди, но это было совсем не так. Все было не так.

Он долго не мог войти. Урсула даже начала верить, что ее тело не пустит его, но тут Зильберрад, устав ждать, насильно протолкнулся внутрь. Она даже подумать не могла, что это так больно! Ее словно раздирали изнутри пыточной грушей. Схватив подушку, она вгрызлась в нее зубами. Зильберрад был везде. Он проникал в ее тело через каждое отверстие, наполнял ее собой, огромный, вспотевший. Его пальцы впивались в кожу ее бедер. Зубы погружались в нежную плоть плеча. Ей казалось, что внутренности ее разорвало. К горлу подкатила тошнота. Она успела отшвырнуть подушку и повернуть голову набок, прежде чем ее вырвало.

Тогда он с отвращением оттолкнул ее. Урсула успела только перевернуться на живот и свеситься с кровати. Желудок исторгал свое содержимое, словно надеясь таким образом избавиться от любого следа, оставленного Зильберрадом. После рвоты она почувствовала себя обессиленной. Даже если бы насильник сказал, что возьмет ее еще раз, она и тогда не сумела бы убежать. Но вместо этого Зильберрад по-отечески погладил ее по голове и сказал:

– Помни о своей семье. Даже такие суки, как ты, способны на привязанность.

Глава 12

– Что там за крысиная возня? – Кристоф раздраженно повернулся, задел локтем кубок с вином и чудом не уронил его со столика.

– Берта с бесами забавляется, – предположила Агата.

Они устроились в кабинете Вагнера втроем. Ауэрхан, Кристоф и Агата частенько сидели так весенними вечерами, когда хозяина поместья ничего не радовало, и разгоняли тоску книгами и историями. Если Кристофа разговорить, он превращался в прекрасного собеседника, открытого, веселого и легкого. То вспоминал, как они с Фаустом бежали из Нюрнберга, притворяясь странствующими монахами, то рассказывал, как уже после смерти Доктора им с Ауэрханом запретили появляться на горе Броккен…

Агату это признание в свое время потрясло, и она потребовала подробностей. За что могут выгнать с черной мессы? Недостаточно почтительно совершил oculus infame? Не похвалил рагу из младенческого мяса? Кристоф скривился и лениво ответил:

– Ангел мой, черная месса – это смертельно скучное событие, на которое собираются старые уродливые ведьмы, чтобы перемыть кости другим старым уродливым ведьмам, которые не явились. И каждая при этом мнит себя повелительницей мира и Мессалиной самого Денницы.

– Так за что вас выгнали? – настаивала Агата.

Вместо Кристофа ответил Ауэрхан:

– За драку.

Оказалось, что на черной мессе дозволительно предаваться чревоугодию и блуду, а вот простонародный мордобой не приветствуется. Однажды кто-то из присутствующих магов в недостаточно почтительном ключе упомянул Фауста, который брезгливо относился к подобным сборищам. Все поняли бы, если бы Кристоф попытался отравить обидчика или отправил бесов свести с ума всю его семью. Но вот того, что он развернется и одним ударом кулака выбьет ублюдку сразу три зуба, не ждал никто. Демон этого колдуна возмутился, Ауэрхан ему достойно ответил, а дальше началась безобразная общая свалка, после которой зачинщиков навсегда изгнали с Броккена.

О содеянном ни человек, ни демон не жалели. В какие бы шелка ни рядился Кристоф и сколько бы книг он ни прочел, в глубине души он всегда оставался простым парнишкой из Виттенберга. Агата с теплотой вспоминала тот вечер, когда ей поведали эту историю. Редкие часы близости с наставниками приносили ей душевный покой. Тогда казалось, что у нее есть хоть какой-то призрак семьи.

Но сегодняшняя ночь выдалась совсем иной. Агата и Кристоф устроились в креслах друг напротив друга. Она успела переодеться в домашнее платье. Раф оставил на шее красную зудящую полосу. Ауэрхан подбрасывал поленья в печь. Кристоф же злился – на Ауэрхана, на нее и на себя, – но никак не мог определиться, на ком первом сорвать свой гнев.

– Ты выбрала отвратительное платье, – наконец заявил он. – Обрядилась монашкой. Сидела как вареный карп.

Они не обсудили заранее, как Агате себя вести, но она догадывалась, чего ожидал ее опекун. Кристоф любил хвастаться редкими картинами и книгами из своей коллекции. Он мечтал, что Агатой тоже удастся блеснуть. Вот только она от такой идеи не пришла в восторг. Обычно покорная его воле, на сей раз Агата поймала себя на мысли, что не хочет наряжаться ради убийцы матери и говорить с ним. Единственное, чего она по-настоящему хотела, – это взять в кладовке топор и размозжить ему голову.

– Маленькая неблагодарная мерзавка! – кипятился Кристоф. – Я надеялся посмотреть на его рожу, когда ты заткнешь его за пояс ученой болтовней, как ты умеешь.

– Если вы с Ауэрханом для этого меня обучали, то зря потратили столько сил. Могли бы обойтись парой фраз на латыни. Почему мы не убьем его?

Кристоф откинулся в кресле и вздохнул. Они с Ауэрханом обменялись взглядами. Значит, уже обсуждали это. Никто не любит внезапных вторжений.

Забавно, что, живя бок о бок со слугами Сатаны, сама она ни разу не причинила вреда ни одному живому существу, если не считать охоты. Но мысль об убийстве Рупрехта Зильберрада приводила Агату в радостное возбуждение. Она откуда-то знала, что с его смертью с души падет тяжкий груз. Никогда прежде она не испытывала такого страха перед кем-то, как сегодня днем. В Зильберраде пряталось что-то жуткое и громадное.

– Вы хотите испытать меня? – спросила Агата. Она наклонилась, коснулась его руки. – Убедиться, что я способна убить человека?

Кристоф вздохнул:

– Ангел мой, нет ничего проще, чем убить человека. Я проделывал этот фокус десятки раз. Поверь мне, сложнее промыть кишки для колбасной оболочки, чем отправить кого-то на тот свет.

Агата взяла его за запястье, прижалась щекой к руке. Кристоф Вагнер запрещал всякую привязанность под крышей своего поместья, но испытывать благодарность не возбранялось. Он вырастил ее, сделал той, кем она стала, отрезал все лишнее от ее характера и закалил то, что осталось. Его условия были просты: она обязана стать лучшей. Взрастить в себе все добродетели Фауста, отточить свой ум до совершенства, заткнуть за пояс всех рожденных за последнее столетие великих мужей, превзойти Парацельса, Галилея и Кеплера. Кристофа не смущало, что она родилась женщиной. «Ты не такая, как остальные, – убеждал он. – Ты никогда не выйдешь замуж и не изуродуешь свое тело родами, не превратишься в жирную бабенку, у которой из всех развлечений только сплетни и походы на рынок. Я подарю тебе свободу».

До сего дня эта мысль утешала Агату. Она знала, для чего живет. Даже ее мать умерла, чтобы она могла посвятить себя делу Фауста. Никто не мог пробудить в ней тревогу.

Кроме Рупрехта Зильберрада.

– Если это так просто, почему вы не сделаете этого?

Она посмотрела на Ауэрхана. Демон перестал возиться с печкой и встал позади кресла Кристофа, заложив руки за спину.

– Не сейчас. – Кристоф развалился в кресле, закинув ногу на подлокотник. – Мы не знаем, кому он рассказал, что отправился к нам. К тому же он со спутником, так что придется убить и его. Не смотри на меня так, ты сама притащила его сюда! Можешь не оправдываться – я не сержусь. Доктор тоже демонстрировал удивительную рассеянность, когда дело касалось житейских дел, а не ученой премудрости. Так вот, мы с Ауэрханом уверены, что он не стал бы заявляться на мой порог без защиты. Я не собираюсь убивать его этой ночью, но он подкинул мне одну интересную мысль…

Агата попыталась скрыть разочарование, но могла особенно не стараться. Когда Кристоф Вагнер говорил, мало что могло отвлечь его. По его словам, Рупрехт Зильберрад давно понял, что охота на ведьм в Ортенау не поможет ему по-настоящему высоко взлететь. Надо было попробовать что-нибудь другое. Зильберрад верил, что грядет война – верный друг предприимчивых ловкачей вроде него. Он даже поделился с Вагнером своими планами отправиться в Гамбург, где собирался скупать оружие, серу и селитру – самую ценную вещь на войне.

– Это навело меня на мысль. – Кристоф повернулся к Ауэрхану: – Давненько мы с тобой, мой друг, не приводили в порядок наши дела. Пара лишних домов нам не повредит, ведь так?

Когда-то Агата верила, что Ауэрхан способен просто осыпать Кристофа рейсхталерами с ног до головы, стоило тому щелкнуть пальцами. Позже она выяснила, что демоны так не поступают. Они не могут сделать деньги из воздуха. Скорее показывают тебе подвернувшиеся возможности и помогают ими воспользоваться.

– А где сильнее всего падают цены на имущество? – вопросил Кристоф.

– Там, где люди не хотят жить? – предположила Агата.

Вагнер расплылся в улыбке, довольный ее догадкой.

– Именно, девочка моя! Ауэрхан, где сейчас свирепствует чумное поветрие?

– Я слышал, в Эльвангене дела совсем плохи.

– Чудесно! Туда мы и отправимся, – Кристоф хлопнул себя по коленкам, а затем внезапно посерьезнел. – И вот что, Агата… Не переживай насчет Зильберрада. Как только это будет безопасно, я велю Ауэрхану разорвать его и развешать кишки по ближайшим соснам, только ради твоей улыбки.

Демон прочистил горло, как будто собирался что-то сказать, но в последний миг передумал.

* * *

Урсула пролежала неподвижно всю ночь. Она осталась в том же положении, в каком ее бросил Зильберрад: поперек кровати, голова на самом краю, юбка задрана до подмышек, – и встала только тогда, когда в комнату проник блеклый утренний свет. Поленья в камине прогорели до серых пепельных коробов.

Между ног у нее запеклась кровавая корка, живот болел нестерпимо. В голове звенела пустота. Стараясь лишний раз не дотрагиваться руками до кожи, Урсула вытянула из спутанных волос ленты и бросила их на пол. Достала из-под кровати ночную вазу и помочилась, поскуливая от жжения. Будь это пыткой, палач позаботился бы о ее ранах, промыл их и перевязал. Отец всегда серьезно относился к этой части работы – чинить он любил больше, чем ломать.

Тело слушалось плохо. Держась за стены, Урсула спустилась к конюшням. Лошади дремали в своих стойлах. Она знала, где лежит веревка и где отыскать низкий стульчик, на котором Харман чинил сбрую. Дочь палача умеет то, что невдомек другим девушкам. Когда матушка не видела, Урсула повторяла за отцом эшафотный узел.

Быстрее, быстрее, пока весеннее солнце не разогрело воздух и не вернуло ей разум! Тело содрогалось от озноба, но руки помнили свое дело. Жесткая пенька терлась об укусы на шее. Когда она встала на краю шаткого стула, Гектор из стойла посмотрел на нее большими человечьими глазами. Отец рассказывал, что иногда приговоренных приходится с такой силой толкать с лестницы, что палачи и сами летят вслед за ними. Урсула пыталась молиться, но молитва застревала внутри. Да и какой теперь в этом смысл? Хорошо, что не видно неба. Нестерпимо было бы расстаться с весенним небом…

Она с силой толкнула ногами стул, но в то же мгновение что-то с размаху врезалось в нее. Веревку рассекли ножом, и Урсула упала спиной на пол. На ней снова кто-то лежал, и она начала отбиваться изо всех сил, царапаясь, как дикая кошка.

– Урсула! Урсула, это я!

Открыв глаза, она увидела лицо Хармана. Должно быть, он только что вернулся из Фрайбурга и решил первым делом проведать лошадей.

– Что случилось?!

Его взгляд упал на следы зубов у нее на шее, потом на пятна крови на юбке, и Харман все понял. Его лицо побелело. Он усадил ее рывком и прижал к себе. Тогда что-то треснуло у нее в груди и полилось наружу. Урсула сидела с обрывком веревки на шее и рыдала, захлебываясь и скуля, как раненая собака. Харман укачивал ее в своих больших крепких руках и что-то шептал. Если бы получилось с веревкой, она бы уже была на полпути в ад, потому как нет греха тяжелее. Харман уберег ее от самой большой ошибки в ее жизни.

Урсула затихла, но конюх все равно раскачивался, держа ее в объятиях, и тоже плакал. Его слезы капали ей на макушку.

– Я знаю, кто это сделал.

«Откуда? – хотелось спросить Урсуле. – Ты ведь только что приехал». Но голос окончательно отказал ей. Харман отодвинул ее, посмотрел ей в глаза.

– Никому не говори, – она произнесла это шепотом, но он понял, кивнул и поцеловал ее в лоб сухими обветренными губами.

Интерлюдия

1534 год, Мюнстер

После выздоровления Фауста дела пошли в гору. Доктор заметно ободрился и даже решил отправиться в путешествие в Новый Иерусалим. Совсем недавно этот город именовался Мюнстером, но ныне получил другое имя и превратился в оплот движения анабаптистов, которые называли себя не иначе как «перекрещенцами». Пару месяцев назад они одержали победу в городском совете и захватили Мюнстер. Прежние власти бежали, а в городе всем теперь заправляла компания единомышленников во главе с бывшим лютеранским священником Бернхардом Ротманном и дружком его, в прошлом пекарем из Харлема, Яном Маттисом, что явился в Мюнстер совсем недавно и уже навел там шороху. Кристоф слышал, что на родине за лишнюю болтовню Маттиса хорошенько выпороли на площади, да еще и язык ему будто бы проткнули насквозь. Как видно, это его не остановило, разве что заставило держаться подальше от дома.

Бургомистром Нового Иерусалима сделался некто Бернхард Книппердоллинг, что еще вчера успешно торговал шерстью, а сегодня уже печатал одну за другой брошюрки авторства Ротманна. Идеи там высказывались более чем сомнительные: мол, все люди рождены равными, и ежели у вас нет ни гроша за душой, так добро пожаловать в общину, где всего хватает для всех!

– Анабаптисты стараются жить согласно евангельским заповедям, – восхищенно говорил Фауст. – Хотел бы я взглянуть на этот Новый Иерусалим! Вдруг у них получится? Господь ведь в самом деле сотворил всех равными.

– Заяви я такое моему бате, он бы мне врезал хорошенько, – заметил Кристоф.

А уж когда он узнал, что все, кто приезжает в Мюнстер, должны делиться имуществом с остальными горожанами, то совсем встал на дыбы.

– Где это видано? – возмущался он, размахивая руками. – Чтобы честный человек вот так, за здорово живешь, отдал нажитое непосильным трудом!

– То-то ты перетрудился, бедняжка, – хмыкнул Мефистофель.

Но Кристоф от своего не отступал. Когда до Мюнстера оставалось полчаса пути, он собрал свои башмаки, куртку и прочие ценные вещи, завязал их в узел и закопал в приметном месте. Через городские ворота он прошел босой, в одной рубахе и залатанных штанах. Их приняли тепло, никто не сорвал с Кристофа последнюю рубашку, напротив – с ним поделились стоптанными башмаками и горячей похлебкой. Правда, другим добром разжиться не вышло: пришли стражники и заявили, что для нищего ряха у него больно довольная и румяная.

Фауста же встретили с большим уважением и познакомили с тем самым Яном Маттисом, который утверждал, что он-де ни много ни мало истинный пророк Божий Енох. По мнению Кристофа, ни на какого пророка он не походил. Болтливый пузатый бородач, в котором за версту видно бывшего пекаря! Но своих мордоворотов он называл не иначе как «апостолами», и в городе к нему прислушивались. От «Еноха» ни на шаг не отходил его дружочек Иоанн фон Лейден. Новые знакомые живо нашептали Вагнеру, что никакой он не дворянин – хоть и впрямь родился в Лейдене, – а обычный портной по фамилии Букхольдт. Тоже знатно себе на уме, даром что ненамного старше Кристофа.

Пока Фауст расспрашивал местных об их учении, Кристоф поддался всеобщему ликованию, охотно покрестился второй раз и принял живейшее участие в уничтожении икон, вынесенных из католических храмов. Правда, потом Доктор запретил ему присоединяться к погромам. Хотя резкость суждений анабаптистов была поначалу ему симпатична, бездумное разрушение претило. А уж после приказа сжигать все найденные в городе книги, кроме Библии, Фауст и вовсе перестал хорошо относиться к «перекрещенцам». «Какие они христиане? – ярился он. – Обыкновенные вандалы!»

Горожане же охотно занимали опустевшие дома. Католики и лютеране покинули Мюнстер, так что брошенных зданий было довольно. Кристоф даже подумывал обзавестись своей собственной усадьбой, пока местные его не осадили. Тут, сказали они, не бывает ничего своего, все общее.

Общее так общее, рассудил Кристоф. Хорошо, что башмаки и куртку он удачно прикопал заранее.

В остальном он уже привык к здешним порядкам, и тревожили его только войска изгнанного князя-епископа Франца фон Вальдека, которые подступали все ближе к городским стенам. Как бы кто не откопал его добро! Вагнер старался держаться поближе к Фаусту и Мефистофелю, по несколько раз на дню спрашивая у своего господина, не забудет ли он его в Мюнстере случайно.

На Пасху Ян Маттис предстал перед народом на площади с торжественной и мрачной рожей. Он во всеуслышание объявил себя уже не Енохом, а новым Гедеоном, что Кристофа совершенно не удивило. Но вот что его взволновало, так это заявление Маттиса: мол, именно сегодня на землю спустится сам Иисус Христос и совершит суд над нечестивыми. Погода была скверная, и Кристоф решил, что, будь он Спасителем, выбрал бы местечко потеплее и посолнечнее.

Маттис тем временем собрал двенадцать человек, готовых выйти с ним против армии фон Вальдека.

– Не вздумай этого делать! Это самоубийство! – настаивал Фауст. Он недолюбливал Маттиса, но не желал смотреть, как тринадцать безумцев отправляются на верную смерть. Бородач положил руку на плечо Фауста и одарил его покровительственной улыбкой:

– В тебе мало веры, старик…

Кристоф задохнулся от возмущения. Фаусту было лишь немногим за пятьдесят!

– Апостольское войско непобедимо, – продолжал Маттис. – Мне не нужно оружие, чтобы противостоять им. Только Господь.

Глаза у него были совершенно безумные.

По всему выходило, что настроение у Господа в тот день не задалось. Последователей Маттиса ландскнехты тут же прикончили, а его самого порубили на мелкие кусочки, которые позже горожане собирали в корзину, как грибы. Голову пекаря наемники накололи на пику, а яйца прибили к городским воротам.

Эта кровавая расправа привела Фауста в мрачное расположение духа. Кристоф случайно подслушал его разговор со слугой в ту ночь.

– В городе собираются демоны. Будет пир, – предупредил Мефистофель. – Не хочешь уехать, пока тут не стало слишком жарко?

– Нет. Я хочу досмотреть.

«Досмотреть», как если бы это было представление… Вот уж вряд ли! Сколько Кристоф знал Доктора, тот никогда не выбирал роль обычного зрителя, а всегда предпочитал деятельное участие. Но надо признать, посмотреть было на что. Даже Кристофу становилось не по себе от увиденного.

Как гласит народная мудрость, свято место пусто не бывает. После Маттиса пророком стал Иоганн фон Лейден, которому немедленно посыпались с неба видения о скорой победе. На радостях он устроил себе настоящий королевский двор, обрядился в роскошные тряпки и стал ходить с вооруженной охраной. Все, кто смел сказать хоть слово против, немедленно лишались языка или жизни. Лейден даже лично казнил свою жену, посмевшую упрекнуть его в алчности.

Жаль только, в его видениях не говорилось, как победить с одними только пушками на церковных башнях против семи укрепленных гарнизонов вокруг города. Мефистофель уже летал за городскую стену и доложил, что в распоряжении князя-епископа около двух десятков картаунов и есть еще нотшланги и мортиры. Кёльн, Гессен и Клев тоже прислали свои пушки, не говоря уже о множестве пороха. Но Фауст не видел в том большой беды. Деньги епископа, заверял он демона, скоро закончатся, а боевой дух ландскнехтов ослабеет. Фон Вальдек посулил отдать им город на разграбление на целых восемь дней, но ведь его сначала взять надо! Да и продовольствия в Мюнстере пока хватало. Вдобавок анабаптисты совершили несколько удачных вылазок, сожгли пару орудий и изничтожили сколько-то бочек пороха. Сразу после Пятидесятницы войска князя-епископа попытались взять Мюнстер силой, но были отброшены.

После этого самомнение нового правителя выросло до небес. Фон Лейден объявил, что пора вернуть многоженство, и одну за другой взял себе шестнадцать жен, а единственную несчастную, отказавшуюся идти с ним под венец, обезглавил собственноручно. Ротманн, который сперва тихо возражал против таких порядков, полюбовавшись на пару отрубленных голов, переменил мнение и подтвердил, что так поступали еще ветхозаветные патриархи. Один из членов совета пытался подбить других на мятеж, но верных фон Лейдену все еще было больше.

Кристоф старательно ныл каждый день, уговаривая Фауста покинуть город. Даже многоженство выглядело совсем не так весело, когда в Мюнстер могли в любой миг ворваться войска князя-епископа. Какая тебе радость от многочисленных жен, если твои яйца болтаются на воротах?

Фауст тоже считал, что держать оборону бессмысленно. Рано или поздно Мюнстер должен был пасть. Доктор даже велел Мефистофелю проделать в крыше дыру, чтобы, чуть что, улететь на заколдованном плаще, но почему-то медлил… День за днем он откладывал отъезд, а вместо этого учил женщин готовить «утренний суп» для осаждающих, смешивая известь и масло, и помогал городскому совету расставлять на стенах орудия. На одной из самых больших пушек, «Ленивой Грете», он начертал несколько печатей, чтобы урон врагу был нанесен в троекратном размере.

Благодаря Фаусту – его познаниям в науке, астрологии и магии – город выстоял во время большого штурма. В последний день августа, едва рассвело, Кристофа разбудил пушечный выстрел. Он уже привык, что Мюнстер обменивается с солдатами князя-епископа залпами, не подскакивать же каждый раз ради этого… Но тут сам Фауст растолкал слугу:

– Вставай, лентяй! «Черт» стреляет!

Кристоф с трудом сел на кровати. «Чертом» называли гессенскую пушку. Значит, началось! Он поспешил натянуть штаны. Фауст уже расстилал на полу свой красный плащ. Они медленно поднялись над городом. Ветер в тот день был таким сильным, что Кристоф испугался, что его случайно сдует, и покрепче вцепился в ткань.

В тот день Мюнстеру пришлось нелегко. С высоты Кристоф наблюдал, как люди князя-епископа ловко карабкаются по лестницам, приставленным к каменным стенам. Среди взрослых арбалетчиков они с Фаустом заметили детей. Тощие пацаны лет двенадцати, лохматые, дикие, охваченные каким-то безумным азартом, что вытеснял страх, упрямо сжимали в руках оружие. Их стрелы летели как попало. Дым от загоревшихся во рву фашин поднимался вверх, белой завесой скрывая нападающих. Фауст начертил в воздухе знак – Кристоф еще не знал его, – и дым рассеялся. Один из ландскнехтов, почти взобравшийся на стену, схватил одного из малолетних стрелков за башмак и резко дернул на себя. Мальчишка перевалился через зубцы, пролетел по дуге, глупо размахивая руками, и шмякнулся оземь далеко внизу.

В это мгновение Кристоф испытал такое отвращение к себе, что чуть не сиганул с плаща, чтобы присоединиться к защитникам города. Но Фауст удержал его за плечо.

– Ты им не поможешь, – спокойно сказал. – Им уже ничто не поможет.

И все же в тот раз солдатам не удалось взять приступом стены Мюнстера. Доктор тайным словом укрепил защитников, а на осаждающих наслал мороки и слепоту. Сам он оставался в тени, и никто так и не узнал, что именно благодаря ему горожане избежали резни. Фон Лейден охотно присвоил себе всю славу, провозгласил себя королем Иоанном I и закатил пирушку.

* * *

Осенью начался голод. Разгневанный поражением фон Вальдек велел взять Мюнстер в кольцо. Отрезанные от пастбищ и неубранных полей, горожане были вынуждены выгребать последнее, что оставалось в амбарах, и засаживать овощами дворики и пустыри. Лошадей съели первыми, а коров берегли до последнего, пока их стало нечем кормить, так что они стояли с пустым выменем. Рыдая, хозяева забивали скотину. Вместо двух общественных трапез в день теперь была только одна. Кристоф ходил на нее до последнего, пока Фауст не запретил объедать горожан. Кристоф особо не возражал: в Мюнстере начались грабежи, за лепешку или горсть зерна могли запросто перерезать глотку, поэтому он теперь старался лишний раз не высовывать нос на улицу.

В отличие от горожан, вместе с Фаустом и Мефистофелем он каждый вечер наслаждался отличным вином и изысканными кушаньями. Пришлось признать, что и от демона в услужении есть какая-то польза. Нежные перепелки, фаршированные инжиром, ароматный сыр, свежие, точно вчера сорванные с дерева персики… Но Доктор ел мало, а оттого сильно похудел и был сам на себя не похож.

– Съешьте перепелку. – Кристоф заботливо придвинул к господину блюдо. – Вы так себя измучаете.

– Они сковыривают белую краску со стен церквей, – Фауст говорил тихо, обращаясь явно к Мефистофелю, а не к Вагнеру. Демон притворился, что ничего не услышал. – Смешивают с водой и выдают за молоко. Овса осталось всего ничего. А мы тут обжираемся, как свиньи. Чем мы лучше этого мерзавца фон Лейдена?

– Не мы выставили отсюда всех католиков и лютеран, – беззаботно ответил Мефистофель, накладывая себе овощи. – Не мы объявили себя пророками и разозлили войско епископа. Да и я бы на твоем месте так не волновался, Иоганн. В городе есть парочка ловкачей, что промышляют в соседних деревнях. Не пропадут.

– Я хочу, чтобы ты накормил их.

То, с каким нажимом Фауст это произнес, подсказало Кристофу, что разговор ведется не в первый раз. Мефистофель вздохнул и откинулся на стуле, переплетя перед собой пальцы.

– Почему я должен это сделать?

– Потому что я приказываю тебе! – Фауст неожиданно трахнул кулаком по столу так, что вся оловянная посуда на мгновение подлетела, а Кристоф вздрогнул. Он мог пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда Доктор повышал голос.

– Я с радостью исполню этот приказ, накормив тебя. Достану лучшее вино, свежайшие фрукты, даже чесночную колбасу, хотя я терпеть не могу ее запах. Потому что мы подписали соглашение. А с этими бродягами я соглашения не подписывал. Пакт так не работает, Иоганн. Ты можешь просить все, что угодно, но только для себя.

– Господин, а вы сами не можете наколдовать? – робко поинтересовался Кристоф. – Вы же создавали всякие кушанья в Эрфурте.

В тот раз он видел своими глазами, как прямо из стола лилось вино. Деревянные ножки оплетала виноградная лоза, поднимаясь все выше и выше… Но Фауст отмахнулся:

– Это иллюзия. Наколдованными пирогами сыт не будешь. Людям только кажется, что они едят, а на деле животы остаются пустыми.

– Всяко лучше, чем мучиться от голода, – заметил Кристоф. Он предпочел бы ощутить у себя во рту сочный персик, даже если тот так и не доберется до желудка.

– Нет. Мы сделаем кое-что получше.

То, как это прозвучало, Кристофу не понравилось. Еще больше ему не понравилось, когда Фауст произнес вслух то, что задумал.

– Мы полетим на плаще за городские стены и украдем зерно у солдат. Но я для таких приключений стар, так что мне понадобится твоя помощь.

– Да вы с ума сошли! – ужаснулся Кристоф.

– В кои-то веки согласен с этим идиотом, – заметил Мефистофель.

– А если нас поймают?

– Улетим.

– А если в нас будут стрелять? Вы-то останетесь невредимы, у вас Пакт, а если они в меня попадут?!

Но Фауст был тверд в своем решении.

…В обычные дни Кристоф любил летать на плаще. Хотя поначалу было страшно, постепенно он привык, и страх сменился восхищением. Ему нравилось любоваться с высоты зеленой шерстью леса и сверкающими лентами рек. Воздух наверху был свежим и прохладным.

Но этой ночью он впервые не получил ни малейшего наслаждения от полета. Не радовало даже то, что с ними не было докучливого демона. Мюнстер внизу был тих и темен. Несколько часовых с факелами вяло двигались по улицам. Зато за пределами городских стен мир был залит огнями. Кристоф насчитал около сотни костров и сбился со счету. Белоснежные стены шатров напоминали неприступные скалы. Создавалось впечатление, что за пределами Мюнстера живет еще один город, куда более процветающий и мощный. Он гудел, как пчелиный улей, бряцал оружием и щерился дулами аркебуз.

– Как мы узнаем, куда приземлиться? – шепотом, как если бы тут, наверху, их мог кто-нибудь услышать, спросил Кристоф.

– Я уже знаю куда.

– Когда успели? – Он прикрыл рот рукой. – Вы что, уже летали сюда один? А если бы вас кто-то заметил?

Доктор усмехнулся. Интересно, это Пакт делает людей такими беспечными?

– Мы спустимся у обоза с зерном. Я отвлеку стражу, а ты сгрузи на плащ как можно больше мешков.

– А плащ сможет поднять как можно больше мешков?

Фауст задумался.

– Сбросим лишнее, если потребуется.

Они мягко приземлились в темноту поодаль от жилых шатров. Кристоф разглядел две телеги, груженные мешками, под охраной пары стражников с аркебузами. Он рассчитывал, что в этот час они будут сонными, но ничего подобного: солдаты азартно бросали кости, временами поглядывая на мешки, точно те могли сбежать. Кристоф и Фауст стояли всего в сотне локтей от них, так что, если бы игроки прислушались, они различили бы шорох листьев под подошвами сапог.

К счастью, Фауст не дал им такой возможности. Он взмахнул рукавами, и оба парня немедленно подняли головы, вслушиваясь. Один толкнул другого в плечо и показал куда-то в противоположную сторону.

– Стоять! – крикнул он и, подскочив, побежал в темноту. Второй последовал за ним. Кристоф не видел, какую иллюзию придумал для них Доктор, но знал, что скоро миражу придет конец. Торопливо он расстелил красный плащ перед телегами. Давненько он не поднимал ничего тяжелее собственного сапога! Хотя Кристоф всегда считал себя крепким малым, мешки были словно камнями набиты. Ругая себя за слабосилие, он кое-как переволок две штуки на плащ. Третий мешок развязался у него в руках, и часть зерна высыпалась на землю. Еще два – и места на плаще почти не осталось. Фауст схватился за шестой, но Вагнер его остановил.

– Не взлетим! – громким шепотом предупредил он.

Немного поколебавшись, Фауст кивнул. Вдвоем они кое-как устроились между пыльными мешками. Доктор произнес заклинание, и углы плаща затрепыхались, но сам он остался лежать на земле, придавленный неподъемным грузом. Без колебаний Кристоф столкнул один мешок на землю, и плащ стал медленно подниматься в воздух.

Хотя затея Доктора увенчалась успехом, полет с четырьмя мешками зерна стал самым страшным в жизни Кристофа. Плащ летел определенно не как обычно и часто кренился вбок, так что Вагнеру удавалось держаться на месте, только вцепившись обеими руками в ткань. У самого дома плащ сдался и резко пошел вниз – слишком резко, по мнению Кристофа! Он хотел спихнуть еще мешок, но Фауст остановил его резким жестом. Лишь чудом они приземлились в целости и сохранности.

– Надеюсь, оно того стоило, – выдохнул Кристоф.

– Стоило, если это поможет людям, – твердо ответил Фауст.

* * *

Кристоф знал, что все пойдет не так.

Мефистофель знал, что все пойдет не так.

Один лишь Фауст до сих пор тешил себя сказками о благородстве человеческой души. Но Кристоф усвоил твердо: если ты раздаешь что-то бесплатно, это закончится кровопролитием. Так оно и вышло.

Рано утром Фауст явился на рыночную площадь с четырьмя мешками зерна. Спрыгнул с лошади, сдернул с телеги рогожу и громко объявил: «Бесплатное зерно! Возьмите по миске на каждого члена семьи. Не жадничайте. Знайте меру». Народ, зачарованный видом зерна и голосом Доктора, послушно выстроился в очередь с деревянными мисками и тряпичными сумами в руках. Женщины твердили, что дома у них дети – пятеро, нет, шестеро! – и все при смерти. Те, что стояли за ними, злобно шипели: «Да как же! У нее в том году первенец родился!», но кричать опасались: а ну как завопишь и зерна вовсе не дадут?

На мгновение Кристоф даже поверил, что он ошибся и что все и впрямь пройдет гладко. Но потом крупный грязный детина отпихнул стоявшего перед ним старика и принялся грести зерно горстями, ни на кого не обращая внимания.

– Сколько человек у тебя в семье? – поинтересовался Доктор.

Детина сплюнул себе под ноги.

– Один он остался, – пояснил кто-то, – жену свою со свету сжил.

– А ты пасть закрой! – взъярился наглец.

– Если ты один, можешь взять не больше одной миски, – Фауст сделал шаг вперед.

– А кто мне запретит?

Кристофу хорошо были знакомы такие типы. Они тупые, но быстрые и пронырливые, и у них всегда при себе нож. Он успел прыгнуть вперед, становясь между подонком и Фаустом. Детина сделал выпад, но промахнулся. Толпа заволновалась, только Доктор остался спокоен. Одной рукой он отодвинул Кристофа и пошел прямо на мужика с ножом без всякой опаски. Тот сперва только хмыкнул, но затем глаза его округлились, с лица сошла краска, и он попятился. Кристоф видел такое много раз: Доктор навел морок, и теперь кто знает, что так сильно напугало детину? Может, мамку свою увидел. Смутьян отбросил нож и покорно двинулся в конец очереди.

Но когда всем уже казалось, что порядок восстановлен, кто-то исподтишка разрезал один из мешков, и зерно полилось на землю, как пиво из дырявой бочки. Теперь толпу было не сдержать. Кристоф чудом успел схватить Фауста за руку и, работая локтями, вызволить из толчеи. Доктор порывался что-то сказать, но когда обернулся на то место, где стояла телега, только вздохнул и прикрыл глаза.

Люди бросились к вожделенным мешкам, не разбирая, кто сват, кто брат. Они толкали и отпихивали друг друга. Кто-то попытался уволочь мешок в одиночку, но на него тут же набросились пятеро, повалили на землю и принялись пинать с таким остервенением, что только ребра захрустели. Молча Кристоф с Фаустом наблюдали, как вчерашние подруги с визгом таскают друг друга за волосы, как мужики колотят всех без разбору, выбивая изо ртов последние оставшиеся зубы, а дети в давке падают на землю и больше не поднимаются, затоптанные чужими башмаками. Разбросанное по земле зерно смешалось с кровью, и крови было больше.

– Им бы хватило, если бы они взяли по одной миске, – тихо произнес Фауст.

– Нет, – возразил Кристоф. Он-то никаких иллюзий относительно людей не питал, да и знал по себе: окажись он среди этих несчастных, попытался бы своровать зерно, не успела бы телега доехать до площади. – Ну, может, им хватило бы на один скудный ужин. Так завтра-то все равно брюхо потребует своего. Они так только голоднее будут.

– Что ты предлагаешь? – сверкнул глазами Доктор.

Кристоф вздохнул и предложил то, о чем твердил уже месяц: улететь отсюда к чертям собачьим. Вот только на этот раз Фауст согласился.

Видеть его потухший, опечаленный взгляд было больно.

Часть 3

Глава 13

1611 год, Эльванген

Все жители поместья давно привыкли к тому, что настроение хозяина меняется в соответствии с временами года. Весной он пребывал в мрачности, зато летом впадал в беспокойное оживление и не успокаивался, пока не находил себе дело. В этом году стадия оживления настала раньше обычного. Агата ожидала, что до Пятидесятницы опекун не воспрянет духом, но он всех удивил.

А вот на Урсулу, напротив, напала странная меланхолия. За иглу она теперь бралась, только если требовалось что-то починить, а все остальное время помогала Берте на кухне или выполняла мелкую домашнюю работу, для которой годились и бесы. Агата наблюдала за ней внимательно и терпеливо. Отмечала, как постепенно взгляд служанки погружался внутрь и делался бессмысленным, как у слепой старухи. Говорила она совсем мало и, как выяснилось, прекратила гулять с Ауэрханом по утрам. Сперва Агата решила, что Урсула поссорилась с демоном, но последний заверил ее, что после отъезда Зильберрада они ни разу не беседовали. Тогда стало ясно, что девушка занедужила.

Должно быть, причина лежала в переизбытке черной желчи. Возможно, на нее так влиял Сатурн…

– Все просто, – сказал Кристоф Вагнер, у которого всегда все было просто. – Ей скучно, а скука, как известно, хуже любой болезни. Надо немедленно отправляться в путь. Вот увидите, она тут же придет в себя! «К нам, братья, к нам, народ бездельный! Держали путь мы корабельный»[23]…

Агата сомневалась, что Урсулу развеселит поездка в чумной город, но спорить с Вагнером, когда он в таком настроении, было бессмысленно. Ее беспокоило только, как бы им не пасть жертвами собственной глупости. Но оказалось, что Вагнер продумал и это. Он решил прибегнуть к помощи великого губернатора ада, демона Марбаса, который способен как насылать болезни, так и ограждать от них. По такому случаю Вагнер даже смахнул пыль с «Книги о служебных обязанностях духов»[24], прогнал всех, кроме Ауэрхана, и погрузился в работу.

Это были редкие дни полного единодушия всех обитателей поместья, за исключением его хозяина. Все, кроме Вагнера, страстно мечтали, чтобы путешествие не состоялось. К сожалению, переговоры с демоном (очевидно, ошеломленным такой просьбой) прошли успешно, и он изготовил для Урсулы и Агаты сигилы – демонические печати, которые должны были оградить их от чумы. Теперь причин откладывать поездку больше не было.

В первый день их путешествия Кристоф Вагнер наконец поделился со спутниками своим грандиозным планом во всех деталях. «Во-первых, лес, – говорил он. – Древесина и смола – вот главные ценности Эльвангена. На этом можно разбогатеть! Ведь сейчас, в разгар чумы, для работы на делянках не сыщешь людей, и владельцы (если они, конечно, еще живы) продадут свои участки за бесценок».

– Правильно ли я понимаю, – уточнила Агата, стараясь говорить как можно сдержаннее, – что мы едем в Эльванген, чтобы купить лес? Из Шварцвальда?

– Совершенно верно, мой ангел! – обрадовался Кристоф. – Но не только!

Вторая его цель была куда смелее. Кристоф Вагнер жаждал стать владельцем замка. Он мечтал обозревать с башен поля и виноградники, бродить по широким галереям и наслаждаться свежим воздухом, не смешанным с городским смрадом. До их поместья в чаще леса городской смрад тоже не долетал, но это было совсем другое.

Выбор Вагнера пал на Эльвангенский замок, что служил резиденцией князей-пробстов. Нынешний владелец Иоганн Кристоф фон Вестерштеттен совсем недавно занялся его ремонтом, так что замок, можно сказать, был как новенький. По счастью для такого ловкача, как Вагнер, на город напала чума, и в замке – да и в самом Эльвангене, если начистоту, – теперь никто не желал жить. Город стремительно нищал. По задумке Кристофа, ему оставалось только явиться внезапно, как демон из горшка царя Соломона, и заявить, что он готов купить эту разнесчастную, никому не нужную громадину. «Князь-пробст будет рыдать от счастья!» – заверял он Ауэрхана и Агату.

* * *

Поездка выдалась тяжелой. На третий день зарядил дождь, который сопровождал их до самого Эльвангена. Колеса увязали в грязи, кони пугались грома и отказывались идти по бездорожью. На подъезде к городу они заплутали. Капли барабанили по крыше кареты и сквозь щели просачивались внутрь. Привыкшая к сухости библиотеки Агата предпочитала протекающей крыше протекающее небо. Они с Кристофом, который тоже устал от заточения, пересели на верховых лошадей и поскакали вперед, едва разбирая дорогу. Шум дождя был так силен, что переговариваться они могли только криком. Ауэрхан взял у Хармана поводья, а возничего отослал отогреваться внутрь. Только когда земля вздыбилась холмами и между ними показались алые замковые башни, путники перевели дух. Значит, сегодня они заночуют в тепле.

Князь-пробст Иоганн Кристоф фон Вестерштеттен обладал исключительно добродушным лицом. Круглые румяные щеки, спокойные глаза в подушечках дряблых век, аккуратно подстриженные усы и кокетливые завитки у висков придавали ему сходство со сказочным мудрецом, который приносит подарки хорошим детям. Но он занимал должность князя-пробста Эльвангена вот уже восемь лет и пока в качестве подарков принес городу только голод, рост цен на зерно, холеру и чуму. Правда, построил в Эльвангене несколько новых кузниц и плавильных печей, но едва ли они покрывали весь нанесенный ущерб.

Агата забавлялась, представляя, как князь-пробст достает из мешка уродливых кукол с перекошенными рожами и раздает плачущим детям. Тучный, как Гаргантюа, гостей он принял со сдержанным удивлением, но вежливо. Держался прохладно, но поговорить о продаже замка неожиданно согласился. Агата подумала, что, пожелай он выставить их на улицу, она вцепилась бы в косяк и ни шагу бы не сделала в эту гнусь.

Их накормили горячим ужином и разместили на ночлег. За трапезой фон Вестерштеттен упомянул, что перестроил замок в итальянском духе: добавил несколько угловых башен и прекрасный арочный двор. Приложенными усилиями он гордился и сожалел, что теперь не может здесь жить.

– Вы ведь бо́льшую часть года проводите в Айхштетте, не так ли? – уточнил Кристоф Вагнер.

Ужин ему не нравился. Погода ему не нравилась. Да и сам фон Вестерштеттен ему тоже не нравился. Но так быстро отказываться от планов на замок Вагнер не желал.

– Все верно, – сдержанно подтвердил князь-пробст.

– Я слышал о ваших блестящих перспективах.

– Вот как? – удивился тот.

– Разумеется! – горячо заверил его Кристоф. – Говорят, со дня на день вы станете князем-епископом в Айхштетте. Что вам за дело будет тогда до этого городишки?

– Ну пока этого не произошло, я забочусь о вверенном мне Господом и кайзером Эльвангене, – пробсту явно ретивость гостя пришлась не по душе. – Мне больно смотреть на то, какая беда приключилась с нами. Надо думать, все дело в ведьмах.

Агата отложила ложку. Опять во всем виноваты ведьмы, ведьмы, ведьмы… Говорят, что они насылают неурожай и чуму, служат Сатане и хотят истребить весь род человеческий. За это их истязают и калечат, отрубают руки и сжигают на кострах живьем. А тем временем настоящий слуга Сатаны сидит напротив князя-пробста и льет в его уши льстивые речи подобно сирене, что своим голосом искушала Одиссея.

Агате хотелось уйти. Все эти истории о ведьмах она слышала сотни раз. Но, разумеется, это было невозможно.

– Взять хотя бы наше недавнее происшествие, – продолжал фон Вестерштеттен. – Прямо во время пасхальной службы колдунья выплюнула гостию! Хорошо, что священник сразу заметил. Страшно представить, какое проклятие старуха могла наслать на наши несчастные души!

– Ваше преосвященство, а что, если она просто не смогла проглотить гостию из-за старости или болезни?

Вообще-то Агата не собиралась ничего говорить. Слова вырвались из нее прежде, чем она успела как следует подумать. В конце концов, Кристоф же хотел, чтобы она вела светские беседы?

Князь-пробст посмотрел на нее так, словно прямо сейчас с ним заговорил осел. Такой человек, как он, не привык, что женщины находятся рядом, смотрят прямо, не опуская глаз, и говорят человеческим языком, а не бубнят себе под нос и не кричат.

– Если я не ошибаюсь, – учтиво продолжила Агата, – в миссале есть наставления о том, как быть, если Плоть Христова по неосторожности или случайности упала на пол. Зачем же сразу подозревать бедную старуху в намерении осквернить причастие?

Князь-пробст подождал в надежде, что Кристоф поставит на место свою воспитанницу, но тот молчал.

– Боюсь, вы не знаете, о чем говорите, фройляйн, – после длинной паузы ответил фон Вестерштеттен. – Да будет вам известно, что законники никогда не подходят к таким процессам спустя рукава. Исследуются все обстоятельства дела и репутация подозреваемых. А у нас каждая собака знает, что Барбара Рюфин – ведьма. Еще двадцать три года назад – старики помнят – она напустила мор на скотину. Страшное было время! Коровы валялись на пастбищах и гнили, как выброшенная из моря рыба. И все указывало на Рюфин. Если бы мой предшественник тогда принял меры, нас бы не постигли нынешние бедствия.

– Ваше преосвященство, вы верите, со смертью Барбары Рюфин чума уйдет из города? – спросила Агата напрямую.

Князь-пробст переплел пальцы, переводя взгляд с нее на Кристофа и обратно.

– Я верю, что Господь сам решит участь Эльвангена. Моя задача – всего лишь избавить город от греха.

«Тогда вам придется потрудиться», – хотела сказать Агата, но не успела. Кристоф обернулся к ней и улыбнулся одними губами, как умел только он:

– Ты устала, дитя. Пойди приляг.

– Я устала, – повторила она, вставая. Ножки стула с отвратительным звуком проскрежетали по деревянному полу. – Мне нужно прилечь. Прошу меня простить.

Она злилась на этого борова, который – она знала точно – отправит на костер еще не одну несчастную душу. Злилась на себя за то, что не сдержалась и не сумела вовремя промолчать. Но больше всего Агата злилась на Кристофа, для которого все это было не больше чем игрой.

* * *

Кроме фон Вестерштеттена в крепости проживали его канцлер, доктор Карл Киблер и еще сорок вооруженных солдат. Не желая ни с кем из них сталкиваться нос к носу, Агата преодолела путь между столовой и спальней по открытой галерее. Дождь прекратился, и сумерки затянули небо. У одной из колонн стояла Урсула и, укутавшись в шаль, смотрела перед собой. Не на город и даже не на небо, а просто вперед. Рядом, подобно верному псу, что следует за хозяйкой повсюду, застыл Харман. Должно быть, он не хотел оставлять Урсулу одну в замке, полном солдат.

Им с Урсулой отвели комнаты в западном крыле. Тут царили холод и сырость, по полу бежали сквозняки. Даже в разгар мая стужа заползала в каждый угол, сколько бы слуги ни подбрасывали дров в камин.

Харман любезно проводил девушек до их покоев и предупредил, что заночует неподалеку. «Просто чтобы вам было спокойнее», – добавил он. Это звучало нелепо: даже если обитатели замка решат вдруг напасть, что может один конюх против толпы вояк? И что может толпа вояк против демона? Одного Ауэрхана было бы достаточно, чтобы защитить их. Но Агата все равно заперла двери. Она устала и эту ночь хотела провести спокойно. Если бы в свое время Олоферн, вместо того чтобы пировать с Юдифью, сказал ей: «Иди вон из моего шатра, женщина! Я хочу спать!», то остался бы при своей голове.

Но не успела Урсула расшнуровать на Агате корсаж и распустить ей волосы, как явился Кристоф Вагнер и забарабанил кулаком в дверь:

– Открывай, мерзавка!

Агата знала, что он придет, но Урсула вздрогнула и засуетилась.

– Чем ты его так разозлила? – прошипела она, и это были, пожалуй, первые слова, которые Агата услышала от нее за последние дни. В ответ она только махнула рукой: мол, пустяки, ничего особенного.

– Я сказал, немедленно открывай!

– Я не одета, – предупредила Агата, подойдя вплотную к двери, но так и не дотронувшись до задвижки.

– Какое мне до этого дело?

– Ступайте спать! Если бы не вы, мы бы сейчас прекрасно проводили время дома, а не торчали в чумном городе. А теперь представьте, что подумает хозяин замка, если увидит, как вы ломитесь в спальню к своей воспитаннице!

– Она права, – раздался за дверью вкрадчивый голос Ауэрхана.

– Завтра ты выйдешь оттуда, – пообещал Кристоф, – и я на тебе живого места не оставлю. Ненавижу тебя!

– И я вас, – заверила его Агата.

Ответом ей были гневные шаги и грохот двери. Сейчас Ауэрхан утешит его: демону всегда удавалось быстро тушить пламя хозяйской злости. Впрочем, как уже выяснила Агата, по природе своей Кристоф был вовсе не гневлив. Долго сердиться ему было скучно. Раздражение, полагал он, только мешает вкушать удовольствия, что приготовила жизнь.

– Так чем ты его разозлила? – повторила Урсула.

Больше месяца прошло с их последней ссоры на конюшне, и с тех пор они едва ли сказали друг другу пару слов. Сперва Агата не обращала внимания на молчание служанки, а потом как-то затосковала. Разумеется, она не испытывала к Урсуле привязанности. Просто за время жизни вместе они выстроили вокруг себя некое подобие шатра, внутри которого были веселая болтовня и глупые шутки, понятные только обитателям зачарованного поместья. Когда Урсула сидела за шитьем, а Агата – за книгой, часы текли размеренно и, несмотря на тишину, приносили странное удовольствие. После ссоры Агата обнаружила, что сидеть за книгой в одиночестве – совсем не то же самое. Она попыталась найти то, что давала ей Урсула, в других домочадцах, но без толку. Кристоф не мог усидеть на месте, Берта не в силах была помолчать даже чуточку, Ауэрхан придирался к выбору книг, а Харман не одобрял чтение как таковое.

Агата откинула крышку дорожного сундука, который доставили в ее комнаты, и достала гребень:

– Я надерзила князю-пробсту. Жирный боров рассердился.

В любое другое время Урсула цокнула бы языком, или закатила глаза, или поджала губы. Но сейчас она только хмыкнула, и этот знак одобрения удивил и обеспокоил Агату.

В поездке прислуге вроде Урсулы полагалось спать на полу или на сундуке, но в спальне стоял такой холод, что об этом и речи не было. Агата позвала ее к себе, и они вдвоем залезли под одеяло. Простыни были сырые и ледяные. Здешние слуги даже не подумали принести медную грелку с углями, чтобы нагреть постель. Не сговариваясь, девушки повернулись друг к другу лицом. Урсула подложила ладонь под щеку, как будто у нее болел зуб. Агата отметила, что выглядит она не ахти. Похоже, недуг так и не отпустил ее.

– Еда тут преотвратная, – неожиданно созналась Урсула. – Я ни кусочка не съела.

Агата нахмурилась. Кормили их за ужином вполне пристойно. Даже она, избалованная лучшей стряпней Берты, не смогла бы придраться. Конечно, слугам наверняка дают что поплоше, но все-таки…

– Меня чуть не стошнило. – Урсула облизала пересохшие губы и поморщилась. – Ну ладно, стошнило.

– А что Харман? – спросила Агата.

– Уплетал за обе щеки.

Они полежали молча. Что-то вертелось в голове Агаты, но она никак не могла ухватить мысль. Неожиданно Урсула шепнула:

– Мне кажется, я больна.

Агата дотронулась до ее щеки. Теплая, но жара нет. Урсула дернулась от прикосновения, на мгновение ее глаза расширились, как от испуга.

– Мне и дома в последнее время ничего в рот не шло, кроме квашеной капусты, – продолжила она. – Так ее хотела, что едва полбочонка не слопала в подвале. А тут порченое все, как сам этот гнусный город. Поскорее бы убраться отсюда! Не приведи бог кровь начнется, я в этой сырости совсем умру.

Вот оно! Агата резко села. Пламя свечи рядом с кроватью колыхнулось.

– Как давно у тебя была кровь?

Хоть бы догадка не подтвердилась! Урсула уловила подозрение Агаты и задрожала сильнее, чем от холода. Она принялась считать, загибая пальцы, но несколько раз сбивалась и начинала заново.

– В то воскресенье отец Лукас читал проповедь о том, как Иисус накормил своих учеников. Я сама не пошла из-за крови, Берта мне пересказала.

«Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда..» Это читают на четвертое воскресенье Великого поста. Два месяца назад!

На лице Урсулы ошеломление сменилось ужасом. Она перевернулась на спину и схватилась за шею, как будто задыхалась.

– Это ребенок Хармана? – напрямую спросила Агата.

Урсула резко покачала головой.

– А чей тогда?

Наверняка речь шла о каком-нибудь юнце из соседней деревни, с которым Урсула познакомилась в церкви. Но девушка упорно молчала.

– Думаешь, он не захочет жениться? – догадалась Агата. – Не переживай. Как только вернемся, Ауэрхан поговорит с парнем и его родителями. Ему сложно отказать… Почему ты молчишь? Он что, уже женат?

Урсула не ответила ни да, ни нет. Неподвижная, с расширенными глазами, она казалась мертвой.

Агата тоже была растеряна. Конечно, она знала, что женщины беременеют и рожают, была знакома с анатомией и натурфилософией, читала эпитому De Humani Corporis Fabrica[25], знала, что, вопреки всеобщему мнению, сердце, а не печень, питает все тело кровью… Но все это было очень далеко от настоящей жизни, где в теле Урсулы день за днем рос незаконный плод. А если она связалась с женатым мужчиной, этот грех уже не получится прикрыть поспешным браком.

– Ты ничего не скажешь господину Вагнеру?

Голос у Урсулы был совсем слабый, как у умирающей кошки. За последние недели она сильно похудела. «Вот оно как, – думала Агата, – сперва младенец высасывает из тебя все соки, а затем разбухает внутри, как хлеб, брошенный в воду».

– Он меня прогонит, если узнает.

Агата не думала, что Кристоф выставит Урсулу за дверь. Его настроение менялось, как погода в мае, и зависело от множества обстоятельств: от того, что он ел, сладко ли спал, не стало ли ему скучно… Скорее всего, он позволит Урсуле остаться, но ей придется безвылазно сидеть в поместье, чтобы никто не увидел живот и не донес властям. Штраф за незаконнорожденного ребенка можно заплатить, но что делать с позором, если известия дойдут до Оффенбурга? Рожать тоже придется тайно, без повитухи, а потом сразу подбросить младенца куда-нибудь или…

Неожиданно для самой себя Агата сдавила плечо Урсулы и слегка встряхнула, чтобы та взглянула на нее.

– Это можно исправить прямо сейчас, слышишь?

Не с первого раза, но Урсула разобрала ее слова.

– Ты знаешь как? – ее голос был едва различим.

«Понятия не имею», – подумала Агата, но вслух бодро ответила:

– Конечно. Завтра мы все уладим.

Глава 14

Она не сомкнула глаз всю ночь. Вспоминала, как в детстве так же до утра лежала в кровати, прислушиваясь к звукам поместья. Тогда Агата выучила каждый шорох, каждый скрип половиц и легко отличала крысиную возню от игрищ мелких бесов. Эти звуки дарили ей утешение и спокойствие. Но Эльвангенский замок молчал тяжелой, каменной тишиной. Он накрывал их, точно огромный колокол.

Урсула спала урывками: часто просыпалась и вставала, доставала ночную вазу, ворочалась с боку на бок, вздыхала. Агата лежала молча и думала, что скажет Кристоф Вагнер, если обо всем узнает. Наверняка сначала разозлится. Для него, как и для тысяч мужчин в этом мире, не существовало последствий. Может, и его отпрыски бродили где-то по земле, хотя сам он уверял, что, не считая времен разгульной юности, с женщинами ложился крайне редко. Насчет Ауэрхана она не была так уверена. Что, если это он соблазнил глупышку Урсулу? Нет, едва ли. Демон сам бы нашел способ все уладить.

Кто бы ни был отцом ребенка, избавляться от плода им предстояло самим. Агата перебрала в уме все известные ей способы вызвать выкидыш. В медицинских текстах, что она читала, это обходили умолчанием. Даже князь Столас, что знакомил ее с полезными свойствами трав, если и упоминал абортивные свойства какого-нибудь растения, то лишь вскользь. Это знание не для высоких ученых умов. Подобным ремеслом владеют лишь те, кто сам не раз попадал впросак: женщины. А женщины не пишут трактатов, они действуют.

О том, как вытравить плод, Агате когда-то рассказывала Берта. «Бери болотную мяту, – говорила она. – Рута тоже сгодится. А лучше всего, если под рукой окажутся пижма, душица, что зовется материнской травой, можжевельник, зверобой, да еще кое-что…»

К пробуждению Урсулы Агата уже подготовилась. Она слышала, как за окном пробуждается Эльванген, похожий на огромный нарыв на теле страны. Как бы худо ни жил город, как бы ни страдал, пока в его стенах обитают женщины, они будут беременеть и рожать – или избавляться от детей.

Урсула просыпалась медленно, точно ночь в замке вымотала ее похуже тряского путешествия.

– Я приготовила нам плащи, – сказала Агата. – Недавно прошел такой дождь, что не удивляйся, если мы встретим Ноев ковчег.

Уже у самой двери Урсула вдруг схватилась за живот, совершенно плоский, а другой рукой дотронулась до плеча Агаты.

– Как думаешь, он может как-то сам исчезнуть?

– Никогда о таком не слышала, – призналась та. – Полагаю, если бы такое происходило часто, женщины не искали бы способ изгнать плод.

Урсула кивнула. Ответ ее не удивил.

* * *

Еще два месяца назад Урсуле казалось, что она усвоила урок, который преподал ей Господь. Она была тщеславна и позволяла себе обманываться. За это Бог отправил к ней Зильберрада, который надругался над ее телом. Затем пришел недуг, и Урсула решила, что это еще один урок. Она ощущала болезнь как пиявку, что присосалась к ее внутренностям. Все время клонило в сон, бросало то в жар, то в холод, от запаха кухни мутило, и только квашеная капуста – хрусткая, с привкусом бочки – приносила облегчение.

Урсула знала, что сама заслужила это. Дура! Она ведь мечтала, что ее заметят. Хотела выйти замуж за богача с собственным огромным домом, где она станет хозяйничать, как Агата в поместье. Ее муж не будет вонять кровью и потом, как отец. Не будет приходить домой пьяным и буянить. Он будет умен и красив, как Кристоф Вагнер, и бережлив, как Ауэрхан.

Но когда в поместье прибыл Зильберрад, Урсула на мгновение впустила в свой ум развратную мысль и позволила ей там задержаться. Неспроста ведь она надела свое лучшее платье! Не случайно наклонялась и опускала взгляд! «Женщина, оголяющая себя перед мужчиной, все равно что прелюбодействует»… Эти слова врезались ей в память и не покидали ни днем, ни ночью.

Как оказалось, от него остались не только слова. Урсула чувствовала себя совершенно раздавленной. Если Агата не поможет ей, то не поможет никто. Только зачем это Агате? Они никогда не ладили, а в последнее время особенно сильно отдалились друг от друга. Единственное объяснение, что пришло Урсуле на ум, – девчонка хочет посмотреть, как тело исторгнет плод, и потом забрать его себе, чтобы разрезать и изучить. Если так, подумала Урсула, она не против. Пускай Агата делает, что хочет. Пусть хоть оживит его при помощи своего колдовства, лишь бы этот выродок никогда не приближался к ней.

…Из замка они выскользнули незамеченными, низко надвинув на головы капюшоны, как преступницы. Дождь недавно прекратился, но небо все еще сочилось сыростью. Отовсюду капало: с карнизов, деревьев, крыш. Копыта лошадей утопали в грязи по самые бабки. В воздухе разносился тяжелый колокольный звон.

Город производил гнетущее впечатление. Окна домов были плотно закрыты, а местами целые этажи заколочены досками. Людей на улицах было совсем мало, да и те прятали лица, отворачивались, не желая встречаться взглядом с незнакомцами. Прохожие шагали медленно, точно спящие, шаркали ногами, сутулились. У одного из домов Урсула заметила телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчала нога в поношенном сапоге. Рядом с телегой стоял высокий человек в широкополой шляпе, одетый во все черное. Он повернулся, и Урсула ахнула: на нее смотрел ворон с длинным острым клювом. Она поняла, что это всего лишь маска, когда Агата бросила через плечо:

– Это чумные доктора. Не приближайся к ним.

Урсула и не собиралась. Клюв медленно поворачивался вслед за ними, и на мгновение ей показалось, что человек-ворон сейчас подпрыгнет и взлетит, разбивая оловянное небо взмахами крыльев.

На рыночной площади по сравнению с прочими улицами царило какое-никакое оживление. Квохтали куры в клетках, блеяли козы, стучала мерка, которой торговец отмерял муку. Агата спешилась, и по подолу серого платья немедленно разлетелись грязевые капли.

– Жди меня здесь.

Далеко, впрочем, она не ушла – послонялась по рядам, заговаривая то с одной, то с другой женщиной. Лицо ее по возвращении оставалось мрачным. Усевшись в седло, она коротким движением пяток отправила коня вперед. Урсула поехала следом. Она боялась о чем-либо спрашивать. Только когда они пересекли реку по мосту, Агата заговорила:

– Я думала, что женщины знают, к кому обратиться. В любом городке найдется бабка, которая умеет справляться с такими неприятностями. Здесь была Барбара Рюфин, но ее сожгли. Наверняка есть кто-то еще, но все напуганы, никто не хочет говорить. Дочь пивовара посоветовала мне отправляться за городскую стену, там есть лазарет.

Агата вздохнула и откинула капюшон. Черные волосы были не прикрыты чепцом, и тугая прическа из кос с вплетенными в них жемчужинами напомнила Урсуле клубок змей.

* * *

Лазарет за стенами города представлял собой небольшое, окруженное лесом двухэтажное здание с пристройкой. Из труб валил густой дым. Окна пристройки были открыты нараспашку. Здесь, в отличие от остального Эльвангена, царило почти радостное оживление. Множество нищих отдыхали, расстелив на мокрой траве одеяла и подставив грязные лица небу без единого солнечного лучика. Выглядели они при этом почти беззаботно. Мужчины и женщины прогуливались вдоль живой изгороди: кто-то опирался на трость, кто-то баюкал руку или подволакивал ногу… Лица со следами оспы, голода, в шрамах – все они несли сюда свою беду, потому что больше нести ее было некуда.

С больными во дворе возился цирюльник[26] – его легко было узнать по фартуку, тазу с окровавленными тряпками в руках и загнанному виду. Помогали ему монахи-иезуиты, должно быть, из местного монастыря. Девушки оставили коней у коновязи. Урсулу замутило от густого запаха немытых тел и болезни. Пришлось прикрыть рот и нос краем плаща. Только решительность Агаты не давала ей повернуть назад.

– Прошу прощения, – обратилась Агата к цирюльнику, – где я могу найти доктора?

Мужчина остановился и бросил настороженный взгляд на Урсулу.

– Пациентов с чумой тут не принимают.

– У нас нет чумы, – заверила его Агата. – Но мне нужно поговорить с врачом.

Урсула убрала с лица плащ, чтобы показать, что кожа у нее чистая, без бубонов. Цирюльник нахмурился:

– Дамочки, сегодня больница принимает нищих, нам и так рук не хватает. Если вы не помираете, лучше приходите через неделю.

При мысли, что ей придется терпеть до следующей субботы, Урсуле сделалось плохо. Уж лучше она спрыгнет с лестницы, чтобы вызвать выкидыш, чем будет ждать так долго! Агата, не привыкшая, что с ней спорят, ответила:

– У нас безотлагательное дело. Я заплачу вам рейхсталер, если проводите меня к доктору, а ему – три талера, если даст то, что я попрошу.

Цирюльник еще раз внимательно осмотрел их платья и прически. Агата производила впечатление девушки из благородной семьи и пришла не одна, а со спутницей. Мало ли какие обстоятельства могли привести ее к лекарю… Вероятно, их собеседник пришел к тому же выводу. Он вздохнул и, взяв у Агаты серебряную монету, кивнул в сторону двери, у которой толпились бродяги в лохмотьях.

– Я проведу, но не могу обещать, что доктор вас примет. И не вздумайте предлагать ему деньги! Тогда точно будете ждать до следующей Пасхи.

Интересно, подумала Урсула, следуя за провожатым вдоль здания. Никогда она еще не встречала человека, который добровольно отказался бы от денег.

Цирюльник представился Адрианом Рихтером и пояснил, что больница состоит из «оспенного дома», где пациенты проходят длительное лечение, и бань, где они принимают гваяковые ванны[27]. Пока в городе свирепствовало чумное поветрие, бани временно закрыли. Соседнее здание – лазарет для немощных, которые нуждаются в постоянном наблюдении. На втором этаже доктор принимает пациентов. Раньше в помощники ему полагалось два цирюльника, но теперь остался один Рихтер на все про все.

– Большой лазарет для такого маленького города, – отметила Агата.

– И не говорите, фройляйн! – весело подтвердил Рихтер. Серебряный рейхсталер определенно поднял ему настроение. – За все надо благодарить доктора Рудольфа ам Вальда! Точнее, деньги его отца, но только не напоминайте ему об этом. Он тогда выходит из себя.

– Так он из знатной семьи?

– Из благороднейшей, я бы сказал. Его отец и дед преподавали медицину в Ингольштадтском университете, а сам он получил докторскую степень. Можете себе вообразить?

– Впечатляет, – сухо ответила Агата. – Никогда не слышала, чтобы кто-то с докторской степенью марал руки о пациентов в бесплатной лечебнице.

Рихтер улыбнулся в аккуратно подстриженную бороду и подмигнул:

– Об этом тоже с ним не заговаривайте.

– Не говорить об ученой степени, не упоминать о семье, не предлагать денег… Я поняла.

В здании лазарета неожиданно оказалось свежо и сухо. Никакого запаха плесени, который так остро ощущался в замке. Через большие окна внутрь проникало много света. Краску на стенах обновляли совсем недавно. В конце длинного помещения, заставленного рядами кроватей, висело внушительное деревянное распятие. Весь город словно гнил заживо, а это место сохранило чистоту и свежесть, несмотря на толпу бездомных у порога.

Рихтер провел их на второй этаж и остановился у двери. Помявшись, он напомнил:

– Я обещал проводить вас к доктору, но не обещал, что он примет.

– Это жульничество! – возмутилась Урсула.

– Все в порядке, – улыбнулась Агата одними губами, – господин Рихтер так и сказал. Не переживай. Дальше я сама.

Она толкнула дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

* * *

Кабинет разочаровал Агату. Рихтер так расписывал достоинства лекаря, что она ожидала увидеть хотя бы анатомические рисунки и скелет. Вместо этого перед ней открылась небольшая скучная комнатка, где были лишь стол, стул да скромный шкаф с лекарствами. На стуле сидела дебелая женщина в сбившемся набок чепце. На коленях перед ней, крепко держа ее ногу в руках, стоял мужчина – такой же скучный, как и все, что его окружало. Когда они вошли, он, увлеченный осмотром, даже не повернул головы в их сторону, продолжая изучать ногу своей пациентки. Надавливал то там, то тут, поворачивал толстую щиколотку в одну и в другую сторону, затем покачал головой и встал, оказавшись гораздо выше, чем Агата себе представляла.

– Дорогая Дора, я не вижу никакой беды с вашей щиколоткой. Ваши ноги так же крепки и изящны, как двадцать лет назад, уверяю вас.

От его комплиментов пациентка залилась румянцем до самой шеи. Речь его отличалась быстротой и какой-то особой сухостью, которая Агате неожиданно пришлась по душе. Он назвал женские ноги изящными таким тоном, словно поведал пациентке, что пересчитал все косточки в ее ступне и теперь готов назвать ей цифру.

– А вот ваш кашель мне не нравится. Либо у вас в легких накопились гнилостные вещества, либо вы пьете слишком много холодной воды. Как бы там ни было, я бы предпочел, чтобы вы ненадолго остались в лазарете и я мог за вами понаблюдать.

Только когда Дора встала и направилась к двери, он повернулся к гостье. Слушая его голос, Агата думала, что он молодой, но на вид лекарю было не меньше тридцати пяти. Кожа бледная, а глаза очень светлые, почти прозрачные. Длинные русые волосы перехвачены лентой, под которую тщательно убрана каждая прядь. Ам Вальд был широкоплечий, высокий, с сильными руками и крупными ладонями. Если бы не камзол и белая сорочка, Агата, скорее, подумала бы, что перед ней плотогон, а не лекарь. Неприветливый, колючий взгляд скользнул по ее лицу, шее, рукам. «Он изучает мои кожные покровы, – поняла Агата, – ищет чумные бубоны и гниющие от болезни пальцы».

– Зачем ты их привел? – спросил он Рихтера, заглянувшего в приоткрытую дверь.

Совсем не таким голосом он говорил с Дорой. Рихтер вздохнул. «Я же предупреждал», – говорил его вздох. Но ответить он не успел, потому что доктор уже обратился к Агате:

– Вы умираете?

– Нет, я…

– А вы? – Он резко повернулся к Урсуле, застывшей на пороге. Она молчала, оробев под его напором. – Полагаю, нет. Не вижу ни одного тревожного симптома, который убил бы вас через час. Я также не припомню вас среди пациентов, которые ждали со вчерашнего вечера, чтобы попасть ко мне. В этой больнице есть правило: неважно, как сильно воняют твои лохмотья, тебя все равно примут, когда подойдет очередь. Вы не в лохмотьях. От вас не воняет. Но очередь вы не занимали. Негодяй Рихтер привел вас в виде особого одолжения. Я бы выгнал его, но тогда мне придется заниматься всеми больными одному. Так что прошу вас немедленно уйти и вернуться после того, как я приму остальных.

Агата опешила. С тех пор как она попала под опеку Кристофа, никто, кроме самого Вагнера, не смел говорить с ней в таком тоне. Она так растерялась, что даже отступила, когда ам Вальд шагнул к ней.

– Мне не нужен осмотр, – попыталась пояснить она, – всего лишь некоторые травы из ваших запасов.

– Сходите к аптекарю.

– Он умер!

– Тогда вам все равно придется ждать. А теперь вон отсюда.

Он напирал все сильнее, заставляя Агату отступать к двери, пока она не уперлась спиной в косяк. Только это заставило доктора остановиться и сделать шаг назад. Лицо у него при этом оставалось непреклонным.

– Простите, но правило есть правило. Если я разрешу одному вломиться ко мне без очереди, всем захочется проскользнуть вперед соседа. Начнется свара.

Она открыла рот, но он остановил ее резким движением руки:

– Даже не пытайтесь со мной торговаться. У вас все равно нет того, что заставило бы меня поменять мнение.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг другу в глаза.

К каждому человеку есть ключик. Главное – знать его истинное желание, выяснить, что нужно ему прямо сейчас.

– Если вы дадите то, что мне нужно, – сказала Агата, – я помогу вам с пациентами.

Глава 15

Кристоф Вагнер считал, что иметь в услужении демона чрезвычайно удобно, особенно в путешествиях, где сырость и сквозняки могут настигнуть тебя где угодно. Ауэрхан очень старался не разочаровать хозяина. Тело демона даже в лютый мороз горячо, как адские котлы. Ауэрхан с большим тщанием согревал простыни господина перед тем, как тот на них ляжет. Зато внутренняя суть демона холодна, как колодезная вода. Она остужала незримый огонь Кристофа, и тогда Ауэрхану казалось, что он спасает Вагнера от него самого – от пламени, которое легко выжгло бы его разум, если его не потушить.

В ту ночь Ауэрхан долго размышлял о том, почему все идет не так. Год Кристофа Вагнера обыкновенно делился на равные части. Самое темное время начиналось весной, с первым днем Великого поста, и длилось до Пятидесятницы. В это время разум Вагнера погружался во мрак. Иной раз Ауэрхану даже казалось, что он никогда больше не найдет пути назад и навсегда останется бродить в застенках своих страданий, повсюду встречая призрак Фауста. В это время обитателям поместья запрещалось открывать окна и впускать холод. Ауэрхану запрещалось говорить без дозволения. Миру запрещалось радоваться.

Потом наступало лето и ломало лед. Кристоф делался легким на подъем и веселым. Он не мог усидеть на месте и все рвался куда-то, заполняя пустоты в своей душе вкусной едой и сладким вином, занятными разговорами и любовными утехами. Осенью его одолевали безумные идеи: к Михайлову дню он успевал несколько раз проиграть последнюю рубашку и потратить целое состояние на пару безделушек.

Зимой лихорадка стихала, и к Рождеству от азарта оставались лишь тлеющие угли. Они-то однажды и подстегнули Вагнера взять под свое крыло Агату Гвиннер – дочь женщины, которой он обещал свободу взамен на жизнь девчонки. Согласись Эльза заключить сделку, Кристоф позволил бы Ауэрхану расправиться с девочкой, как ему угодно: хоть проглотить ее целиком, хоть зажарить на вертеле. Такова была плата. Ауэрхан обязан был служить Кристофу Вагнеру до истечения Пакта, но другим он помогал только взамен на что-то по-настоящему для них ценное. Таковы были правила.

Годами тоска, веселье, безумие и спокойствие сменяли друг друга все в том же порядке. Но потом Зильберрад явился без спроса и разворошил разум Кристофа, как осиное гнездо. Из-за этого все полетело вверх тормашками, и они оказались в Эльвангене. Город демону приглянулся, он был бы не прочь задержаться здесь подольше. Многие его собратья любили города, разрушенные войной, где в воздухе висит острое надрывное горе, но Ауэрхан предпочитал голод и мор – блюда, что долго томятся в собственном соку. Горящие заживо люди напоминали острый соус, дополнявший основное лакомство. Вот только пойдет ли Эльванген на пользу Кристофу Вагнеру?

Имелось и еще кое-что, беспокоившее Ауэрхана уже который месяц. Агата росла. Развивался не только ее ум, который они с Кристофом отточили и отшлифовали, но и дух. Если не найти на него управу, девочка превратится в копию своей матери.

Он завел этот разговор с Кристофом в полдень, когда тот только проснулся и выпил горячей воды, сидя прямо в постели. Расслабленный и разомлевший после сна, Вагнер пребывал в добром расположении духа, а потому не стал возражать, когда Ауэрхан поинтересовался его планами на Агату.

– Мне казалось, мы уже говорили об этом, – поморщился он. – Хочу, чтобы Агата посвятила себя наукам. Жаль, конечно, что у нее совсем нет тяги к алхимии, зато она недурно разбирается в натурфилософии и медицине. Просила меня отправить ее в Падую, чтобы посмотреть на анатомический театр.

– Она все равно не сможет стать профессором медицины и преподавать в университете, – заметил Ауэрхан. – Едва ли научные работы, написанные женщиной, кто-то воспримет всерьез.

– К чему ты клонишь? Хочешь меня разозлить или расстроить?

– Напротив. Хочу сделать ваш план еще лучше. – Ауэрхан опустился на стул рядом с кроватью. – Агата Гвиннер обладает всеми задатками для того, чтобы совершить великие дела. Она сообразительна, и у нее чудесная память. Но она растет, и однажды ей потребуется муж.

– Муж?! – Кристоф поперхнулся. Он выплюнул это слово с таким отвращением, словно в рот ему попал гнилой зубчик гвоздики. – Да ты в своем уме?! Что мы будем делать с ее мужем? Поселим его в поместье и позволим наделать ей дюжину детей, чтобы загубить все наши труды?

– Вы правы. Нельзя подпускать к Агате постороннего.

– То-то же! – выдохнул Кристоф.

– Но нельзя и дозволить ей прозябать в неизвестности. А это произойдет неизбежно, если она не выйдет замуж. Участь старой девы – угаснуть в тишине и одиночестве. Какие бы открытия она ни совершила, ее только на смех поднимут. Разве пожелал бы Доктор такой участи для своей ученицы?

Вагнер поджал губы.

– Если мы хотим, чтобы об Агате Гвиннер помнили, а открытия ее остались в веках, – продолжил Ауэрхан, – ей нужен муж, который сможет ввести ее в ученое общество. Под его защитой она не подвергнется насмешкам, а его имя на ее книгах придаст им вес. Никто не подойдет на эту роль лучше вас.

– Меня? Дьявол тебя помилуй, Ауэрхан! В последний раз я оказался в одной кровати с женщиной спьяну, а потом отступать было уже как-то невежливо. Да я скорее затащу в постель Хармана, чем прикоснусь к Агате!

– Вам и не нужно к ней прикасаться.

Решение Ауэрхана, когда Кристоф соизволил выслушать его, было простым и изящным. Раз Агате требуется муж, правильнее всего взять на эту роль ее опекуна. Поскольку он не будет делить с ней ложе, Гвиннер не придется тратить время на воспитание детей, и она не рискует умереть от родильной горячки. Вместо этого она под руководством супруга посвятит себя экспериментам, а Кристоф при необходимости выдаст себя за их автора. С ним Агата сможет путешествовать, слушать лекции и встречаться с учеными мужами, не нарушая приличий. Так они продолжат дело Фауста.

А что может быть важнее этого?

* * *

Доктор ам Вальд показался Урсуле большим и пугающим, как медведь. Рядом с ним Агата напоминала бельчонка. Раздавить подобного зверька проще простого. Но едва Урсула смирилась с поражением, как лекарь внезапно смягчился. Агате удалось его подкупить, хотя поначалу он еще ворчал:

– Ну и чем вы мне поможете? Хотите сказать, что умеете наносить ртутную мазь, вправлять вывихи и прижигать раны? Справитесь, если придется смывать грязь и гной?

Но Агата не собиралась отступать. Урсула подумала, что ее воспитанница много лет прожила в твердой уверенности, будто мир вертится вокруг нее. Ради нее каждый год зацветает сад, светит солнце и Шварцвальд заметает снегом. Кристоф и Ауэрхан внушили ей эту мысль и убедили бедняжку, что она должна пойти против своей природы и Бога – сидеть над книгами, вместо того чтобы стать женой и матерью. Теперь Агате даже в голову не приходило, что она может с чем-то не справиться.

…Неизвестно, как Агата объяснила доктору, зачем ей нужны травы. Должно быть, наплела что-то, как она умела. В замке они не встретили ни Кристофа, ни Ауэрхана – те отправились куда-то по своим делам. Какие дела могут быть у слуги Сатаны и его демона в чумном городе, Урсула понятия не имела. Но так было даже удобнее: никто не помешает.

Агата велела слугам князя-пробста натаскать горячей воды для мытья: мол, без ванны невозможно согреться в такую сырость. Те неохотно подчинились. Когда деревянная бадья, установленная посреди спальни и застеленная простыней, была наполнена, Агата отослала прислугу и задвинула дверь засовом. Чтобы никто не подсмотрел в замочную скважину, она установила вокруг бадьи еще и ширму.

– Вот мы и закрыли Сусанну от старцев, – улыбнулась она.

Урсулу поразило ее спокойствие. Лицо Агаты вспотело, под мышками растеклись темные пятна, но выглядела она при этом совершенно беззаботно.

– Что еще за Сусанна? – спросила Урсула, желая оттянуть миг, когда придется разоблачаться. Пока она неохотно расшнуровывала корсаж и развязывала тесьму на платье, ее спутница ровным голосом рассказывала историю о том, как двое развратников застали молодую девушку за купанием и захотели заняться с ней непотребством. «А иначе, – говорили они, – мы всем расскажем, что ты встречалась здесь с любовником». Сусанна, не желая покоряться, стала звать на помощь. Ее арестовали, оговорили и едва не казнили за прелюбодеяние, но в дело вмешался пророк Даниил, и вместо девы казнили самих клеветников.

– Что было бы с Сусанной, если бы пророк не явился? – Урсула знала ответ и без Агаты, но все равно спросила.

К бадье приставили маленькую ступеньку, чтобы удобнее было залезать. От горячей воды, лишь слегка разбавленной холодной, валил пар. Опустив одну ногу, Урсула ахнула и чуть не выпрыгнула из бадьи: кожу обожгло, как огнем.

– Возможно, ее отымели бы еще и стражники, – пожала плечами Агата.

Урсула вздрогнула. Каждый раз, глядя на бывшую воспитанницу, она видела второго Кристофа Вагнера с повадками уличного мальчишки, скрытыми под внешним лоском и образованием.

– Тебе придется сесть, – сказала Агата. – Если хочешь добиться желаемого, нужно, чтобы вода закрыла живот.

Стиснув зубы, Урсула медленно опустилась в воду. Агата сняла с нее чепец и положила на стул, к остальной одежде.

– Потерпи, – велела она, – скоро привыкнешь.

Урсула терпела, хотя ей мерещилось, что вот-вот на коже вздуются волдыри. Лицо покрылось испариной. Она старалась дышать мелко и часто – казалось, что это поможет охладиться.

– Вода должна быть очень горячей, – пояснила Агата.

Как она поймет, что средство подействовало? Будет ли это больно? Ощутит ли она схватки, как при настоящих родах? При мысли, что ничего не выйдет, Урсулу охватила паника. Агата тем временем скрылась за ширмой и вернулась с кружкой, от которой пахло вином и специями, как от глювайна.

– Что это?

– Толченая черника, смешанная с третью тысячелистника и аристолохии, а еще гвоздика и белый перец. Все это сварено в вине. Пей, пока не остыло.

От духоты сердце стучало как сумасшедшее, но Урсула заставила себя сделать несколько глотков. Теперь пламя нырнуло внутрь. Она словно варилась в адском котле, под которым горели дрова.

– Почему ты со мной так возишься? – спросила она.

– А я вожусь?

– Нашла доктора, выпросила у него травки…

– Что поделать, если последнюю бабку, которая могла помочь, недавно сожгли, – пожала плечами Агата. Лицо ее было непроницаемо.

Урсула отхлебнула еще лекарства. Второй глоток ощущался уже не таким терпким. Голова от горячего вина затуманилась, мысли стали путаться. Она осела ниже, опустила лицо в слегка остывшую воду, держа руку с кружкой над головой. Уши залило, и все звуки исказились. Вода стучала ее сердцем. Слышит ли это уродец внутри нее? Знает ли он, что его запихали туда насильно, против ее воли? Удивительно, как один грех влечет за собой другой, как блуд порождает ненависть, а затем вот это, чему Урсула не знала названия. Она хотела поинтересоваться у Агаты, полагается ли в Библии какое-то наказание мужчине, который взял женщину силой. Вместо этого она вынырнула и опять спросила:

– Почему ты мне помогаешь?

Агата вздохнула и посмотрела на нее не мигая, отчего глаза напоминали змеиные.

– Хочу посмотреть, на что похож плод.

Ее ответ совсем не удивил Урсулу. От честности Агаты на душе внезапно образовалась какая-то легкость. Она даже улыбнулась и откинула голову на бортик бадьи.

– Думаю, на пиявку.

* * *

С Урсулой пришлось провозиться дольше, чем Агата рассчитывала. После горячей ванны и подогретого вина девушка разомлела. Агата дала ей немного холодной воды, чтобы привести в чувство, и уложила в постель, где Урсула мгновенно уснула.

Сидя рядом в кресле, Агата вспоминала сегодняшний визит в лазарет. Рудольф ам Вальд не вышел их проводить – Рихтер сообщил, что пациенты к нему идут один за другим.

– Никогда не видела, – призналась Агата, забираясь в седло, – чтобы врач занимался чьими-то вывихами и язвами. Ладно бы трудился на приличную семью. Что говорит на этот счет его отец?

Рихтер улыбнулся:

– Ничего не говорит, фройляйн. С тех пор как он выжег своего единственного наследника с семейного древа, они ни разу не виделись. Рудольф просил передать, что завтра ждет вас с рассветом.

– Как он может быть уверен, что я приду?

– Никак. Он уверен, что вы не придете. Это даст ему повод ворчать и насмешничать с утра и до глубокой ночи.

Урсула устала и плохо держалась на лошади – болталась из стороны в сторону, как мешок с зерном. Агата опасалась, что она свалится на землю и расшибется, а потому ехала очень медленно, глядя по сторонам. Откуда-то из небольшого островка леса у городских стен тянулся клуб черного дыма. Агата уже видела прежде эти черные столбы, похожие на уродливые деревья, что произрастают в аду. Вокруг костра собралась толпа людей – почти такая же, как в больнице. Над их головами полыхало пламя. Случайный путник, не знакомый с законами империи, мог бы подумать, что это продрогшие горожане разожгли костер, чтобы погреться и поболтать. Выпить вина в приятной компании, напомнить друг другу, что добрососедство всегда выручит в трудный час… Вот такие, решил бы странник, чудесные и приятные традиции процветают в этой стране.

Криков не было слышно, значит, жертвы уже отмучились. Больше всего Агату настораживала абсолютная тишина, которая царила среди зевак. Никто не проронил ни слова. Она подъехала ближе. Стражники в мрачном оцепенении рассматривали то, что осталось от двух тел. Их поместили на несколько досок, сколоченных вместе, под которыми развели огонь. Одежда и верхние слои кожи уже прогорели. Лица потеряли очертания, но огонь все еще не обнажил кости. В пламени чернели раззявленные рты.

Агате не нужно было спрашивать, как эти двое оказались на костре. Она пыталась не смотреть на искаженные тела, но не могла, как будто это ее кожу облизывали языки пламени. Громко ли кричала ее мать на страппадо, которое калечило ее плечевые суставы? Что она на самом деле почувствовала, когда увидела ее, Агату, в тюрьме? Думала ли о ней, когда палач набрасывал шнурок ей на шею? Хоть на мгновение перестала ее проклинать?

…Урсула проснулась через час и пожаловалась на резь в животе. Потом вскрикнула и, вскочив с кровати, присела над ночной вазой.

– Посмотри, – шепнула она, зажмурившись. – Посмотри сама, я боюсь.

Агата послушно заглянула внутрь. В лужице плескалась пара кровавых сгустков, и только. Ничего похожего на человека, рыбу или хотя бы червяка.

– Кровь пошла, – сообщила она Урсуле. – Похоже, дело сделано. Теперь тебе надо поспать.

Урсула твердила, что ни за что не сумеет уснуть, но сон накрыл ее, едва голова коснулась подушки. Агата задремала вместе с ней. Ее сновидения пахли больницей и горелой человеческой плотью.

Глава 16

Кристоф вернулся за полночь веселый и пьяный. Агата проснулась от его громкого голоса, что разбивал стылую тишину замка. Урсула спала крепко и спокойно. Агата тихо выбралась из-под одеяла и приоткрыла дверь, встретившись взглядом с Ауэрханом. За день, проведенный в Эльвангене, он как-то приосанился, и даже вечно бледное лицо с восковой кожей покрылось легким румянцем.

– Переговоры прошли успешно? – уточнила она.

– Князь-пробст на время покинул город, предоставив замок в полное наше распоряжение.

– Устроим званый ужин и созовем гостей?

Демон улыбнулся одними губами:

– Эта идея покажется вашему патрону исключительно соблазнительной.

– Ауэрхан, – прервала она его, – скоро мы поедем домой?

Он вздохнул. Как бы хорошо он ни чувствовал себя в море людских страданий, разум Кристофа Вагнера всегда будет для него важнее.

– Надеюсь, что скоро. Ложитесь спать и заприте двери. Всегда запирайте двери.

Прежде чем снова отправиться в постель, Агата заглянула к Кристофу, чтобы пожелать ему доброй ночи. Он поинтересовался, как она провела день, но слушать не стал. Мысли его скакали, как белки во время гона, болтал он быстро и сбивчиво, сверкал глазами и смеялся невпопад. Обыкновенно такая горячка нападала на него ближе к концу лета, и Агату встревожило его состояние. Ей показалось, что он порывался сказать что-то важное, но в последний миг передумал.

* * *

Агате нравилось, что никому нет дела до того, куда она отправляется. Шварцвальдское гнездо, многоглазое и многоухое, всегда следило за каждым ее шагом. Куда бы ты ни пошел, за какой бы угол ни свернул, всегда кто-то дышал в спину. Дома, если Агате хотелось побыть одной, она отправлялась в библиотеку, пряталась в оконной нише, откуда открывался вид на заросший сад, и наслаждалась собственной невидимостью и книгами.

В Эльвангене внимание Кристофа притупилось, и Агата оказалась без надзора. Свобода будоражила. Обидно было тратить ее на уход за больными бродягами, но она утешала себя тем, что это ненадолго. В конце концов, она обещала ам Вальду лишь немного помочь, а не провести с ним весь остаток своего пребывания в городе.

Зачем-то она снова проехала мимо того места, где вчера сожгли ведьм. Черный след от костра выглядел как зияющая яма. Как много времени нужно костям, чтобы прогореть? Она остановила Гектора и долго смотрела на то, что осталось от казненных, не в силах оторвать взгляд. Казалось, кто-то крепко держал рукой ее затылок, не позволяя отвернуться. Наконец, придя в себя, Агата пустила коня во весь опор и очутилась на пороге больницы еще до того, как зазвонили утренние колокола.

Рудольф не обманул: народ действительно собирался с ночи. По крайней мере, она обнаружила с десяток людей, что дремали на мокрой траве перед входом. Еще столько же спало внутри на ступенях, завернувшись в свои худые плащи, как летучие мыши в крылья. Она отыскала доктора в том же самом кабинете. В глубине души Агата надеялась застать его спящим и уязвимым, но он уже бодрствовал. Опрятный, застегнутый на все пуговицы, с бледным от недосыпа лицом, ам Вальд пренебрег приветствием и сразу спросил:

– Как себя чувствует ваша подруга? Та, что попала в беду.

– Ей лучше, спасибо.

Честно говоря, вчера Агата поехала в лазарет только от отчаяния. Она не стала говорить этого Урсуле, но была уверена, что ничего не выйдет. В клятве, которую дают врачи, говорится: «Я не вручу никакой женщине абортивного пессария». Агата была готова к тому, что доктор выставит ее вон, едва узнав, зачем она пришла. Но Рудольф ам Вальд и вправду был очень необычным врачом.

– Вам повезло. Старуху, что помогала другим женщинам изгнать плод, сожгли неделю назад, – негромко заметил он.

– Да, я слышала.

Она рассматривала его с интересом. Подбородок и щеки покрывала темная щетина, но сорочка была свежей, на камзоле и мягком черном берете ни пятнышка. Кто ухаживает за его одеждой? Слуг в лазарете она не заметила.

– Вы ведь нездешняя? – Рудольф сузил глаза и скрестил руки на груди.

Он разглядывал гостью открыто, и Агата не опускала головы, отвечая ему тем же. Общество постороннего мужчины ее не пугало: не раз она оставалась один на один с отцом Лукасом или Ауэрханом. Так зачем опасаться какого-то лекаря?

– Я родилась в Оффенбурге, а сейчас проживаю со своим опекуном в Шварцвальде, недалеко от Фрайбурга.

– Что вы забыли в проклятом Эльвангене? Странное место вы выбрали для путешествий.

– Мой опекун захотел купить здесь недвижимость, пока цены упали. Как только мор пройдет, он снова продаст дома, но уже дороже.

Рудольф расхохотался, показав ровные зубы:

– Даже удивительно, фройляйн, что ваша фамилия не ам Вальд. Моему отцу пришелся бы по душе такой подход.

Развивать тему он не стал, а жаль. Агате хотелось послушать, что превратило сына знаменитого профессора из Ингольштадта в обычного цирюльника. Но Рудольф отказался обсуждать семью. Вместо этого он предложил Агате поберечь платье и надеть кожаный фартук, который защитит ее от брызг крови и гноя. Продубленный передник оказался тяжелым, завязки натирали шею. Она не боялась телесных жидкостей, о чем сообщила своему компаньону, – ей уже приходилось убивать на охоте. Едва ли человеческая плоть так сильно отличается от звериной.

Очень скоро она выяснила, что ошибается. Люди на самом деле сильно отличались от животных. Ни один мертвый олень так не оглушал Агату своим зловонием, не осыпал ее бранью и не оголялся перед ней. Первая пациентка, нищенка, что пришла на осмотр аж из самого Розенберга, жаловалась на все подряд: на то, что вши едва не съедают кожу с ее головы, что все тело болит и чешется, а больше всего страдают ноги, покрытые язвами. Она явилась прямо к майским ваннам и ужасно расстроилась, узнав, что их отменили из-за морового поветрия. Рудольф позвал Рихтера и велел осмотреть бродягу на предмет бубонов, а если она чистая, сделать ей омовение. За все время разговора с ней на лице его не дрогнул ни единый мускул.

Второй явилась жена дубильщика, накануне поколоченная мужем. Рудольф удостоверился, что заплывший глаз цел, и удалил изо рта осколок зуба. Женщине-попрошайке с двумя детьми он прописал «горячую еду и отдых», пообещав, что она сможет остаться в лазарете на несколько дней. Только на пятом или шестом пациенте, когда Агата успела заскучать, он неожиданно обратился к ней с просьбой промыть и перебинтовать рану у двенадцатилетнего паренька. Тот носился с друзьями по улице, но поскользнулся и упал прямо перед груженной трупами телегой. К счастью, колесо сломало всего пару пальцев и кисть осталась целой.

Мальчишка храбрился, но Агата видела, как у него дрожит рука, а зрачки расширены от боли. Он каждый раз вздрагивал и шипел, когда она дотрагивалась до кисти мокрой губкой.

– Ты мешаешь мне, – предупредила она.

– Больно же!

– Всего лишь пара сломанных пальцев. Если я плохо промою, будет хуже. Тебя охватит жар, ты будешь мучиться много дней, руку раздует, как дохлую лягушку, а потом ты умрешь в муках.

После этого она тщательно промыла его рану и аккуратно наложила повязку, как показывал Рудольф. Агата была чрезвычайно довольна собой.

– А вы умеете утешать пациентов, фройляйн Гвиннер, – иронически заметил доктор.

– Они сюда пришли не за утешением.

Но следующим двум пациентам она оказала такой теплый прием, что те ушли, растроганные до слез. Это просто, как объяснял когда-то Ауэрхан. Если тебе нужно заставить людей думать, что ты сочувствуешь им, – спрашивай. Мало что люди так любят, как болтовню о себе. Достаточно склонить голову набок, временами цокать языком, называть человека по имени, касаться его плеча и с улыбкой заверять, что теперь-то он в надежных руках. «Доктор ам Вальд вас быстро подлатает», – обещала Агата, подражая их манере говорить.

– М-да, – подытожил Рудольф, когда за одним из пациентов закрылась дверь. – Запугиваете вы куда лучше, чем утешаете. Неубедительно.

– Мне и не надо убеждать вас, – пожала плечами Агата. – Достаточно, чтобы верили те, кого я обхаживаю, ведь так? Вы-то их не жалеете.

Это бросалось в глаза. Рудольф тоже был совершенно равнодушен к страданиям пациентов. Он с интересом изучал сыпь и прикрывал глаза, слушая пульс, не выказывал отвращения перед гнойными язвами и без всякой брезгливости изучал нарывы на коже. Но с самими пациентами заговаривал редко и лишь для того, чтобы расспросить, как они заболели. Он любил людей, поняла Агата, но так, как Урсула когда-то любила новые отрезы ткани и россыпь жемчужных пуговиц или как алхимик любит меркурий и мышьяк, потому что видит в них будущее золото. Рудольфу нравились люди, потому что он знал, как их починить или хотя бы сделать так, чтобы они прослужили чуть дольше.

Убедившись, что Агата может делать перевязки и очищать раны, ам Вальд стал отправлять к ней каждого третьего пациента. К обеду они работали так слаженно, как если бы занимались этим много лет. Никогда в жизни Агата не прикасалась к такому количеству незнакомых людей. Руки потеряли чувствительность, спина ныла. Но пожаловаться означало отступить, расписаться в собственном бессилии и слабости.

Когда часы пробили полдень, Рудольф неожиданно потянулся и протер глаза.

– Не желаете ли пообедать в саду, фройляйн Гвиннер? Жена трактирщика всегда присылает нам немного вина и лучшие пирожки с капустой во всем Эльвангене.

– Если вы хотите сделать перерыв, я тоже не откажусь.

За три дня, что Агата провела в Эльвангене, она впервые видела солнце, и все окружающее показалось не таким гнусным, как раньше. За садом никто не ухаживал, и он разросся буйно и хаотично. То там, то тут пестрели ярко-лиловые ирисы. Агата жадно вдохнула воздух, свободный от человеческого зловония, и почувствовала, как на самом деле голодна.

Они расположились на небольшом островке тени под цветущей яблоней. Расстелили одеяло, и вскоре к ним присоединился Адриан Рихтер – тоже уставший и помятый, но явно довольный. Он первый уточнил, не желает ли Агата в следующий раз привести с собой подругу, чтобы не оставаться наедине с мужчинами. Агата заверила, что все в порядке, это будет их маленький секрет. К тому же она и так несколько часов провела в одном кабинете с ам Вальдом. Поздновато заботиться о своем добром имени!

– Ваш опекун не очень строг с вами? – разламывая пирожок, полюбопытствовал Рихтер. – Если он узнает, как вы провели этот день, не запрет ли он вас в башне?

– Сейчас ему не до меня.

Пирожок оказался вкусным. Крошки падали на подол платья, но Агату это не волновало.

– Вы славно потрудились, – заметил Рудольф. Он ел, не откусывая, а отщипывая кусочки от своего пирожка. – Смогли бы стать лекарем, если бы захотели.

– О, спасибо! Вы тоже смогли бы стать лекарем, если бы захотели.

Рихтер рассмеялся и толкнул друга локтем. Рудольф ухмыльнулся уголком рта, и Агата обратила внимание на небольшой шрам у него над глазом.

– По-вашему, я ненастоящий лекарь?

– Вы же состоите в гильдии хирургов? – уточнила она. – Рихтер упоминал, что ваш отец преподает медицину в университете. Но вы не пошли по его стопам, а вместо этого стали цирюльником.

Рихтер предупреждал ее, что Рудольф неохотно говорит о семье. Но тот неожиданно привалился спиной к дереву, сделал глоток из фляжки, покатал вино во рту и ответил:

– Не представляю, как можно называть себя врачом, просиживая штаны за кафедрой.

– Необязательно сидеть за кафедрой, – возразила Агата. – Вы могли занять должность архиятра[28], как ваш тезка, Рудольф Гоклениус Младший[29], или личного врача какого-нибудь герцога, как Саломон Альберти[30]. Необязательно ковыряться в язвах и нарывах, чтобы стать великим врачом.

– А кто сказал, что я хочу им быть? – улыбнулся Рудольф, и этот вопрос неожиданно поставил Агату в тупик.

Зачем браться за дело, если не становиться в нем лучшим? Зачем что-то изучать, если не намерен изобретать новое? Вероятно, от возмущения она молчала слишком долго. Рудольф протянул ей второй пирожок.

– Саксонец Георг Бартиш не получил никакого образования и бо́льшую часть жизни странствовал и помогал людям. Это не помешало ему написать свой знаменитый учебник по хирургии глаза Ophthalmodouleia и еще работу по удалению мочевых камней.

– Бартиш стал придворным окулистом саксонского герцога, – напомнил Рихтер.

– Но до того как взяться за его сиятельные глаза, он изучил великое множество обыкновенных глаз. Не замарав рук, нельзя стать толковым лекарем.

– Я ничего не слышала об Ophthalmodouleia, – смущенно призналась Агата.

– А вы интересовались медициной? – оживился Рудольф.

Агата интересовалась медициной. Кристоф предпочел бы, чтобы она больше времени проводила над трудами по алхимии, но к ней она никогда не чувствовала должной тяги. Оставшуюся четверть часа они обсуждали Везалия и Галена, Парацельса и Аристотеля. Рудольф отметил современность ее взглядов и небывалую для женщины осведомленность. Агата признала, что в его подходе есть определенный резон. Рихтер достал откуда-то пару прошлогодних кислых яблок. От их едкого сока сводило скулы, но Агата съела свое до тонкого огрызка. Ей не хотелось уходить. Она сидела на одеяле под яблоней, болтала о медицине, спорила, соглашалась и мечтала, чтобы время остановилось.

Раньше у Агаты не было друзей. С Урсулой и Бертой она жила под одной крышей, но тем для долгих разговоров у них не было. Кристоф и Ауэрхан воспитывали ее как ездовую лошадь или охотничьего пса. С опекуном она всегда обязана была носить доспех и следить, чтобы его яд не просочился сквозь него. Зато ам Вальд и Рихтер не были ядовиты. Они не давили на нее и не искали уязвимых мест. Агата знала, что Кристоф уже проснулся и, возможно, отправит за ней Урсулу. Надо было возвращаться, но все ее существо противилось уходу. Ноги наливались тяжестью, руки точно врастали в одеяло и прорастали сквозь него, уходили в землю и там пускали корни.

Последующие несколько часов стали самыми радостными в ее жизни. Она прижигала и перевязывала, промывала и накладывала мазь, а потом наблюдала, как Рудольф уверенным рывком вправляет вывихнутый сустав или подбирает лекарственные средства. Однажды ему показалось, что он увидел бубон. Ам Вальд немедленно выставил Агату за дверь и осмотрел пациента в одиночестве. Через полчаса он разрешил ей войти и сообщил, что это был всего лишь жировик.

– Зараженным чумой запрещено покидать свои дома, – пояснил он. На его лбу выступили капельки пота. – Они на карантине. К ним являются чумные доктора. Но всякое случается…

Она отправилась домой, когда небо рдело закатом. Теплый ветер щекотал ее виски, а над головой плыли алые облака, похожие на отсветы ведьминых костров.

* * *

Дела Кристофа Вагнера шли превосходно. Эльванген – чумной, горячий, безумный город – точно создан был для него. Доктора в масках воронов склонялись над трупами, сваленными в телеги, как мешки с зерном. На кострах кричали охваченные пламенем женщины. С каждым днем их будет становиться все больше. Это вам не тихий скучный Оффенбург! Фон Вестерштеттен успокоится, только когда выжжет эти земли дотла. Вагнер знал людей такого склада – у них огненный Марс течет в венах. Они получают истинное наслаждение от страданий ближних и еще большее – от осознания того, что некому их остановить. Ни у кого не хватит дерзости прийти, схватить их за руку и крикнуть в лицо: «Что ты творишь? Разве не видишь, что превратил город в Гоморру? Разве не слышишь крики невинных?»

Тысячи идей роились в голове Кристофа, как осы. Его разум неусыпно работал днем и ночью. По ночам он почти не спал, а днем много ходил по улицам и заключал сделки легко и играючи. Вина он не пил, но чувствовал, как его опьяняет сам воздух этого проклятого места. Своих слуг он не видел, и Агата где-то пропадала целыми днями. За нее Кристоф не тревожился – девочка умела за себя постоять. Впрочем, поговорить о своем блестящем плане все же стоило. В очередную бессонную ночь он велел Ауэрхану привести ее.

– Она спит, – заверил его демон.

– Так разбуди!

Агата не выглядела сонной. Она появилась на пороге его спальни в домашнем платье с лифом, расшитым птицами. При каждом движении казалось, что крылья их колышутся, а птицы мечутся, охваченные огнем. Коса Агаты черной змеей покоилась на правом плече, пламя свечи освещало бледное, как у Ауэрхана, лицо. «А она выросла красивая», – внезапно осенило Кристофа. Почти такая же красивая, как мать, – вот где заслуга Эльзы! Но совершенно холодная, и за это пускай скажет спасибо опекуну. Он вытравил из нее все страсти, от которых когда-то так страдал сам.

Неожиданно для самого себя он взял ее за руку. Он хороший опекун. Благодаря ему Агата никогда не узнает, каково это, когда твою душу разрывают на части. Она никогда не будет ночами задыхаться и грызть подушку. Никогда по-настоящему не ощутит, что ничего нельзя сделать. Совсем ничего. До самого Страшного суда.

Агата ждала.

– Ты не спала? – спросил Кристоф. – Иди, приляг со мной.

Она забралась к нему на кровать поверх одеял и откинулась на подушки. Птицы расселись вдоль ее тела, тоже замерев.

– Вы что-то хотели?

Кристоф улыбнулся. Агата не стала спрашивать, не случилось ли чего, раз он позвал ее ночью. Слишком хорошо она знала его повадки.

– Так, небольшое дело, дитя, – он взял ее за руку. Спокойные девичьи пальцы холодили ладонь. – Хотел обсудить кое-какие мысли на твой счет.

Агата подняла пушистые брови:

– Я-то думала, что все решено.

– Так и есть, – торопливо успокоил ее Кристоф. – Не волнуйся. Я не брошу тебя. Не заставлю тебя саму распоряжаться своей судьбой. Такого и врагу не пожелаешь, мой цветочек.

– Вам же удается.

– И я бесконечно от этого страдаю. Впрочем, у меня есть преимущество перед другими детьми Евы: я, в отличие от большинства, не задаюсь вопросом, что станет со мной в посмертии. К моему великому облегчению, ключнику Петру не придется долго размышлять над тем, к каким воротам меня отправить. Иди-ка сюда.

Он редко проявлял к Агате нежность. Ни к чему это. Фауст заботился о нем, и вот к чему это привело. Своих птенцов Кристоф никогда не обречет на подобное. Но сейчас, когда каждая мысль пламенеющими буквами рисовала на мозге Вагнера вензеля, ему вдруг захотелось оказаться к ней ближе. Он привлек воспитанницу к груди, и Агата с неожиданной податливостью склонила на нее голову. От ее волос пахло костром и кислыми яблоками. Кристоф обнял ее обеими руками и вздохнул. Тонкие черные волоски на макушке Агаты заколыхались.

Время в неподвижной истоме тянулось лениво. Потрескивали поленья в камине, и на Кристофа вдруг навалилась усталость. Зачем он притащил их в Эльванген? Они же могли отправиться в Вену или Страсбург. Всяко веселее, чем наблюдать за безумием одного зарвавшегося пробста. Ауэрхан ведь предлагал!

Агата дернулась всем телом и проснулась, но головы не подняла.

– Я задумался, а ты задремала. – Пальцем он очертил узор крыла у нее на плече. – Агата, тебе нужен муж.

Она напряглась и не сумела утаить это от него. Как бы хорошо Гвиннер ни умела прятать свои эмоции, телом она все еще управляла посредственно. Ничего, научится.

– Вы говорили, что не хотите, чтобы я рожала каждый год, как кошка. Что я отупею, если выйду замуж. Что изменилось?

– Ты не можешь оставаться старой девой. Их участь – забвение. Но я нашел тебе такого мужа, с которым ты не потеряешь себя.

Агата выпрямилась и взглянула ему в глаза. Она прилагала усилия, чтобы не хмурить брови, но напряжение на лице не укрылось от Кристофа.

– Если вы скажете, что это Зильберрад, я подожгу вас во сне.

От удивления Кристоф уставился на нее и некоторое время молчал, а потом расхохотался. Вот это был бы фокус!

– За кого ты меня принимаешь?

– За человека, которому всегда скучно и который готов кинуть меня на съедение тигру ради потехи.

Кристоф улыбнулся: ее страх забавлял и одновременно раздражал его.

– Sicuti enim est aliquando misericordia puniens, ita est crudelitas parcens[31]. А ты не кролик, мой милый цветочек. Охотнику не пристало бояться тигра. Я-то думал, ты жаждешь его шкуры у своей кровати.

Она потерла лоб.

– Вы запретили мстить ему. Но даже если бы я захотела, не пошла бы против него с ружьем. Против таких, как Зильберрад, не выходят с ружьями.

– Ты его переоцениваешь.

На сей раз улыбнулась она:

– Возможно, самую малость. Так вы не его прочили мне в мужья?

– Нет, успокойся. Зильберрад, да будет тебе известно, давно женат, и у него двое сыновей. Но я долго размышлял и понял, что никто пришлый не сможет дать тебе то, что нужно. Поэтому я сам женюсь на тебе. В конце концов, это никого не удивит. Нам все равно пришлось бы это сделать: дольше жить под одной крышей означало бы компрометировать тебя.

Почему-то он ждал, что Агата начнет возражать, может, даже испугается или оцепенеет в нерешительности. Вместо этого она долго молчала, рассматривая свои рукава, потом наконец ответила:

– Думаю, это хорошая мысль.

Глава 17

Агата совсем не удивилась предложению Кристофа, даже нашла в нем резон. Без мужа можно сохранить красоту, но не достоинство. Пройдет несколько лет, и каждый встречный будет гадать, что с ней не так, раз она до сих пор не обзавелась супругом.

А с ней многое было не так. Агата молчала, когда ее спрашивали, зато не могла заткнуться, когда никто не интересовался ее мнением. Ауэрхан обучил ее видеть людей насквозь, но не рассказал, как самой при этом не сгорать со стыда. Она могла поддержать разговор о поэзии Гомера, на память цитировала Мурнера и Лютера – так почему же ей каждый раз было так трудно решить, что надеть?

Для сегодняшней поездки в лазарет она выбрала более практичное платье, чем накануне, но никак не могла определиться с украшениями. Серьги с жемчужными каплями ей подарил Кристоф на пятнадцатилетие. Агата долго сидела перед зеркалом, то снимая, то снова вдевая их в уши, и рассматривала свое отражение так пристально, что начало казаться, будто оно пытается отвернуться. Ей хотелось, чтобы Рудольф заметил, какое красивое у нее лицо: чистая кожа, изящная линия челюсти… Серьги привлекали внимание к тонкой шее и ключицам.

А что, если он посчитает ее разодетой выскочкой и посмеется? От этих мыслей в животе свернулась горячая змея. Агата со злостью сорвала с себя серьги, но, пока сбегала вниз, передумала и вернулась. Пускай думает что хочет! Волосы она собрала в свободный пучок, оставив мягкие пряди вокруг лица. У нее не было при себе поваренной книги[32], откуда можно было почерпнуть идеи для прически, так что пускай будет самая простая.

К ее глубокому разочарованию, в лазарете никто и слова не сказал о ее внешности. Хотя она приехала еще до открытия, ам Вальд с Рихтером уже были там – собранные, готовые начать новый день. Агата тоже взялась за дело так, будто выполняла подобную работу ежедневно. Она очищала раны и накладывала повязки, а потом в сосредоточенном молчании записывала под диктовку отчеты, адресованные городскому совету, все по одной форме:

«Благородные, благоразумные, достойные, мудрые, благожелательные господа! По приказу князя-пробста я обследовал Грету Раушпиль. На ее теле заметны следы чесотки; я бы отправил ее в гваяковую ванну, но ввиду обстоятельств общественные омовения в городе сейчас не проводятся. Посему назначаю госпоже Раушпиль серную мазь».

– У вас красивый почерк, – отметил Рудольф. Это была первая фраза, которую он произнес за целый день. Во время работы они почти не говорили, за исключением сухих реплик, которые касались повязок или обработки открытых ран. – Видно хорошее образование.

– Я знаю пять языков, – зачем-то ответила Агата.

– Латынь, древнегреческий, французский, английский и …

– Иврит.

– Ну конечно, – усмехнулся он. – Увлекаетесь тайными науками?

– Немного изучала астрологию.

У него Уран в первом доме – это очевидно. Непредсказуемый, бунтарь, плывет против течения, любит впадать в крайности. Окружающие видят его человеком с причудами. Мощный десятый дом c Меркурием или Плутоном. Вероятно, Сатурн в квадрате или трине с Солнцем – отсюда и напряженные отношения с отцом, и нелюбовь к своему прошлому, – а также Юпитер или даже стеллиум в двенадцатом доме, который отвечает за больницы, монастыри и тюрьмы.

За обедом в саду на сшитом из лоскутков одеяле ам Вальд держался более раскованно, но все равно сдержанно. Они обсуждали последний выпуск «Зеркала медицины» и благотворное влияние омовений, спорили о symptomata и signa болезней[33] и о том, есть ли прок от лекарств против чумы. Агата отметила, что Рудольф свободно говорил обо всем, что касалось работы, но мгновенно замыкался, едва речь заходила о семье. Она решила больше не трогать эту тему. Однажды он сам вскроет этот нарыв, если захочет, и покажет ей его содержимое.

Сразу после полудня к ним поступила женщина с обожженными руками. Ее привели муж и старший сын. Красную кожу на кистях покрывали налитые мутной желтизной волдыри. Фрау Шольц, как к ней обратился Рудольф, слабо стонала и всхлипывала, держа руки на отлете, словно не хотела признавать, что они крепятся к ее телу. Ее била крупная дрожь.

– Что случилось? Вы ошпарились кипятком? – спросила Агата.

– Нет, – ответил герр Шольц вместо жены. Оказалось, что та сунула руки в костер, на котором горела их дочь. Ей обещали милосердную казнь – отсечение головы, – но в последний миг совет передумал. Семья узнала об этом уже на месте казни. В чем провинилась несчастная? Один раз сходила потанцевать с сыном кожевника из соседнего дома в компании других юношей и девушек. Они ничего плохого не делали, просто хотели повеселиться. Но в Эльвангене уже больше двадцати лет были запрещены пляски. Кто-то донес, и стражники схватили девушку на следующий день, не дав ей ничего объяснить. Ее обвинили бог весть в чем: в том, что кружилась на шабаше голышом, целовалась с животными, просила Сатану наслать на город моровое поветрие…

Фрау Шольц рыдала, пока Агата аккуратно разрезала ей обгоревшие рукава, чтобы Рудольф мог взглянуть на раны.

– Что принести? Будете прижигать маслом?

Он поморщился:

– Господь с вами, фройляйн Гвиннер, откуда вы набрались такого варварства? К тому же ожог не отравлен[34]. Сходите к Рихтеру, попросите его достать лук и немного соли.

Позже Агата внимательно следила за тем, как Рудольф смешивает измельченный лук со щепоткой соли и выкладывает массу на вздувшиеся волдырями руки фрау Шольц. В кабинете запахло кухней. Женщина вздрагивала и скулила. Напоследок хирург забинтовал ожоги чистой тканью и велел приходить завтра, чтобы он мог посмотреть, есть ли улучшения. До тех пор, разумеется, ничего нельзя трогать, а лучше и вовсе лишний раз не шевелиться. Пускай муж займется домашними делами.

С перебинтованными руками фрау Шольц напоминала огородное пугало, на которое навешали тряпок, чтобы те развевались на ветру. Агата нашла ее вид весьма потешным. Едва за Шольцами затворилась дверь, она заметила:

– Как глупо! Дочь она бы все равно не вытащила, только нажила себе увечье зря. Как она такими руками будет вести хозяйство?

– Никак, – ответил Рудольф. – Она и не будет. Недели не пройдет, как стражники явятся за ней и мужем. Такова участь всех членов семей осужденных. Почти всех.

Он вытер руки о тряпку, почесал зарубцевавшийся белый шрам над глазом и добавил:

– В такие мгновения особо не думаешь. Делаешь, что велит сердце. Аристотель называл это животной душой.

Агата знала про эту душу – ту, что готова на все, лишь бы выжить. Именно она приказывает тебе скукожиться, чтобы согреться в лютые холода, заставляет подавлять рвоту, поедая плесневелую похлебку, и требует подставлять лицо лучику света, даже если его источник – крошечное окошко под самым потолком. А еще «животная душа» вырывает из тебя признание в том, что твоя мать – ведьма, которая совокуплялась с дьяволом и всеми демонами ада. Ты понятия не имеешь, что такое «совокупляться», но говоришь то, что мучители желают услышать, потому что зверь внутри тебя хочет лишь одного: жить.

– Почему «животная душа» не толкает людей на то, что спасет им жизнь? – спросила она. – Например, на побег из города?

Губы Рудольфа сжались в тонкую ниточку, он мгновенно замкнулся. Глаза потемнели, точно заколоченные окна пустого дома. Невозмутимо Агата выплеснула во дворе грязную воду из таза, избавилась от остатков лука, стянула фартук. Когда она вернулась, Рудольф нарушил молчание – видно, не мог удержаться от спора.

– Бывает, что людям некуда бежать, – сухо, словно ни к кому не обращаясь, сказал он. – Бывает, что они не так уж сильно хотят жить.

– Тогда сунуть руки в огонь недостаточно.

– Перестаньте язвить! Думаете, показное равнодушие делает вас особенной, фройляйн Гвиннер?

Она осеклась. Ничего подобного она не думала, просто говорила то, что сказал бы Кристоф Вагнер. Она часто заимствовала его мысли. Но сейчас острый недружелюбный взгляд Рудольфа привел ее в замешательство.

– Я на самом деле так не считаю.

– И правильно, – кивнул он. – Потому что, уверен, такие убеждения разделяют и князь-пробст, и многие члены городского совета. Если ты настолько ничтожен, что не можешь ни бежать, ни сопротивляться, значит, сам виноват – сложи руки и жди, пока постучат в твою дверь. Но вы забываете об одном, фройляйн: беспомощными люди становятся не сами по себе. Их делают такими голод и болезни, а еще смерть близких. Мой вам совет: поживите здесь подольше. Проникнитесь, так сказать, духом города. Быть может, если горе придет на ваш порог, вы иначе запоете… А теперь простите, мне надо работать. Завтра можете не приходить.

* * *

Город с каждым днем делался все безумнее и чернее. Князь-пробст предпочитал групповые казни: зачем гонять палача попусту, если можно жечь людей по несколько за раз? Никогда за всю свою жизнь Урсула не видела таких костров – и таких людей. Они казались окаменевшими и высохшими, как пустые колодцы, и горели легко, будто хворост. От костров разносился запах пылающей плоти, похожий на вонь подгоревшей свинины.

Палач Ганс Грубер – немолодой крепкий мужчина с залысинами на лбу – выполнял свою работу с угрюмым равнодушием человека, давно потерявшего счет убитым. Как-то раз в воскресенье Урсула села рядом с ним и его семейством. Они, как это водится среди палачей, занимали самую дальнюю скамью в церкви. Удивительно: она столько сил положила на то, чтобы отмыться от дурной славы дочери палача, а теперь вдруг ощутила странную связь между собой и этими людьми.

После службы она познакомилась с женой палача Ханной. Услышав, что Урсула тоже из семьи заплечных дел мастера, Ханна обрадовалась и пригласила девушку к себе. Сами они были неместные, Ганса Грубера власти выписали из другого города. В Эльвангене им отвели светлый и просторный дом, так что Ханна не жаловалась на обхождение. Вот только сам город вызывал у нее оторопь. «Если бы мы знали, что тут моровое поветрие, ни за что бы не приехали», – повторяла она. Как и многие жены палачей, Ханна привыкла жить отрезанной от общества, но в Эльвангене все было еще хуже: из-за чумы она с детьми старалась лишний раз не выходить за порог. Целыми днями сидеть взаперти – так и с ума сойти недолго!

Ганс, по словам жены, уже имел опыт дознания по делам ведьм, но ни с чем подобным прежде не сталкивался. Городская тюрьма Ягстторге была переполнена. Еще ни один подозреваемый не вышел на свободу – все отправлялись на костер. Судебными процессами в Эльвангене занимались не обычные чиновники, а особый орган, созданный для этих целей, – депутация ведьм. Как сообщила Ханна шепотом, тамошние особо ретивые молодые комиссары легко могли получить повышение, проведя один или два успешных процесса. На сбор доказательств никто времени не тратил. Чтобы подвергнуть женщину пыткам, довольно было одного-единственного свидетеля, который вслух скажет: «Она ведьма».

Урсула никак не могла объяснить себе, почему возвращалась к кострам снова и снова, вглядываясь в лица людей. Кого она там ждала увидеть: Зильберрада или Кристофа Вагнера, под чьей крышей ее изнасиловали, или Ауэрхана, который не пришел и не спас ее? Хорошо бы они все сгорели, а она вернулась домой, к матери и сестрам, чьи лица давно изгладились из памяти… Но о возвращении нечего было и мечтать: пока Зильберрад живет в Оффенбурге, путь туда ей закрыт. И самое страшное – Урсуле начало казаться, что в ее нутре опять закопошилась жизнь. Казалось, проклятое дитя вновь проникло в нее и в отместку теперь грызло ее внутренности.

* * *

Агата пришла в лазарет на следующий день, потому что не представляла, как может не прийти. Она не в силах была разорвать ту хрупкую паутину, которую сплела вокруг этого причудливого мира, вокруг молчания, которое окружало их с Рудольфом во время работы, вокруг цветущего сада и кислых хрустящих яблок. Это была ее паутинка – и больше ничья.

Рудольф встретил ее с неожиданной для них обоих теплотой и некоторой неуклюжестью. Первым делом он извинился, и Агата приняла его извинения со сдержанной благосклонностью, хотя душа ее пела и подпрыгивала от радости. «Я был резок», – сказал Рудольф и больше ничего не добавил, но по тону его стало понятно, что своей резкостью он не гордится.

Около полудня в лазарете скончался один из пациентов, и в качестве примирения ам Вальд предложил Агате присутствовать на вскрытии, пока не началось трупное окоченение. Она как-то упоминала, что мечтает попасть в анатомический театр, чтобы своими глазами увидеть, как человек устроен изнутри.

Мертвеца уложили в отдельном помещении на длинный стол, под которым поставили несколько бадеек для стока крови. Ассистировал Рихтер, но Агате позволили встать вплотную, чтобы все как следует рассмотреть. Никто уже не опасался, что она лишится чувств при виде человеческих внутренностей.

Агата внимательно слушала сухие комментарии Рудольфа, пока тот рассекал острым ланцетом кожные покровы. Они еще не окончательно утратили цвет, но успели побледнеть и местами пойти багровыми пятнами, как будто труп лупили палками. Задержав дыхание, она следила, как расходится под лезвием бескровная плоть, как в свете свечей слабо мерцают округлости органов. Рудольф показал Агате печень, покрытую белесыми жировыми бляшками, вынул длинный кишечник, как шелковый платок из девичьего сундука, вырезал сердце. Он говорил о внутренностях с такой нежностью, будто лично хотел поблагодарить каждый орган за прекрасную работу: печень при жизни усердно производила кровь, сердце неустанно билось, а легкие выводили гнилостные вещества.

Когда они закончили, покойный походил на выпотрошенную коровью тушу с человеческим лицом. Лицо Рудольф трогать не стал. Агата ощущала приятное возбуждение от увиденного. Глядя, как доктор и цирюльник смывают с рук кровь, переговариваясь между собой, она мечтала, чтобы этот миг длился вечно.

В этот день приема пациентов больше не было, и Рихтер поспешил домой, оставив ам Вальда наедине с Агатой. «Вы не совсем наедине, – на всякий случай уточнил он, обводя рукой лазарет, – да будут свидетелями вам дюжина хворых и недужных. Аминь!» Но Агате не хотелось оставаться в компании хворых и недужных, и Рудольфу, по всей видимости, тоже. Поэтому, едва за Рихтером закрылась дверь, они, не сговариваясь, спустились в сад. Но садиться на одеяло под деревом, как это у них повелось, показалось обоим слишком интимным, поэтому они чинно и медленно прогуливались вокруг больницы, делая круг за кругом.

День выдался на удивление ясным. Несмотря на ветер, сильно припекало солнце. Рудольф с его кабинетной бледностью, застегнутый на все пуговицы, очень прямой и напряженный, чужеродно смотрелся среди весенней зелени. Во время ходьбы он убирал руки назад, сцепляя их в замок. Эти руки, как уже успела понять Агата, не любили лишней суеты и приходили в движение только по необходимости. Если бы Рудольф мог, то в часы праздности он отстегивал бы их от тела и хранил в ларце, чтобы не износились.

Агата никогда не могла угадать, как много люди замечают, глядя на нее. Взять хотя бы ам Вальда. Известно ли ему, в какое волнение она впадает рядом с ним? Заметил ли он, что она может часами наблюдать за его пальцами? Догадался ли, что прямо сейчас она не знает, как заговорить после вчерашнего? Кристоф сказал бы, что она испытывает вожделение, но она знала, что дело в чем-то большем. Ее опекун подыскивал всему простые объяснения, поскольку верил, что людьми руководят примитивные чувства: жадность, лень, желание… «Не усложняй», – сказал бы он сейчас.

– Когда-то я сам был готов броситься в костер.

Она остановилась. Рудольф тоже. Его фраза прозвучала внезапно, точно земля неожиданно разверзлась. Агата не стала поворачиваться к нему, продолжая рассматривать дорожку, бегущую вдоль стен больницы. На втором этаже кто-то открыл окно, и легкая белая занавеска трепыхалась на ветру, как застрявшее облако. Она ждала, когда он продолжит.

– Мою жену обвинили в ведовстве пять лет назад. До меня законники не дотянулись. В день казни отец запер меня в нашем особняке, накачав до беспамятства сонным отваром. Когда я пришел в себя, в комнате дежурили слуги, чтобы я ничего с собой не сделал. Я бы и не стал – голова у меня остывает быстро. Но если бы я стоял тогда рядом с ее костром, то попытался бы прыгнуть в него.

– Мне очень жаль, – сказала Агата, хотя на самом деле жаль ей не было. Мертвая жена означала только то, что Рудольф сейчас вдовец и интересуется женщинами.

– Не нужно, – он поморщился. – Пять лет – долгий срок. Вы тогда были совсем ребенком.

– Так вот почему вы помогаете людям? Чтобы почтить память жены?

– Нет. Я лечу людей, потому что мне так нравится. Меня это увлекает. А еще потому, что это выводит из себя моего отца. У вас ведь есть опекун. Знакомо ли вам удовольствие доводить его до бешенства или вы всегда были примерной маленькой фройляйн?

Агата засмеялась. Доведенный до бешенства Кристоф Вагнер способен был сжечь дотла весь Шварцвальд до последней козы. Но ее смех озадачил Рудольфа, и Агата растерянно умолкла. Ам Вальд долго стоял и смотрел в сторону, даже сделал еще шаг назад для верности.

– Вы мне нравитесь, Агата, – сказал он наконец. – В самом деле нравитесь.

Она зачем-то тоже отвела взгляд, но внутри что-то подпрыгнуло, словно Агата только и ждала этих слов. Казалось, их принес сам ветер вместе с яблоневым цветом. Рудольф выдохнул и улыбнулся – сухо и сдержанно, но с заметным облегчением.

– Чувствую себя кретином. Буду признателен, если дадите мне ответ.

– Вы ничего не спросили.

Что говорить в ответ на подобные признания, она тоже не знала. Агате было известно многое из того, что никак не полагалось знать обычной девушке: например, как предаваться греху прелюбодеяния так, чтобы не зачать детей. Но что-то подсказывало ей, что Рудольф не сорвет с нее одежду в пылу страсти. По крайней мере, не прямо сейчас.

Он прочистил горло:

– Что вы скажете, если я поговорю с вашим опекуном?

Взгляд Агаты метнулся к его лицу.

– О чем?

Рудольф нахмурился:

– Вы не можете больше приходить сюда одна, без компаньонки. Эльванген – маленький город, и репутация в нем дорогого стоит. Моя вина, что позволял вам это. Даже спрашивать не буду, как вам удалось провести вашего опекуна. Уверен, узнай он о ваших выходках, запер бы вас до самой свадьбы…

Он споткнулся. Снова прочистил горло, как будто что-то мешало, и заговорил медленнее, взвешивая каждое слово:

– Поэтому, фройляйн Гвиннер, я бы хотел поговорить с господином Вагнером о вашем браке.

«Он знает!» – мелькнула первая устрашающая мысль, но потом до нее внезапно дошло. Он говорил не о ее свадьбе с Кристофом!

– Я бы хотел стать вашим мужем, – неловко закончил ам Вальд. – Если вы не возражаете.

* * *

В часы наисильнейшего горя и наивысшей радости Агата замечала, что как будто отделяется от своего тела. Не то чтобы душа ее отлетала и наблюдала за всем сверху – скорее сидела внутри и прислушивалась.

Они ехали верхом так близко друг к другу, что колени временами соприкасались. Тогда от кончиков пальцев до макушки пробегала дрожь. Агата чувствовала счастье. Она знала, что это именно оно, просто не позволяла себе ощутить его как следует и нырнуть в радость с головой.

Не замечая ничего вокруг, она воображала, на что будет похожа их жизнь вдвоем. По дороге Рудольф упомянул, что у него есть большой дом в Штутгарте. Как только они закончат здесь, говорил он, можно отправиться туда: в Штутгарте довольно больниц, которые примут их с распростертыми объятиями. Агата сомневалась, что хирурга из чумного города где-либо ждут с радостью, но промолчала. И без того счастливые мечты постепенно развеялись, а на смену им пришла действительность. Чем ближе они подъезжали к замку, тем отчетливее Агата понимала, что Рудольфу нельзя переступать его порог. В лучшем случае Кристоф Вагнер посмеется над их планами и выставит его за дверь, в худшем – натравит на него Ауэрхана.

«О, мой ангел, нет ничего проще, чем убить человека. Я проделывал этот фокус десятки раз. Поверь мне, сложнее промыть кишки для колбасной оболочки, чем отправить кого-то на тот свет…»

Нельзя дать им встретиться, по крайней мере не сейчас, пока Агата не побеседует с Кристофом наедине. Она сумеет подготовить его и убедить, что Рудольф ам Вальд не представляет для их планов никакой угрозы. Напротив, он человек ученый и всегда будет поддерживать Агату в ее изысканиях. Но поверит ли Вагнер? Как назло, Рудольф относился к тому типу мужчин, которых Кристоф на дух не переносил: слишком серьезный, строгий, слишком уверенный в себе… Столкновение было неизбежно.

Пока Агата думала над этим, они успели въехать во внутренний двор замка. Мрачные стены обступили их со всех сторон, не давая дышать. Над головой низко нависли облака. Надо было что-то придумать, чтобы не дать Рудольфу заговорить с Вагнером. Сказать, что ей требуется время? Соврать, что прямо сейчас опекуну нездоровится?

Неожиданно положение спас Харман. Он бежал к ним так быстро, что Агата сразу поняла: что-то случилось.

– Слава Иисусу, ты приехала! Где господин Вагнер?

– Он разве не в замке?

Облегчение было таким сильным, что она не сразу задалась вопросом, с чего вдруг Харману так понадобился Кристоф.

– Нет, черт его возьми! А пока он где-то шляется, Урсула умирает!

Глава 18

Урсула умирала. Она лежала под толстым шерстяным одеялом, но дрожала так сильно, словно ее вытащили на мороз. Кожа побелела, цвет губ отдавал в синеву. В комнате стоял тяжелый кислый запах пота и другой – гнилостный, словно что-то протухло. Рудольф с Агатой одновременно сделали шаг к кровати: одинаковая догадка осенила обоих. Когда ам Вальд стянул одеяло и приподнял юбки Урсулы, зловоние стало невыносимым. Нижнюю юбку пропитала кровь.

– Как давно кровотечение не проходит?

Раза с третьего девушке удалось ответить:

– После ванны все идет и идет.

«Три дня!» – с ужасом поняла Агата. Так быть не должно! Хотя откуда ей знать, как должно быть? Она в чем-то ошиблась, и эта ошибка, вероятно, будет стоить Урсуле жизни. Агата злилась на собственную тупость. Не надо было вовсе за это браться!

Рудольф повернулся к ней. Взгляд его сделался спокойным и сосредоточенным.

– Плод не вышел до конца.

– Плод? – тихо переспросил Харман, будто не знал, о чем речь.

– Теперь он гниет внутри.

Запястье Урсулы в руках Рудольфа ходило ходуном, мешая считать пульс. Агате пришлось держать ее руки, чтобы хирург сосредоточился. Кожа Урсулы оказалась сухой и горячей. Ее дрожь перекинулась на Агату, которая лишь неимоверным усилием воли запретила себе трястись.

– Пульс слабый. – В голосе Рудольфа звучала досада. – Кровь уже заражена. Не думаю, что она доживет до утра.

Харман тихо и отчетливо произнес:

– Я убью его.

Агата не слушала. Она впилась взглядом в Рудольфа. Он не умел творить чудеса и вытаскивать людей с того света. Он был простым ремесленником, который хорошо и усердно делал свою работу. Если он сказал, что Урсула не доживет до утра, то едва ли случится чудо, способное ее спасти. Если только не явится Вагнер…

– Я привезу лекарство, которое вызовет сокращение матки, – после паузы сказал ам Вальд. – Будем надеяться, что тогда плод выйдет. Но вряд ли она это переживет.

«Вряд ли» не значит «не переживет», ведь правда?

Рудольф уехал. Время тянулось невыносимо медленно. Не в силах сидеть сложа руки, Агата послала Хармана за углями и прохладным питьем. Зубы Урсулы стучали о чашку, но пила она жадно, захлебываясь, а потом взглядом требовала еще. В постель ее, по всей видимости, поместил Харман, потому что она лежала полностью одетая, в затянутом корсаже. Агата раздела ее до рубахи, сняла грязную нижнюю юбку, на которой темнело зловонное пятно, и бросила на пол. Урсула приоткрыла глаза и остановила взгляд на Агате. Казалось, ее глаза говорили: «Это все из-за тебя».

Конечно, из-за нее! Это ведь она своими руками усадила Урсулу в горячую ванну и напоила лекарством, которое никогда прежде не испытывала. Теперь эта ошибка будет преследовать ее всю жизнь. Она ничтожество, которому все ученые книги не пошли впрок!

Ее мысли прервали шаги и оживленный разговор за дверью. Агата выбежала из комнаты так резко, что едва не сбила Кристофа с ног. Ауэрхан подхватил ее под локоть:

– Денница милосердный, куда ты так несешься?

Она не успела ничего ответить. Из спальни выскочил Харман и, заметив Ауэрхана с Кристофом, побежал прямо на демона. Тот успел оттолкнуть Агату за мгновение до того, как конюх швырнул горящие угли ему в лицо, рассыпая вокруг искры. Кристоф отступил, наблюдая за Харманом с удивленным любопытством, но тот не собирался останавливаться. Схватив жаровню за ножку, он стал бить Ауэрхана по голове, крича как безумный: «Все из-за тебя!» За жаровней последовали кулаки: он колотил демона по лицу и животу, но, сколько ни сыпал ударами и проклятиями, так и не сумел сбить его с ног. Ауэрхан стоял как вкопанный, точно ступни его были прибиты к полу. Он лишь глядел на Хармана недовольно и хмуро, как на ребенка, который совсем отбился от рук.

Когда Ауэрхану наконец все надоело, он сделал шаг назад, и Харман, потеряв равновесие, плюхнулся перед ним на колени. Отдышавшись, он тряхнул головой, как бык, и медленно поднялся на ноги. Конюх едва доходил Ауэрхану до плеча, и чтобы принять вызывающий вид, ему приходилось задирать голову.

– Доволен?! – крикнул он демону прямо в невозмутимое лицо. – С первого дня ты хотел затащить ее в ад и наконец своего добился!

– Кого на этот раз мы отправляем в ад, мой дорогой? – мягко уточнил Кристоф.

– Урсулу!

Агате не нужно было много времени, чтобы рассказать, в чем дело. Она описала, как Урсула пришла к ней за помощью, как выпила абортивный отвар и как через несколько дней ей стало плохо. Агата не знала, кто отец ребенка, а Урсула не желала об этом говорить. Харман, у которого от ярости на лице ходили желваки, испепелял взглядом Ауэрхана. Но демон лишь поднял брови, отряхнул одежду и произнес:

– Я никогда не прикасался к Урсуле.

Видно было, что Харман ему не верит. Вряд ли для Ауэрхана это имело какое-то значение, но на всякий случай он добавил:

– Будь это мой ребенок, мы бы заметили намного раньше.

Пора было заканчивать с болтовней у порога. Под их ботинками хрустели остывшие угольки. В спальне стояла жара – такая подошла бы даже Кристофу. Урсула не спала. Она полулежала на подушках, чуть покачивая головой, словно соглашалась с кем-то невидимым. Кожа ее приобрела землистый оттенок, а спутанные волосы делали ее похожей на ведьму. Поддавшись внезапному порыву, Агата села на кровать и взяла бывшую няньку за руку. Ладонь была холодной и липкой. Горячка прошла: хорошо это или плохо?

Они никогда не были подругами, но Агата не желала ей смерти. Урсула была единственной ниточкой, связывавшей ее с прошлой жизнью. Но, похоже, ниточка вот-вот должна была прерваться. От одеяла воняло гнилью и мочой. На торчавшей из-под него ноге Урсулы виднелась странная темная сеточка, похожая на рыбью чешую. Лицо покрывали капельки пота. Агата бросила взгляд на пальцы Урсулы: ногти посинели, да и сама кожа ощущалась как-то неестественно, как у трупа.

Глядя на это, Кристоф помрачнел, и даже Ауэрхан растерялся. Зато Агата разозлилась. Никто из них за эти два месяца не заметил, что с Урсулой что-то не так. Конечно, как тут заметить, если занят только собой? Агата принялась считать пульс. Слабый, едва ощутимый, он то прерывался, то несся как сумасшедший, наверстывая упущенное. Где же Рудольф со своим лекарством?!

«Он не успеет», – внезапно поняла она. Урсула сползла на подушках, глядя на нее мутным водянистым взглядом. Демоническая печать, оберегавшая ее от чумы, приклеилась к груди в районе сердца. Ауэрхан стоял в ногах постели, заложив руки за спину и рассматривая больную темным немигающим взглядом, в котором ничего нельзя было прочесть.

– Урсула, ангел мой, ты меня слышишь?

С внезапной нежностью Кристоф опустился на постель рядом со служанкой. Даже не поморщился от запаха. Не так уж он брезглив, как пытается показать…

– Кто же сотворил с тобой такое?

Агата бы тоже не отказалась выяснить, кто этот подонок. Не так много людей навещали их в Шварцвальде… Внезапная догадка обожгла лицо, словно пощечина. Есть один человек, способный сеять вокруг только разрушение! Тихо, страшась его имени больше, чем следовало бы, Агата произнесла:

– Это Зильберрад.

Урсула широко распахнула глаза. Ее мутный взгляд в ужасе шарил по лицу Агаты. Значит, она не ошиблась.

– В комнате с гобеленом… Я не хотела, – голос Урсулы был едва слышен. – Но он… не дал мне кричать…

Вот почему она отказывалась говорить, кто отец ребенка. Ее взяли насильно! Зря Кристоф не решился убить Зильберрада тогда, под крышей своего дома, когда все бесы Шварцвальда были на его стороне!

Вагнер резко повернулся к Ауэрхану:

– Ты знал?

– Нет. – Если демон и злился, понять это было невозможно. – Мне и в голову не пришло заглянуть в ту комнату. А бесы не доложили – видимо, посчитали пустяком.

– Вот до чего довел твой пустяк!

Агата и прежде видела, как Кристоф выходит из себя. Сейчас он был в бешенстве, хотя, к его чести, неплохо держал себя в руках. От ярости он говорил тихо и медленно, тщательно выбирая слова. Но его прервала Урсула, застонав и содрогнувшись всем телом. Зловоние усилилось.

– Надо позвать священника!

Это сказал Харман. Конечно, кто еще мог предложить такую несусветную глупость в подобной компании? Кристоф тряхнул головой.

– Можно что-то сделать? – жестко спросил он Ауэрхана.

Демон сделал шаг к Урсуле, склонив голову набок. Его молчание тонуло в ее прерывистых хриплых вдохах. Агата взглянула на лицо, изможденное болезнью, и впервые в жизни пожалела обо всех резких словах, что говорила Урсуле. Они были совершенно не заслужены! Но когда внутри тебя живет игольница, сколько ни открывай рот, оттуда летят одни иголки. Кто же знал, что достаточно провести несколько дней в лазарете Эльвангена, чтобы злость, которая сопровождала ее всю жизнь, исчезла, облетела яблоневым цветом?

– Я могу извлечь из нее остатки ребенка и очистить кровь, – сказал Ауэрхан.

– Начинай, – велел Кристоф.

Демон подался вперед, как если бы собирался шагнуть к Урсуле, но замешкался.

– При всем уважении, господин, это не вам решать.

Урсула вдруг открыла глаза и посмотрела на него совершенно ясным взглядом:

– Я… умираю?

– Боюсь, что так, – кивнул Ауэрхан. Кристоф хотел что-то добавить, но тут впервые на памяти Агаты демон не дал ему перебить себя. – Я могу помочь тебе, но за плату.

Урсула тяжело вздохнула, ее губы растянулись в страдальческую улыбку. Несведущие люди уверены, что единственный способ заключить договор с демоном – это пообещать ему свою душу. Но адские законы устроены куда сложнее. Бесы могут запросить любую цену за свои услуги. Вечная молодость и бесконечное богатство требуют души, и часто не одной, но вот излечение от недуга можно купить и дешевле.

Ауэрхан встал коленом на постель, склонившись к Урсуле низко, как любовник. На ее лицо пала его темная тень.

– Я вылечу тебя, – произнес он тихо. – Но взамен я заберу всех твоих нерожденных детей.

Агата выдохнула: невелика потеря! Одно дело истребовать уже родившихся. Матери испытывают к ним необъяснимую привязанность, хотя те, что поразумнее, предпочитают даже не брать лишний раз младенца на руки, пока не окрепнут. А нерожденные – это ерунда. Как можно привязаться к существам, которые даже еще не завелись в твоем чреве?

Урсула моргнула, рассматривая лицо Ауэрхана так, будто впервые его увидела. Она протянула руку к его щеке.

– Ты похож на ангела, – прошептала она без всякого выражения, без благоговения или удивления. Так люди указывают на перышко на рукаве у собеседника: мол, смахни, да и все. Строго говоря, скучный и сухой, как солома, Ауэрхан и был ангелом, хотя, с точки зрения Агаты, ничем не напоминал его: ни тебе четырех крыльев, ни огненного меча…. Но, вероятно, находясь на пороге смерти, Урсула рассмотрела в нем что-то еще, чего никто из присутствующих не видел.

Кристоф нетерпеливо притопнул ногой. Урсула ответила Ауэрхану одними губами. Тот удовлетворенно кивнул. Сделка состоялась.

Демон выпрямился во весь рост и стал как-то выше, лбом почти задевая верхний край балдахина над кроватью. Он снял плащ, оставшись в одной рубашке, и закатал рукава, обнажая острые гладкие локти.

– Подождите за дверью, – разлетелся по комнате его властный голос, и Агата вздрогнула. Харман покинул спальню с заметным облегчением, но Кристоф, мрачный и недовольный, остался сидеть на краю кровати. Ему Ауэрхан приказывать не мог. Если Вагнер решил остаться, он не тронется с места.

Агата тоже хотела взглянуть на то, как демон будет извлекать из чрева Урсулы ее нерожденных детей, но что-то подсказывало ей, что просить бессмысленно. Она в последний раз сжала руку девушки, надеясь, что та почувствует это, и последовала за Харманом.

* * *

Кристоф боялся шелохнуться. Давненько он не испытывал такого сильного гнева. Казалось, стоило пальцем шевельнуть, и его ярость вырвется наружу, как греческий огонь, и спалит все вокруг.

Как мог Ауэрхан не заметить, что какая-то мразь злоупотребила его гостеприимством? Какое право имел Зильберрад испортить его собственность, не спросив хозяина?! Мало что имело для Кристофа такую же ценность, как его дом – нечто большее, чем стены и крыша. Он возвел крепость посреди Шварцвальда, куда без его ведома не мог проникнуть ни волк, ни муравей. Урсула, маленькая нежная птичка, уже десять лет была незаметной, но неизменной частью этой крепости. Вагнер никому не позволял трогать своих слуг, но не столько из жалости или желания их уберечь, сколько из страха перемен. Дом – это место, где ничто никогда не должно меняться.

Вот почему он запретил Ауэрхану прикасаться к служанкам. Лет пятнадцать назад Берта забеременела от него и едва не умерла, рожая дюжину чертят, которых Ауэрхан не то отнес в лес, не то сожрал по доброй бесовской привычке. Их судьба не особо волновала Кристофа. Но вот что его волновало, так это реки слез, которые Берта лила полгода. Ее не утешали ни вкусная еда, ни плотские забавы. Успокоилась она, лишь когда Ауэрхан заверил, что отдал детей – уродливых маленьких тварей – на усыновление в приличную чертовскую семью и с ними все хорошо. Кристоф в это не верил, но радовался уже тому, что Берта перестала рыдать. Впрочем, прежняя легкость к ней так и не вернулась. Тогда Вагнер раз и навсегда запретил Ауэрхану спать со служанками, хоть и знал, что последствий больше не будет: дети так изувечили нутро Берты, что второй раз она не понесет.

Поэтому и за Урсулу он был спокоен. Как оказалось, зря! Зильберрад не просто изнасиловал ее. Он нанес оскорбление лично Кристофу Вагнеру. «Смотри, – словно говорил он, – я прихожу в твой дом и беру что хочу!»

Пока Кристоф усилием воли сдерживал ярость, Ауэрхан уложил Урсулу на спину и согнул ей ноги в коленях. Его рука скрылась под одеялом, а лицо сделалось угрюмым и сосредоточенным. Кристоф знал, что демон починит ее тело, но дух – как он успел убедиться на примере Берты – останется сломленным надолго, если не навсегда.

Ауэрхан действовал аккуратно и не спеша. Он извлек из-под покровов крупный мешочек плоти, напоминающий окровавленный пузырь, плюхнул его в ночную вазу и задвинул ее под кровать носком туфли. Поискав взглядом, обо что вытереть руки, вынул из стопки белья чистую простыню и обернул ею кисти. На белой ткани отпечатались алые пятна. Лицо Урсулы чуть порозовело, на него вернулась краска, глаза под веками зашевелились.

– Когда я доберусь до Зильберрада, – сказал Вагнер, – я распорю ему живот, посажу в него дюжину крыс и дождусь, пока они прогрызут себе путь наружу. А тебя заставлю поддерживать его все это время в сознании.

Ауэрхан вздохнул, осмотрел свои пальцы и, оставшись недоволен, принялся тереть их с удвоенной силой.

– Мне обычно удается заразить тебя своей кровожадностью, – так и не дождавшись ответа, заметил Кристоф. – В чем теперь дело? Не любишь крыс? Не желаешь быть пособником жестокой расправы? Боишься суда Божьего? Что?

Прошла целая вечность, прежде чем Ауэрхан ответил:

– Мне нужно обсудить все с магистратом и свериться с Corpus iuris daemoniaci[35], но, вероятнее всего, я не смогу вмешаться в это дело. Если бы вы внимательно читали свой договор, то знали бы, что конфликт двух людей, заключивших Пакт, должен быть урегулирован ими без нашего вмешательства.

Кристоф подался вперед и сузил глаза:

– Ах ты шельма! Ты знал, что Зильберрад подписал Пакт? Как давно это случилось?

– Не знаю. Но когда казнили Эльзу Гвиннер, демона при нем еще не было, а когда он прибыл к нам – был.

– И ты мне ничего не сказал?

Вагнер знал, что, если он разорется, Ауэрхан только обрадуется. Но Урсулу беспокоить лишний раз не хотелось: девочка и без того много вытерпела.

– Это был тот мальчишка рядом с ним? Почему ты промолчал? Если ответишь: «Вы не спрашивали», я прикажу тебе вырвать и сожрать твой собственный язык!

– Хотел присмотреться, – невозмутимо ответил Ауэрхан. – Пока Зильберрад гостил у нас, я побеседовал с его демоном. Он не показался мне ни злонамеренным, ни опасным. Я не думал, что есть повод вас тревожить.

Кристоф мог бы многое ему ответить, но помешал стук – слишком решительный для гостя. Не дождавшись разрешения, стучавший распахнул дверь и вошел. За ним вбежала взъерошенная Агата.

Визитером оказался незнакомый Кристофу мужчина – чересчур сдержанный и приличный на его вкус. Будь он вином, это было бы пресное пойло, недостаточно паршивое, чтобы устраивать скандал трактирщику, но и не настолько ценное, чтобы допивать кувшин. Ни слова не говоря, первым делом незнакомец кинулся к Урсуле. Коротким прикосновением он проверил температуру, поморщился, не доверяя собственным ощущениям, и стал считать пульс.

Все это время ни Кристоф, ни Ауэрхан не мешали ему. Вагнер развлекался тем, что рассматривал его пальцы. Они были крепкие, длинные, с коротко остриженными опрятными ногтями. Интересные пальцы. Перспективные в некотором смысле… Но время шло, а гость не считал нужным даже представиться. Эта наглость сперва пришлась Кристофу по нутру – он любил решительных мужчин. Но, вспомнив, что так же в его доме хозяйничал Зильберрад, взвился:

– Прошу прощения! Я, случайно, не мешаю вам?

– Это врач, – пояснила Агата, как будто это оправдывало внезапное вторжение.

– Великолепно! А это мой замок и моя служанка, чью руку он так бесцеремонно схватил!

– Это не ваш замок, – возразила наглая девчонка.

– Я приношу свои извинения. Думал, дело срочное, – незнакомец говорил так, будто был убежден в собственной правоте. – Мое имя Рудольф ам Вальд. Вероятно, мы с вами коллеги. Приятно знать, что кто-то успел раньше меня спасти девушку.

«Коллеги» – это предназначалось Ауэрхану. Кристоф ухмыльнулся. Очень вряд ли вы с ним коллеги, дружок… Но Ауэрхан не возражал. Напустив на себя важный вид, он пожал гостю руку и обменялся с ним парой фраз на латыни. По всей видимости, они должны были объяснить чудесное спасение Урсулы. Дальше Кристофу стало неинтересно.

Гораздо важнее было отыскать управу на Зильберрада.

* * *

Урсулу разбудили не боль, ползущая от живота по ногам до самых ступней, не ругань извозчиков у окна, не утренний свет и не холод. Она проснулась от ощущения неумолимой пустоты в теле, как будто кто-то выпотрошил ее, оставив лишь хрупкие стенки.

Когда-то она желала, чтобы Ауэрхан проник в нее. Кто же мог подумать, что он сделает это так? От этой мысли она засмеялась, и все тело сковало судорогой. Но она смеялась еще и еще, пока из глаз не потекли слезы.

Желания всегда исполняются, дурочка! Разве нет?

Теперь у нее осталось одно желание. Только одно.

Глава 19

Они были на волосок от погибели. В ярости – настоящей, сухой, очищенной от всяких примесей – Кристоф Вагнер становился непредсказуем даже для Агаты. Плохо, что Рудольф явился так не вовремя. Разумеется, он ворвался к умирающей Урсуле, ни с кем не поздоровавшись и не спросив разрешения, лишь из самых благих побуждений. Он никак не мог знать, что пациентка больше не нуждается в спасении.

После всего, что случилось, они раскланялись с умеренной вежливостью. Рудольф извинился за вторжение, Кристоф его милостиво простил. Ауэрхан, польщенный тем, что его приняли за врача, охотно поделился вымышленным средством избавить женщину от части плода, что осталась в ней после незавершенного выкидыша. Агата впилась взглядом в лицо Рудольфа, безмолвно умоляя не поднимать сейчас вопрос помолвки. К счастью, он тоже рассудил, что спальня больной, которая еще недавно была на пороге смерти, – неподходящее место, чтобы говорить об этом.

К тому же Кристоф Вагнер, похоже, его поразил. Агата никогда не рассказывала о своем опекуне: ни кто он, ни при каких обстоятельствах таковым сделался. Рудольф наверняка представлял себе благообразного пожилого дядюшку, строгого с чужими, но мягкого со своей подопечной. Он никак не ожидал встретить мужчину по виду младше его самого, щеголевато одетого и с наглым резким лицом. Повадки Вагнера производили на людей ошеломительный, даже оглушающий эффект. Обычно Агате это нравилось, но теперь она стояла между Кристофом и Рудольфом, мечтая развести их как можно дальше друг от друга.

Рудольф ничего не произнес, но Кристоф все понял. Люди обыкновенно не догадывались, насколько он проницателен. Едва за лекарем закрылась дверь, как на Агату обрушились все семь казней египетских, включая нашествие саранчи и огненный град. Вагнер называл ее маленькой потаскухой и Фамарью[36] и швырялся в нее пустыми чашками. Агата хотела уточнить, что блудницы, по словам Иисуса, тоже могут войти в Царство Небесное, но передумала. Всегда полезно уметь держать язык за зубами. Наконец Кристоф выдохся, упал в кресло и простонал, чтобы неблагодарная дрянь принесла ему воды. Агата налила ему вина, подав со склоненной головой и опущенными глазами. Ее смирение Вагнера не обмануло, но смягчило.

Потом он гладил ее по голове и умолял не делать глупостей. Разумеется, он не ждал, что Агата останется девственницей до глубокой старости, но видит ли она, сколько горя женщинам приносят мужчины? Что Берте, что Урсуле, что ее собственной матери… Ведь, строго говоря, Эльзу отправили на костер за грехи отца, то есть тоже по вине мужчины. «Не повторяй их ошибок!» – предостерегал Кристоф. Усадив Агату на подушечку у своих ног, он долго рассказывал ей, что мужское семя – это яд, и если она все же решит покувыркаться с негодяем вроде этого эскулапа – а он точно негодяй, женщины других не выбирают! – то пускай хотя бы убедится, что он не оставит ей парочку сюрпризов напоследок. От некоторых можно избавиться с помощью ванночек и мазей с омерзительным запахом, но вот с нежеланной беременностью, не говоря уже о французской болезни, совладать не так-то просто. В конце Кристоф окончательно размяк и взял с Агаты обещание, что она будет осторожна, не потеряет осмотрительности и останется его разумной славной девочкой, которая всегда думает головой.

Агата обещала.

Остаток ночи она лежала без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Урсулы и оглушительному тиканью напольных часов. Она сменила простыни и застелила кровать свежим бельем, пока Ауэрхан держал Урсулу на руках. Кристофу она так ничего толком и не рассказала. Он этого и не ждал, но даже если бы Агате внезапно захотелось поговорить с ним открыто, она бы не сумела описать, что чувствует.

Она не испытывала жажды плоти, по крайней мере такой, как описывал Вагнер. Ее тело не стремилось к телу Рудольфа, не молило об объятиях, губы не горели от мыслей о поцелуях. То было совсем другое. Находясь рядом с ним, Агата всем своим естеством ощущала правильность. Это было все равно что найти решение задачи, которое не давало тебе покоя, истязало долгие годы, а потом вдруг сошлось. Все в жизни встало на свои места и укоренилось на них так прочно, что невозможно было отныне жить по-другому.

Агата понятия не имела, что будет делать, если Рудольф откажется от сватовства. Впрочем, не то чтобы это сильно ее беспокоило. Она отчего-то была уверена, что он испытывает по отношению к ней то же самое, что она к нему. Ведь любое уравнение жаждет быть решенным.

* * *

На следующее утро Рудольф встретил ее с тревогой.

– Мне доложили, что сюда едут комиссары из депутации ведьм, – говорил он, поднимаясь по лестнице так быстро, что Агата едва за ним поспевала. Хорошо так шагать тем, кто носит штаны вместо юбок! – Они ищут фрау Шольц.

Агата с трудом припомнила, кто это. Ах да, женщина, что пыталась вытащить из костра свою дочь! Ее ожоги должны были уже поджить.

– В таком случае хорошо, что ее тут нет, ведь правда?

Рудольф остановился. Его плечи опустились.

– Ведь правда? – повторила Агата с нажимом.

Когда он обернулся, они все еще стояли на лестнице перед дверью его кабинета. Агата – ниже на несколько ступенек. Если бы он сделал виноватое лицо или она заметила в его глазах хоть проблеск сомнений, все было бы значительно проще. Но Рудольф стоял перед ней прямой и уверенный в собственной правоте, готовый в случае чего отстаивать фрау Шольц хоть перед самим пробстом. Агата протиснулась мимо него к дверям и распахнула их.

На руках фрау Шольц от локтей до кончиков пальцев красовались свежие повязки. Сама она выглядела значительно лучше, чем в их последнюю встречу. Оставалось несколько мгновений на то, чтобы принять решение.

– Мы спрячемся за занавеской в «оспенном доме», – предложила Агата. – А вы скажете, что утром вам померещился бубон у одного из пациентов и сейчас там карантин. Они побоятся осматривать больных. Им и самим наверняка не в радость этот приказ.

Она хотела взять фрау Шольц за руку, но вовремя остановилась. Женщина кивнула, показывая, что все поняла, и молча, стараясь производить как можно меньше шума, вышла вслед за Агатой.

…Ожидание всегда мучительно. Никто не заходил в лазарет так долго, что Агата успела подумать, что Рудольф ошибся. Зубы фрау Шольц мелко стучали. Должно быть, испугавшись, что производит слишком много шума, она попыталась схватить себя за челюсть перебинтованными руками, но не сумела и наклонила голову, прижав подбородок к груди. Агата хотела ее одернуть, но тогда женщина могла занервничать, а чем сильнее человек боится, тем больше звуков издает.

Наконец из-за занавески послышались голоса Рудольфа и два других, незнакомых. Ам Вальд говорил сухо и недружелюбно, как всегда, когда его отвлекали от работы. Из глаз фрау Шольц потекли слезы. Челюсть ходила ходуном, так что женщине пришлось вгрызться в перебинтованную руку и зажмуриться.

Агата знала, что ей самой ничего не грозит. Даже если ее найдут в компании ведьмы, что они могут сделать? С ней покровительство Кристофа Вагнера и демоническая сила Ауэрхана. Первый разорется, второй отмолчится, но они все равно спасут ее. Слишком ценное вложение. Слишком много перемен ждало бы Кристофа, позволь он ей умереть. Но вот Рудольфа они спасать не станут и, случись что, даже приведут ее на его казнь в назидание. В доме Кристофа Вагнера было дозволено многое, на что остальной мир наложил строгий запрет: ни блуд, ни обжорство, ни тяга к азартным играм не вызывали и капли осуждения у владельца усадьбы. Только чистая, искренняя привязанность каралась как истинный грех.

Шаги комиссаров неспешно приближались, слышался скрип сапог. Голос Рудольфа оставался ровным и недовольным, но Агата с трудом различала слова из-за сиплого дыхания фрау Шольц.

– Господа, если вы осмотрели все, что вас интересовало, не смею вас больше задерживать.

«Выметайтесь немедленно из моей больницы!» Последнего он не произнес вслух, но Агата услышала эти слова даже громче, чем предыдущие. Тут же подоспел Рихтер со своей балагурской спешкой: скорее, скорее, пациенты не ждут… Точнее, ждут, но недолго! Комиссары сдержанно попрощались. Обхождение в лазарете им не понравилось, да и задерживаться рядом с хворыми дольше необходимого не хотелось.

Шаги чужаков давно стихли, но Агата с фрау Шольц продолжали ждать. Компанию им составляли пара метелок для пыли и старая ветошь, от которой пахло мелом. Сидеть здесь можно было только на полу. Прошло немало времени, прежде чем Агата сдалась и опустилась на пятки, подложив под себя юбку, чтобы коленям было не так твердо. В конце концов кто-то отдернул занавеску, и яркий солнечный свет ослепил их.

– Ам Вальд хочет вас видеть, – Рихтер протянул руку, помогая ей подняться. Никогда еще она не видела его таким серьезным. – Можете высказать ему все, что думаете. Хотел бы я верить, что вам удастся его переубедить, но, боюсь, это сумеет только костлявая! А вы, фрау Шольц, оставайтесь тут до вечера. После захода солнца помогу вам спрятаться у друзей.

Женщина торопливо закивала. Рихтер взглянул на ее руки, на несвежую ткань и влажный след от укуса на кисти и цокнул языком, совсем как Рудольф. Как только он проводит Агату, вернется и заново сделает перевязку. Они с Рудольфом походили друг на друга больше, чем готовы были это признать.

Агата думала, что ее отведут в кабинет, и страшно удивилась, когда обнаружила неприметный ход справа от знакомой двери. Винтовая лестница напоминала те, что ведут на соборные колокольни. Здесь было так тесно, что Агата задевала стену плечом, а Рихтер мог пробираться только боком. Простая деревянная дверь на верхней площадке была приоткрыта, и на пол падала полоса рассеянного дневного света. Тут Рихтер, что все это время шагал позади, извинился, сказал, что его ждут пациенты, и поспешил вниз.

Оказалось, что лестница ведет в жилую мансарду над кабинетом, где Рудольф принимал больных. Сквозь большое круглое окно проникало солнце, в лучах которого кружились пылинки. Узкая, аккуратно заправленная кровать сделала бы честь любому монаху. В деревянных сундуках бережно, корешок к корешку, были сложены книги. Ветхое кресло было придвинуто к самому окну, на перевернутой бочке рядом с ним лежали стопка бумаги и пара гусиных перьев и поблескивала серебряная чернильница. Не слишком удобно – на бочку даже локти не сложишь, – зато практично.

Комната производила странное впечатление. Казалось, в ней жил человек обеспеченный, даже богатый, но не придававший своему богатству никакого значения. Небрежно поставленная у ножки кресла оловянная посуда, дюжина оплавленных свечей, сложенных в открытый ящик… Откуда-то Агата знала, что Рудольф выбросит их без всякой жалости, хотя Ауэрхан трясся бы над каждым огарком. Ведь их можно было переплавить в три, а то и четыре новые свечи!

Рудольф застыл у окна. Солнечный свет бил ему в спину, так что Агата различала лишь силуэт с привычно сложенными за спиной руками. Она замерла на пороге, внезапно вообразив, как однажды принесет ему горячего супа или свежеиспеченных вафель. Он будет писать, низко склонившись над своими бумагами. Агата подойдет, поставит поднос на край стола и решительно отодвинет чернильницу. Нальет ему разбавленного вина или пива и заставит отложить свои штудии, как сварливая жена. У них будут дети. Первым родится мальчик, который так понравится отцу Рудольфа, что тот закроет глаза на сыновьи причуды и примирится с ним…

Почему-то сейчас участь матери семейства вовсе не казалась ей чем-то ужасным. Они стояли друг напротив друга и молчали, боясь разрушить хрупкое равновесие. Им предстояло многое обсудить, но прямо сейчас, в этот миг, они наслаждались внезапным единением душ. Наконец Рудольф ожил. Он сделал несколько шагов к Агате и остановился, не доходя всего каких-то пару локтей.

– Я не должен был подвергать вас такой опасности, – сказал он. – Не ждал, что комиссары появятся тут так скоро. Ненавижу себя за то, что позволил вам в этом участвовать!

– Часто вы прячете преступников? – Агата не злилась, просто решила уточнить.

Рудольф поморщился:

– Они не совершили никакого греха. Преступники – те, кто отдал приказ их схватить и пытать, пока не сознаются. К сожалению, такие обыкновенно не горят на кострах, а доживают до глубокой старости.

Агата склонила голову. Это означало, что она согласна.

– Я действительно изредка укрываю в лазарете беглецов, – неохотно признался Рудольф и жестом пригласил ее сесть в кресло. Сам он достал откуда-то ящик, перевернул его вверх дном и сел с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях. Взглянул на свои пальцы с каким-то удивлением, будто увидел их впервые.

Им предстоял непростой разговор. Рудольф обладал одним качеством, которое Агату одновременно восхищало и раздражало: он был порядочным человеком. А потому убедить его жениться без согласия ее опекуна, без присутствия уважаемых семей города, да еще в спешке, пока Кристоф Вагнер не пронюхал об их планах, было непросто.

Она протянула руку и коснулась его кисти. В работе они тысячу раз задевали друг друга, но только сейчас этот жест показался ей интимным и наполненным смыслом.

– Я должна кое-что рассказать вам о Кристофе Вагнере.

– Не предвижу ничего хорошего.

В другой раз Агата вступилась бы за Вагнера, но сейчас первое впечатление могло сыграть ей на руку.

– Он не даст благословения на наш брак. Могу сказать это со всей определенностью. Я рассчитывала смягчить его и убедить, что вы станете мне достойной партией, но у него на меня другие планы. – Агата выдержала паузу, чтобы придать значимости своим словам: – Он сам желает на мне жениться.

Рудольф нахмурился. Между бровями пролегла глубокая вертикальная складка. Он и без того был невысокого мнения о моральном облике Кристофа Вагнера, чья служанка оказалась при смерти после того, как вытравила плод. Теперь он, похоже, окончательно убедился, что Агата выросла в доме человека низкого и бесчестного, от которого ее надо срочно спасти.

– Он намерен держать меня при себе до самой старости.

Агата не стала уточнять, что скорее небо упадет на землю, чем Кристоф Вагнер разделит с ней ложе. Пускай в голове Рудольфа нарисуются самые мерзкие картинки. Она ведь, в конце концов, нигде не солгала.

– Одна мысль, что я могу покинуть его дом, для него что нож острый.

Ни слова неправды. Не стоит начинать супружескую жизнь с обмана, ведь так? Возможно, познакомься ам Вальд с Вагнером при других обстоятельствах и не в таком мрачном месте, узнай он его получше, все сложилось бы иначе. Кристоф умел обаять людей, когда хотел. Фауст дал ему блестящее образование, а простое происхождение добавляло к учености легкость. Шутки его всегда были в меру солоны, а вино – в меру крепко. Но Эльванген сделал свое дело. Как безлунная ночь, что уродует своими тенями любой куст, превращая его в волка-оборотня, этот город превратил Кристофа Вагнера в монстра.

Рудольф сидел не шевелясь, обдумывая, что ему делать дальше. Агата не торопила. Наконец лекарь глубоко вздохнул и, перевернув руку, переплел с ней пальцы. Это было неожиданно твердое прикосновение человека, принявшего решение.

– Видит Бог, как тяжело мне предлагать тебе это вот так…

Он улыбнулся, и она ответила на его улыбку. Рудольф достал из кармана белую шелковую ленту и поднял ее к глазам, как будто показывал нечто примечательное вроде человеческого кишечника или печени.

– Агата Гвиннер, будешь ли ты моей женой? По правилам между помолвкой и свадьбой должно пройти полгода, но у нас нет этого времени. И уважаемые семьи Эльвангена едва ли посетят нашу свадьбу. Не будет ни скрипачей, ни флейтистов, ни моих друзей с трещотками под окнами, ни роскошных столов с тремя видами вин…

Агата протянула руку, чтобы он мог повязать ленту ей на запястье.

– Оно и к лучшему, – ответила она. – Не надо сверяться с имперским ордонансом, чтобы уточнить, сколько нам положено гостей.

* * *

Когда Урсула пробудилась ото сна, она чувствовала себя совершенно здоровой. Вставать ей не хотелось. Вместо этого хотелось жареного каплуна и мясного пирога. Она поднимется с постели, наденет свое лучшее платье, уберет волосы под кружевной чепец и будет есть ароматное мясо, наблюдая из окна, как на площади на костер ведут Рупрехта Зильберрада. Когда огонь подберется к его ступням, она расправится с ножками и возьмется за крылышки. А едва вспыхнет одежда, она соберет теплым хлебом подливу и запьет ее мозельским вином… Она представляла себе все это очень четко, не зря она повидала так много казней.

Несколько раз заходили Ауэрхан и Кристоф Вагнер, чтобы справиться о ее здоровье. Лица у них были скорбные, как на похоронах, а Урсула никак не могла взять в толк почему. Вот же она – воскресшая, полная сил, с крепким красивым телом и ясными глазами!

Кристоф пообещал, что, как только она окрепнет, они отправятся домой. Услышав, что ей хочется каплуна, велел здешним слугам его приготовить. Вместо каплуна, правда, подали старого сухого гуся, но Урсуле понравился и он. Она пообедала с величайшим аппетитом. «Что ж, – думала она, обгладывая гусиную ножку, – посмотрим, на что ты способен, слуга дьявола Кристоф Вагнер! Хватит ли у тебя сил, чтобы отомстить? Или весь запал уйдет в песок?»

Ауэрхан составил ей компанию за трапезой. В холодной полупустой кухне в черном камзоле он смотрелся нелепо, как гробовщик на свадьбе. Урсула знала, что он чувствует вину за свой недосмотр. Вот тебе и высший демон!

Вместо жалоб она расспросила Ауэрхана, каким может быть договор Зильберрада с его спутником. Подробностей он не знал, но объяснил, что большинство договоров с демонами составлены на один манер, если только в дело не вмешается какой-нибудь крючкотвор. Например, у господина Вагнера первый черновик договора был написан на дурной латыни с ошибками и состоял из трех или четырех пунктов. Сколько в нем было пунктов теперь? Сложно сказать. Тысячи две или три. С великой нежностью Ауэрхан признался, что пожалел тогда Вагнера, да и главное требование из первого черновика он все равно не сумел бы выполнить ни при каких обстоятельствах. Даже демон не может вернуть чью-то душу из ада. Зато он может дать живому человеку достаточно времени, чтобы тот попытался сделать это сам. Пришлось дополнять и расширять текст, разбивать пункты на подпункты, указывать различные обстоятельства… Около года у них ушло на то, чтобы все согласовать. Когда подпись Кристофа Вагнера наконец появилась на последнем листе увесистой стопки бумаг, Ауэрхан испытал ни с чем не сравнимое волнение. Вдруг он что-то забыл?

Как бы там ни было, у любого Пакта есть срок. Пока он не истечет, человек может не беспокоиться за свою жизнь, если только сам не решил раньше времени выйти из игры. Самоубийство допустимо, хотя демоны терпеть его не могут. Слишком много за этим следует бумажной волокиты, а ее ведь и без того немало!

– И что же, никак нельзя сократить этот срок? – спросила Урсула.

– Боюсь, моя дорогая, никакой возможности. Разве что человек сам нарушит условия договора.

Урсула поблагодарила Ауэрхана за то, что согласился развлечь ее болтовней. Давненько она не получала такого удовольствия от обеда! Вернувшись к себе в комнату, она долго прихорашивалась у оловянного зеркала. Болезнь чуть высушила ее лицо, но это не беда. Она пощипала себя за щеки, чтобы вернуть лицу румянец, и вплела в волосы черную шелковую ленту. За этим занятием ее и застала Агата. В отличие от остальных, настроение у нее тоже было приподнятым, а увидев, что Урсуле лучше, она неожиданно налетела на нее и крепко обняла.

Раньше они никогда не обнимались, даже когда Агата была маленькой девочкой, даже по ночам, когда делили одну постель. Теперь же своим объятием Агата едва не вышибла дух из бывшей няньки. От нее пахло ветром и пылью, а еще чем-то тонким, девичьим, что сама Урсула давно утратила. Кто же знал, что именно угрюмый страшный Эльванген пробудит лесную спящую красавицу? Или это не город нужно благодарить? Отстранившись, Урсула взяла Агату за руку, на которой красовалась белая шелковая лента.

– Ты все-таки обручилась с этим лекарем? Хозяин тебя в порошок сотрет!

Это должна была быть она. Это она мечтала забыть о своем происхождении и выйти замуж за человека, в которого влюбится. Урсула родила бы ему дюжину детей и каждое утро просыпалась ни свет ни заря, чтобы успеть в булочную за первым хлебом. Она бы подливала ему пива в кружку и подбрасывала поленья в камин, у которого возились бы их сыновья. Внезапная ревность, горячая, как уголек, обожгла ее изнутри. Агата украла ее счастье, присвоила его себе! Все эти годы девчонка притворялась, что ее вполне удовлетворяет жизнь затворницы, а теперь вдруг решила выйти замуж!

Злость схлынула так же внезапно, как накатила. Агата ни в чем не виновата. Она единственная не осталась в стороне, когда Урсуле потребовалась помощь. Пусть все пошло не так, как задумано, но она хотя бы пыталась. К тому же Зильберрада она ненавидела так же сильно, как Урсула, если не сильнее. Нет, она не заслуживала злости.

Урсула взяла ее за плечи и отодвинула от себя, разглядывая обновленную Агату Гвиннер. Поразительно, как любовь преображает людей! Казалось бы, она должна была превратить девочку в женщину, но на деле Агата словно сделалась моложе и свежее.

– Не сотрет, – весело сказала она.

Урсуле подумалось, что она впервые слышит от своей воспитанницы такой громкий и беззаботный смех. От этого у нее самой на душе потеплело.

– Конечно, – ответила она. – Просто сунет тебя в сундук, запечатает семью печатями и увезет обратно в Шварцвальд, откуда ты больше ни за что на свете не выберешься.

– Он этого не сделает. – Смех стих, но веселье все еще плескалось в глазах Агаты. – А если попытается, я сбегу при первой возможности.

Но Урсула знала, что ни к чему хорошему это не приведет. Вагнер будет в ярости, что у него отняли любимого питомца, а Ауэрхану не составит труда посадить Агату в клетку так, чтобы она никуда не девалась. Или, того хуже, он может разделаться с доктором ам Вальдом. Урсула убрала волосы с лица Агаты и вдруг ощутила себя очень старой и умудренной опытом.

– Когда вы собираетесь пожениться?

– Сегодня ночью. Церковь готова, священник ждет. Я пришла сюда, чтобы попросить тебя быть моей подружкой. Пожалуйста, Урсула, не отказывай мне!

Конечно, Агата была не дура и хорошо знала, что за это решение ей придется дорого заплатить. Просто сейчас ей не хотелось думать об этом, а хотелось насытиться своей радостью, наполниться ею до краев. Так кто Урсула такая, чтобы портить ей эту ночь?

Они еще долго обнимались и шептали друг другу нежные слова, словно дружили много лет, словно и не было между ними никакой зависти или злости. Урсула достала из сундука то самое злополучное синее платье, которое винила в том, что оно привлекло внимание Зильберрада. Но сейчас она поняла, что это нелепо. Платье ни в чем не виновато: это всего-навсего ткань и серебряная нить, а еще много часов кропотливой работы, дюжина сгоревших свечей и исколотые пальцы. Урсула решила, что не позволит своему насильнику отнять у нее торжество. Когда-то она мечтала стать швеей, что обшивает герцогинь. Чем Агата хуже?

Хотя платье и кроилось по меркам Урсулы, на то, чтобы подогнать его под Агату, ушло не больше четверти часа. Тут подколоть, там приметать… Такой пустяк! Пальцы Урсулы никогда не забывали свое ремесло. Она расчесала длинные черные волосы девушки и вплела в них жемчужные нити. Потом они потушили свет, как будто уже легли спать, и только слабый огонек свечи освещал их комнату.

При этом неярком свете Урсула оглядела Агату с головы до ног и осталась довольна. Ах, если бы у нее родилась дочь c кожей белой, как снег, волосами черными, как ночь, и губами красными, как кровь…

* * *

Ровно в полночь Рихтер ждал их у замка в крытой карете, чтобы отвезти к церкви. Он вежливо справился о здоровье Урсулы и обрадовался, услышав, что угроза миновала.

Агата чувствовала себя неуклюжей в платье с чужого плеча. Корсет затянули слишком туго, голова чесалась от шпилек. Все же она была полна решимости. Как ни крути, все-таки хорошо, что Рудольф ам Вальд – католик. В католической церкви никто – ни ангел, ни человек – не может нарушить таинство брака. Мужа и жену можно разлучить, заточить, пытать и даже убить, но клятвы, данные ими перед Богом и людьми, нерушимы. Это значило, что совсем скоро души Агаты и Рудольфа переплетутся, как корни деревьев, что растут по соседству.

У самого порога Агата внезапно оробела. Она-то ждала, что церемония пройдет в крохотной неприметной часовенке, но вместо этого их встретил залитый светом свечей просторный неф с пустыми деревянными скамьями. Рихтер захватил с собой скрипку, и под купол взлетела нежная тихая мелодия, похожая на дымок от свечи. Руки Агаты дрожали в твердых теплых ласковых ладонях Рудольфа. Она не могла перестать думать о том, как эти руки расслабят на ней шнуровку и погладят ее плечи. От этих мыслей по ее телу бежали мурашки и мысли путались.

Их венчал нестарый священник с приятным, располагающим лицом. Он говорил на латыни слегка картаво, но слова произносил четко и размеренно. Больше всего Агата боялась сбиться, повторяя обет верности, потому что убедила себя, что это будет дурным знаком. Но все прошло без единой запинки, словно они с Рудольфом готовились произнести эти слова всю свою жизнь.

А потом, уже глубокой ночью, что плавно переходила в утро, они вернулись в его комнатку под крышей. Рудольф прибрался, хотя там и раньше было чисто: расставил новые свечи в оловянных подсвечниках, застелил кровать свежим бельем… С величайшей бережностью он снял с Агаты платье и аккуратно повесил его на стул. Провел пальцами по розовым шрамам на ее спине. Она была готова, что он спросит об их происхождении, но он не спросил. Потом укрыл ее, замерзшую в одной рубашке, теплым пуховым одеялом и долго, с характерной для него тщательностью ласкал ее, пока она окончательно не расслабилась.

Агата готовилась испытать боль и страх при вторжении в свое тело. Но больше всего она боялась пошлости и нелепости, натужного сопения и глупых дерганий, которые роднят людей с похотливыми хряками. Но Рудольф остался Рудольфом. Он не был ни груб, ни смешон, никуда не торопился и был так осторожен, что, когда пришло время, она не почувствовала никакой боли. Величайшего наслаждения, впрочем, тоже не было. Принять его внутрь себя казалось простым и правильным, как выпить воды, чтобы утолить жажду, или съесть кусок пирога, когда ты голоден.

А после они лежали лицом к лицу и рассматривали друг друга, словно видели в первый раз. Рудольф дотронулся до демонической печати, что затерялась в складках ее рубашки:

– Что это?

Агата спрятала сигил в кулаке.

– Эта вещь оберегает меня от чумы.

Рудольф нахмурился:

– Тебе дал ее опекун? Если кто-нибудь заметит это у тебя на шее, тебя бросят в Ягстторге.

– Если кто-нибудь заметит, что ты прячешь обвиненных в ведовстве, ты составишь мне компанию.

Он усмехнулся уголком губ, и она поймала его усмешку кончиками пальцев. Жаль, нельзя было схватить ее, как паука, в платок, посадить в банку и оставить навсегда при себе.

Когда-то давным-давно Кристоф Вагнер спросил у нее, ради кого она съела бы крысу.

Засыпая, Агата думала, что ради Рудольфа она проглотила бы целое полчище крыс.

Она проваливалась куда-то все глубже и глубже, пока сон не захватил ее сознание, завершая самую счастливую ночь в ее жизни.

Интерлюдия

Они остались и пережили самую унылую и тяжелую зиму в своей жизни. Разнюхав, что Кристоф служит богатому хозяину, который вот так за здорово живешь может привезти в город несколько мешков зерна, местные девицы стали являться прямо к ним под порог. Они изъявляли готовность лечь и под Вагнера, и под Фауста, да хоть под всех троих, если разживутся краюхой хлеба. Но Кристоф брезговал: во-первых, девки были худые и синюшные, как смерть, во-вторых, если Доктор узнает, ему точно несдобровать. Фауст мог только посмеиваться, когда Вагнер шлялся по баням и кутил там со шлюхами и хорошенькими банщиками, но использовать чужое горе, покупать человека за кусок хлеба – такого хозяин ему бы не простил. Когда Кристоф представлял себе взгляд, каким тот его смерит, у него по спине бежали мурашки.

Многоженство в Новом Иерусалиме тоже не прижилось. Поначалу жен кинулись брать себе не только приближенные фон Лейдена, но и простые горожане. Губа не дура – раз можно, то почему нет? К тому же женщин в Мюнстере проживало раза в три больше, чем мужчин. Вот только жен тоже надо кормить. Вдовы были не прочь нырнуть под чье-нибудь крыло, а потом и отцы стали предлагать своих дочерей – сначала чин чином, замуж, а после уже за любую еду на одну ночь. Но до похоти ли тут, если самому жратвы не хватает?

Доктор все же не был слеп, и юницы на пороге не укрылись от его глаз. Он щедро раздавал им со своего стола персики и сыр, но едва девушки дотрагивались до еды, та гнила прямо у них в руках. Фауст бесился от проделок Мефистофеля, но поделать ничего не мог. У их порога постоянно толклись голодающие, молили, вставали на колени, но чем Доктор мог им помочь? Украсть еще зерна, чтобы они опять убивали друг друга за него?

Он и без того старался, как мог: изготавливал порох для пушек, распределял немногочисленные запасы съестного, что еще оставались в городе, и даже убедил фон Лейдена поделиться продуктами, которые тот прятал в своих подвалах. Ублюдок отпирался, но Доктор пригрозил, что в этом случае палец о палец не ударит ради него. Иоанн I и так боялся мятежа: то там, то тут в городе вспыхивали бунты. Пока подавлять их было легко, но чем дальше, тем злее становились люди, и горе-король вынужденно уступил. Ведь именно благодаря блестящему уму Фауста и его точным астрологическим прогнозам город все еще не сдавался. Мюнстерский совет надеялся на помощь голландцев и планировал нанять с десяток тысяч наемников – деньги-то у анабаптистов водились, в отличие от хлеба, – но надежда на это таяла с каждым днем.

Так они дотянули до лета. Потом около девяти сотен малолетних детей, стариков и больных, которых больше нечем было кормить, выставили за городские ворота на милость Божью. Но Бог смилостивился только над тремя сотнями. Четыреста человек фон Вальдек казнил, а еще двести погибли от истощения и слабости.

* * *

Ночь после Дня святого Иоанна[37] выдалась непривычно душной. Кристоф стянул одеяло на пол и распластался под окном, ловя кожей хоть малейшее дуновение ветра. Воздух застыл, как перед дождем. Фауст недавно уснул, и Кристоф впервые услышал, как он храпит – влажно и громко, как настоящий старик. Сдавшись, Вагнер встал, натянул сапоги и вышел на улицу. Может, если пройтись, и сон нагуляешь.

Огромные звезды висели над самыми крышами. Шаркая ногами, Кристоф добрел до площади, непривычно тихой и пустой. Поглазел на громаду разграбленного собора, с башен которого зорко поглядывали черными глазами пушки. Фауст сокрушался о каждой разрушенной скульптуре, но особенно об астрономических часах, что за почти полторы сотни лет пережили многое, но не коммуну перекрещенцев. Кристофу внезапно и самому стало жаль всей этой роскоши: картин, икон, книг… Кто бы мог подумать, что он вдруг пожалеет книги! А все потому, что Доктор внушил ему, будто в них прячется нечто сокровенное. Будто в них есть какой-то прок.

Ноги понесли его на север, по Бергштрассе, мимо небольшой церквушки Святого Иоанна с часовней. Устрашающе чернела впереди Пороховая башня, что прежде служила тюрьмой. На голову Кристофу упала первая капля. Он поднял лицо, и в то же мгновение на него обрушился ливень. Воздух задрожал от ударов грома.

Сквозь шум дождя издали от Крестовой башни и редута доносились какая-то возня и выкрики. Кристоф понял, что надо уносить ноги, пока его не приняли за шпиона. Люди фон Лейдена в последнее время видели соглядатая в каждой тени: не хватало еще отправиться на виселицу ни за что ни про что! Натянув рубаху на голову, он пустился в обратный путь.

До дома было порядочно, а дождь лил как из ведра, так что Кристоф на полпути сдался и нырнул в первую попавшуюся дверь на Крестовой улице. Мебель из этого пустого дома давно растащили, но в одной из комнат валялся соломенный матрас. В крыше недоставало нескольких черепиц, сквозь дыру лило. Кристоф перетащил матрас на сухое место, уселся на него и отряхнулся, как пес. Шорох соломы напомнил ему детские годы, когда он прятался в сарае в надежде, что никто его не найдет и не заставит работать. Потом он стянул мокрую рубаху, лег и закинул руки за голову. Глаза так и закрывались. Ничего, дождь все равно зарядил до утра, а Доктор нынче лег поздно и будет долго спать. К его пробуждению Кристоф уже вернется…

* * *

Соседний дом охватил пожар. Сквозь щель в ставнях Кристоф с ужасом наблюдал, как занялась соломенная крыша, как пламя перекинулось дальше и стена их собственного дома начала тлеть. Отец выбежал с ребенком на руках: Кристоф узнал в девчонке младшую дочь трактирщика. Потом по очереди дом покинули все его братья и сестры. Он остался совсем один. Йохан Вагнер замахал руками: «Выходи! Живей!» Кристоф рванул к двери, но она оказалась заперта. Засов раскалился докрасна, к нему даже прикоснуться было невозможно.

«Что ты копаешься! – орал отец. – Вышиби ее, и делов-то!» Легко сказать! От дыма глаза слезились. Спотыкаясь и кашляя, закрывая нос и рот рукавом, Кристоф вслепую шарил по комнате в поисках чего-то, чем мог выбить злосчастную дверь. Но вместо этого нашел кое-что получше – три ведра холодной колодезной воды. Огонь только занялся, он успеет потушить его! Кристоф схватился за первое ведро и выплеснул его в угол, где металось пламя. Оно зашипело, как змея, и разгорелось только сильнее. Что за черт? Второе и третье ведра сделали еще хуже.

– Да что ж ты за огонь такой! – задыхаясь от кашля, прокричал он, как будто тот мог ему ответить.

– Это, дорогой мой Кристоф, – раздался невесть откуда голос, – не что иное, как адское пламя. Вода не способна его потушить. Поможет только истинная вера в Господа нашего.

При звуках голоса Доктора сердце Вагнера радостно подскочило. Он кинулся к своему учителю, но в дыму никак не мог его найти. Протягивал руки, но натыкался только на пустоту. Наконец схватил что-то, потянул на себя, поднес к лицу, чтобы разглядеть. В руках был черный плащ со щегольским красным подбоем – такой носил только Мефистофель.

А на улице уже заходились криком женщины. Оглядевшись, Кристоф понял, что окончательно отрезан от спасения. Стены пылали, рушились балки, и весь окружающий мир обращался в прах…

…Он подскочил на матрасе, выдернутый из сна. Лицо и волосы были мокры насквозь, как будто он искупался в реке. Еще не рассвело, так что спал он от силы час или два. Но за окном и вправду кричали. Кристоф обтерся рукавом и встряхнулся, пытаясь изгнать остатки кошмара. Потом осторожно, стараясь на всякий случай держаться в тени, прокрался к ставням и выглянул в щель между ними – в точности, как во сне.

Только снаружи бушевал не пожар. Дождь прекратился, и улицу освещали факелы в руках вооруженных ландскнехтов. Значит, все кончено! Войска епископа прорвались в город!

Люди выскакивали из своих домов и пытались оттеснить ландскнехтов от Соборной площади. Мужчин почти не осталось в живых, и теперь женщины кидались на врага, как обезумевшие кошки. Женщины Мюнстера давно привыкли обходиться с оружием: у них в домах хранились арбалеты и шпаги да еще горшки с зажигательной смесью. Но отряд князя-епископа застал всех врасплох.

Какой-то мальчишка лет четырнадцати, защищая не то сестру, не то мать, выбежал вперед и напал на одного из ландскнехтов с ножом. Тот увернулся и одним движением выбил у мальчишки оружие, а потом схватил его за шею и принялся бить гардой по лицу, вышибая зубы. Парень захлебывался кровью, она пузырями вздувалась у него вокруг рта. Лишь когда он потерял сознание, избиение прекратилось. Рыцарь ткнул его шпагой в живот, резко выдернул ее и оставил мальчишку умирать в пыли у собственного порога.

Солдаты расправлялись с горожанами без всякой жалости. Они двигались по Крестовой улице по направлению к площади, обследуя дом за домом: выламывали ворота, вышибали ставни, не пропускали ни одной двери и убивали всех, кого находили. При виде этого у Кристофа во рту пересохло. Отскочив от окна, он быстро пополз на брюхе к подполу, спустился вниз по хлипкой деревянной лестнице и захлопнул за собой крышку.

В подполе было темно хоть глаз выколи, но и на ощупь стало ясно, что он совершенно пуст. В городе давно не осталось провизии, которую можно было бы тут хранить. Кристоф скорчился в углу, спиной прижавшись к сырой земляной стене. Крыс он не боялся: эти твари давным-давно покинули Мюнстер в поисках лучшей доли. Им с Фаустом тоже следовало так поступить! Если бы только он сумел уговорить Доктора раньше…

Никогда, никогда в жизни больше Кристоф Вагнер не станет помогать людям, даже если они будут его умолять. Никогда не влезет ни в какую войну, даже за самое правое дело. К черту эти правые дела! Людям просто нравится убивать друг друга, вот они и размахивают шпагами, как идиоты.

Сверху до него доносились крики, топот и бой барабанов. Кристоф закрыл голову руками в надежде отгородиться от звуков. Доктор был так близко – что же он, тупой увалень, не дошел до него? Зачем позволил сну себя одолеть? Отец всегда говорил, что лень сведет его в могилу! И ведь оказался прав… Теперь Фауст даже не знает, где искать своего слугу. Наверняка он отказывался лететь без него, но Мефистофель, этот гад, убедил его своими сладкими речами. Он ведь отец лжи – врет так искусно, что никто не отличит от правды!

Что-то оглушительно затрещало как будто над самой головой. Кристоф дернулся в ужасе, но успел зажать рот рукой, заглушая собственный скулеж. Если его заметят, ему конец! Солдаты были в ярости от того, как долго пришлось осаждать упрямый город, и теперь отыгрывались за каждый день, проведенный под его стенами. Кристоф своими глазами видел, с каким наслаждением они распарывали животы и выбивали зубы, протыкали шпагами глаза и отрезали головы. Некстати вспомнилась прибитая к воротам мошонка Яна Маттиса. А ведь рядом с воротами еще много места – для его яиц, по крайней мере, хватит!

Как-то раз мясник с их улицы случайно разрезал пузо своему кузену, приняв того за вора. Так этот кузен умирал добрых дня три, а то и четыре… И все это время мучился такими болями, что умолял перерезать ему горло. При одной мысли об этом Кристоф прикусил себе руку. Страх охватил его с такой силой, что пришлось всем телом вжаться в стену, лишь бы не дать себе вскочить и понестись куда глаза глядят – просто чтобы не ждать и не мучиться.

Над его головой заскрипели доски: кто-то вошел в дом. Кристоф перестал дышать. Он хотел помолиться, как учил Фауст, но испугался, что вошедший каким-то образом услышит его бормотание или даже мысли. Может, солдат не заметит подпол и уйдет, решив, что в доме никого нет? Шаги стихли, но потом вновь зазвучали уже гораздо ближе. Небо разверзлось солнечным квадратом, когда подняли крышку подпола. Ну, вот и все… Оставалось надеяться, что шпага точно пронзит его сердце и он не промучается долго. Штаны потеплели и намокли. Зубы стучали, и уже не имело никакого смысла скрываться.

– Эй, ты, ничтожество! – раздался знакомый насмешливый голос. – Обоссался от страха?

Кристоф отнял ладони от лица. Ему не надо было смотреть на демона, чтобы угадать в нем отвращение. Да плевать! Сердце гремело в ушах, все тело огнем горело. Облегчение было таким сильным, что если бы он не обмочился раньше, то сделал бы это сейчас. Плевать, что Мефистофель его оскорбляет! Главное, что ему все-таки не отрежут яйца и не прибьют их к воротам.

– Зачем ты явился? Понял, что жить без меня не можешь? – хрипло спросил он.

– Иоганн сказал, что, если я не найду тебя, мы останемся тут до конца, – рот Мефистофеля искривился. – А я не настроен смотреть такое длинное представление.

Часть 4

Глава 20

Кристоф Вагнер не выносил сборов. Сборы означали перемены, а перемены давались ему тяжело. В продаже замка ему отказали, но он и сам не желал оставаться в этих стенах ни часом дольше.

Урсула собралась быстрее всех. Даже Ауэрхан еще возился с сундуками господина, когда она уже сообщила Харману, что ее вещи можно грузить в карету. Кристоф восхищался ее стойкостью. Вместо нытья и плача по утраченной чести Урсула держалась гордо и прямо, в ее чертах светились спокойствие и решимость. Она верила, что ее господин сумеет отплатить Зильберраду за все. Хотел бы Кристоф и сам в это верить… Мерзкий Ауэрхан даже словом не обмолвился о том, что Рупрехт обзавелся собственным демоном и теперь в некотором смысле неприкосновенен. Хорошо, что только до определенных пределов. То, что за твоим плечом стоит демон, не значит, что тебе нельзя причинить боль. Уж это-то Кристоф знал отлично!

Зато Агата долго не появлялась, и он уже начал беспокоиться. Как легко заморочить голову бестолковым девкам! Они сами летят на огонек к любому подонку, охотно верят во всякие небылицы, покупаются на сладкие речи. В глубине души он надеялся оградить Агату от этого. Хотел, чтобы она могла ни о чем не тревожиться: знай себе сиди за книжками да совершай великие открытия, чтобы все жирные ученые идиоты обосрались от зависти. О чем еще можно мечтать?

Когда Агата наконец появилась, у него отлегло от сердца. В порыве нежности он даже погладил ее по голове. Агата прильнула к его руке. Нежная, мягкая – вот бы всегда такой была!

– Зачем ты нарядилась? – поинтересовался он, заметив синее платье. – Мы сегодня возвращаемся в Шварцвальд. Перед кем ты в дороге собралась красоваться? Поди лучше выбери что-нибудь удобное. Да спроси у Урсулы, все ли твои вещи она собрала.

Задерживаться ему не хотелось. Замок навевал на Кристофа тоску. Как ему удалось так надолго застрять в этом унылом городишке? Зачем он скупил здесь столько домов? Даже когда чума прекратится, какой дурак захочет поселиться в этих краях?

Они спустились во двор, где Харман с Ауэрханом уже грузили сундуки, тщательно закрепляя их ремнями, чтобы те не свалились. Агата неожиданно схватила его за руку. Она что-то сказала, но Кристоф не разобрал, замахал на нее платком и зашикал:

– Не сейчас! Расскажешь, когда будем ехать.

Но вместо того чтобы отпустить его, Агата сжала его пальцы сильнее, заставляя обернуться. Давненько он не видел ее такой красивой: глаза сияют, волосы заплетены в свободную косу. В другой руке Агата почему-то держала несколько жемчужных нитей. Он собирался сказать ей, чтобы не стояла долго на солнце – кожа у нее фарфоровая, тонкая, такая не золотится, а только уродливо краснеет.

– Я остаюсь, – произнесла она, и Кристоф заморгал, пытаясь понять, к чему она клонит.

Урсула, которая отдавала распоряжения Харману, какой сундук на какой ставить, умолкла и тоже повернулась к ним улыбаясь. Почему все улыбаются?

– Ты что-то забыла здесь? – спросил он. – Дьявол с ним, душа моя. Мы купим тебе новую брошь, или туфельки, или что ты там потеряла… Лишь бы поскорей убраться отсюда!

Он и сам не подозревал, как сильно соскучился по Шварцвальду. Сейчас одна только мысль о том, как он вытянет ноги в большой гостиной, сидя у очага, а Ауэрхан принесет ему подогретое вино, вызывала приятный зуд по всему телу.

– Я ничего не забыла, – она вдруг крепко обняла его. – Я пришла попрощаться и сказать, что не поеду в Шварцвальд. Я вышла замуж. Я остаюсь в Эльвангене.

Вслед за ее словами церковный колокол зазвонил, созывая людей на казнь. Агата вздрогнула, но не отняла рук. Кристоф ждал, давая ей возможность засмеяться над собственной глупой шуткой и сесть в карету. Но она молчала, и он понял, что она не шутит. Значит, этот ублюдок все-таки затащил ее под венец! Этот напыщенный кретин, от которого несет притирками от сифилиса, обокрал его, Кристофа Вагнера!

Впрочем, пока не обокрал. Агата все еще здесь. Чтобы убедиться в этом, Кристоф схватил ее за плечо и сдавил так, что ткань под пальцами смялась. Он надеялся, что она вскрикнет и жалобно попросит отпустить ее, как умеют женщины. Но Агата только смотрела ему в глаза открыто и прямо.

– С чего ты решила, душа моя, – как можно мягче начал он, заставив себя ослабить хватку, – что меня интересует, с кем ты кувыркалась нынче ночью? Или что я спрашиваю твоего желания ехать со мной?

– Вы прикажете Ауэрхану усадить меня в карету, – она кивнула понимающе, словно разделяла злость Кристофа. – Заткнете кляпом рот, чтобы я не раздражала вас. А когда мы доберемся до Шварцвальда, запрете меня в спальне, рассчитывая, что пройдет день, два, десять и все станет как прежде.

Поднялся ветер, взвихрив пыль, запахло грозой. Урсула ойкнула и принялась тереть глаза. Харман заторопился укрыть сундуки, чтобы дерево не намокло. Лошади нервно задергали головами. Гектор, конь Агаты, сделал несколько шагов к ней и остановился, кося влажным любопытным глазом.

– Но ничего не будет как прежде. – Ветер растрепал ее волосы. Она обхватила себя руками, защищаясь – от кого? От него, Кристофа? От собственной глупости? – Я не прочту больше ни единой строчки, не открою ни одной книги, слова никому не скажу. Буду молчать, как тогда, когда только попала к вам.

Маленькая трогательная Агата… Тело выросло, но ум остался детским. Даже Урсула и та повзрослела быстрее. Значит, мудрость не в книгах, как считал Фауст. Уж книгами-то Агату пичкали будь здоров!

Первые капли дождя упали на его плащ. Харман бросал беспокойные взгляды в сторону замковых ворот, откуда в любой миг могли появиться слуги. Кто-то из них точно наблюдал за сценой с балконов, радуясь, что нашлось хоть какое-то развлечение, кроме казней и мора.

– Но если вы позволите мне остаться в Эльвангене, я сделаю все, что вы прикажете, – продолжила Агата.

Умница! Все-таки взяла себя в руки, несмотря на волнение.

– Мы приедем в Шварцвальд, как только Рудольф закончит дела в лечебнице. Будем жить под вашей крышей или в любом другом месте, где вы велите. Я буду заниматься науками и совершу такие открытия, что вся империя ахнет, клянусь вам. Просто дайте нам время!

Вот и все. Выдохлась… Урсула достала из сундука плащ и сделала несколько шагов в сторону Агаты, чтобы укутать ее. Какая нежная сестринская забота! Кристоф остановил ее резким жестом. Черта с два она получит его плащ – тот, за который он заплатил. Да на этой дряни нет ни единой нитки, которая принадлежала бы ей! Даже то, что осело в ее крохотном мозгу, – его заслуга! Она досталась ему неграмотной дикаркой, а сейчас, поглядите-ка, разговорилась!

– С чего ты взяла, – спросил он, – что я стану хватать тебя? Кто я, по-твоему? Ночной охотник? Бутцеграале?[38] Да я просто убью твоего мужа, и дело с концом.

Агата побледнела и задрожала. Капли дождя оставляли на ее платье темные отметины. Она ввинчивалась взглядом в лицо Кристофа, пытаясь угадать, шутит он или нет.

– Тогда я покончу с собой, – предупредила она. – Все ваши труды пойдут прахом. Все, что вы делали ради Фауста, будет зря!

Ей не следовало говорить этого. Никому нельзя всуе произносить имя Учителя. Кристоф размахнулся и ударил ее по лицу – хлестко, больно, не жалея сил. Голова дернулась в сторону, Агата пошатнулась и едва не потеряла равновесие – больше от неожиданности, чем от удара. На бледной щеке проступил красный след.

Кристоф не хотел больше ее слушать. От упоминания Фауста ушам стало больно, а на душе – муторно. Агата была права: он трудился зря. Растил ее, как редкий цветок, а когда бутон раскрылся, оказалось, что все эти годы он трясся над сорняком.

– Ты похожа на свою мать, – сказал он. – Такая же жалкая, упрямая и глупая. Я не говорил тебе, что перед казнью предлагал ей помощь? Но Эльза отказалась. Она предпочла сгореть, лишь бы больше не видеть тебя.

Рот Агаты уродливо исказился. Ее платье намокло и теперь напоминало мешок. Кристофа охватило чувство глубокого омерзения: к ней, к себе, к миру… В такие мгновения он жалел, что срок его Пакта истекает не завтра.

– Ауэрхан, – собственный голос прозвучал словно издалека. Казалось, он позволил кому-то другому распоряжаться своим телом и разумом. – Оторви ей голову.

Кристоф развернулся, чтобы не видеть больше ее лица и вообще никого из присутствующих. Он прыгнул на ступеньку, подобрав полы плаща, и забрался в карету, нахохлившись, как тетерев. Со шляпы стекала вода. Дождь барабанил по крыше, ветер свистел в окна. Он закрыл за собой дверцу, чтобы не слышать суету на улице: крики Хармана, отчаянные уговоры Урсулы и в конце – низкий нечеловеческий вопль Агаты, в котором страх смешался с болью.

Ауэрхану не составит никакого труда отделить ее голову от тела. Он принесет ее господину, чтобы уточнить, что делать дальше: упаковать в один из сундуков или бросить прямо здесь, в грязь перед Эльвангенским замком, на потеху местным зевакам. Ауэрхан не скажет ни слова, но Кристоф будет чувствовать его осуждение. Его каменное лицо выразит больше, чем могли бы сказать слова.

– Хватит. Не надо. Я передумал.

Он произнес это совсем тихо, но Ауэрхан услышал. Демон способен различить приказ господина даже сквозь толщу земли.

Крик Агаты оборвался. Дверь кареты открылась. Короб качнулся, когда Урсула, опираясь на руку Ауэрхана, забралась внутрь и села напротив Кристофа. Демон устроился рядом. Они не глядели друг на друга.

Тук-тук – несколько ударов тростью по крыше, и под чавканье мокрой грязи и постукивание рессор карета тронулась с места. Последним, что успел увидеть Кристоф из своего окна, была растерянная, испуганная Агата, которая сидела на земле, обхватив шею руками.

* * *

Урсуле потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя. Ее руки, сложенные на коленях, дрожали так, что Ауэрхану пришлось накрыть их своей большой ладонью. Этими же руками он взялся за голову Агаты, которая смотрела на него в испуганном недоумении. Этими же руками он взялся бы и за ее голову, вели так Кристоф Вагнер.

Сам виновник скандала сидел неподвижно, крепко сжав зубы и отвернувшись к окну. Прошел час или больше, прежде чем глаза его стали закрываться, и он, убаюканный качкой, задремал.

– Он простит Агату? – спросила Урсула шепотом, чтобы не разбудить Вагнера.

Ауэрхан вздохнул:

– Зависит от многого. Если она вскоре забеременеет и приедет навестить его счастливой замужней матроной, то нет, ни за что. Но, полагаю, Агата всегда сможет обратиться к Кристофу за помощью, если что-то пойдет не так. Он любит помогать, хотя с виду и не скажешь.

Больше ни разу за время их путешествия они не заговорили об Агате Гвиннер. Казалось, девушки с этим именем никогда не существовало. Они ехали до самого Шварцвальда почти без остановок, с короткими ночевками в трактирах. Обыкновенно Кристоф трепетно подходил к месту ночлега, но теперь выбирал первые попавшиеся забегаловки, лишь бы ему уступали место у камина. Урсула, за годы службы привыкшая к хорошим условиям, предпочитала спать на полу, лишь бы только не ложиться в провонявшую чужим потом кровать, где наверняка блохи воевали с клопами. Наутро все тело болело, и тряска в карете делала только хуже. К счастью, путь от Эльвангена до поместья занял всего три дня.

«Они перевозят меня, как мебель», – с тоской думала Урсула, глядя на то, как один город за окном сменяется другим. Дождь следовал за ними по пятам, словно проклятие, брошенное Агатой. Временами он переходил в град, и тогда казалось, что крупные куски льда вот-вот разобьют стекло и влетят внутрь, калеча им лица.

Один лишь Ауэрхан был неизменно вежлив и предупредителен. На вторую ночь он принес Урсуле невесть где раздобытую перину и чистое одеяло, а еще свежее пиво и кусок мясного пирога. Она впустила его и даже закрыла за ним дверь. Если кто-то станет говорить, что она распутничает, так что с того? Кого теперь это беспокоит?

Ауэрхан поставил раздобытую еду на маленький столик у кровати. Кружка была наполнена до краев, но ему удалось не расплескать ни капли.

Был один вопрос, который Урсула не хотела задавать. Но она должна была узнать ответ.

– Вы вправду не слышали, как Зильберрад насиловал меня? – Она откусила кусок пирога, чтобы горечь этих слов не задержалась во рту. – Можете сказать правду?

Демон тяжело вздохнул и придвинул стул, опустившись на него с идеально ровной спиной, точно проглотил крестовину для пугала.

– Я действительно ничего не слышал.

– Но разве демоны не различают, как мышь скребется в норе? Не чуют, как хозяйка за сотню миль от них сожгла хлеб в печи?

Он мимолетно улыбнулся:

– Вы путаете нас с собаками, моя дорогая.

– Но вы же видите сквозь стены! Вы сумели отыскать иголку внутри меня!

– Это верно. Но, как и люди, мы видим лишь то, на что смотрим. В ту ночь я смотрел не туда. Моя вина.

Она собрала пальцем крошки с тарелки и отправила их в рот. Ей показалось, что они подумали одну мысль одновременно и оба вспомнили о первом искреннем разговоре в церкви отца Лукаса.

– Когда-то я спросил, – произнес Ауэрхан, – чего желает ваше сердце. Вы ответили, что хотели бы шить. Меня всегда восхищала в вас тяга к созиданию. Это то, что недоступно демонам, но чем Господь щедро одарил людей. Чего желает ваше сердце теперь?

Урсула прислушалась к себе. Врать Ауэрхану она не собиралась.

– Мести.

Они закончили ужинать, когда свеча почти догорела. Ауэрхан аккуратно составил на поднос посуду и положил рядом с оловянным подсвечником еще одну свечу, чтобы ей было не слишком темно этой ночью. Урсула сняла чепец и распустила волосы.

– Можете побыть со мной?

Он остановился в дверях.

– Я не хочу оставаться одна. Если господин вас не потеряет…

– Не переживайте на этот счет. Он всегда знает, где меня искать.

* * *

Агата заставила себя встать. Грязь налипла на спину и подол юбки, превратив платье в лохмотья. В таком виде даже в трактир не зайти: примут за попрошайку. Оглушенная, без единой мысли в голове, она добрела до парадных дверей замка и, лишь войдя внутрь, поняла, что у нее там никого не осталось. Немногочисленные слуги суетились в холле, готовясь к возвращению князя-пробста. Они посмотрели на нее с раздраженным удивлением, а она не могла сказать им ни слова.

Шея болела в том месте, где, как она была уверена, надорвалась кожа. Выполняя приказ господина, Ауэрхан наступил своими сапогами на ее ноги, а ладонями крепко обхватил голову и потянул вверх. Тогда она впервые ощутила, какая страшная сила прячется в этих руках. Ауэрхан глядел прямо ей в глаза не моргая. Демон, который был рядом десять лет, который оберегал ее от ночных кошмаров и гнева Кристофа Вагнера, приносил ей рукавицы зимой, чтобы она не мерзла, и давал горькие порошки, когда она хворала, учил ее, каким князьям ада возносить хвалу, чтобы повезло в игре или чтобы уберечься от тяжелых болезней… Теперь он смотрел ей в глаза, пронизывал ее взглядом до глубины души, и она знала, что это конец.

А потом он отбросил ее, и она упала в грязь. В ушах звенело, перед глазами вращались темные круги. Больше всего Агату поразило не то, что Кристоф отдал приказ расправиться с ней, а то, как безропотно подчинился Ауэрхан.

«Она предпочла сгореть, лишь бы больше не видеть тебя…» Значит, Кристоф предлагал Эльзе Гвиннер помощь, а потом так же легко оставил ее умирать. Это было очень похоже на него. Вагнер резвился с людьми, как со щенками. Делай с ними, что хочешь, хоть утопи в омуте – они всего лишь бессловесные игрушки в твоих руках.

Но Агата больше не желала быть игрушкой. Он сохранил ей жизнь, и она воспользуется ею, как сама захочет. Первым делом нужно было привести себя в порядок. Нельзя появляться перед Рудольфом в таком виде. Не нужно его пугать. Ей и так едва удалось убедить его отпустить ее к опекуну в одиночку.

– Фройляйн?

Из-за шума в ушах Агата не сразу поняла, откуда идет звук. Незнакомая девушка тронула ее за запястье. Она была одета, как служанка, на лбу – россыпь крупных вспухших прыщей.

– Пойдемте, я помогу вам обмыться.

Она завела Агату в тесную темную комнату, где в воздухе стояли запахи несвежего белья и кислого молока. Девушка представилась, но Агата не запомнила ее имени, поняла только, что перед ней племянница фрау Шольц. Похоже, она знала, что Агата приложила руку к спасению ее тетки. Неизвестно, правда, чем это обернется для остальных Шольцев… Но девушка казалась слишком простодушной, чтобы задумываться над этим. Она принесла Агате воды и дала одно из своих платьев. Оно пришлось почти впору, хотя рукава врезались в подмышки. Но больше переодеться все равно было не во что: Агата запоздало поняла, что Урсула уложила все ее вещи и теперь их увезли в Шварцвальд.

Поблагодарив неожиданную помощницу, она поспешила покинуть замок. Повезло, что кто-то – Харман или Урсула – успел отстегнуть Гектора, и теперь конь терпеливо дожидался возвращения наездницы. Дождь утих, и шкура Гектора блестела, как обсидиан. Агата вскарабкалась в седло и села по-мужски, не заботясь о том, что ее могут увидеть. Голова варила плохо, мысли путались. Она знала, что сейчас главное – добраться до Рудольфа.

На каменном мосту, что соединяет замок с городом, она нос к носу столкнулась с черной, наглухо закрытой каретой. Думала объехать ее слева, но лошади перегородили ей дорогу. Мрачный возница склонился к окну, слушая, что велит ему тот, кто сидел внутри. Шторка сдвинулась в сторону, и Агата разглядела хмурое лицо. Она натянула поводья и скосила взгляд, чтобы убедиться, что чулки прикрыты юбкой.

Дверца кареты приоткрылась. Она ожидала увидеть князя-пробста, но вместо него показался сухой угрюмый мужчина с маленькими глазками и сединой на висках.

– Представьтесь! И объясните, куда вы направляетесь!

Это был приказ человека, привыкшего, что его боятся. Мерзавец говорил так, словно она была его служанкой или дочерью. Агата хотела ответить, что это не его ума дело, но смолчала. Теперь, без покровительства Кристофа Вагнера, она ощущала себя уязвимой и беспомощной. Она и раньше знала, что так живут обычные женщины, но всегда считала себя исключением. Оказалось, что ее исключительность тоже зависела лишь от мужчин…

– Мое имя Агата ам Вальд, господин канцлер.

Она вспомнила! Слова сами выскочили из ее рта. Конечно, с ней говорил Карл Киблер, глава депутации ведьм и доверенное лицо фон Вестерштеттена. Раз или два они сталкивались в замке, а Рудольф упоминал о нем как о человеке дурном и опасном.

– Ам Вальд? Кем вы приходитесь Георгу ам Вальду? Не дочь же вы его… Насколько мне известно, у него только сын. И вы сказали «господин канцлер». Мы знакомы? – Голос его чуть смягчился.

– Я не родня Георгу ам Вальду, герр Киблер. Я прихожусь женой его сыну, Рудольфу ам Вальду. Мы действительно с вами встречались в стенах замка, когда мой опекун гостил у князя-пробста.

– Теперь я понял, – Киблер окинул ее медленным липким взглядом. – Не знал, что ам Вальд женился… Такая спешка тем удивительнее, чем развязнее ведет себя его жена.

Он вышел из кареты. Низенький и сутулый, он вовсе не казался опасным. Агата тоже спешилась и оказалась выше его на голову.

– Садитесь в карету и больше никогда так не позорьтесь.

К счастью, сам он не составил Агате компанию, предупредив, что отправит слугу на Гекторе за ними следом. Оставалось молиться всем демонам, чтобы конь не сбросил седока и не сожрал его на месте. Прошла целая тряская вечность, прежде чем они прибыли к лазарету. Увидев знакомые стены, Агата закусила губу, чтобы не разрыдаться. Ранним утром она покинула их уютную комнату – с тех пор прошла пара часов, но казалось, что миновали недели.

Рудольф уже принимал пациентов. У лестницы в его кабинет толпились люди. Ей следовало привести себя в порядок и дождаться, пока он освободится, но она не сумела. Страх, обида, горечь расставания переполнили ее до краев, и Агата ворвалась к нему прямо посреди осмотра, влетела в его растерянные руки, прижалась к груди и расплакалась.

Глава 21

В первые дни после возвращения в Шварцвальд Урсула была готова целовать каждую плитку в саду, каждый уголок дома. Она сама не догадывалась, как истосковалась по этим стенам. За время их отсутствия сад зарос, а статуя Диониса позеленела с одной стороны. Дикий виноград обвил ворота. Берта распахнула все окна в доме, чтобы проветрить комнаты накануне их приезда. Она выбежала им навстречу, высоко задирая юбку, а вслед за ней летели темные вихри-бесенята.

Берта расцеловала Урсулу, крепко прижимая ее к себе, как давнюю подругу, взъерошила волосы Харману и помогла Кристофу и Ауэрхану снять плащи. А потом они устроили ужин прямо в саду, благо вечер выдался теплым, звездным и безветренным. Берта принялась расспрашивать об Агате, но Кристоф запретил упоминать это имя, и остаток трапезы они провели за бестолковой болтовней об Эльвангене, неудавшейся покупке замка и удавшейся – нескольких домов и участков, чьих хозяев скосила чума.

Насытившись, мужчины ушли: Харман – покормить лошадей, Кристоф – наслаждаться ванной, которую приготовили бесы, а Ауэрхан – по своим демоническим делам. Оставшись с Бертой наедине, Урсула наполнила их бокалы мозельским вином и рассказала обо всем, что за ужином обошла молчанием. Не стала скрывать ни того, как ее изнасиловал Рупрехт, ни влюбленности Агаты в лекаря… Попыталась говорить без лишнего нытья, но в то мгновение, когда Берта охнула и накрыла ее руку своей, Урсула дрогнула. Глаза обожгло, но слезы так и не вылились.

Берта выпила свой бокал залпом и налила снова.

– Ауэрхан, старый бес, – поморщилась она. – Но знаешь, нет детей – горе, есть дети – еще большее горе…

Под крупными шварцвальдскими звездами Берта поделилась с ней историей о том, как сама влюбилась в Ауэрхана. Как деликатно он отвечал на ее томные взгляды, как плясал с ней в церкви отца Лукаса, как горячо и сладко им было вдвоем… До тех пор, пока она не обнаружила, что забеременела. Не беда, решила Берта, не прогонит же ее никто. Она слышала, как господин орет на демона, но списала тогда все на ревность. Еще бы! Его ручной бес предпочел кого-то с сиськами, а не с хреном между ног!

Но чем дальше, тем хуже ей становилось: казалось, что внутри не одно дитя, а не меньше дюжины. Они копошились, царапались и причиняли ей нечеловеческие страдания. Едва доходив положенный срок, она родила их сама, без повивальной бабки и лекаря. Никого не подпустила к себе, кроме Ауэрхана. Берта плохо соображала в ту ночь, но помнила, что детки ее появились на свет живехонькие и принялись жрать мамкину плоть, что твои крысята. Она была готова позволить им обглодать себя до косточки, но Ауэрхан помешал. Пока она приходила в себя, он забрал их и куда-то унес. С тех пор ей не было покоя.

Берта быстро опьянела. Она то убеждала Урсулу, что детки ее все еще живы, то рыдала, уверенная, что Ауэрхан проглотил их одного за другим. Когда бутыль с вином опустела, кухарка неожиданно протрезвела, вытерла слезы краем передника и строго сказала:

– Вот что, милая. Пока суд да дело, тебе нужно найти себе занятие. Иначе с ума сойдешь, дожидаясь, пока мужчины решат твою судьбу. Сходи завтра на службу, помолись хорошенько, если тебе это помогает, и приходи ко мне на кухню.

* * *

Берта не соврала – тяжелее всего оказалось ждать. На следующий же день Кристоф с Ауэрханом отправились в Оффенбург, чтобы отыскать там Зильберрада, но вечером вернулись ни с чем. Их встретила его жена, которая на все расспросы отвечала, что муж еще в Гамбурге, а когда приедет, она не знает. Обещался быть до Дня святого Иоанна.

Урсуле стало очень интересно, какова из себя эта женщина. На кого похожа та, что поклялась в верности Рупрехту Зильберраду? «Обычная», – отвечал Ауэрхан. Не слишком толстая, не слишком худая, не старая, но и не молоденькая, скорее возраста Урсулы.

– А сыновья? Каковы из себя его сыновья? Видны ли в них черты отца?

«Во всяком ребенке видны черты родителя», – отвечал Ауэрхан, и Урсула как-то поняла, что он намекает на то, что даже в них, падших ангелах, есть сходство с Создателем. Ночью ей приснился его сын: он вылезал между широко раздвинутых ног Берты и прятался в подполе, чтобы Ауэрхан не нашел его и не съел. В том сне Урсула тоже сидела в подполе. Ребенок прижался к ней, тощий, какой-то нелепый и совершенно беззащитный. Она обнимала его, а он уговаривал не выдавать его Ауэрхану.

Потянулись муторные пустые дни. «До чего глупо, – думала она, – явиться к пещере дракона и узнать, что тот улетел грабить села, а когда вернется – да кто ж его знает». Она пыталась молиться, но сбивалась и забывала слова «Отче наш». Пробовала шить, но не могла усидеть на месте. В конце концов она приходила в церковь отца Лукаса. Шла туда пешком, тратя на это полдня, и подолгу сидела на последней скамье, вслушиваясь в его чистый голос. Она не причащалась, но оставалась после проповеди, как когда-то делала Агата.

– Рад снова вас видеть.

Когда он улыбался, мир расцвечивался яркими красками. Отец Лукас казался полной противоположностью сдержанному, холодному Ауэрхану. От его риз пахло летом и полевыми цветами. Урсула жадно втягивала ноздрями этот аромат. Теперь она ясно видела, кто перед ней. И почему раньше отказывалась это признать?

– Вижу, вы совсем оправились от вашего несчастья, – сказал отец Лукас.

– Я пыталась повеситься, – призналась Урсула, не чувствуя ни вины, ни ужаса. – Харман достал меня из петли.

– Я рад, что вас вовремя спасли.

– Почему? Если бы мне все удалось, я попала бы в ад. Разве демону не полагается ликовать, когда погибает очередная христианская душа?

Отец Лукас склонил голову:

– Это не помешало бы мне грустить.

В тот раз они проговорили до самого вечера. Урсула хотела знать, что говорится в Писании о мести, и отец Лукас охотно поделился с нею знаниями.

– Вот, скажем, Моисей, – говорил он. – В свое время он бежал к мадианитянам, и те встретили его радушно. Местный жрец даже дал ему в жены свою дочь. Позже, когда Моисей вел евреев из Египта в Землю обетованную, он привел их к мадианитянам, решив, что их гостеприимство распространяется не только на него, но и на весь его народ. Часть евреев, как того требуют приличия, поклонились архидемону Ваал-Фегору, который покровительствовал этому племени. Как же отплатил Моисей за гостеприимство? Он собрал двенадцатитысячное войско. Воины истребили всех мужчин-мадианитян, сожгли селения, забрали скот, а женщин и детей угнали в плен…

– Вот видите, – сказала Урсула с упреком. – Господь милосерден, он помиловал женщин и детей.

Отец Лукас улыбнулся одними глазами:

– Погодите, это еще не вся история. Моисей велел убить всех женщин и всех детей мужского пола, а в живых оставить лишь нетронутых девочек. Этих девочек было тридцать две тысячи. Их разделили между воинами, а некоторых убили в качестве жертвы Богу. Как видите, зачастую у людей благодарность ничем не отличается от мести.

– Что потом случилось с мадианитянами?

– Благодарение Ваал-Фегору, народ возродился.

– А что же сам Ваал-Фегор?

– О, за него переживать не стоит! Почти сто лет назад он женился на девушке по имени Онеста, а затем его назначили послом ада во Франции[39]. Должность почетная и непыльная.

Постепенно Урсула привыкла к их разговорам. Она стала навещать отца Лукаса не только по воскресеньям, и каждый раз у него находилась для нее притча или забавная история. И прежде нечужие, теперь они сблизились еще больше – настолько, что Урсула напрямую спросила однажды, как демон может служить священником и не противно ли ему указывать прихожанам путь в Царствие Небесное. Отец Лукас только рассмеялся в ответ:

– Дитя мое, я могу показать вам дорогу до Нового Света. Но доберетесь ли вы туда?

Сдружилась она и с Бертой, даже нашла в ее словах зерно истины. В самом деле, если сидеть сложа руки, безделье сожрет твою голову. Раз не получается шить, почему бы не научиться готовить?

Берта была очень талантливой поварихой, не хуже мужчин. Она научила Урсулу сгущать миндальное молоко на углях и запекать цыплят, вялить и солить сельдь, делать ароматное инжирное пюре и воздушные клубничные тарты. Больше всего Урсула любила печь. Ей нравилось мять тесто, истязать, душить его, швырять на деревянную столешницу… Берта похлопывала ее по спине и хвалила.

– Тесто должно страдать, – говорила она. – Так оно станет только лучше.

Однажды утром Урсула проснулась с ощущением легкого теплого счастья и верой в то, что сегодня произойдет нечто особенное. В то мгновение, когда она распахнула окно и вдохнула сырой рассветный воздух, она вдруг решила, что отправится в путешествие. Не желая терять времени и боясь, что в последний миг испугается и передумает, она сбежала в сад и отыскала там Ауэрхана.

Не изменяя своей обычной учтивости, он отметил, что сегодня она невероятно хороша собой. Демон почти не удивился, когда Урсула поделилась с ним своим намерением ехать в город. В Эльвангене никто из них так и не развлекся, а коротать лето в лесу в ожидании, пока главный враг ее вернется, – так себе занятие. Агаты больше нет, так что и прислуживать некому. Вряд ли господин Вагнер будет возражать.

– Не будет, уверяю вас, – согласился Ауэрхан, с видимым удовольствием наблюдая за Урсулой. – Не могу передать, как приятно видеть вас в приподнятом настроении!

– Проповеди отца Лукаса действуют на меня душеспасительно.

Ей хотелось посмотреть, как демон поморщится при этом упоминании, но лицо Ауэрхана осталось непроницаемым. Он только уточнил:

– Куда вы желаете отправиться? Во Фрайбург, полагаю?

– Нет. Я собираюсь в Оффенбург.

* * *

Агата никогда, за исключением детских лет в Оффенбурге, не жила без прислуги. Она не делила комнату и постель ни с кем, кроме Урсулы, не вела хозяйства и даже не штопала одежду, хотя Урсула ее учила. По задумке Кристофа, Агате не должны были понадобиться эти навыки. Теперь же она чувствовала себя бесполезной и безрукой.

Они так и жили с Рудольфом в небольшой комнате в мансарде. Агате удалось кое-как отчистить синее платье, но ходить в нем все равно было негде: не щеголять же в шелках среди местных кумушек. А то платье, которое ей одолжили, следовало вернуть – племянница фрау Шольц не выглядела богачкой, которая может разбрасываться одеждой. Тогда ей впервые пришлось попросить у Рудольфа денег. Он удивился, но без возражений дал жене пять серебряных рейхсталеров, чтобы она могла заказать себе одежду у портнихи.

Постепенно размеренная жизнь в лазарете затянула ее. Простая еда, которую стряпали монахи для больных, первое время казалась Агате безвкусной, но вскоре она научилась находить прелесть и в этой скромности. Среда и суббота считались постными днями. По пятницам подавали рыбу. Иногда они лакомились телятиной – Рихтер объяснил, что пора баранины еще не подошла. Для Агаты это было в новинку: в Шварцвальде у них было на столе любое мясо, какое бы ни пожелал Кристоф Вагнер, независимо от времени года.

Они с Рудольфом вставали чуть свет, завтракали и спускались в кабинет к первым пациентам, которые обыкновенно не заставляли себя долго ждать. Больных в лазарете всегда было много, так что у них троих едва хватало рук на всех. Им помогали монахи, но и те сбивались с ног. Тщательнее всего следили, чтобы в лазарет не проник зараженный чумой. Зато гнилая горячка навещала их частенько. Агата терпеливо делала перевязки и следила за симптомами, делала записи и присутствовала на вскрытиях.

Ее мир уменьшился до нескольких этажей лечебницы и внутреннего двора с отцветшими яблоневыми деревьями. Удивительно, но каждый раз, засыпая рядом с Рудольфом, она желала проснуться в том же самом мире. Они могли не сказать друг другу ни слова за целый день, но по вечерам, после ужина, не умолкали до полуночи.

Каждую ночь Рудольф ложился на нее, успокаивая своей тяжестью, своим шепотом и большими теплыми ладонями. В эти мгновения Агате казалось, что никогда прежде она не была такой цельной, такой наполненной. Какие бы тревоги ни преследовали их днем, ночью они должны были слиться воедино, вплавиться друг в друга, заключить великий союз, подобно меркурию и сере во время рубедо[40]. Агату веселила мысль, что в конце их мистерии тоже выделялся магистерий – жизненный эликсир. Она смеялась, и Рудольф смеялся вместе с ней, прижимая свой мокрый лоб к ее лбу.

А потом они лежали, повернувшись друг к другу, и говорили о прожитом дне. Веселого в этих разговорах было мало. Морщинка у Рудольфа между бровями делалась с каждым днем все отчетливее и глубже.

– Они разыскивают метку дьявола на телах несчастных женщин, – говорил он, подложив локоть под щеку. – Сбривают все волосы и ищут место, где их пометил Люцифер. Будто бы это островок кожи, нечувствительный к боли. Дознаватель прокалывает иглой каждое подозрительное пятнышко и смотрит, выступила ли кровь, больно ли подозреваемой… Уж мне ли не знать, сколько на человеческом теле может быть старых шрамов или рубцов! У меня в голове не укладывается такое варварство!

Говоря это, он обнимал ее и нащупывал кончиками пальцев рубцы от кнута – далекий привет из детства. Агата знала о ведьминых метках, пожалуй, побольше, чем Рудольф. Они действительно прятались в укромных местах: в ухе или в заднем проходе, между пальцами на ногах или под ногтями. Разумеется, толковый дознаватель отыскал бы их без труда, вот только те, кто на самом деле заключил договор с нечистым, не пополняют ряды обвиняемых. Они занимают противоположную сторону: становятся обвинителями или зрителями, лакомятся чужими страданиями и наслаждаются чужой беспомощностью.

Она закрыла глаза и позволила языкам пламени, теперь теплым, но не обжигающим, облизывать свое тело. Рудольф неверно понял ее молчание и сомкнутые веки.

– Я расстраиваю тебя своими историями? Прости.

Он извинялся, но на следующий день снова говорил о процессах над ведьмами. Да и как было не говорить о них, если все больше людей бросали в ненасытную пасть депутации? Временами князь-пробст смягчал приговор и заменял сожжение отсечением головы или удушением, но такая милость доставалась не всем.

– Что, если я скажу тебе, что знаю людей, подписавших договор с дьяволом? – спросила она как-то у Рудольфа.

Он погладил ее по плечу. Рудольф знал, что его жена никогда не шутит.

– На кого они похожи?

Агата задумалась.

– Они ничего не боятся. Знают, что Пакт защитит их от преждевременной смерти. Их повсюду сопровождает демон, чтобы помогать во всех начинаниях. Те, кто давно в связи с нечистым, выглядят пресыщенными всем на свете: богатством, вином, развратом… Им почти все время скучно.

– По твоим описаниям похоже на князя-пробста. – Рудольф прикрыл глаза. – А доктор Карл Киблер напоминает его демона, что всюду следует за своим господином и оставляет за собой лишь изуродованные трупы.

* * *

Агата не привыкла, что двери дома могут быть открыты для всех, кто в них постучится. Кроме Рихтера, что проживал недалеко от больницы, к ним частенько заглядывал отец Эберхард[41] – тот самый, что недавно венчал их. Он и его сестра Доротея приносили новости из тюрьмы Ягстторге, где отец Эберхард исповедовал обвиняемых. Это был полный лысоватый мужчина. Он казался медлительным, но его глаза отличались необычайной живостью. Доротея, которую брат ласково называл Дортхен, старая дева лет тридцати, держалась кротко и тихо.

Ни он, ни она почти не пили вина и совсем мало ели. Об арестах ведьм Эберхард говорил с яростью, а при упоминании Карла Киблера начинал трястись, словно внутри него заводили какой-то причудливый механизм.

– Эти ублюдки схватили Марию – жену Михаэля, можете себе вообразить такое?

– Пивовара, – пояснил Рудольф Агате.

– Марию! Да мы с ней выросли на одной улице! Они с Дортхен плели друг другу косы на праздники!

Доротея улыбнулась слабой, вымученной улыбкой – больше для брата, чтобы сказать ему: «Да-да, я помню эти косы».

– Если Мария ведьма, то, пожалуй, и я колдун!

– Не говорите таких вещей вслух, отче. Даже в этих стенах.

Священник сгорбился, бросив мрачный взгляд на Рудольфа:

– Да знаю я… Теперь одно спасение: в молчании. Даже проповеди лучше читать молча. А если и открывать рот, то лишь для того, чтобы прославить его преосвященство да его святейшество папу Урбана. Но я одного не пойму, мой дорогой друг! Пускай нами заправляют звери о семи головах и десяти рогах[42], но ведь не они пишут доносы. Не они клевещут на соседей. Не они называют ведьмами друзей детства… Как это возможно?

Кристоф Вагнер многое мог бы сказать на этот счет. Скорее всего, он бы спросил: «А разве возможно иначе?» Но Рудольф не хотел говорить ничего. Он не любил рассуждать на абстрактные темы, предпочитая иметь дело с фактами.

– Так что с Марией? Вы видели ее?

– Конечно, видел, – отец Эберхард кивнул тяжело, по-стариковски. – Напугана, измучена. Даст Господь, ее маленькое сердце переживет весь этот ужас. Михаэль умоляет пустить его к жене. Я попытаюсь убедить дознание, что встреча пойдет всем на пользу. Хочу поговорить с ними в присутствии Киблера. Если Господь смилостивится, мне удастся убедить его, что никто из них не виновен.

…Спустя несколько дней пришла весть, что Господь не смилостивился. Марию Дир, жену пивовара, признали виновной в ведовстве, а вскоре арестовали и ее мужа. Михаэль так испугался пыток, что тут же сознался, что он колдун. Спустя одиннадцать дней его и Марию сожгли[43]. Пепел от их тел осыпался в карманы Карла Киблера четырьмя с половиной сотнями рейсхталеров.

После этого происшествия Рудольф окончательно потерял покой. Теперь хмурился он чаще, чем улыбался. Впрочем, он и до этого улыбался нечасто. Писал Киблеру, спрашивая, не нужны ли тюрьме лекари – как одному дознавателю выходить всех обвиняемых? Через три дня он получил сухой вежливый ответ:

«Герр ам Вальд, благодарю за ваши заботы, но сейчас тюрьме не требуется хирург. Палач справляется своими силами. Ни о чем не беспокойтесь и наслаждайтесь супружеским счастьем. Жаль, что вы не поставили городской совет в известность о свадьбе: и я, и князь-пробст с удовольствием дали бы вам свое благословение».

– Он просто пытается разозлить тебя, – заметила Агата, закончив читать. Она расплела волосы и достала гребень, рассматривая себя в оловянном зеркале. В ней происходили перемены, пока не заметные со стороны, но она знала, что Рудольф догадается о них довольно скоро. Сама Агата пока почти ничего не чувствовала: разве что немного болела грудь и страшно хотелось кислой вишни. Она прислушалась к себе в надежде ощутить нечто особенное. Нет, ничего.

– Это-то меня не беспокоит.

Рудольф не обманывал: разозлить его могло только сравнение с отцом, но никому бы и в голову не пришло искать между ними сходство. Иногда Агате казалось, что, даже если кто-то плюнет в сторону ее мужа, Рудольф оценит по густоте плевка, какая болезнь могла вызвать такую раздражительность.

– Мне лишь не нравится, что он упоминает в письме тебя.

– Не то чтобы он упоминал меня. Он видел меня всего раз, и я ему не понравилась. Скорее намекает, чтобы ты не лез не в свое дело.

– Ублюдок знает, где искать слабые места.

– Тут много ума не надо. Всякий дорожит своей семьей.

– Но любой человек, подвергнутый пыткам, назовет какое угодно имя, лишь бы прекратить мучения.

«Не любой, – хотелось сказать Агате, – совсем не любой». Эльза Гвиннер до последнего умоляла лишь о том, чтобы Господь смилостивился над ее мучителями.

Она не стала этого говорить, а вместо этого спросила:

– Ты слышал о последних постановлениях? На допросе запрещено называть в качестве сообщника того, кто уже умер или осужден. Можно упоминать только живых. Так скоро целый город будет охвачен этой чумой. Почему родственники обвиняемых не бегут, если знают, что за ними придут?

Рудольф только развел руками. Они раз за разом возвращались к этому вопросу, с которого когда-то начались их беседы.

– Страх. Надежда. Сложная смесь. Вдобавок родственникам казненных и арестованных запрещено покидать город. Быть пойманным при попытке к бегству – все равно что признать свою вину. Это прямой путь на костер.

– Неужели стражники досматривают каждую повозку?

– Да. Разумеется, кроме тех, на которых вывозят умерших от чумы.

Вот оно! Агата резко развернулась к нему:

– А что, если родственники казненных могли бы выбираться из города под видом трупов?

Он бросил на нее короткий взгляд и задумался. Его дыхание сделалось неспешным и глубоким, а глаза забегали, словно он быстро-быстро пытался что-то прочитать.

– Мы могли бы раздобыть костюмы чумных докторов, – Рудольф говорил медленно, боясь упустить мысль. – Набьем телегу соломой, поместим туда человека…

– Никому из стражников не придет в голову приближаться к чумным повозкам, – закончила за него Агата и, радуясь собственной находчивости, протянула Рудольфу руки. Он сжал их в своих, а потом притянул к лицу и уткнулся носом в ее костяшки. Ее колола его щетина. Он потерся щекой о ее пальцы.

– Ты прекрасно придумала. Завтра я обсужу этот план с Рихтером и отцом Эберхардом.

Он улыбнулся – кажется, впервые за этот месяц – и привлек ее к себе. Внезапно улыбка сбежала с его губ, и он встрепенулся, словно вспомнив о чем-то:

– Агата, когда у тебя в последний раз была кровь?

Глава 22

К удивлению Урсулы, Оффенбург почти не изменился за те годы, что она не была дома. Дождевые капли все так же плясали по зеленоватым водам реки Кинциг. Все так же жались друг к другу домики с рыжими черепичными крышами и высоко вздымался шпиль церкви Святого Креста. Гудели улицы, грохотали деревянные башмаки и подбитые гвоздями сапоги, скрипели рессоры повозок. Умытый дождем и посвежевший город показался ей даже наряднее, чем раньше. Урсула была рада, что она тоже приоделась, выбрав для поездки голубое платье с кружевным воротом и вышивкой по рукавам.

Ноги сами понесли ее к окраине, где стоял дом ее семьи. В некоторых местах палачей селили за городскими стенами, и ее простодушный отец любил повторять, что в Оффенбурге им не на что жаловаться. Они могли бы жить рядом с лепрозорием или помойкой, а вместо этого получили респектабельное жилище со всеми удобствами. Матушка, третья дочь в небогатой семье, быть может, и не мечтала выйти за палача, но и не стала бросаться в реку, как девицы из сказок, которым предрекли брак с заплечных дел мастером. Она приняла свою участь с жертвенным смирением. Больше всего матушка сожалела, что им так и не удалось сочетаться браком в церкви – никто не позволил бы такого палачу.

Миновав лавку дубильщика и ряды свиного рынка, где за ней мертвыми глазами следили отрезанные головы хряков, Урсула наконец дошла до нужного дома. Деревянная дверь рассохлась и пошла трещинами, петли заржавели. Был бы жив отец, он никогда не допустил бы такого безобразия. Своих дочерей он тоже учил: чинить нужно сразу, как разбилось, штопать – как порвалось, лечить – как заболело. Но отца больше не было, а матушка, сколько Урсула ее помнила, всегда была женщиной исполнительной, но совершенно беспомощной. Она никогда не спорила с мужем и ненавидела что-либо решать сама. Даже платья девочкам она шила тех цветов, что нравились их отцу: не потому, что хотела порадовать его, а потому, что не смогла бы сама сделать выбор.

Матушка никак не сумела бы свести концы с концами и прокормить ораву детей, если бы не деньги, что ей каждый месяц отправляла Урсула. Этим она себя и утешала: не бросила семью на произвол судьбы, помогала, чем могла, иногда слала письма, написанные чужой рукой… Но ответные послания бросала в камин, не читая, потому что старалась забыть обо всем, что связывало ее с родным домом. Сейчас она жалела об этом. Как справлялась тут матушка без отца? Как пережила утрату? За кого вышли замуж сестры? Младшему брату – единственному долгожданному мальчику – сейчас должно было быть десять лет. Как сложилась его жизнь? Урсула могла лишь надеяться, что он жив-здоров. Отец обязательно отправил бы его в школу, даже если бы пришлось занять для этого денег, а год спустя стал бы обучать искусству палача. Но теперь ничего из этого не случится. В лучшем случае кто-нибудь из других палачей пожалеет вдову и возьмет мальчишку в подмастерья.

Раньше, в те редкие дни, когда к ним приходили гости, первое, что они слышали, было раскатистое отцовское: «Кого Господь привел под наш порог?» Он никогда не скрывал радости от хорошей компании. Сейчас Урсула подняла руку и замешкалась: стоит ли стучаться в отчий дом? Но потом все же несколько раз ударила костяшками по древесине. Звук был глухой, точно она била по стене. За дверью не было слышно ни шагов, ни голосов сестер, ни растерянного матушкиного квохтанья. Сердце Урсулы колотилось: она готовилась встретить дома что угодно, кроме запертой двери.

– Похоже, тут давно никто не живет.

Сперва Урсуле показалось, что этот высокий голос принадлежит ребенку. Но, обернувшись, она увидела молодую женщину в платье из желтой тафты с кружевом по плечам. Незнакомка прижимала к носу белый надушенный платок и разглядывала дом. Потом обратила рассеянный взгляд к Урсуле и вздохнула:

– Ну вот, я спешила к вам, чтобы спросить дорогу, а вы, похоже, сами потерялись. Кто же нас теперь выведет? Ума не приложу, как я тут оказалась! Наверное, бес попутал.

Она неожиданно совсем по-девичьи хихикнула и опустила руку с платком. Лицо у нее оказалось миловидным, приятно округлым и румяным. Незнакомка продолжала улыбаться той извиняющейся улыбкой, какая часто бывает у нерешительных людей. Они словно отгораживаются ею от всех невзгод этого мира, говоря: «Я совсем ничего не понимаю, пожалуйста, позаботьтесь обо мне».

– Муж не любит, когда я говорю «бес попутал», – доверительно сообщила женщина. – Но как иначе объяснить, что я оказалась здесь, у этого жуткого дома с заколоченными окнами?

Урсула оглянулась. И правда, как она могла не заметить, что окна забиты досками? Она отошла на пару шагов. Дом выглядел совершенно заброшенным, словно его покинули уже давно. От этого зрелища горло сдавило, и она несколько раз кашлянула, прежде чем смогла заговорить:

– Перед вами бывший дом палача, а рядом – свиной рынок. Я помогу найти дорогу, если вы скажете, куда направляетесь. Меня зовут Урсула.

– Ох, – ее собеседница округлила глаза. – Мне послал вас Господь, не иначе! Мое имя Эмма. Боюсь даже спрашивать, как вы здесь оказались.

Урсула хотела объяснить, что когда-то жила под этой крышей, но осеклась. Эмма была одета как жена почтенного бюргера и явно приняла собеседницу за кого-то равного себе. Давно прошли те времена, когда Урсула носила линялые платья и застиранные передники. Незачем было о них и вспоминать.

– У моей кареты сломалась ось, – солгала она, – пришлось идти пешком, пока ее чинят. Вот я и свернула не туда.

Эмма поверила. Такие верят любой чепухе. Она взяла Урсулу под руку, они вместе миновали свиные ряды и двинулись к центру города.

От Эммы исходил аромат мыла и духов. По пути она болтала так много, что Урсула, не задав ни одного вопроса, уже знала о ней все. Выяснилось, что дома женщину ждут сыновья: Томас, которому девять лет и который ходит в латинскую гимназию – очень смышленый, прямо как его отец! – и младший, Вильгельм, бестолковый, но добрый и покладистый. Господь подарил Эмме и дочку, но вновь забрал ее к себе, едва малышке исполнилось четыре года. Ох и нарыдалась она тогда… Зато с мужем ей повезло. В свое время все думали, что он посватается к Марии, дочери одного из членов городского совета. Но та хоть и была куда более выгодной партией, однако в детстве чем-то переболела и с тех пор хромала на одну ногу. А муж не выносит никакой видимой хвори. Может, потому он и дочь свою никогда не брал на руки. Но в остальном он прекрасный человек, щедрый и справедливый. Когда он выбрал Эмму и об их помолвке объявили в церкви Святого Креста, она чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете!

Оказалось, что Эмма живет недалеко от трактира «Солнце» и рыбного рынка, в тихом переулке, куда не достигал уличный шум. Добротный двухэтажный дом выдавал зажиточную семью. В таких домах всегда водятся слуги, серебряная посуда и вышитые скатерти. Встав у двери, Эмма сжала руку Урсулы:

– Вы моя спасительница! Прошу вас, зайдите ненадолго. Я напою вас грушевой водой – лекарь говорит, она очень хороша для пищеварения. Сама я за это не поручусь, но у воды приятный аромат и легкая сладость. Мы с вами наконец-то поговорим спокойно. Я так хочу узнать что-нибудь о вас! Кажется, я успела поведать всю мою жизнь, а вы слушали меня с ангельским терпением. Скажите, я не слишком много болтаю?

– Я не против послушать.

Урсула не возражала и против того, чтобы зайти. Вид собственного заколоченного дома вызвал у нее гнетущее чувство. Хотелось сморгнуть эту картину, как пылинку, застрявшую в глазу. Ауэрхан прибудет за ней только вечером, так почему бы не скоротать это время за разговорами?

…В детстве она любила заглядывать в окна и представлять, как живут другие люди. Завидовала детям, что палками избивают соломенное чучело и хохочут, завидовала взрослым, которые каждый день просыпаются в комнате с видом на площадь. Прежде всем ее существом владели зависть и вера, что все изменится, когда она вырастет. Но теперь ни от того, ни от другого не осталось и следа. Урсула спокойно рассматривала обитые синим бархатом стены и черное дерево пола. Высокие напольные часы показывали пять пополудни. Со второго этажа спустилась опрятная молоденькая служанка в чистом переднике, у которой Эмма немедленно спросила, как дети.

– С ними все хорошо. Играют, фрау Зильберрад.

Урсула молча сняла с головы чепец, высвобождая косу, и улыбнулась.

Неисповедимы пути Его.

Глава 23

Агата и Рудольф предвидели, что не все пройдет гладко. Даже при самом лучшем раскладе опасность все равно была велика. Рихтер от их задумки не пришел в восторг, но на вопрос, участвует ли он в деле, только вяло отмахнулся: «Черт с вами», что означало «Не брошу же я вас не произвол судьбы!».

Отец Эберхард вначале обрадовался и заявил, что готов помочь, но потом засомневался. Не из-за страха за свою жизнь. Священник опасался, что они могут случайно разнести заразу по окружающим деревням, и тогда чума распространится по всему Вюртембергу. Нельзя допустить, чтобы кто-то из спасенных был заражен. В этом случае разумнее и милосерднее было предоставить его воле Божьей: решение тяжелое, но необходимое в нынешних условиях.

Рудольф согласился без промедления и заверил, что он лично тщательно обследует каждого беглеца. Первым должен был стать Макс Краузе – шестнадцатилетний парнишка, чью мать и старшую сестру Катарину, немую от рождения, отправили на костер три дня назад. Причиной их ареста стали приличный дом и несколько шахтных отводов недалеко от города, которые фрау Краузе получила по завещанию. Женщины провели в тюрьме всего неделю. Они стойко перенесли тиски для пальцев, после чего фрау Краузе подвергли пытке камнем. Она с готовностью признала собственную вину, но продолжала хранить молчание, когда ее спрашивали о дочери. Молчала она даже тогда, как Катарину раздели на ее глазах и пытали огнем, поднося факел к подмышкам. Созналась, лишь когда Катарину стали кормить червями и нечистотами.

Рассказывая об этом, отец Эберхард трясся от ярости. Последняя мера была не просто недопустимой, но и незаконной. Бедные чада Господни, сколько всего им пришлось пережить… Агата же думала о вещах более практических: теперь, когда юный Макс Краузе остался единственным наследником шахт, дни его были сочтены.

Решено было устроить побег тем же вечером. Рихтер разжился костюмами чумных докторов для себя и ам Вальда. Агата рвалась пойти с ними, но оба наряда были ей так велики, что волочились по земле. Да и три человека в масках воронов скорее привлекут внимание, чем два. Единственное, в чем она могла помочь, – это поговорить с Максом и предупредить его об их плане.

Макс удивился и засмущался ее приходу, но в дом пустил. После ареста матери и сестры он в одиночку пытался поддерживать чистоту, но к их вещам не прикасался. В большой комнате у печи до сих пор стояла корзина с рукоделием, а через спинку кресла была переброшена шаль. Но этот долговязый паренек с огромными ушами и нескладными большими руками все прекрасно понимал и знал, что скоро наступит его очередь. Когда Агата предложила ему бежать, он простодушно признался, что и сам подумывал об этом, но городские ворота тщательно охранялись даже ночью. Князь-пробст следил, чтобы никто из будущих жертв не мог покинуть город без его ведома.

Идея прикинуться покойником, умершим от чумы, ничуть не испугала парня. Он даже нашел ее в чем-то забавной. Макс хотел взять с собой что-нибудь в память о родных, но Агата предупредила, что так делать нельзя. Пусть сохранит в памяти их образы: этого довольно.

Вечер, когда Рихтер и Рудольф готовились вывезти Краузе из города, выдался пасмурным. Тяжелые тучи висели над крышами домов, грозя вот-вот пролиться дождем. Накануне курьер доставил Агате ее сундук с платьями – и эта трогательная забота то ли Ауэрхана, то ли Урсулы заставила ее улыбнуться.

Когда последние приготовления были окончены и Рудольф надел черную широкополую шляпу, он сделался окончательно неузнаваем. Даже Агата не сумела бы определить, кто перед ней, если бы встретила его случайно на улице. Она поправила на нем плащ, вдохнула запах трав, что шел из кончика вороньего клюва, и отошла на несколько шагов.

– Помолись за нас, ладно? – попросил Рудольф. Его голос глухо звучал из-под маски.

Агата понимала, что это не пустая просьба. Она знала, как глубоко ее муж верит, а потому, едва за ним закрылась дверь, придвинула кресло к пыльному окну и принялась нараспев читать Евангелие от Иоанна. Его она знала наизусть – эту часть Нового Завета читают перед многими заклинаниями и вызовами демонов.

Евангелие Агата прочла от начала до конца дважды. Догорела свеча, и комнату затопила мутная темнота. Монахи давно покинули больницу. Они принесли ей еду, но Агата так и не притронулась к тарелке. За окном мелькали факелы стражников и запоздавших путников. Она сидела неподвижно, словно боясь спугнуть висевшие в воздухе слова.

До сегодняшнего вечера их план казался всем хорош. Никто не желал приближаться к телам умерших от чумы. Едва завидев похоронные телеги, люди переходили на другую сторону улицы, боясь вредных миазмов. Казалось, можно было не опасаться, что стражники внезапно решат осмотреть покойников. Но вдруг что-то изменилось? Рудольф и Рихтер должны были давно уже вернуться. Ах, если бы у нее были при себе инструменты и печати! Но обереги – штуки неверные. Гораздо надежнее было бы договориться с каким-нибудь демоном…

Две тени мелькнули во дворе, и Агата встрепенулась. Она отыскала новую свечку и зажгла ее, на миг ослепнув от яркого света. Рихтер и Рудольф вбежали в комнату. Дышали они тяжело, как будто кто-то их преследовал, но дверь за собой не захлопнули – значит, погони не было. Мужчины сорвали плащи и побросали их на пол. По бледным лбам стекали капельки пота, но ран она не заметила.

– Принесешь нам вина? – хрипло попросил Рудольф.

Агата спустилась в больничную кухню, где разжилась хлебом, пряной ветчиной и парой кувшинов вина. Когда она вернулась, Рихтер развалился в кресле, которое совсем недавно занимала она. Рудольф устроился на ящике. Всегда безупречная осанка на сей раз его подвела: он сидел, упираясь локтями в колени и опустив голову. Дрожащими руками Агата разлила по бокалам вино и дождалась, пока они сделают по глотку. Рихтер отрезал себе большой кусок ветчины и принялся жевать так жадно, как будто не ел месяц, а Рудольф принялся рассказывать, что с ними было.

Вначале казалось, что все идет гладко. Макс Краузе подготовился: надел окровавленную рубашку, оставил дверь дома незапертой, лег в постель и несколько часов пролежал в полной неподвижности. Все должно было выглядеть достоверно, чтобы, если в окно заглянут соседи, они подумали, что мальчишка умер от чумы. С наступлением сумерек появились «чумные доктора». Рихтер нарисовал на двери знак, который служил сигналом держаться от дома подальше, а Рудольф тем временем стащил Макса Краузе с кровати и переместил на телегу. Парень так блестяще играл свою роль, что они даже проверили, есть ли у него пульс. Для достоверности в телегу, кроме соломы, пришлось бросить еще один труп нищего, взятый из больницы.

У каменной арки городских ворот дежурили двое стражников. Один был так пьян, что едва держался на ногах, опираясь на алебарду. Второй при виде телеги и двух врачей прикрыл рукавом лицо и спросил, куда они направляются и почему так поздно. Рихтер с Рудольфом пояснили, что везут тела умерших от чумы, чтобы, как обычно, сжечь их за пределами городских стен. «О нет, – неожиданно возразил трезвый стражник. – Последним указом велено хоронить людей в земле, чтобы ведьмы не могли наслать поветрие на другие города через дым».

К такому повороту событий они не были готовы. Парень добавил, что могильщик уже ушел и вырыть могилы для несчастных некому. Рудольф старался сохранять спокойствие. «В таком случае, – сказал он, – мы вернемся утром, когда придет могильщик». Но тут внезапно в разговор встрял пьяный стражник. Он был старше и наглее – возможно, служил в гарнизоне. Он бесцеремонно скинул рогожку с телеги, но, к счастью, не узнал Макса Краузе в лицо. «Хах, – усмехнулся он, – да их же всего двое! Сами выкопаете, не переломитесь! Нечего дохляков обратно в город тащить!»

Рихтер принялся возмущаться, как Рудольф ни пытался его урезонить. Конечно, свою роль он играл прекрасно. Настоящий чумной доктор не пошел бы на такое унижение. Город специально выписывал их для лечения безнадежно больных, но с такой же легкостью врачи могли отказаться от жалования и отправиться в другое место. Однако именно то, как хорошо Рихтер лицедействовал, обернулось против них. Разозленный пьяница, вместо того чтобы просто отпереть врачам ворота, отправился вместе с ними до самого пустыря недалеко от городских стен, где уже виднелась пара свежих могил с деревянными крестами. Тут же лежала забытая лопата.

Дело принимало дурной оборот. Они не могли живьем закопать Макса, но и выдать его означало бы для мальчишки верную смерть. Сперва вырыли могилу для бродяги. Стражник все еще не уходил: стоял над душой и шутил низко и грубо. Настала пора второй могилы. Рихтер сказал, что они устали, выполняя не свою работу. Он отошел от телеги и демонстративно скрестил руки, заявив, что больше пальцем не пошевелит. Если стражнику так угодно, он может сам похоронить второго.

Они ожидали, что тот отступится. В конце концов, свою долю солдафонского веселья он уже получил. Но упрямство Рихтера вновь сыграло с ними злую шутку: стражник неожиданно схватился за алебарду и пригрозил зарубить их на месте за непослушание. Руки у него ходили ходуном, но даже самый горький пьяница не промахнется, стоя от противника в паре шагов. Второй стражник, прибежавший на крики, перепугался не меньше их. Он что-то мямлил и пытался урезонить товарища, но и сам старался не подходить к нему слишком близко.

Макс начал шевелиться, испуганный этим разговором. Рудольф незаметно сдавил его руку, приказывая оставаться неподвижным. Если сейчас мальчишка даст стрекача, его тут же догонят и убьют.

Медленно, едва шевелясь, они вырыли вторую могилу, сделав ее совсем мелкой. По счастью, стражник-пьяница уже заскучал и не стал проверять ее глубину. Макса положили в землю. Кончики пальцев у него подергивались, губы дрожали. Склонись кто-то над его лицом, сразу бы определил, что перед ним живой человек, а не покойник. Поэтому они закапывали его быстро, как могли. Лицо скрылось последним.

Рудольф заметил, как Краузе напоследок жадно вдохнул, словно готовился нырнуть под воду. Когда они уходили, стражника окончательно развезло, и если бы не алебарда, он свалился бы прямо на месте. Младший помог ему добраться до поста, а Рудольфу с Рихтером удалось раствориться в темноте, бросив телегу. Им хотелось верить, что Максу удалось спастись: он был едва-едва присыпан землей, и вряд ли стражники вернулись, чтобы проверить сохранность могилы.

– Никогда еще не хоронил живых людей, – признался Рихтер и ополовинил бокал. – Прижигал, делал кровопускание, даже части тела отрезал – было дело. Но чтобы вот так, живого человека в могилу, да простит меня Господь…

Агата налила всем еще вина. Стало ясно, что хотя план не провалился полностью, повторять его было бы слишком опасно. Из размышлений ее вырвало жизнерадостное восклицание Рихтера:

– А это что за сундук?

Она уже и забыла о нем за всеми этими волнениями. Кому интересно, сколько у тебя платьев, если в любой миг можешь остаться вдовой?

– Из дома прислали мне одежду, – сонно пояснила она.

Эта новость почему-то ужасно развеселила Рихтера. Он схватил верхнее платье из розовой тафты и спрятался за дверью. Агата с Рудольфом, давясь смехом, наблюдали, как оттуда сперва появляется волосатая нога со сползшим чулком, а затем выплывает и сам Рихтер, напяливший платье прямо поверх рубахи. Выглядел он совершенно нелепо, неприлично задирал юбки, вилял бедрами и пошло хихикал, обмахиваясь веером. Он изображал красотку, которая жаловалась, что любовник уделяет ей мало внимания и дарит мало подарков. «Девица» трясла перед Рудольфом жемчужным ожерельем и вопрошала: «За эту пустяковину ты хотел купить мою девичью честь?»

За первым платьем последовало второе. На сей раз Рихтер явился в алом, а под юбку набил тряпья, чтобы казалось, что живот выступает. На мгновение Агата испугалась, что последним образом, который он захочет примерить, станет образ рыдающей вдовы. Но тот завершил представление мужчиной, что соблазняет глупую кокетку, обещая ей золотые горы и роскошный дом. Он превзошел самого себя, показывая чудеса чревовещания, говорил и за повесу, и за прелестницу, которую изображала одетая в платье швабра… В конце концов Агата и Рудольф уже за животы держались от смеха и взмолились о пощаде.

Их страх таял, растворяясь в веселье, и Агата уснула почти счастливой. В ту ночь она видела во сне демона Агареса – старца верхом на крокодиле с ястребом на руке. Этот демон, что заставляет стоящих на месте нестись во весь опор и возвращающий беглецов, говорил с ней кротко и учтиво, не спорил и не перебивал. Наутро, как ни пыталась, Агата не могла вспомнить, о чем у них шла речь, но убеждала себя, что это хороший знак. Ведь так много людей сейчас смирно сидят по домам, веря, что бич князя-пробста их не коснется! Скольких им с Рудольфом еще предстоит вывезти и спасти… Не иначе как Агарес явился выразить им свою благосклонность.

* * *

Когда Агата встала, постель рядом с ней уже пустовала и башмаки Рудольфа исчезли. Уходя, муж наполнил оловянный тазик водой, рядом положил чистое полотенце и кусок душистого мыла, а еще черствую корочку хлеба, которая помогала справляться с приступами тошноты по утрам. Агата медленно жевала ее, глядя на потолочные балки, и не спешила вставать. Во рту со вчерашнего вечера остался противный привкус вина.

Итак, они убедились, что вывозить людей под видом трупов – плохая мысль. Агата знала, что Рудольф не будет больше даже пытаться, но сильно разочаруется в самом себе. Так бывало и тогда, когда у него умирали пациенты. Доктор ам Вальд был убежден, что Господь таким образом желает показать ему, что он где-то свернул не туда. Ведь если бы Создатель направлял его руку, больной исцелился бы даже от самой тяжелой хвори.

По мнению Агаты, между ее мужем и бывшим опекуном была не такая уж большая разница. Один полагался на благосклонность Бога, другой – на расположение Люцифера, но суть одна и та же. Мало кто на этом свете рассчитывает только на себя. Вот и сама Агата десять лет плясала под дудку Кристофа Вагнера, выполняя каждую его прихоть, ни разу не сказав и слова против. Теперь настал черед Рудольфа как мужа распоряжаться ее судьбой. Неужели такова участь женщины – всегда оставаться в тени мужчины?

Ее взгляд упал на сундук, что вчера распотрошил Рихтер. Теперь платья аккуратно висели на спинке стула – чувствовалась забота Рудольфа, который не мог пройти мимо валяющейся одежды. Агата опустилась на колени перед сундуком, аккуратно вынула оставшуюся одежду и бархатные мешочки с украшениями, а затем поддела ногтем и подняла ложное дно. Под ним в тайнике лежали пять свечей из девственного воска с примесью жира черного козленка, кадило, нож, на лезвие которого никогда не попадала кровь, мешочки с курениями, чернила из киновари и маленькая жаровня. А еще там покоилось самое ценное: гримуар, переплетенный в нежную телячью кожу.

Агата еще никогда не призывала демонов самостоятельно, без помощи Кристофа и Ауэрхана. Сейчас ей предстояло сделать выбор. Можно было попытаться воззвать к великому князю Барбиэлю, который умел в мгновение ока переносить людей туда, куда они пожелают. Так они без всякого труда могли бы перемещать спасаемых в безопасное место. Беда была лишь в том, что Барбиэля сначала нужно было подчинить, а для этого хорошенько отхлестать. У нее не было при себе можжевеловых розог, но даже если бы и были, Агата вряд ли смогла бы нанести князю ада хоть сколько-то серьезные увечья.

Она полистала страницы гримуара, каждую из которых переписывала сама, много раз перечерчивая схемы, чтобы получилось идеально. Вот, например, плащ Фауста, на котором Кристоф Вагнер летал, когда не хотелось ехать в карете. Будь у Агаты отрез красной материи, заколдовать его было бы нетрудно. Но летящий на плаще человек привлекает внимание, а черных бобов невидимости у нее при себе не было.

Может, призвать огненных духов? Они тоже помогают человеку во всех делах, но по природе своей медлительны и на зов являются неохотно. Она перелистнула страницу: со следующего листа на нее смотрел свирепый красный медведь с дикими глазами. Печать для его призыва не выглядела сложной, а заклинание прельщало неприличной краткостью. В тексте встречалось упоминание, что в человеческом обличии демон может быть весьма обаятелен и дружелюбен, и хотя у него нет к людям никакой милости, он охотно поможет, если его заинтересовать.

На этой странице убористый почерк Агаты сбился, крупные корявые буквы разбегались, словно она писала в темноте. Она и писала в темноте. Кристоф Вагнер вырвал из всех книг в библиотеке страницы с упоминанием Мефистофеля – произносить это имя в поместье было запрещено. Агата случайно наткнулась на записи о нем и торопливо перенесла в свой гримуар все, что могла.

В конце концов, даже если у нее ничего не выйдет или Мефистофель пожелает напугать ее, достаточно просто не выходить из защитного круга.

Интерлюдия

1535 год не принес счастья Мюнстеру. Захватив город, разъяренные ландскнехты убили сотни жителей, а оставшихся отправили искупать свою вину перед Господом и его святейшеством на галеры. В январе 1536 года у подножия церкви Святого Ламберта на Рыночной улице казнили бывшего «короля» Иоганна фон Лейдена и бургомистра Бернхарда Книппердоллинга. Смерть была мучительной: им вырвали языки, горячими щипцами терзали тела и в конце концов пронзили сердце раскаленным кинжалом. Видя, как мучается собрат, Книппердоллинг попытался задушить себя железным ошейником, но не сумел. Палач привязал его за руки и ноги, чтобы он больше не мог навредить себе, и продолжил свою работу. Каждый получил столько, сколько ему причиталось.

Так пал Новый Иерусалим.

Хотя в последний год Фауст скептически смотрел на анабаптистов, людские страдания никогда не оставляли его равнодушным. После бегства из захваченного Мюнстера Доктора обуяла новая идея. «Оружие! – твердил он. – Будь у них оружие, что сильнее пороха, бойни бы не случилось».

Одержимый этим замыслом, Фауст сделался энергичным и сосредоточенным. Чтобы добыть деньги на эксперименты, он соглашался на любые заказы, будь то гороскоп для какого-нибудь вельможи или несложный алхимический фокус на потеху местному бургомистру. Для приумножения средств он даже приобрел несколько серебряных шахт, но дальше его предприимчивость не заходила.

Наконец Доктор получил приглашение от Ганса Людвига фон Штауфена и отправился к нему в Штауфен-им-Брайсгау, небольшой городок в предгорьях Шварцвальда. Кристофа уже порядком утомили их перемещения, и он был только рад где-нибудь задержаться. Он, правда, рассчитывал, что жить они будут в замке этого самого фон Штауфена на пологом, обсаженном виноградниками холме над городом. Но Фауст не хотел привлекать к себе лишнего внимания, поэтому они остановились в обычном трактире под названием «Штауфенские львы». Их комната номер пять была обставлена сдержанно и скучно: одна только голова льва, вырезанная на изголовье кровати, смотрелась величественно и помпезно. Выбирай Кристоф сам, он предпочел бы что-нибудь пороскошнее, но его никто не спросил. В спальне было тепло и сухо, этого довольно. «То, что нам сейчас нужно», – заметил Фауст.

Целыми днями Доктор пропадал в замке, а в трактире появлялся только после темноты. Кристофу впервые в жизни было решительно нечем заняться. Он много бродил по Штауфену, который ему в целом нравился: облицованные камнем фасады домов, изогнутые узкие улочки и ручейки, что текли по всему городу, своим легким шумом напоминая шепотки заговорщиков. Но вскоре и прогулки Кристофу наскучили. Тогда он пришел к безрадостной мысли, что безделье хорошо, лишь когда перемежается с трудом, а иначе оно теряет вкус и прелесть.

Однажды Фауст изменил своему распорядку и с утра в замок не поехал. Вместо этого он велел Кристофу собираться и седлать лошадей, а потом повез его в глубь Шварцвальда – туда, где громадные ели высасывают из неба весь свет, оставляя земле лишь прохладную тень.

– Решили принести меня в жертву как девственника? – спросил Кристоф. Доктор улыбнулся, но не стал острить в ответ.

Оказалось, он хотел показать Кристофу дом, скрывавшийся в глубине леса. Тот был старый, темный и неприветливый, с загнутыми вовнутрь крыльями, объединенными деревянной галереей. Когда-то, вероятно, перед домом был разбит сад, но бывшему хозяину не было до него никакого дела, и участок зарос травой. Высохший фонтан с каменной статуей позеленел от мха и плесени. «Унылое местечко», – подумал Кристоф, но промолчал. Оказалось, правильно сделал, потому что Фауст неожиданно обернулся к нему и сказал, указывая на дом:

– Это тебе.

Кристоф хотел переспросить, но Доктор поднял руку, запрещая ему говорить.

– Тебе достанется после меня много всего: шахты, земли и серебро, – продолжил он. – Но это поместье, Кристоф, – не то, что ты унаследуешь. Это подарок. Чтобы ты меня помнил.

Кристоф сглотнул. В горле неожиданно пересохло.

– Так ведь пока вы скончаетесь, – пробормотал он, – этот дом в труху рассыплется.

Он был горд собой, потому что вовремя прикусил язык и не сказал «эта развалюха». Молодец, Кристоф!

Но Фауст не улыбнулся. Он в последнее время вообще улыбался редко.

– Не беспокойся, – ответил он. – Ждать осталось не так долго.

Кристоф тогда ничего на это не ответил. Сказать по правде, он постарался выбросить эти слова из головы уже в следующее мгновение. Одна только мысль о смерти Фауста приводила его в такой ужас, что все тело каменело. Взглядом он искал и находил в лице Фауста едва наметившуюся тень прежней усмешки. «Все будет хорошо», – твердил он себе. Все будет хорошо еще много лет, так долго, что этот дом успеет окончательно обветшать и рухнуть, прежде чем Доктор умрет.

* * *

Ранним утром апрельского дня 1540 года в «Штауфенских львах» прогремел взрыв. Он разбудил хозяина и его жену, которые сразу догадались об источнике шума: кроме комнаты номер пять, постояльцев в этот день в трактире не было. Трактирщик долго мялся у двери, кряхтя и покашливая. Накануне человек в красном плаще с аккуратно подстриженной бородой созвал к себе гостей и кутил с ними до самого утра. То и дело он посылал на кухню за вином и приказывал ставить на стол лучшее мясо. Гости разошлись, только когда луна уже сползла к самым крышам.

Трактирщик хотел узнать, все ли в порядке у достопочтенного господина, но дверь ему никто не открыл. Приложив ухо к замочной скважине, он не услышал ни звука. На случай чего у хозяина имелся запасной ключ, но он так и не решился им воспользоваться.

Кристоф Вагнер не слышал взрыва. Эту ночь Фауст велел ему провести в новом доме в Шварцвальде. Сказал, что хочет покутить с друзьями без свидетелей.

– Что вы мне там прикажете делать? – удивился и обиделся Кристоф. Он бы тоже, между прочим, хотел покутить!

– Можешь напиться до беспамятства, друг мой. В погребе хранятся две бочки с отличным вином. Я договорился с бывшим владельцем, что вино останется нам. Осуши их обе, если сможешь. Я разрешаю.

– В котором часу я буду нужен вам завтра?

Доктор задумался, пожевал губами.

– Можешь не спешить. Приезжай к полудню.

Кристоф провел самую тревожную ночь в своей жизни – тревожнее даже той, когда люди князя-епископа ворвались в осажденный город. Он не взял в рот ни капли спиртного: покружил вокруг бочек, но так и не смог к ним прикоснуться. Оставаться одному в холодном полузаброшенном доме оказалось жутко. Кристоф припомнил, что еще ни разу за свою жизнь не ночевал совсем один. А тут еще и дом не посреди города, а в лесной чаще. Снаружи не скрипят колеса телег, не переругиваются стражники, не стучат деревянными ботинками пьянчуги, возвращаясь домой из кабака… В такой тишине Кристоф не бывал ни разу.

Мебель в доме имелась, хотя и немного. На втором этаже отыскалась кровать, пригодная для сна. Кристоф полночи проворочался с боку на бок и под утро забылся коротким беспокойным сном. Фауст просил явиться к полудню, но уже к семи Кристоф понял, что не пробудет в этом доме ни часу дольше. Где те блаженные времена, когда Фаусту или Мефистофелю приходилось будить его тычками и затрещинами? Он и сам не понял, отчего так неистово гнал несчастного коня. Быстрее, быстрее, лишь бы вырваться из этого проклятого леса!

На пороге трактира его неожиданно встретил хозяин. При виде его озабоченного лица Кристоф догадался: что-то не так.

– Слава богу, вы тут!

Ни один трактирщик еще не приветствовал его такими словами.

– Господин ваш с самого вечера не покидал своей комнаты. А утром я услышал шум, словно бочка с порохом взорвалась. С тех пор там тихо. На стук не изволит отвечать.

Кристоф бросил слуге поводья.

– Так чего же ты, дурная твоя голова, не зашел и не проверил?!

Трактирщик развел руками:

– Так я стучал! Даже наружу вышел: окна закрыты, ставни целы. Не вламываться же мне к почтенному гостю, в самом-то деле.

– В самом деле, – зачем-то вполголоса повторил Кристоф и направился к лестнице.

Чудовищные мысли метались у него в голове. Что, если Мефистофель все-таки убедил Доктора в бесполезности глупого слуги, и они решили улететь без него? Учитель ведь такой наивный! Ну ничего, успокаивал себя Кристоф. Если и так, он объездит Германию вдоль и поперек, пока они снова не встретятся.

Он немного постоял перед дверью Фауста, не решаясь постучать. Наконец прочистил горло и решительно стукнул кулаком по крашеному дереву:

– Мой господин, я здесь! Может, вам завтрак подать?

С той стороны ему ответила тишина. Не то спокойствие, которое царит в комнате, где кто-то спит, а пустая, равнодушная тишина безлюдного жилья. Кристоф еще немного постоял на пороге, а затем спустился и взял у трактирщика запасной ключ. Он распахнул двери, ожидая увидеть пустую комнату, где не будет ни вещей, ни следов того, что тут кто-то жил, если не считать грязных тарелок на столе.

Он совсем не был готов к открывшейся перед ним картине. А потому застыл на пороге, пока разум медленно принимал увиденное. Кто-то мертвый в одежде Фауста лежал ничком на полу. Вместо головы у него была мешанина из крови, мозга, волос и осколков черепа. Левая рука и правая нога были оторваны, плащ покрыт свернувшейся кровью. В воздухе висел запах крови и серы.

Кристоф простоял неподвижно полчаса или даже больше. Ему не было страшно. Его словно кто-то незримый замуровал в собственном теле, не давая ни пошевелиться, не испытывать какие-либо чувства. Разрешалось только отмечать и запоминать, как во время учебы.

«Нельзя зевать и ловить ворон. Нельзя рисовать гениталии на полях книг. Нельзя отпускать скабрезности. Только усидчивость и внимание!»

На столе лежит конверт из плотной бумаги, скрепленный красной печатью. Рядом стоит единственный кубок, из которого накануне, должно быть, пили вино. Кровавые отпечатки пальцев по всей комнате: на мебели, покрывале, на деревянных панелях… Кристоф медленно закрыл за собой дверь, подошел к столу и, найдя там нож, аккуратно взломал печать конверта. Он даже взялся за спинку стула, чтобы отодвинуть его, но пальцы наткнулись на что-то холодное и липкое. Он вытер руку, не глядя, но ощущение липкости не проходило. Значит, на эту руку больше нельзя смотреть – ее просто нет.

Кристоф осторожно достал из конверта сложенное втрое письмо. Аккуратным разборчивым почерком Учителя там было написано:

Мой дорогой мальчик,

срок моего Пакта с Мефистофелем подходит к концу этой ночью. Как ни прискорбно (прискорбнее, чем это представлялось мне десятью годами ранее), сегодня я вынужден покинуть этот мир и ступить в новый, доселе мне не известный.

Я никогда не питал иллюзий, что мне удастся провести Мефистофеля. Более того, я не намеревался этого делать. Он сдержал свое слово, и как порядочный человек я сдержу свое и спущусь в ад, подобно Данте и Вергилию. Правда, пока не могу определиться, место ли мне на шестом круге, на третьем поясе седьмого или же в четвертой щели восьмого круга[44]. Надеюсь, ад похож на тот, что на картине Боттичелли.

Хочу верить, что ты хорошо отдохнул и подоспел к полудню. Мне было бы грустно думать, что минувшую ночь ты провел в тревогах. Но я знаю тебя. Ты умеешь веселиться так, как не умеет никто. Это мне в тебе всегда нравилось. Твое жизнелюбие не раз скрашивало мои дни, и я особенно благодарен тебе за него. Надеюсь, что в час потрясения ты покажешь миру свою особую стойкость.

Я не знаю, как все будет.

Не знаю, что ты увидишь, когда войдешь в комнату. Надеюсь, все окажется не слишком отвратительно. (Жаль, что ты не сможешь мне об этом рассказать.) А если зрелище приведет тебя в ужас, мужайся. В половину первого доверенный человек приедет забрать мое тело. Мне бы не хотелось создавать неприятности хозяину трактира, который привечал нас так тепло и любезно, потому постарайтесь перенести меня в карету, не привлекая внимания зевак. Если в комнате останется беспорядок, прошу тебя, принеси трактирщику мои глубочайшие извинения и компенсируй любой ущерб.

Все мои деньги теперь твои. Это же касается земель и всего, что мне удалось накопить неправедными трудами. Я мог бы сказать: «Трать с умом и избегай мотовства», но Господь свидетель, я этого не хочу. Пей, кути, играй и наслаждайся! Я желаю, чтобы ты прожил яркую страстную жизнь и где-нибудь обрел то, что я не сумел тебе дать, пусть даже временами хотел. Но от этого греха я удержался.

Прошу тебя только об одном: не связывайся с демонами. Помни, что они находятся среди людей, чтобы искушать и обманывать. Не повторяй моих ошибок. Демоны пообещают исполнить любые твои желания, но в конце ты останешься выпотрошенным, как рыба на рынке.

Я жму твою руку и со спокойным сердцем отпускаю тебя в твой собственный путь. Пускай он будет интересным.

С теплотой и благодарностью,

твой учитель Иоганн Георг Фауст.

Кристоф Вагнер аккуратно, одной рукой сложил письмо и вернул его обратно в конверт. В ушах, как колокол, гремели строки:

«Они пообещают исполнить любые твои желания…»

Глава 24

У Урсулы никогда не было подруг: ни в детстве, когда другие девочки обходили ее дом стороной, ни в юности, когда из единственной компаньонки слова было не вытянуть. Поэтому она привыкла обходиться собственным обществом и жить в предвкушении будущего. Но летом 1611 года неожиданно поняла, что будущего нет. Во всяком случае, такого, о котором она мечтала.

Поэтому она решила держаться женщин, которые были рядом: всю неделю проводила в Шварцвальде, помогая Берте на кухне и по дому, а по субботам отправлялась в Оффенбург, чтобы составить компанию Эмме. Берта делилась с Урсулой житейской мудростью, ее смех гремел в белесом мучном облаке, а от пальцев пахло пряничной сладостью. Как-то раз, прогуливаясь вдвоем по лесу, они нашли заблудившегося ягненка. Он стоял у ручья, растерянно подергивая ушами. Шерсть еще не успела сваляться, нежный розовый нос блестел от воды. Должно быть, детеныш отбился от стада и зашел глубоко в лес. Хозяин наверняка будет искать его.

– Ты когда-нибудь готовила ягнятину? – спросила Берта, подбирая юбки, чтобы не замочить подол в ручье. Тогда Урсула поняла, что участь ягненка решена, и в глубине души нашла это справедливым.

…Она думала, что Берта позовет Ауэрхана, но та только отмахнулась. Это же не крепкий баран, а всего-навсего ягненок месяцев трех от роду. Она связала ему ноги. Урсула ждала, когда малыш заблеет, но он хранил покорное молчание, только с интересом скосил глаза на нож, который Берта точила ловко, как заправский мясник. Лезвие проезжалось по ремню с ровным шуршащим звуком. Ей даже показалось, что под него ягненок задремал.

Урсула не раз видела, как мясник разделывает туши, но ни разу ей не приходилось наблюдать за забоем. Она хотела уйти в дом, но что-то ее остановило. Берта поудобнее перехватила нож и отвела голову ягненка назад. Лицо ее при этом было совершенно спокойным, и спокойствие обоих – палача и жертвы – передалось Урсуле.

Куда Господь прибирает души зверей? Отправляются ли они в рай или развеиваются, как мука, если дунуть на нее посильнее? «Счастье ягненка в том, – думала Урсула, – что он не сознает, что произойдет с ним дальше». Возможно, ему было неудобно лежать на боку и хотелось поскорее напиться теплого материнского молока, но не более. Ничто не промелькнуло в его глазах, когда Берта одним быстрым движением вспорола ему шею от уха до уха. Урсула отошла на несколько шагов от брызнувшей крови и ногой придвинула Берте таз.

Для свежевания туши позвали Хармана. Чтобы кровь вытекла быстрее, нужно было распороть грудь и разрезать сердце. Затем полагалось снять шкуру. Урсула знала, что животное мертво, но все равно подошла и погладила его между крошечными рожками.

Угощение удалось на славу. Даже Кристоф, что ходил мрачнее тучи с тех пор, как Агата осталась в Эльвангене, улыбался, глядя, как Ауэрхан и Харман вносят в столовую блюдо с запеченным ягненком. Каждая ножка его была закреплена на вертеле, чтобы казалось, что он стоит. Мясо, истекающее соком и маслом, таяло на языке, а Берта громко повторяла, как важно смазать его яйцом, чтобы получить хрустящую корочку. Ауэрхан, хоть и похвалил ее таланты весьма сдержанно, кушаньем остался доволен.

Все объелись так, что едва могли шевелиться. Развалились на стульях и смеялись – ни над чем-то особенным, просто от полноты жизни. Со дня их возвращения Кристоф велел накрывать ужины только в столовой, и теперь все ели за одним столом. Хозяин дома словно постоянно пересчитывал его обитателей, опасаясь, что проморгает очередную утрату. Даже Харман и тот не избегал этих сборищ. Конюх радовался, как дитя, что Урсуле стало лучше, и волновался об Агате, как заботливый родитель. То и дело он спрашивал о ней Ауэрхана, но всякий раз получал только неопределенные ответы. Они с Урсулой подозревали, что демону и самому известно немного, поэтому удивились, когда тот неожиданно отложил салфетку и обратился прямо к размякшему Кристофу:

– Сегодня днем доставили письмо из Эльвангена.

– В самом деле?

Хозяин не стал кричать. Уже хорошо. Урсула проглотила последний кусочек хлеба, которым собирала с тарелки подливу. Прошло уже почти два месяца с тех пор, как они оставили этот богом проклятый городишко. Она совершенно не скучала по опустевшему замку, заколоченным окнам домов и кострам, на которых живьем горели люди, но лишь недавно нашла в себе силы снять печать, которая защищала ее от чумы. Ей чудилось, что на коже до сих пор остались миазмы болезни.

– Ты посмотрел, что там? Надеюсь, это пишет кто-нибудь из наших потенциальных арендаторов? – спросил Вагнер.

– Нет. Это письмо от Рудольфа ам Вальда.

Все за столом на мгновение перестали дышать. Произойти могло все, что угодно: Кристоф мог швырнуть в Ауэрхана костью или тарелкой, велеть ему заткнуться, сделать вид, что оглох, мог в конце концов просто встать и молча уйти. Но он улыбнулся одними губами и неохотно поднял взгляд на демона. «Какой же он трус!» – внезапно подумала Урсула. Неужели великий чернокнижник так сильно, до оцепенения, боится перемен?

– И что же он пишет?

– Что ввязался в опасную авантюру, мой господин, и боится за жизнь и здоровье жены, которая подвергает себя риску, находясь в Эльвангене. Он просит вас разрешить ей вернуться домой, в Шварцвальд.

Если написал Рудольф, а не Агата, значит, она не знает об этом письме. А если бы узнала? Удалось бы муженьку уговорить ее покинуть Эльванген? Да она не двинулась бы с места! Ни в кого еще Агата Гвиннер не вцеплялась так крепко, как в этого коновала.

– Быстро же она ему наскучила!

– Мне так не показалось, – возразил Ауэрхан. – Она в положении.

«Уже?» – изумилась Урсула. Впрочем, сама она понесла после первой же ночи… Надо полагать, не слишком-то это сложно. Интересно, Агата хотела ребенка? Обрадовалась ли она, узнав, что в тягости? Бедное дитя, она сама не знает, что ее ждет!

Вагнер прикрыл глаза и шумно выдохнул через нос. Потом встал и направился к выходу.

– Она умрет там.

Ауэрхан произнес это ровно, как будто его самого смерть Агаты ничуть не тронула бы. Кристоф развернулся на пятках и широко улыбнулся, разведя руками:

– Мы все однажды умрем. Кроме тебя, друг мой.

Когда он вышел, над столом повисло молчание. Все выглядели печальными и обескураженными, кроме, пожалуй, Ауэрхана. Он переплел пальцы на животе и ухмыльнулся.

– Низко радоваться несчастьям бедной девочки, – заметила Урсула, когда Берта свистнула бесенят, чтобы те собрали грязные тарелки. – Особенно тому, кто едва не оторвал ей голову.

– Вы плохо обо мне думаете. Напротив, я радуюсь, что мы сможем вернуть маленькую Гвиннер домой, в безопасное место.

– Так себе с безопасностью в этом доме, – фыркнула Берта, скосив глаза на Урсулу.

Ауэрхан на это замечание ничего не ответил. Урсула подалась вперед:

– Как же вы вернете ее, если господин Вагнер не разрешил?

Демон тоже наклонился – так, что между их лицами оставалось лишь несколько дюймов.

– Но ведь и не запретил.

* * *

Очередная суббота выдалась солнечной. Урсула изобрела свой собственный ритуал: рано утром она отправлялась в Оффенбург, чтобы провести целый день с Эммой, а оттуда в воскресенье ехала на службу отца Лукаса. Теперь она не пропускала ни одной.

Как она быстро выяснила, Зильберрад обманул ее. Матушка после смерти отца не осталась в Оффенбурге, а уехала вместе с младшими детьми в Ахерн, куда вышла замуж одна из ее дочерей. Об этом Урсуле рассказали в гильдии мясников[45], где добросовестно вот уже полгода пересылали деньги по новому адресу.

Зато теперь она могла не бояться, что в городе ее кто-нибудь узнает. Нынешняя Урсула далеко ушла от той девочки в потрепанном платье, которую десять лет назад наняли в услужение к Кристофу Вагнеру. Для Эммы она сочинила целую историю о том, как росла в маленьком городке в Шварцвальде и вышла замуж за почтенного юриста, который в ее описании очень напоминал Ауэрхана. Единственный человек, который мог бы разоблачить ее ложь, был сейчас в Гамбурге и должен был вернуться еще не скоро.

Урсула находила рассеянность Эммы умилительной. Вокруг нее исчезали предметы: вначале мелкие – булавки и броши, наперстки и кольца; затем покрупнее – маски от солнца и ветра, замшевые перчатки и вышитые шелком платки… Все словно растворялось в воздухе, едва попадало в эти маленькие беспокойные руки. Однажды Урсула своими глазами видела, как перед походом на мессу Эмма надела чепец, а когда сошла на первый этаж, голова ее уже была непокрыта. Эмма несколько раз растерянно поднималась и спускалась в поисках потери. Позже оказалось, что чепец слетел у нее с головы, а одна из служанок подняла его и спрятала, выставив свою госпожу дурочкой. Урсула услышала хохот из окна, когда они возвращались из церкви. Но если Эмма тоже услышала злые слова, то виду не подала.

Фрау Зильберрад была из тех мудрых маленьких женщин, которые всегда знают, когда стоит прикрыть глаза и заткнуть уши. Можно было устроить прислуге разнос или уволить без рекомендаций, вот только кому это пойдет на пользу? Уж точно не Эмме, которая и носа своего не сумела бы найти, если бы не постоянная помощь девушек. Так что в доме царило негласное правило: можно подшучивать, но нельзя переходить черту.

Урсула ошиблась, вначале найдя Эмму наивной простушкой. Та просто умела искренне радоваться солнечному дню или красивой одежде. Она пришла в восторг, услышав, что Урсула шьет платья, схватила ее за руки и умоляла сшить ей тоже: голубое, нет, лучше синее! Урсула смотрела на свои запястья в этих цепких крошечных пальцах и думала, не исчезнет ли она сама, как пропадает все, к чему прикасается Эмма. Но все же она согласилась, просто потому что не нашла в себе сил отказать. Эмма, чуткая к чужому настроению, тут же кинулась извиняться. «Не нужно мне было так выпрашивать, – говорила она. – Совершенно бесстыдно с моей стороны!» После этих слов Урсула поняла, что пути к отступлению отрезаны. Теперь она просто обязана была сшить Эмме это чертово синее платье.

Жену Зильберрада, в отличие от него самого, в городе любили. Ее тепло приветствовала галантерейщица, сапожник интересовался, как идут дела, молочник передавал ей небольшие подарки, а мясник присылал лучшую вырезку… Сперва Урсула полагала, что так они умасливают ее мужа, но вскоре поняла, что причина крылась в самой Эмме. Она поймала себя на том, что ревнует подругу к окружающим. Будь ее воля, она посадила бы Эмму в коробочку и повсюду носила с собой, никому не показывая. Так наверняка поступил бы Кристоф, если бы у него нашлась подходящая коробочка.

– Господь одарил тебя всем, – говорила она без всякой зависти, – большим домом, чудесными детьми…

– Мои дети, – строго возражала Эмма, – лентяи и бездельники.

Урсула знала, что это не так, и сама Эмма знала, что это не так, но никогда не хвалила детей перед посторонними. Оставаясь нежной с обоими мальчиками, она стремилась воспитывать в них скромность, а потому словно не замечала их талантов, хваля только за усидчивость и послушание. Томас отличался живым умом и жаждал делиться открытиями, которыми щедро одаривала его юность. Старательно морща лоб, он читал Урсуле катехизис и пересказывал притчи, услышанные от учителей-иезуитов. Но с гораздо бо́льшим удовольствием мальчишка показывал ей блестящих жуков-бронзовок и жужелиц и демонстрировал, как можно маленьким зеркальцем приручить юркий солнечный луч.

Младший, Вильгельм, все время держался рядом с Эммой. Ласковый, как кошка, он неохотно разлучался с матерью и тяжело переносил ее отсутствие. Искания брата его не волновали, но когда Эммы не было рядом, он увязывался за Томасом, а тот относился к нему со сдержанным терпением.

Глядя на них, Урсула не могла не думать, каковы были бы ее собственные дети. Даже тот, кого она вытравила из чрева. Раньше он мерещился ей чудовищем с козлиной головой и петушиным гребнем, что исторгает из пасти грязную брань. Но ведь Зильберрад приходился отцом и Томасу с Вильгельмом, которые на первый взгляд ничем на него не походили… А каков будет ребенок Агаты?

Она уже успела рассказать Эмме, что раньше, до своего вымышленного замужества, была нянькой и присматривала за девочкой-сиротой, мать которой сожгли по обвинению в колдовстве. Самой девочке повезло: ее взяли под опеку в хорошую семью.

– Ужасно! – Эмма казалась искренне расстроенной. – Когда-то в Ортенау тоже было очень много ведьм, но благодаря нашим молитвам Спаситель избавил нас от сей напасти. Они жили среди обычных людей, притворялись такими же, как мы, а потом насылали на город дожди и град, чтобы побило весь урожай, вызывали ветер, чтобы уничтожить виноградники, выпускали на свободу чуму… Слава Богу, что их больше нет! Однако я твердо убеждена, что дети не должны нести наказания за материнские грехи. Хорошо, что о твоей подопечной позаботились добрые люди. Лет десять назад в Оффенбурге тоже была подобная история. Я даже помню, как звали ту малышку: Агата. Красивое имя… Я видела ее один раз, но мельком и совсем не помню, как она выглядела.

– А что с ней стало?

– Ее мать, Эльзу Гвиннер, разоблачил мой муж. Мне было тогда восемнадцать лет, я всего полгода как вышла замуж, но уже носила под сердцем Томаса. Поэтому Рупрехт мне ничего не рассказывал о своих делах, чтобы я не волновалась. На казнь он мне тоже запретил ходить, чтобы это зрелище не навредило ребенку. Вдобавок тогда на свободе оставалось еще немало других ведьм. Кто-нибудь из них мог похитить плод из чрева – ты же понимаешь, как они ненавидели нашу семью… Но я чувствовала этот ужасный запах. Ох, Урсула, мне следовало тогда уехать из города! Но я думала, что, если закрыть все ставни, дым сюда не проникнет.

Она содрогнулась при одном воспоминании об этом. Но, как оказалось, Эмму тогда сильно поразило и то, что маленькую дочь Эльзы держали в ледяном карцере. «Как мог палач, – возмущалась она, – так обращаться с невинным ребенком? Если бы Рупрехт узнал, он бы ни за что этого не позволил!»

Урсула промолчала. Порой у нее возникало чувство, что они говорят о совершенно разных людях. Однажды, думала она, дверь откроется и войдет Рупрехт Зильберрад – высокий красивый мужчина с добрыми глазами и широкой улыбкой. Он ничем не будет напоминать того, который прижимал ее к кровати, задирал на ней юбки и разрывал ей нутро.

– А куда потом девалась эта девочка?

Эмма удивленно моргнула. Нить беседы она теряла так же легко, как предметы вокруг себя.

– Ее взял к себе герр Вагнер. Я видела его всего один раз и не знаю, что о нем и думать. Он хорош собой, учтив, весел, но знаешь, о нем ходят такие слухи… Говорят, он распутник, каких поискать, – ее бросило в краску от смущения. – Странно, что такой человек решил позаботиться о маленькой девочке. Но, может, он просто хотел дождаться, пока она вырастет, чтобы растлить ее и заставить удовлетворять свои извращенные прихоти.

– Это твой муж так говорит?

Эмма глотнула воды, не желая отвечать на вопрос, и Урсула впервые почувствовала к ней нечто вроде отвращения. А еще обиду за Кристофа Вагнера. Его можно было упрекнуть во многом, но только не в подлости. Поразительно, но чернокнижник, заключивший Пакт с демоном, был самым порядочным человеком из всех, кто ей встречался.

После того как Ауэрхан принес весть о письме из Эльвангена, Урсула места себе не находила. Известие, что Агата может вернуться к ним в Шварцвальд, не давало ей покоя, и она при встрече выложила все Эмме, не успев скинуть с плеч шаль. Но, конечно, не стала уточнять, что речь идет о той самой Агате Гвиннер.

Эмма выслушала Урсулу очень внимательно. Она хмурила лоб, удивленно округляла глаза, несколько раз переспрашивала, потому что с трудом удерживала внимание дольше пары мгновений, а потом сказала:

– Как жаль, что твоя бывшая воспитанница приедет одна! Разлучаться с мужем очень тяжело. Каждый раз, когда Рупрехт уезжает, первое время я рыдаю сутками. Я и сейчас много плачу, знаешь?

Урсула не знала. Эмма меньше всего напоминала женщину, которая неистово, до слез, будет скучать по компании мужчины. Как с ней обращался Зильберрад? Мучил ли он ее в постели, как Урсулу? Но будь это так, вряд ли бы Эмма ждала его. А она говорила о своем Рупрехте каждую встречу и показывала письма, содержания которых Урсула не желала знать, но Эмма все равно зачитывала их вслух. Муж называл ее «душа моя» и «ангел мой», всегда осведомлялся о здоровье детей, а в конце обязательно указывал, сколько осталось до его возвращения.

«Еще два месяца, не больше», – читала Эмма и вздыхала.

«Два месяца», – говорила себе Урсула.

Еще два месяца Эмма будет принадлежать только ей.

* * *

Агата взяла с Рудольфа слово, что через два месяца они отправятся вдвоем в Шварцвальд, где она сможет спокойно доносить беременность. Она была даже рада, когда муж признался, что втайне от нее написал Вагнеру. Однако до той поры нужно было сделать так, чтобы спасение подозреваемых в ведовстве проходило легче и проще. Для этого ей нужен был собственный демон.

Агата блестяще знала теорию. Она много раз видела, как вызывает демонов Кристоф. Адские учителя преподавали ей музыку и математику, рассказывали о природе вещей и устройстве человеческого тела. Она назубок выучила главное правило: демонам нельзя верить. С ними нельзя заключать Пакт. По крайней мере, пока этого не позволит Кристоф Вагнер.

Но Вагнера прямо сейчас не было рядом. Как бы Агата на него ни злилась за то, что он велел Ауэрхану оторвать ей голову, она не могла избавиться от желания его увидеть. Вагнеру понадобилось бы совсем немного времени, чтобы проверить, все ли сделано верно. Он осмотрел бы магические круги, вырезанные из тонкой голландской бумаги и наклеенные на льняную ткань, проверил, нет ли ошибок в заклинаниях, удостоверился, что Агата точно помнит, какие слова нужно произнести, и что она готова сохранять хладнокровие, если Мефистофель явится в облике огненного медведя. Он бы нашел слова, чтобы ее подбодрить. Его насмешливая улыбка раззадорила бы ее и пробудила в ней азарт, нужный для успешного завершения дела.

Но Вагнера не было. Была только она сама и годы обучения у нее за спиной.

Готовиться к вызову приходилось втайне от Рудольфа. Мефистофель являлся людям по средам, между десятью часами вечера и полуночью. Хорошее время: Рудольф проводил вечера среды и пятницы в Ягстторге, где тайком от князя-пробста все же помогал дознавателю «штопать» ведьм и колдунов перед казнью. Возвращался он обычно сильно за полночь, так что у Агаты было много времени. Как бы ей ни хотелось сделать все быстро, голос Ауэрхана в ее голове напоминал, что демоны обожают спешку. В спешке люди ошибаются, а демонам только того и надо.

Как полагается перед ритуалом, Агата выдержала трехдневный пост. К счастью, в ее положении отказ от еды ни у кого не вызывал вопросов. Все эти три дня она старалась оставаться сдержанной – не злиться и не радоваться, не смеяться и не плакать. Разум должен был напоминать спокойную поверхность озера, не тронутую рябью.

До новолуния оставалось четыре дня. Солнце зашло с полчаса назад, и Агата к этому времени успела завершить все приготовления: разложила на полу вырезанные из бумаги три круга и тщательно очертила внешний ножом так, что на досках остался тонкий светлый след от острия. Кристоф Вагнер предпочитал помещать в круг вызываемых демонов, но Агата не была уверена, что справится с их попытками прорвать барьер, и потому готовила защиту для себя. Когда демон остается снаружи, это безопаснее для начинающего мага, но не для людей вокруг. Однако Агата сомневалась, что сифилитики и нищие в лазарете покажутся Мефистофелю лакомой добычей.

Сразу за внешним кругом она положила нарисованную красными чернилами печать. Большая удача, что для вызова этого демона не требовалось ничего сложного: ни повивальной веревки, ни трех монет, что вернул бы тебе нищий у церкви. Она не встретила также указаний на то, что Мефистофеля требуется сечь можжевеловыми ветками или, напротив, совокупляться с ним, чтобы сделать более сговорчивым. В гримуаре лишь коротко упоминалось, что, если он явится в облике медведя, договориться с ним почти невозможно. Нужно дождаться, пока он примет вид человека.

Вдоль внешнего круга Агата расставила свечи, но никак не могла заставить себя зажечь их. Время уже перевалило за одиннадцать, а она снова и снова проверяла цельность кругов и перечитывала надпись, нанесенную на второй: «In principio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum, hoc erat in principio apud Deum, omnia per ipsum facta sunt». Это было начало Евангелия от Иоанна – того самого, которое она знала наизусть и которое читала, когда Рудольф и Рихтер отправились помогать Максу Краузе. Несколько раз она сбивалась, ей казалось, что в слове допущена ошибка, и тогда она начинала проверять заново: свечи, круги, печать…

Сердце стучало о ребра, руки дрожали от волнения. Что бы ни случилось, главное – не выходить из круга и не соглашаться ни на какие встречные предложения Мефистофеля, единственного демона, чье имя было под запретом в доме Кристофа Вагнера.

Наконец она заставила себя остановиться. Хватит! У нее оставался какой-то час на то, чтобы попытаться докричаться до Мефистофеля и попросить его об услуге. Если все пройдет, как надо, печать заставит его пойти на соглашение, а если нет – они попрощаются, ничего друг другу не отдав. Невелика беда.

Она встала в центре комнаты. Свечи горели ровно и тихо. Агата сочла это хорошим знаком. Опустив взгляд на носки своих туфель, убедилась, что они не касаются внутреннего круга. Медленно набрала в грудь воздуха и выдохнула. Тени колыхались по углам, и казалось, что в мансарде уже кто-то есть. Сквозь щели в окнах жалобно поскуливал ветер. Она знала все эти скрипы, стоны и шорохи, которые еженощно сопровождали ее отход ко сну. Но во время ритуала они обретали новые оттенки.

– Всемогущий Боже, вечный Адонай, сотворивший все, что на небе и на земле, – начала Агата нараспев, слегка покачиваясь с пятки на носок и обратно, чтобы поймать нужный ритм. Закрыла глаза, но не сумела держать их закрытыми, поэтому старалась смотреть только на пламя. За молитвой последовали первые стихи Евангелия от Иоанна, и лишь затем настал черед заклинания: – Заговариваю тебя, дух Мефистофель, словами Elohym, Escha, Eloha…

Заклинание было кратким и в основном состояло из имен прочих духов, а еще из звезды Мефистофеля, что определяет его нрав и привычки. Ей всегда было интересно, что чувствует демон, когда слышит призыв человека? Раздражает ли это его, как писк комара в ночной тишине, или вызывает нестерпимое желание устремиться на зов? Агата так и не спросила об этом Ауэрхана, хотя давно собиралась.

Заклинание кончилось. Она прочла его на одном дыхании, не остановившись и не споткнувшись. Сквозняк колыхнул свечи. Тишина сгустилась. Двумя этажами ниже надрывно закашлялся один из пациентов. От резкого звука Агата дернулась. Главное – не шагнуть ни вперед, ни назад, не выйти из круга и не повредить его случайно. Ее предупреждали, что на зов может явиться кто угодно, не всегда приходит нужный тебе демон.

На лестнице раздались шаги, скрипнула предпоследняя ступенька. Агата выпрямилась, словно для того, чтобы показаться демону выше. Так кошки изгибают спину, чтобы отпугнуть собак. Дверь открылась. Пространство за ней окутывала плотная тьма. В полнолуние туда падал свет из окна, так что входящего можно было рассмотреть во всех деталях, но в часы темной луны эта часть комнаты погружалась во мрак.

Вошедший замер на пороге. Молчала и Агата, ожидая, когда дух заговорит первым. Судя по очертаниям, вид он имел вполне человеческий и был отнюдь не гигантского роста. Она не могла разглядеть его лица, зато он ее, стоящую в круге света, должно быть, видел прекрасно.

Пришелец сделал несколько шагов к кругам и остановился у самого края. Перед ней был Рудольф – бледный, с тенями под глазами, с волосами, выбившимися из-под ленты. Глаза его двигались быстро-быстро, взгляд перебегал с печати на круги, с ее лица на коптящие свечи, будто он пытался убедить себя, что происходящее ему мерещится.

– Что тут происходит? – хрипло спросил он.

Агата втянула носом воздух – от его плаща пахло лекарствами. Этот запах повсюду сопровождал Рудольфа. Но демонам легко запутать человека. Мефистофелю ничего не стоит принять вид ее мужа, но он может ошибиться в какой-нибудь мелочи: сказать то, чего никогда не сказал бы настоящий Рудольф, оступиться там, где человек не допустил бы оплошности… Поэтому она хранила молчание, ожидая, что будет дальше.

«Рудольф» закрыл глаза и провел ладонями по лицу. Лента, которой были стянуты его волосы, развязалась и упала на пол, длинные пряди рассыпались по плечам. Он нервно засмеялся и стал ходить по комнате.

– Я убеждаю себя, что это какой-то глупый розыгрыш в духе Рихтера. Хотя даже он не стал бы заходить так далеко…

Он остановился в нескольких шагах от нее.

– И это после того, как я до хрипоты убеждал Киблера и его шайку, что Шпренгер и Крамер[46] – не более чем пара шарлатанов! Конечно, не так напрямую, я ведь не идиот, но все же напоминал им, что единственная книга, где сокрыта истина, – это Святое Писание. Но знаешь, чего я не говорю таким, как Киблер? И даже не посвящаю в это отца Эберхарда?

Пришелец вел себя в точности как ее муж, и от этого Агате делалось все тревожнее. От духоты ее начало мутить.

– Я никогда не говорю им, что в глубине души не верю в ведьм! Несмотря на все папские буллы[47], мой разум не способен принять, что Создатель мог сотворить нечто столь уродливое, как колдовство. И что же я вижу, возвращаясь домой раньше времени?

– Я разве уродливая? – Агата не собиралась этого говорить. Слова вырвались из ее рта случайно. Демон или нет, но он задел ее. Он посмотрел прямо ей в глаза и шагнул навстречу, ступил сквозь бумажную преграду так, точно ее не существовало, обнял теплыми руками, прижался лбом к ее лбу.

Демон не сумел бы преодолеть круги, пока их целостность не нарушена. Значит, это настоящий Рудольф! Агату затопило огромное облегчение. Пусть ее попытка провалилась, пусть супруг стал свидетелем ее колдовства, она все равно была счастлива в его присутствии. Вцепилась пальцами в спину, сминая рубашку. Сердце колотилось как бешеное.

– Зачем тебе все это?

Он ждал ответа. Агата прокрутила в голове тысячу вариантов лжи, но остановилась на правде:

– Я пыталась вызвать демона, чтобы с его помощью вызволить всех, кого ты хочешь спасти.

Она уткнулась головой в его грудь, чтобы не смотреть в лицо. Рудольф долго молчал. Свечи плавились и стекали мутными слезами на деревянный пол.

– У тебя были благие намерения. – От этих слов по ее телу побежали мурашки. – Но ты выбрала отвратительное средство. Ты раньше уже делала это?

Агата помотала головой. Раз уж на то пошло, она действительно прежде никогда не вызывала Мефистофеля в Эльвангене.

– Кто тебя этому научил?

Она вздохнула и отодвинулась. Хотела заплакать, но не вышло. Рудольф выглядел, скорее, напуганным, чем рассерженным. Между его бровями снова пролегла глубокая морщина.

Ответ на этот вопрос у Агаты был, но он не предназначался для ушей Рудольфа. Ее учили демон Ауэрхан и его господин Кристоф Вагнер, учил покойный доктор Иоганн Фауст, лучший из когда-либо живших людей – по словам Вагнера, конечно, но горе тому, кто стал бы с этим спорить! Разумеется, Фауст не являлся к ней сам, но говорил с ней через свои записи и дневники. Однако выложи она все это – и у нее не станет мужа.

Рудольф все понял. Он отошел и опустился в кресло у окна. Лицо его скрылось в тени.

– Это какая-то злая насмешка, – произнес он. – Моя первая жена никогда не пропускала мессу, а самым большим ее грехом была любовь к цветным лентам и танцам. Но ее сожгли как ведьму. Зато моя вторая жена, как выяснилось, и вправду умеет колдовать. Остается только радоваться, что хоть тебя не сожгли! Я мог бы спросить, насылала ли ты чуму на город, уничтожала ли посевы градом и целовала ли Сатану в волосатый зад, но я знаю, что ты этого не делала. Осталось только узнать, за какую цену ты продала свою душу.

– Это простой вопрос, – тихо ответил Агата. – На этот счет можешь не волноваться: моя душа при мне.

Ответ его заметно приободрил. Рудольф оживился. Знал бы он, как дешево нынче стоят человеческие души…

Он наклонился вперед, уперев локти в колени:

– Тогда вот вопрос посложнее. Ты понимаешь, что случится, если об этом прознает Киблер? Никакие демоны не спасут тебя от этого ублюдка.

«Могут спасти, – подумала Агата, – но не захотят».

– Я хочу заключить с тобой договор. – Рудольф говорил очень серьезно, и хотя Агата не могла видеть его глаз, но точно знала, что он смотрит на нее. – Хочу взять с тебя слово, что ты никогда больше не будешь колдовать. Что бы ни случилось, какие бы соблазны тебя ни одолевали, поклянись этого не делать. Это важно для меня, Агата.

Всем нужны клятвы… Кто бы ни встречался на ее пути, все хотели завладеть ею.

Но ведь для Рудольфа это и вправду было важно. Он верил в Бога истово, яростно и так же искренне боялся, что колдовство приведет Агату в ад. Кристоф Вагнер любил говорить, что они все уже горят в аду, просто еще не успели хорошенько пропечься. Но Ауэрхан не разделял его веселья. Однажды Агата спросила его, чем же по-настоящему страшен ад. «Тем, что ты никогда не встретишься с людьми, которых любила», – ответил демон.

Что, если после смерти они с Рудольфом не найдут друг друга?

– Клянусь, – сказала она. – Обещаю, что никогда больше не стану колдовать.

Свечи дрогнули и потухли, погружая комнату во тьму.

Глава 25

Ганс Грубер помогал доктору чем мог, но выглядел уставшим и растерянным. По его словам, он не думал, что в Эльвангене будет столько работы.

Одни заключенные, которых Рудольф и Агата два раза в неделю осматривали в тюрьме Ягстторге, пребывали в оцепенении. Измученные отсутствием сна, пытками и ужасом близящейся смерти, они уходили в свой мир и старались не возвращаться оттуда. С их телами можно было делать что угодно – казалось, этим женщинам они больше не принадлежат. Другие же, пробывшие в заточении не так долго, еще не утратили способности бояться и надеяться. Они цеплялись за руки Рудольфа и умоляли вытащить их или хотя бы передать весточку семье. Агата разглядывала этих женщин с обритыми головами и изо всех сил старалась не представлять себя на их месте. Так проходили каждые среда и пятница, а в промежутках они лечили пациентов больницы.

Еще дважды Рудольф с Рихтером пытались вывезти из города тех, кому грозил арест, но ни разу не преуспели. Мор пошел на убыль, телеги с мертвецами перестали быть обыденным зрелищем, зато стражников у городских ворот стало вдвое больше. Рудольф с ума сходил от бессилия. Его молитвы не помогали. Его злость – тоже. Комиссары депутации ведьм метили в тех, у кого было что отобрать, будь то деньги или земли. Каждая казнь означала для них прибыль и повышение по службе. А обвиняемые под пытками называли все новые и новые имена, и охота на ведьм продолжалась.

Агата чувствовала, что со дня на день кто-нибудь назовет ее имя или имя ее мужа. Нужно было успеть покинуть город раньше.

– Мы – отличная мишень, – говорила она Рудольфу, заплетая на ночь волосы. – У тебя есть земли и дом в Штутгарте. Одну твою жену уже сожгли, а вторая – странная чужачка. Мы поженились, даже не уведомив городские власти. Что, если я тебя приворожила?

Рудольф знал, что это не так. С той самой ночи, когда Агата поклялась больше не колдовать и позволила ему уничтожить гримуар со всеми магическими предметами, он ни разу не упрекнул ее в содеянном, не усомнился в ее честности. Но оба чувствовали, что депутация ведьм уже дышит им в затылок.

Он лег рядом с женой, прижался к ее спине и перекинул руку через живот. Агата рассеянно провела пальцами по волоскам у него на предплечье. Он прижался губами к ее макушке.

– Осталась последняя среда. Потом ты уедешь.

Она высвободилась из его объятий и повернулась, чтобы посмотреть мужу в лицо.

– Я никуда без тебя не поеду.

– Если мы отправимся вдвоем, это будет подозрительно. Я скажу, что ты поехала к опекуну вымаливать его прощение. Не волнуйся, – Рудольф провел рукой по ее волосам, – я прибуду следом за тобой всего через пару дней.

…А потом они взяли Дортхен.

Отец Эберхард был не болтлив, но не находил в себе силы лгать на проповеди. Особенно внимательно слушали его те, чью дочку, жену, сестру или подругу уже сожгли или бросили гнить в Ягстторге. Но чем больше народу собиралось на проповедь и чем дальше в своих речах заходил святой отец, тем сильнее сгущались тучи у него над головой. Князь-пробст ненавидел смельчаков. Очевидно было, что он ищет у смутьяна уязвимое место – и оно нашлось.

Свою младшую сестру священник всегда держал подле себя. Агата никогда не могла угадать, о чем Доротея думает на самом деле, но со стороны казалось, что ее вовсе не тяготит крест старой девы. Отец Эберхард рассказывал, что они рано остались сиротами и он с детства привык заботиться о Дортхен, а она о нем. У них не было никого ближе друг друга.

Дортхен задержали сразу после воскресной мессы: комиссары подкараулили женщину у церковных дверей, подошли сзади и схватили за локти. Черная карета Карла Киблера стояла неподалеку. Он хотел убедиться, что отец Эберхард видел, как уводят его сестру, и усвоил урок.

Взгляд у Дортхен был покорный и растерянный, как у коровы. Глядя, как ее брат бежит за арестантской каретой, Агата нашла это зрелище таким жестоким, что сжала руку Рудольфа. Ей казалось, что она давно перестала верить в справедливость и пенять на судьбу. Кристоф Вагнер прочно вбил в ее голову мысль, что плохие люди не получают по заслугам, а хороших не награждает Господь. Она знала, что мир несправедлив, но именно сейчас, когда на ее глазах у человека отнимали единственную ценность, в ней закипела злость.

Агата стояла ближе к карете, чем отец Эберхард. Не к арестантской – нет никакого проку в разговоре с людьми, которые просто выполняют приказ. Беседу нужно вести с тем, кто эти приказы отдает. Рудольф хотел перехватить ее, но толпа, собравшаяся поглазеть, как святой отец унижается перед комиссарами, оттеснила его обратно к воротам церкви. Агата сбежала с лестницы, пересчитав башмаками ступени из золотистого камня. Она отчего-то была уверена, что Карл Киблер не станет говорить с ней и просто велит вознице трогаться в путь, но он дождался ее. Шторка медленно отодвинулась в сторону, и в окне кареты показалось сухое бледное лицо.

– Доротею Бертхольд тоже обвиняют в ведовстве? – спросила Агата жестче, чем хотела. На мгновение она забыла, что за ее спиной больше нет Кристофа Вагнера и некому, если что, вызволить ее из неприятностей.

Канцлер смерил ее долгим холодным взглядом с ног до головы. Ответил, нарочито растягивая слова, наслаждаясь каждым мгновением, что заставлял ее ждать:

– И вам доброго дня, фрау ам Вальд. А вы хорошо знали фройляйн Бертхольд?

– Как и весь приход, – сухо ответила Агата. Она хотела что-то спросить, но все ответы уже и так знала. Куда повезут Доротею? В тюрьму Ягстторге, на дознание. Что с ней будет? Все зависит от того, как быстро она сознается и как много имен назовет. Сперва ее обреют, чтобы найти на теле ведьмину метку, а затем учинят допрос по специальному опроснику Карла Киблера из тридцати пунктов. Ее будут пытать – иначе не забирали бы в тюрьму, – а потом сожгут, как и всех остальных.

К тому времени, когда Рудольф прорвался к ней сквозь толпу зевак, она успела взять себя в руки.

– Простите, я была невежлива, герр канцлер. Я даже не подозревала, что Доротея может причинить кому-то вред.

– Ведьмы любят действовать исподтишка, – наставительно ответил Киблер. – Иногда может показаться, что произошел несчастный случай: человек поскользнулся на мокрой брусчатке или стал жертвой вора, когда шел домой. Но на деле всему виной ведьмы. Беда лишь в том, что преступления их – delicta facti transeuntis – не оставляют после себя следов. Сколько вам лет, фрау ам Вальд?

– Семнадцать.

– Семнадцать. – Он перевел взгляд на Рудольфа, замершего за ее плечом. – Хорошо, что у вас такой надежный и благочестивый муж, который может уберечь вас от греха. Хотя, признаться, я до сих пор не понимаю, зачем потребовалась такая спешка с венчанием. Честные люди так не поступают, если только их не вынуждают обстоятельства.

Он выразительно посмотрел на живот Агаты, и ей захотелось прикрыть его рукой, хотя беременность еще не была заметна со стороны. Арестантская карета тронулась, увозя несчастную Дортхен. Отец Эберхард стоял на дороге, глядя вслед удаляющейся повозке.

– Мы и вправду не получили согласия от опекуна Агаты. – Рудольф обнял ее плечи одной рукой. Кисть у него была тяжелая и какая-то деревянная, как будто пальцы не гнулись. – Но теперь все улажено. Он сменил гнев на милость и готов благословить нас.

Это была не совсем ложь. Кристоф Вагнер все еще не ответил на письмо Рудольфа, но в этом-то и был хороший знак.

– Вот как? – В голосе Киблера не было ни толики удивления. – Что ж, рад за вас. А теперь, простите, мне пора.

…Путь до больницы казался бесконечным. За какой-то час погода менялась несколько раз. Сперва солнце припекало так, что Агате пришлось снять чепец и обтереть им вспотевшую шею, затем набежали тучи, а уже на подступах к лечебнице они попали в настоящий ураган. Постиранную одежду срывало с веревок и уносило на крыши домов, деревья стонали, как старики, хлопали незапертые двери… Рудольф прикрыл Агату своим плащом, и так они добежали до лазарета. По пути ее охватило странное нездоровое веселье.

Сложись все иначе, они могли бы точно так же бежать, спасаясь от урагана, что застиг их после венчания. В первую брачную ночь друзья Рудольфа устроили бы кошачий концерт под окнами их спальни, смущая новобрачных и сбивая их с толку. А они с Рудольфом держали бы друг друга в объятиях, мокрые от дождя, но в радостном предвкушении грядущего. У них был бы дом с садом. К Рудольфу приходили бы лечиться от подагры или болей в груди, матери приводили бы своих сыновей, что сломали руки, прыгая с крыши амбара. Один день как две капли воды напоминал бы следующий, и так проходили бы годы, у них рождались бы дети, а на лицах появлялись морщины…

Если бы не чумной город Эльванген. Если бы не тюрьма. Если бы не казни.

Они стояли в дверном проеме, на границе между человеческим миром и бушующей стихией. Их одежда была наполовину мокрой и наполовину сухой. Волосы у обоих растрепались и прилипли к щекам, но на губах играла улыбка, точно оба подумали о домике с садом и спокойной мирной жизни.

Агата спрятала лицо на груди у мужа.

– Давай уедем скорее, – попросила она. – Я так измучена. Переждем, пока это безумие не закончится. Если бы ты знал, как я хочу нормальной жизни!

Он погладил ее по голове.

– Не будем ждать среды. Ты отправишься в путь завтра же утром. Рихтер тебя проводит.

– А ты?

– Как и договаривались, я поеду через пару дней. Не бойся, – он крепче прижал ее к себе. – Как бы я ни проклинал свою фамилию, в прошлый раз благодаря ей меня не тронули. Не тронут и в этот раз. Никто не захочет переходить дорогу моему отцу.

Агата надеялась, что они проведут эту ночь как-нибудь по-особенному. Разлука, даже на несколько дней, будила в ней беспокойство. Они проверили пациентов, поужинали, Агата уложила сундук. Она хотела ехать налегке, но Рудольф считал, что это привлечет ненужное внимание и будет выглядеть так, словно она покидает город в спешке. Лучше всего, решил он, показать, что она давно готовилась к поездке домой для примирения с опекуном. Для этого Агате пришлось положить побольше платьев и украшений и взять подарки для домочадцев.

Она хотела столько всего ему сказать. Очень странно лежать рядом с человеком, который еще несколько месяцев назад был тебе чужим, а сегодня ты уже не представляешь своей жизни без него. Они не стали в ту ночь заниматься любовью: у Агаты тянуло живот, а Рудольф не мог избавиться от мыслей об аресте Дортхен. Они ждали, что к ним за утешением придет отец Эберхард, но тот так и не появился. Может, он решил, что Бог поможет ему вернее, чем хирург и его жена.

– Зря я заговорила с Киблером, – сказала Агата.

– Да, – после короткого размышления подтвердил Рудольф. – Но, думаю, это мало что изменило. По крайней мере, надеюсь на это.

– Ты будешь жалеть, что уехал отсюда? Что не всех спас?

– Нет. Чтобы кого-то спасать, нужно оставаться в живых, а в Эльвангене это все труднее и труднее.

Ночь прошла впустую. Под утро они забылись коротким тревожным сном и проснулись разбитыми и изможденными.

* * *

Прощаться никто из них не умел. Рудольф проводил ее до кареты и сдержанно сжал руку. Рихтер топтался неподалеку рядом с наемной каретой, покашливая от смущения и старательно отводя глаза. Агата уже встала на ступеньку, как вдруг вернулась и сняла с шеи сигил, который когда-то защищал ее от чумы, но давно утратил все волшебные свойства. При виде его Рудольф сделал шаг назад, но она схватила его за руку:

– Тут уже не осталось никакой магии, клянусь тебе! Просто возьми как талисман.

Поколебавшись на мгновение, он кивнул и спрятал сигил за пазухой. Вдруг слабый отзвук чар, оставшийся на металле, сможет защитить его в час беды?

Дольше тянуть было нельзя. Агата коснулась щеки мужа губами и села в карету рядом с Рихтером. Возница причмокнул и тронул вожжи. Лазарет находился за пределами Эльвангена, и чтобы выбраться на дорогу, ведущую в Шварцвальд, им предстояло проехать через весь город и дважды миновать посты стражи. В город их, разумеется, впустят, но вот выпустят ли? К сожалению, объездного пути не существовало.

В карете стояла страшная духота. Оконное стекло нагрелось. Агата то сдвигала шторку, чтобы впустить хоть небольшой ветерок, то снова задвигала, спасаясь от сквозняка. Мерно постукивал сундук, плохо закрепленный ремнями на задке кареты. Агата подумала, что, если этот стук будет сопровождать их всю дорогу, она сойдет с ума.

Рихтер, хоть и беспокоился, старался не подавать виду.

– Не волнуйся, – посоветовал он и потрепал ее по руке. – Рудольф не последний человек в стране. Ну, не он сам, а его папаша, но и его самого не так просто загнать в угол.

– Как думаешь, сколько человек должно погибнуть, чтобы все это прекратилось?

– Пока не насытятся все демоны, – мрачно ответил он.

– Знаешь, в чем штука с демонами? – Агата отодвинула шторку и уставилась в окно. – Они никогда не насыщаются, пока люди готовы их кормить.

Разноцветные дома вдоль улицы, по которой они ехали, выглядели игрушечными. Розовые и нежно-желтые стены напоминали ярмарочные сладости. Солнце растекалось по красным черепичным крышам. Если не обращать внимания на заколоченные окна и чумные знаки на дверях, можно было вообразить, что в этих домиках живут счастливые маленькие люди.

Карета затормозила у вторых городских ворот. Внутри у Агаты все сжалось. Рихтер тоже напрягся, хотя старался этого не показывать. Но стражники пропустили их без лишних вопросов. Они даже пожелали счастливого пути и выглядели так, словно и сами не отказались бы очутиться как можно дальше от этого места. Опасность миновала. Агата выдохнула и откинулась на спинку.

– Зря ты тревожилась, – заверил ее Рихтер. – У них нет оснований нас задерживать.

– А ты тогда почему беспокоился?

Едва они выехали за ворота, Агата ощутила, как тяжелый груз упал с ее плеч, будто сам воздух за пределами Эльвангена был чище. Карета ускорила бег. По левую руку зеленела река Ягст. Утки, плывущие по течению, дремали под теплыми утренними лучами.

Чтобы развлечь свою спутницу, Рихтер рассказывал, как познакомился с Рудольфом. Оказалось, что родом они из одного города и возраста примерно одного, вот только отец Рихтера, в отличие от Георга ам Вальда, был обычным цирюльником, но с умелыми руками и чутьем истинного доктора. Так уж вышло, что постепенно Рудольф стал проводить в их доме больше времени, чем в своем собственном, перенимая ремесло хирурга. Они с Рихтером выросли бок о бок, и когда тот отправился в Эльванген, Рудольф назло своему отцу последовал за ним. Всякое бывало, как это случается с побратимами: и ругались до кровавых соплей, и клялись друг другу в верности… А как иначе, если в юности ее муж был совершенно невыносим? Упрямый, самонадеянный, если что решил – ни за что его не сдвинуть с места!

Солнце раскалило внутренности кареты. В тени деревьев было еще терпимо, но на открытой местности духота сделалась невыносимой.

– Это все очень интересно, – выдавила Агата, стараясь шевелиться как можно меньше. – Но меня сейчас стошнит, остановите карету!

Возница, услышав через стенку, что обивка может пострадать, натянул вожжи. Рихтер немедленно открыл дверцу и помог жене друга выбраться. Воздух остудил лицо Агаты, сдул со щек капельки пота. На тракте пахло коровьими лепешками и сухой травой. Впереди в дрожащем дневном мареве уже показались башни соседнего города, Алена.

Рихтер протянул ей фляжку с водой. Агата сделала несколько омерзительно теплых глотков и умыла лицо, но тошнота не проходила. К ней добавился внезапно накативший ужас. Агата никак не могла объяснить, в чем его причина, просто внезапно руки и ноги у нее как будто свинцом налились, а перед глазами все поплыло. Сердце стучало шумно и сбивчиво.

– С тобой все хорошо? – Рихтер нагнулся, чтобы заглянуть ей в лицо.

«Это не сердце!» – вдруг поняла она и, отодвинув Рихтера, посмотрела в ту сторону, откуда они приехали. Четверо всадников неслись по их следам. Копыта грохотали по утоптанной земле, взвихряя едко-желтую пыль. Некстати пришла мысль, что в темных плащах и беретах с орлиными перьями им должно быть еще жарче, чем ей в карете. Страх ушел, растворившись в пылевом облаке.

– У тебя есть оружие? – спросила она Рихтера.

– Нет. Откуда?

Плохо дело! Она подобрала подол и прыгнула в повозку, потянув Рихтера за собой.

– Вперед! Живо!

Но толку в этом не было. Как возница ни хлестал лошадей, два смирных тяжеловоза никак не могли оторваться от четверых всадников на скаковых лошадях. Заприметь она погоню раньше, можно было избавиться от кареты, оседлать коней и попытаться уйти верхом, но теперь времени уже не было. И прятаться было негде. В Алене местные стражники сдадут их с потрохами. Агата судорожно цеплялась взглядом за мелькающие за окном кусты. Еще час назад они ехали через лес! Можно было затаиться среди деревьев… Ах, если бы она отказалась от своей идиотской клятвы и сохранила хоть что-нибудь из своего магического скарба!

Но у нее не было с собой ничего. Единственная надежда оставалась на жухлые кусты, что росли вдоль дороги. Вот! Сердце забилось сильнее, когда вдалеке показался островок деревьев. Пусть рощица совсем жиденькая, но это уже что-то!

Карету так трясло, что они с Рихтером несколько раз бились макушками о крышу. Затем раздались выстрелы – раз, другой. Значит, погоня была уже совсем близко. Агате показалось, что она слышит запах пороховой гари. Еще один выстрел, и возница натянул поводья, останавливая коней. Их швырнуло вперед.

– Вот мразь!

Агата так и не поняла, кто это сказал: она или Рихтер. Лицо у ее спутника сделалось белым, но взгляд оставался воинственным.

«С ними нет арестантской кареты», – подумала она с колотящимся сердцем. Неужели хотят не задержать, а убить прямо здесь? Станут ли они стрелять, если она побежит? Тогда все закончится быстрее. Агата смотрела на свои руки и не могла поверить, что это ее руки, что это ее тело. В детстве, сидя в ледяном карцере, она как бы отделялась от самой себя, и сейчас это чувство стремительно возвращалось.

Карета качнулась, когда возница соскочил с козел и упал на землю плашмя, чтобы его не зацепило пулей. Всадники пружинисто спрыгивали с лошадей. Перья на их беретах посерели от пыли. Рихтер подался вперед и развернулся, загораживая собой Агату. Комиссар распахнул дверцу:

– Агата ам Вальд, сей бумагой, заверенной алой печатью князя-пробста, подтверждено, что вы обвиняетесь в преступлениях против рода людского! Мы прибыли, чтобы немедленно препроводить вас для дознания.

– Она никуда с вами не поедет! – заявил Рихтер.

Агата завела руку за спину, нащупывая дверную ручку с противоположной стороны. Главное – улучить время, когда можно будет выскочить. Как далеко она сумеет убежать? Но пускай лучше ее застрелят, чем отправят в тюрьму.

– Тяжкое наказание полагается пособникам колдунов, их защитникам, их укрывателям…

Она вздрогнула. Комиссар цитировал «Молот ведьм» так, словно знал его целиком наизусть. Краем глаза она успела заметить, как он поднял кремневый пистолет – и сразу выстрелил.

Пуля попала Рихтеру в глаз. Его отбросило назад, на Агату. Пока комиссар на мгновение замешкался, она толкнула спиной дверь и кубарем вывалилась из кареты. Чертовы юбки! Она вскочила на ноги и понеслась через кусты в надежде добежать до того островка деревьев, что видела из окна. Все ее тело разрывалось от боли, воздуха не хватало. Полуденный жар обжигал кожу, сзади трещали кусты. Немного осталось…

Удар окованной железом дубинки обрушился на нее, вышибая дух. В спине что-то хрустнуло. Падая лицом вниз, Агата успела выставить вперед руки. Второй удар разорвал ее платье.

* * *

Рудольф всегда был ранней пташкой. Он неукоснительно вставал в шесть утра, хотя ложился далеко за полночь, и страшно ругал себя, если, поддавшись усталости, засыпал вечером раньше, чем закончит все запланированные дела. Его расписание оставалось незыблемым после смерти Марты. Оно стало его опорой и якорем, который не давал с головой уйти в отчаяние. С некоторых пор он обрел новый якорь – Агату. Она была так же сильно привязана к распорядку, как и он сам. Однажды даже призналась, что ей кажется: если нарушить привычный ход вещей, весь мир распадется на кусочки.

В тот день, когда она уехала, он впервые за много лет задремал днем. Проснувшись, смутился и рассердился на себя. Только лентяи и бездельники дрыхнут, когда светит солнце! Часы пробили ровно полдень. Агата и Рихтер уже должны были добраться до Алена.

После дремоты все тело затекло и ощущалось чужим и разбитым. Неужели он заболел? Подхватил заразу от пациентов? Рудольф тяжело повернулся в кресле и обнаружил, что в кабинете, кроме него самого, кто-то есть.

Этого высокого неприятного человека он уже видел в обществе Кристофа Вагнера. Тогда Рудольф принял его за врача, но сейчас отчетливо понял, что тот никак не мог спасать человеческие жизни. Он сам не знал, откуда взялось это понимание, и страшно удивился. Ауэрхан, вспомнил он имя. Его звали Ауэрхан.

Пришедший стоял напротив него прямо и неподвижно, заложив обе руки за спину. Он не глазел по сторонам. Взгляд его был направлен Рудольфу точно в лицо.

– Кто вас впустил?

Это прозвучало недружелюбно, ну и пускай. Никому не позволено без разрешения врываться в чужой кабинет.

– Приношу свои искренние извинения. – Голос у незваного гостя был сухой, как будто мертвый. – Я вынужден был явиться без спроса, чтобы сообщить вам важную весть.

В лицо словно плеснули ледяной водой.

– Что-то с Агатой?!

– Боюсь, что так. Только что городские стражники настигли их карету. Ваш товарищ погиб. Соболезную вашей утрате.

Рудольф собирался спросить, откуда Ауэрхану это известно, но вместо этого выдавил:

– Агата жива?

– Пока да. Но очень скоро будет убита третьим ударом дубинки, который придется по голове. Скончается почти сразу, не мучаясь и едва ли успев что-то понять.

Сухой воздух царапал горло. Снизу не доносилось ни звука, словно вся больница внезапно уснула или вымерла. Когда жуткий гость говорил, шевелились только его губы, а лицо и тело сохраняли неподвижность. Он даже не моргал. Рудольф ослабил ворот рубашки и наткнулся на цепочку, на которой болтался подаренный Агатой амулет.

– Я знаю, кто вы такой.

Ауэрхан кивнул:

– Разумеется, господин ам Вальд.

В открытое окно со двора донеслись крики и голоса. Лошадиные копыта захрустели по мелкой гальке, которой была присыпана дорожка к лечебнице.

– Ам Вальд! – Этот новый голос был хриплым и очень низким. – Выходи, иначе я подожгу к чертям твою богадельню со всеми калеками!

– Не стоит беспокоиться, – заверил его Ауэрхан, когда Рудольф подошел к окну. Четверо комиссаров, вооруженных пистолетами и шпагами, толклись у ворот. Одному богу известно, когда монахи успели запереть их на засов. Комиссаров возглавлял здоровяк с красным потным лицом. Не приди он с оружием, Рудольф предложил бы ему обтереться прохладной водой и выпить холодного пива, чтобы остудить кровь. А то так недалеко и до удара.

– Он лжет, – сказал Ауэрхан. – За ваш арест их наградят, а за поджог больницы вздернут на виселице. Поэтому они хотят взять вас живым. У нас есть еще немного времени.

Старший отдал приказ, и остальные трое комиссаров принялись вышибать ворота. Но больницу строили на совесть, и взять ее штурмом было не так-то просто.

– Я могу вам помочь.

Рудольф вздрогнул. Он не заметил, когда Ауэрхан подошел так близко, что оказался прямо у него за спиной. От его дыхания веяло могильной землей.

– Мне не составит никакого труда переместить вас в мгновение ока в любое место, куда вы пожелаете.

– В обмен на мою душу?

Ауэрхан засмеялся. Звук был такой, словно кто-то крошил в руках хрупкие сухие листья.

– Помилуйте, господин ам Вальд! Мы же с вами почти родственники. Не стану я предлагать вам таких сделок.

На мгновение Рудольф вдруг поддался. Он и сам не знал, до чего слаб. Ведь можно же согласиться всего один раз… Никогда, за исключением самых черных времен в своей жизни, он не пропускал исповеди, а Бога в себе всегда ощущал остро и отчетливо, как льдинку у самого сердца. Может ли одно-единственное слово лишить его Царствия Небесного?

Он сглотнул.

– Говорите, что вы хотите взамен.

– Ничего, – повторил Ауэрхан. – Я ничего с вас не возьму. Вы оба сейчас с Агатой смотрите смерти в лицо. Но помочь я могу только одному из вас. Решайте.

Глава 26

«Завтра», – сказала Эмма, когда Урсула подгоняла на ней почти готовое платье. Оставались мелочи: подшить подол, укоротить рукава. Эмма крутилась перед большим оловянным зеркалом, и от ее кожи словно исходило нежное золотистое свечение. Маленький Вильгельм, что не отходил от матери ни на шаг, восхищенно заахал и захлопал в ладоши. Он любил красивые вещи: Урсула не раз замечала, как он играет с цветными тряпочками и радуется, если ему оставляют обрезки кружев. Один раз она вышила для него цветок, и мальчик бережно хранил его за пазухой, не расставаясь с ним, по словам Эммы, даже ночью.

У Урсулы давно перестали дрожать руки при упоминании Зильберрада. Но когда она услышала: «Мой муж приедет завтра, представляешь? Мне не терпится вас познакомить», пальцы все же дрогнули, и иголка уколола Эмму. На щиколотке выступила капелька крови – такая красивая и круглая, что Урсула пожалела, что не добавила к лифу алых камней.

– Немножко больно.

Этот тихий щебет выворачивал Урсулу наизнанку. Она смахнула пальцем красную каплю и облизала подушечку. Почему-то ожидала, что кровь Эммы будет сладковатой, как грушевая вода, но ощутила на языке только вкус соли.

– Наконец-то ты перестанешь бояться шорохов по ночам, – сказала она.

– Клянусь тебе, я слышала шаги! И страшное лицо заглянуло в окно!

Услышав это, Вильгельм округлил большие блестящие глаза. Зря она пугает детей – ночью они не смогут уснуть одни.

– Я тебе верю, – сказала Урсула. – Хорошо, что господин Зильберрад своим возвращением распугает всех чудовищ. А теперь дай мне подшить подол. Хочу, чтобы ты встретила мужа в обновке.

…Это платье точь-в-точь повторяло то самое, которое, как долго думала Урсула, было причиной ее несчастья. Она верила, что, не надень она тогда этот наряд, ничего плохого бы не произошло. «Чушь, – сказал отец Лукас, когда она поделилась с ним этими мыслями. – Мужчине, который собирается задрать чью-то юбку, совершенно безразлично, из чего она сделана. Он думает только о том, что под ней».

Как хороший садовник, который срывает плоды с дерева, только убедившись, что они дозрели, отец Лукас постепенно избавлял Урсулу от чувства вины, от тоски, уныния и стыда… Он делал ее свободной. Пускай эта свобода не ощущалась как былая девичья легкость, но она все равно была слаще, чем привкус пепла на губах, оставшийся после того, как Ауэрхан забрал всех ее детей. Почему-то Урсуле казалось, что у нее должны были родиться три девочки и один мальчик. Нерожденные, они теперь следовали за ней по пятам, безмолвно упрекая, что она так и не дала им появиться на свет.

Ее плоть и кровь никогда не увидит солнца, а Зильберрад преспокойно продолжает сеять свое семя. Какая несправедливость! Урсула думала, что при мысли о его возвращении испытает боль, но вместо нее пришло новое неожиданное чувство: предвкушение.

Однако сначала надо было съездить домой. Вагнер прислал за ней карету. Урсуле не хотелось сидеть в душном деревянном коробе, и она устроилась рядом с Харманом на узкой скамье передка. По дороге конюх поделился вестью о возвращении Агаты.

– Добралась, – выдохнул он. – Целехонька!

– Одна? – удивилась Урсула. Новость обрадовала ее – несколько месяцев без Агаты прошли в странной пустоте, как будто она занимала больше места в жизни Урсулы, чем та предполагала. – А как же господин ам Вальд?

– Одна-одинешенька. Сказала, что супружник прибудет через день-другой.

– Как она? Ты же видел ее? Расскажи!

Харман некоторое время помолчал, подбирая слова.

– Побаивается встречи с хозяином: а ну как он второй раз велит ей голову оторвать? Он пока на охоте, но скоро должен быть дома. А она тревожится, хоть и старается не подавать виду. Ты же знаешь, какая она скрытная…

– Знаю, – ответила Урсула и улыбнулась. Теперь замкнутость и нелюдимость Агаты виделись ей чем-то трогательным, а не раздражающим. Многое изменилось с тех пор, как ее воспитанница влюбилась.

– Еще эти комиссары чертовы чуть ей хребет дубинками не сломали, – помрачнев, добавил Харман. – Ходит с трудом, но дитя при ней.

Ледяная игла кольнула сердце Урсулы. Но, оказалось, уже не так больно. Ко всему можно привыкнуть.

* * *

Меньше всего Урсула ожидала, что Агата ее обнимет. Но та проковыляла к ней через всю кухню и заключила в объятия. На щеках играл румянец. Живот еще не выдавался, но грудь уже налилась тяжестью и выпирала над корсажем. В фигуре и манерах не осталось ничего девичьего, только крепкая женская красота – уверенная, напористая.

– В Эльвангене дела совсем плохи?

– Могли быть и хуже, – пожала плечами Агата. – Ауэрхан вовремя успел меня вытащить. Я только надеюсь, что Рудольф сразу отправится следом. У меня хорошее предчувствие.

Странно, раньше она не была такой суеверной. Не стоит слишком много надежд возлагать на предчувствия… С другой стороны, это лучше, чем рвать на себе волосы от беспокойства. К ужину они втроем с Бертой напекли пирогов с мясом и луком, а на сладкое изготовили круглые франкфуртские пряники. Ауэрхан, счастливый от того, что наконец-то все дома, принес из погреба отличное франконское вино, куда Берта щедрой рукой добавила меда и изюма.

Казалось, они вернулись в прошлое, вот только раньше Агата почти не бывала на кухне, запертая среди своих книг и окруженная демонами-наставниками. В то время она даже внешне походила на своих учителей: лицо застывшее, как маска, огонь в глазах едва теплится. Хорошо, что теперь все иначе! Этот несносный хирург все-таки оживил ее, превратил из ледяной девы в обычную молодую женщину. А скоро, даст Бог, она станет матерью.

– Ребенок уже толкается? – не смогла удержаться от вопроса Урсула.

– Пока нет, еще рано. Меня временами до сих пор мутит, – призналась Агата. – Но уже гораздо меньше. Кстати, я видела его во сне.

– Его? Мальчика?

Она кивнула.

– Знаешь уже, как назовешь? – Берта легонько толкнула ее локтем.

– Адриан, в честь Рихтера, – ответила Агата и резко погрустнела.

К ужину явился Кристоф Вагнер. После охоты он был в благостном расположении духа и не слишком удивился, увидев Агату. Они встретились в столовой и замерли: Агата в своем старом темном платье, которое теперь стало тесно в груди, Кристоф – в охотничьем костюме. Долго разглядывали друг друга, словно подмечая изменения, а потом Вагнер вдруг раскрыл объятия ей навстречу. Урсула испугалась, что она не ответит, заупрямится и решит припомнить все, что он ей сделал. Но Агата со вздохом облегчения обхватила его и прижалась щекой к груди. Кристоф погладил ее по голове:

– Вот ты и вернулась домой, блудное мое дитя.

– Я не одна.

– Знаю.

Он вообще знал гораздо больше, чем говорил. Когда Урсула сообщила, что завтра в Оффенбург вернется Зильберрад, хозяин только кивнул и сделал большой глоток вина.

– Ни о чем не беспокойся, – он внимательно взглянул ей в лицо. – Впрочем, ты и так не беспокоишься. Хорошо. Я доволен.

– Надеюсь, что завтра или послезавтра прибудет Рудольф. – Агата говорила очень уверенно. Она всегда так делала, чтобы скрыть свои сомнения от других.

– О, я буду очень рад его встретить.

По тому, как он это произнес, Урсула поняла, что Кристоф Вагнер знает что-то еще.

* * *

Когда-то Рупрехт Зильберрад нарушил покой его дома. Теперь Кристоф намеревался нарушить его покой. Семьдесят лет, проведенных бок о бок с демоном, избаловали его: он привык жить как будто за высокой каменной оградой и глубоким рвом. Очень долго его жизнь и здоровье были в неприкосновенности.

Он не поехал на Ауэрхане верхом, как собирался. Хотел, чтобы демон предстал на пороге Зильберрада во всей красе: высоким и устрашающим, как он умел. Оффенбург, пыльный и душный, навевал на него тоску, как любые маленькие городки. Сердце Кристофа тосковало по Виттенбергу и знакомому трактиру, который наверняка стоит на том же месте. Должно быть, сейчас им заправляет правнук того старика-хозяина, который когда-то мог надавать Кристофу по шее, если тот встречал гостей недостаточно расторопно. Теперь уже мало осталось в живых людей, которые безнаказанно могли надавать ему по шее. Или его прислуге, если на то пошло.

Зильберрад открыл сразу. Распахнув дверь перед Кристофом, он расплылся в улыбке, как будто ждал его весь день. Он загорел, оброс щетиной, а лицо обрело хищность – так смотрит человек, уверенный, что теперь-то он может творить что угодно. За спиной его тихо вырос мальчишка-демон.

– О, Вагнер, друг мой, я так рад, что вы приехали! Входите, входите!

Кристоф Вагнер встал ни свет ни заря, а потому в Оффенбург поспел точно к завтраку. Очаровательная фрау Зильберрад, та самая, что так трогательно привязалась к Урсуле, суетилась в столовой, помогая служанкам расставлять чашки и тарелки. Она предложила Кристофу холодного пива и с рассеянной вопросительностью глянула на мужа. Почему такие негодяи, как Зильберрад, всегда выбирают себе покладистых хрупких женщин, влюбленных в них, как кошки? Было в этом нечто извращенное. Любопытно, истязает ли он ее в постели? Заставляет делать что-нибудь омерзительное или оставляет это для чужих женщин?

Кристоф покорно сел за стол и позволил обхаживать себя как дорогого гостя. Ауэрхан встал у него за спиной. Язык так и чесался спросить у Рупрехта, как прошла первая ночь после долгой разлуки с женушкой, но он сдержался. Зильберрад устроился напротив и принялся оживленно рассказывать о своем путешествии в Гамбург и о новых полезных знакомствах, которые он там завел. Эмма глядела на него с обожанием, как новорожденный ягненок на мать. Мальчишка-демон замер за левым плечом господина, в точности копируя позу Ауэрхана. «Вряд ли намеренно», – решил Кристоф, приглядевшись. Он знал, что демонам, когда их не тормошат приказами, проще оставаться неподвижными.

– Это все крайне любопытно, – перебил он Зильберрада. – Но мне хотелось бы обсудить одно дело, не предназначенное для женских ушей.

Уголок губ Зильберрада дернулся. Он не любил, когда кто-то другой командовал в его доме. Но и Кристоф не любил, когда его гостеприимство втаптывали в грязь. Ну, поглядим, на что ты способен, дорогуша…

– Эмма, милая, поди посмотри, как там дети.

Она вскочила с такой готовностью, будто только и ждала, пока муженек прикажет ей что-нибудь. Стоило Эмме покинуть столовую, улыбка исчезла с лица Рупрехта. Он посмотрел на Вагнера тяжелым ледяным взглядом, цокнул, пытаясь достать языком что-то застрявшее между зубами, и откинулся на стуле.

– У тебя очаровательная жена, – заметил Кристоф, смазывая теплый хлеб маслом.

Теперь, когда они остались вдвоем, можно было отбросить церемонии, перейти на «ты» и разговаривать без обиняков.

– Похоже, она очень рада твоему приезду. Редко встретишь такое согласие между супругами. Жаль будет, когда через пару десятков лет она постареет и зачахнет, а ты останешься свеж и крепок… Если, конечно, ты не указал этот пункт в своем контракте.

Рупрехт хорошо держал лицо. Кристоф чувствовал, что задел его, но недостаточно сильно. Он улыбнулся, продолжая орудовать ножом. Масло должно как следует пропитать хлеб.

– Конечно, не указал, – продолжил он. – Не такой ты человек… Я рад был послушать о твоих приключениях в Гамбурге, но ты не упомянул, скольких женщин там принудил к соитию. Неужели никто не соглашается лечь с тобой по доброй воле? Твой отросток так мал и жалок?

– Я же не спрашиваю, сколько человек побывало в твоей постели. – Зильберрад сделал маленький глоток пива и потянулся за ветчиной.

– Я все равно всех не упомню, – засмеялся Кристоф.

Он не видел лица Ауэрхана, но точно знал, что демон сейчас на мгновение задумался, производя расчеты.

– Объясни, к чему эти оскорбления, – попросил Зильберрад. – Что случилось? Мне казалось, мы всегда неплохо ладили. А теперь у нас и подавно больше общего, чем у кого-либо в этом городишке.

– Гораздо меньше, чем ты думаешь, – возразил Кристоф. – Я никогда никого не брал силой.

– А тебя? – ухмыльнулся Зильберрад, и Вагнер ответил ему такой же сальной ухмылкой. Его давно перестали задевать такие вещи.

Почувствовав это, Рупрехт сменил тон:

– Прости, я не понимаю. О чем вообще идет речь?

– Об Урсуле.

Вагнер гадал, как дальше поведет себя Зильберрад. Станет отпираться, спишет все на недоразумение или сделает вид, что ничего не помнит? Но тот откинулся на стуле и с досадой покачал головой:

– Ах вот ты о чем! Это она сказала, что я ее принудил?

Сейчас начнет утверждать, будто она сама раздвинула перед ним ноги. Скучно.

– А разве это неправда?

Зильберрад помолчал, постукивая пальцами по столу, а до Кристофа тем временем вдруг дошло, что не Урсула должна была стать жертвой Рупрехта. Не ее он собирался сломать, а Агату! Но, вероятно, передумал в последний миг – так трусливые мальчишки-живодеры ломают кошке не лапу, а хвост.

– Вино ударило мне в голову, – наконец сказал Зильберрад. – Сожалею. Но я не так давно подписал Пакт и ошалел от собственной безнаказанности. Уж ты-то знаешь, как это бывает.

О да! Кристоф знал.

Рупрехт подался вперед и сам наполнил кружку гостя пивом.

– Я заплачу тебе десять рейхсталеров, – предложил он. – Вдвое больше обычной отступной цены[48].

Вагнер хохотнул:

– Зачем мне деньги? Умоляю тебя. Первое, что просит любой, подписавший Пакт, – это мешок золота. Потом еще один, и еще…

Вранье, он сам просил не это. Вовсе не богатство он вымаливал у Ауэрхана, разбивая себе голову о стены. Но Рупрехту это знать было необязательно.

– Что ты предлагаешь? Хочешь взамен изнасиловать одну из моих служанок?

– Я простой парень из Виттенберга, дружище. – Кристоф развалился на стуле, широко раздвинув колени. – Я привык решать споры мордобоем. Только он помогает мне отвести душу. Но поскольку я имею дело с человеком благородным, то предлагаю все же биться на шпагах.

Кажется, ему удалось удивить хозяина дома.

– Ты всерьез предлагаешь мне поединок из-за служанки?! – расхохотался Зильберрад. – Но какой в этом смысл, если убить друг друга мы не сможем? Не проще ли заставить драться наших демонов?

Кристоф заметил, что на лице мальчика, стоявшего за его стулом, мелькнуло отвращение. Ох, мой дорогой… Оставляя демона у себя за спиной, всегда сначала отращивай глаза на затылке. Они тебе пригодятся. Никто не будет так терпеливо ждать, пока ты оступишься, как самый близкий, самый преданный твой помощник.

– Ты скучен, – заметил Вагнер. – Я всегда это знал, а теперь вижу очередное подтверждение. Я хочу, чтобы ты, Рупрехт Зильберрад, дрался со мной. Пускай мы друг друга не убьем, но ведь можем покалечить! Что может быть веселее? Я научу тебя развлекаться!

Он знал, что это сработает. Зильберрад слишком дорожил своей гордостью, чтобы отказаться.

– Знаешь, а я ведь неплохой фехтовальщик, – ответил он после паузы.

– Тем лучше! Из меня-то фехтовальщик никудышный.

…Рупрехт вытребовал себе неделю, чтобы подготовиться. Вагнер догадывался, чему он посвятит эту неделю: нет, не беспросветному кутежу и пьянству, а тренировкам. Он наймет лучшего учителя фехтования или заставит своего мальчика стать таковым и будет упражняться целыми днями, чтобы не упасть в грязь лицом.

По пути домой молчание Ауэрхана поглотило все пространство между ними.

– Ох, не держи это больше в себе! – взорвался Кристоф. – Сколько?

– Шестьсот тридцать два, – немедленно отозвался демон, и в голосе его звучало некоторое разочарование.

* * *

– Знаешь, после твоего появления в моей жизни осталось не так много людей, которых я хотел, но не мог убить.

Ауэрхан вошел в спальню тихо, чтобы не разбудить Кристофа. Но тот, как выяснилось, не спал. Он лежал, раскинув руки и ноги, на батистовых простынях и рассматривал резьбу на изголовье кровати. С одной ноги он снял сапог и зашвырнул его в угол комнаты, но на второй сил не хватило. Демон потянул за пятку и вытряхнул господина из обуви и чулок.

– Знаю.

– Но это не значит, что я не могу отрезать ему нос. Или хер.

– Или он вам.

– Или он мне, – легкомысленно согласился Кристоф, поворачивая голову. – Ты хоть знаешь, где моя шпага?

– Почему не мушкет?

– О Денница, конечно, нет! – Он сел, удивленно посмотрел на свои голые пятки и пошевелил пальцами на ногах. – Во-первых, мушкетом можно и себе отстрелить что-нибудь ценное. Во-вторых, как же я ему отрежу хер, если у меня в руках будет мушкет? Ты когда-нибудь резал мушкетом? К тому же стреляю я хуже, чем дерусь. Когда-то я был неплохим дуэлянтом.

Не совсем так, знал Ауэрхан. После смерти Фауста Кристоф стал дуэлянтом яростным и безумным. Он бросался в атаку без всяких прелюдий, оглушая противника напором. Кулаками, впрочем, бывший трактирный подавальщик всегда работал лучше, но такие случаи выдавались редко. Люди сделались скучными и пресными. Вместо того чтобы разукрасить себе костяшки чужой кровью, они предпочитали держать соперника на расстоянии шпаги. Спину выпрямить, ногу отставить… Кристоф вечно распалялся: «Я убивать его собрался или танцевать с ним?»

Сейчас, удивленный собственным прошлым, он казался Ауэрхану трогательным – почти как в тот самый первый раз, когда они встретились.

– Вы же могли просто приказать мне сражаться с его демоном.

Вагнер фыркнул презрительно:

– Ты бы еще в карты предложил нам сыграть! Мне насрать, что будет с его демоном, как насрать, что будет, скажем, с его кошкой. У него есть кошка?

– Иногда можно сделать человеку гораздо больнее, отрезав голову его питомцу, чем выколов глаз ему самому.

Кристоф пропустил эти слова мимо ушей. Лоб его нахмурился и разгладился – он думал эту мысль всего мгновение, а затем потерял ее. Мучить кошек он в любом случае не собирался.

* * *

Неспешно текли дни в усадьбе. По ночам Агата подолгу не могла найти себе места, ворочаясь в постели: спина до сих пор ныла после удара дубинкой и мешал растущий живот. Она засыпала лишь под утро, когда пробуждались птицы и небо делалось мутно-голубым. Но вставать она старалась как можно раньше, а не к полудню. Объясняла это тем, что, чем больше потрудится днем, тем крепче будет спать ночью. Но на самом деле Агата старалась соблюдать образ жизни своего мужа – ей казалось, что так она как бы призывает его. Конечно, это было глупо, но с тех пор, как из ее жизни исчезли гримуары и демоны, их место заняли суеверия. Все, что она могла теперь себе позволить, – это положить высушенные цветы коровяка под подушку, чтобы те отгоняли кошмары. Только кошмаров ей не хватало, чтобы окончательно пасть духом.

Прошло уже пять суток с тех пор, как она вернулась в усадьбу. На шестые Агата проснулась среди ночи взмокшая, с колотящимся сердцем. Громыхала рама распахнутого окна, снаружи завывал ветер, вдалеке белоснежными высверками вспыхивало небо. Дождя еще не было, но в воздухе уже висело его обещание. Гром перекатывался среди туч с таким звуком, будто этажом выше кто-то в приступе безумия решил переломать всю мебель. Надо закрыть ставни, чтобы не выбило стекла… Удивительно, что лежавшая рядом Урсула ничего не слышала и лишь плотнее укуталась в одеяло во сне.

Внизу шелестели деревья, лязгала решетка ворот. Агате почудились лошадиное всхрапывание и сухой звук, с которым конь переступает копытами по утоптанной тропе. Она встала, подошла к окну и перегнулась через подоконник, вглядываясь в неверные тени. У ворот кто-то стоял. Она ничего не потеряет, если отправится проверить… Агата накинула на плечи шаль, которую Урсула оставила на спинке кресла, и надела башмаки. Свечу с собой брать не стала – все равно та погаснет от ветра, стоит переступить порог.

Дом подыгрывал ей охотно: не скрипел ни единой половицей. Он затих, затаился, давая ей возможность выскользнуть в сад незамеченной. Агата умела двигаться по этим ступеням ощупью, ей не нужен был свет – слишком хорошо она знала каждый закоулок.

Снаружи ветер колоколом вздул ее сорочку. Пахнущий грозой воздух царапал кожу. Луна то выныривала из облаков, заливая сад неживым белым светом, то снова пряталась среди туч, погружая мир во тьму. Агата сделала несколько шагов и уже от статуи Диониса отчетливо разглядела человеческий силуэт у ворот. Сердце ухнуло вниз, щеки вспыхнули. Она узнала его еще до того, как успела хорошенько разглядеть, – даже не по очертаниям плеч или головы, а по позе. Рудольф стоял очень прямо. Руки он заложил за спину, так что в потемках казалось, что их у него вовсе нет.

Агата побежала, налетев на ворота, которые взвизгнули под ее руками, как пес. Луна милосердно показала свой круглый бок, и ее света оказалось достаточно, чтобы она сумела рассмотреть лицо мужа. Тот сильно похудел, как будто всю неделю ничего не ел, и от этого выглядел старше лет на десять. До нее донесся резкий горький запах конского пота.

– Я думал дождаться утра, чтобы не тревожить тебя посреди ночи, – тихо сказал он.

Облегчение затопило ее до самой макушки. Ноги сделались ватными, и Агата сползла вниз, цепляясь за решетку ворот. Господи, спасибо, спасибо! Оставалось дотянуться до задвижки, но для этого требовалось снова подняться.

– Тебе плохо? – заволновался он. – Тебя сильно избили там, на дороге? Ребенок не пострадал?

Ответить у нее получилось не с первого раза:

– Все хорошо. Ребенок невредим.

Цепляясь за решетку, она встала на ноги, отомкнула задвижку и обняла мужа. Про себя подмечала изменившиеся мелочи: грязные волосы, от которых шел запах дорожной пыли, ссадины на лице, плотную темную щетину на подбородке…

– Туго же тебе пришлось, если даже побриться не успел, – заметила она.

Он засмеялся, и его смех отозвался в ее теле теплой дрожью.

– Да, я порядочно попетлял по дороге из Эльвангена… Коня нужно накормить.

– Тебя тоже нужно накормить.

– Не сейчас, – твердо возразил Рудольф. – Я не войду в дом своей жены ночью и тайком, как вор. Раз уж я собираюсь договориться с твоим опекуном, то должен вести себя как подобает.

В этом был весь Рудольф. Спорить с ним было бесполезно. Какова ирония – отыскать мужа, для которого приличия играют настолько большую роль!

Она все же уговорила его войти в сад и присесть на скамью, скрытую от посторонних глаз плотными зарослями ивы. Но удалось это только после того, как она пожаловалась Рудольфу, что ей тяжело стоять. «А если ты не войдешь, я проведу у ворот всю ночь», – пригрозила она. Тогда он сдался.

Скамья стояла на берегу небольшого пруда. Каждый год Кристоф намеревался очистить его и привести берега в порядок, но каждый год забывал об этом, и пруд только сильнее зарастал ряской. Агата и Рудольф сели рядом и взялись за руки, как стеснительные юнцы. Вдали гремел гром, но дождь сюда пока не дошел. Агата плотнее запахнула на себе шаль.

– Почему ты спросил, в порядке ли ребенок? Откуда ты знаешь, что на нас напали по дороге?

– Мне сказал Ауэрхан.

Она нахмурилась. Демон ни словом не обмолвился о том, что они виделись.

– Он явился к тебе?

Рудольф поморщился и потер лоб:

– У нас был непростой разговор.

– Он угрожал тебе? Пытался чего-то добиться?

– Мне бы не хотелось делиться подробностями.

Значит, да.

– Но в конце концов мы пришли к соглашению. Тогда-то Ауэрхан и сообщил мне, что с тобой случилось.

Агата нырнула ему под руку, прижалась ухом к груди, вслушиваясь в привычный ровный стук сердца. Завтра они поговорят с Вагнером, примирятся, а потом она уговорит Рудольфа подольше задержаться в Шварцвальде – самом спокойном месте на всей земле. Они вырастят тут своего сына, которого назовут Адрианом…

Она коснулась рубашки мужа и вдруг забеспокоилась:

– Где мой сигил?

Это уже не имело никакого значения. Она сама не понимала, почему вдруг об этом спросила. Рудольф проследил за ее жестом, потер то место, где раньше болталась печать.

– Оставил в Эльвангене.

– Почему?

Отчего ее это беспокоило? Такая мелочь, в самом-то деле…

– Боялся, что меня остановят и обыщут. Не хотел давать им в руки доказательство моей вины.

Рудольф знал, что комиссарам депутации ведьм не нужны никакие доказательства. Считалось, что их может и вовсе не быть. «Злодеяния ведьм не оставляют следов», как говорил Киблер. Поэтому не было никакого смысла прятать сигил. Если тебя схватили, значит, уже признали виновным. С сигилом или без него, с этого мгновения ты обречен.

Агата облизнула губы. Слова застряли между зубами, не желая покидать рот. Казалось, что произнесенное изменит мир вокруг, воплотит ее самый страшный кошмар.

– Ты не Рудольф.

Мгновения текли бесконечно. Она сидела молча. Вот сейчас он рассмеется, прижмет ее к себе, сдержанно и почти целомудренно поцелует в губы…

– Нет, – наконец согласился он. – Но ты не заметишь разницы.

Смех вырвался у нее из горла. Она пыталась его сдержать, но полукашель-полухохот выплескивался наружу, и остановить его было невозможно. «Рудольф» заботливо гладил ее по спине, легонько похлопывая. Тепло и тяжесть его руки были точно такие же, как у того, настоящего. Она хотела высвободиться, но голос в голове шептал: «Еще чуть-чуть. Ты ведь больше никогда этого не почувствуешь…»

Агата выпрямилась и стряхнула его руку.

– Демоны всегда приходят пировать на чужом горе, как стервятники. Я не звала тебя.

– Звала, – возразил «Рудольф». – Просто в тот раз не дождалась моего появления. Но вот я здесь. Предупреждая твои вопросы, спешу заверить, что не собирался тебя обманывать. Хотел лишь показать, что ты можешь получить благодаря мне. Мы можем жить, как муж с женой. Я стану хорошим отцом твоему ребенку. Скоро ты даже не вспомнишь, что я не он.

Она молчала.

– Я давно за тобой наблюдаю, милая Агата. Подумай, что ты теряешь? Если отбросить нежные чувства, чего ты лишаешься?

«Милая Агата…» Рудольф тоже мог бы так ее назвать. Но он никогда не сказал бы: «Если отбросить нежные чувства».

Демонам не понять, что без этих чувств у тебя не останется ничего. Для них загадка, почему обернулась жена Лота, покидая родной город. Они не знают, что испытывала Мария Магдалина, когда ее Спасителя распинали на кресте. Демоны – обезьяны Бога, они умеют притворяться людьми, но это лишь маска. Твои горе и страдания для них не более чем пища. И чем больнее рвется в клочья твоя душа, тем сытее будут демоны рядом с тобой.

* * *

Агата просидела неподвижно до самого утра, позволяя насекомым садиться себе на одежду и руки. Она воображала, что кожа ее превращается в мрамор, что лицо застывает и даже дитя, растущее во чреве, засыпает навечно, чтобы никогда не покидать утробу.

Едва первые лучи солнца тронули верхушки елей, к воротам подъехал другой гонец. На худой плохонькой лошаденке в поместье явился Макс Краузе – тот самый юнец, которого Рудольф и Рихтер чуть было не похоронили заживо. Рудольфу было бы приятно знать, что он выжил. Значит, все не зря.

При виде Агаты парнишка стал сбивчиво извиняться за то, что появился только сейчас – долго искал дом ее опекуна.

– Когда? – только и спросила Агата не своим голосом.

– Шесть дней назад, госпожа. Доктора схватили почти сразу, как вы уехали. Мне рассказал приятель, он помощник дознавателя. Иногда ему удается выбраться из города, чтобы передать мне еды и денег. Он сказал, что даже пытки не понадобились. На шее господина ам Вальда нашли колдовскую печать, а в его доме на полу якобы отыскали след от круга, нацарапанного ножом. Доктор передал вам тут… Ну, приятель помог.

Агата взяла конверт и сразу сломала печать, как будто надеялась отыскать там свидетельство, что муж ее жив. Но внутри лежало завещание, по условиям которого все имущество Рудольфа ам Вальда в виде дома в Штутгарте, шахты и нескольких виноградников на Рейне переходило его жене и сыну. В коротком сухом письме он указал, что второй экземпляр завещания уже отправлен его поверенному в Штутгарт. Агата всматривалась в ровные строчки – аккуратные буквы не выдавали никакого волнения.

В конверте было что-то еще. Агата перевернула его. На ладонь выпало тяжелое металлическое тельце противочумной печати.

Глава 27

Кристоф Вагнер знал, что его девочка это переживет. Она будет сутками отказываться от еды и пить одну воду. Будет часами сидеть, глядя в стену без всякого выражения. Временами будет рыдать, расцарапывая себе лицо, выдирать волосы и метаться, а потом снова впадать в оцепенение. Иной раз кажется, что можно замереть и переждать горе, словно это огромный хищник на мягких лапах, который принюхивается в поисках дичи, но уйдет, если ты будешь сидеть тихо. Однако это самообман. Горе никуда не денется, а если ты попытаешься от него сбежать, оно настигнет тебя за пару прыжков.

Еще через неделю, или месяц, или год Агата поймает себя на том, что на краткий миг забыла о смерти мужа. Просто забыла, как будто вернулась назад во времени в то утро, когда он был еще жив. Таким забвением всегда пользуется горе, чтобы потом накинуться с новой силой и вырвать еще кусок твоей души. Именно поэтому Кристоф предлагал Ауэрхану плату авансом. Он хотел избавиться от комка слез, навечно застрявшего внутри. Но демоны не берут плату загодя. Только «по факту выполнения всех условий сделки».

Кристоф Вагнер знал горе в лицо. Оно терзало его долгие годы, как запойный пьяница изводит жену и детей: бывают дни получше, когда кажется, что все не так уж плохо, а бывают совсем темные и беспросветные… Но одни сменяются другими, и так по кругу. Сейчас Агата уверена, что не сумеет жить дальше. Но новая луна придет на место старой, и Рудольф перестанет мерещиться ей в каждой тени.

– Она поела? – спросил он Берту, поправляя кружева на манжетах.

– С большим аппетитом, – отозвалась кухарка. – Съела кролика и выпила немного вина. Даст бог, не будет долго убиваться по муженьку своему. Сколько они там женаты-то были?

– Будет, – возразил Вагнер и подтянул ботфорты. – Будет, милая Берта. Мне знакома эта порода. Да что там порода – я сам ее такой сделал! Ни одна живая душа не заподозрит, какую боль скрывает это маленькое сердце. Горжусь ею.

Эта потеря выпотрошит ее, но иногда так даже лучше. Когда теряешь самое дорогое, бояться больше нечего. Все самое страшное в твоей жизни уже произошло. Кристоф улыбнулся своему отражению, найдя его чрезвычайно привлекательным и нарядным.

Рупрехту Зильберраду в поместье устроили пышную встречу. Под руководством Берты бесы вымели сад, развесили гирлянды на бортике фонтана и украсили ими статую Диониса. На маленький столик выставили закуски и с дюжину оплетенных бутылей вина. Когда всадник на черном коне миновал ворота, на ветках раскричались дрозды.

Зильберрад явился в неуважительно скучном сером камзоле. Единственным ярким пятном его наряда было орлиное перо на шляпе, которое дрожало на ветру, дразня птиц. Едва каблуки его сапог, украшенные окровавленными шпорами, коснулись земли, как конь обернулся мальчиком-демоном. Весь в черном, бледный и хмурый, он сохранял идеальную непроницаемость на юном лице. Но Кристоф знал этот взгляд: малец еще припомнит господину эти шпоры.

Они с Ауэрханом коротко кивнули друг другу.

– Ты еще не передумал махать шпагами в такой прекрасный день? – спросил Зильберрад, вразвалочку подходя к столу. На золоченой перевязи болталась шпага. Ауэрхан услужливо наполнил вином бокал и протянул его Рупрехту. Тот выжидал. Кристоф расхохотался и дал знак Ауэрхану, чтобы ему налили из той же бутыли.

– Думаешь, я собираюсь тебя отравить?

– Это похоже на тебя.

Вагнер подумал, не обидеться ли: никогда в жизни он еще никого не травил! Но потом решил не разубеждать Зильберрада. Всегда приятно, когда соперник думает о тебе хуже, чем ты есть. Они выпили вина – славного сладкого франконского вина.

– Ну что ж, не будем тянуть, – Зильберрад покатал вино во рту, с удовольствием облизал губы и огляделся: – А где же, собственно, та, из-за которой весь переполох?

Кристоф улыбнулся:

– Может быть, выйдет позже.

Они стали друг напротив друга. Шпаги с лязгом выскользнули из ножен. Рупрехт Зильберрад вооружился отличным клинком, наверняка из миланской стали. Причудливые витые дуги гарды надежно защищали руку. Его шпага была настоящей королевой по сравнению с обыкновенным, даже простоватым оружием Кристофа Вагнера. Когда тот вытащил свой клинок из ножен, на свободу вырвалось облачко пыли – так долго его шпага спала спокойным сном.

– En garde! – церемонно скомандовал Зильберрад.

Вы только посмотрите на него! Левая рука заложена за спину, колени мягкие, клинок торчит вверх совершенно неприлично… Вагнер рядом с ним выглядел расхлябанно. Никогда он не стряхнет с себя эту шкуру трактирного мальчишки. Да и зачем? Будь тут Доктор, тот бы вскипел: «Посмотри на себя! Разве этому я тебя учил?» Кристоф нехотя отставил ногу, шаркнув ею об землю.

Рупрехт метил сразу в шею. Нападал он быстро и яростно, короткими колющими движениями, заставляя Вагнера обороняться. Клинки скрещивались с неприятным лязгом, оставляли зарубки на лезвиях, но до плоти не дотягивались. Доктор любил говорить, что у Кристофа руки короткие, так что нужно быть как можно ближе к врагу, чтобы достать его. Вот только Зильберрад не давал никакой возможности приблизиться к себе. Он нанес удар по предплечью, распоров рукав и пустив первую кровь. Кристоф взвизгнул и отступил, тем самым заставляя Зильберрада подойти. Последовал очередной обмен угрожающими, но бесполезными уколами. Еще шаг – и Вагнер, резко присев, схватил горсть песка и метнул в глаза противнику.

Рупрехт закрыл лицо рукой и в тот же миг получил удар кулаком. Из его рта вылетел окровавленный зуб. Кристоф всегда любил удивлять соперников, особенно таких напыщенных, расфуфыренных индюков. Думаешь, тебе помогут идеальная стойка и превосходная шпага?!

– Это итальянская штука! – крикнул он. – Называется «финта». Нравится?

Рассвирепевший Зильберрад вслепую ткнул шпагой и попал. Кристоф пытался увернуться, но оказался недостаточно проворным, и лезвие на несколько дюймов вошло ему в живот, проделав дырку прямо рядом с серебряной пуговицей. Оба противника замерли. Зильберрад колебался, но вынимать лезвие не спешил.

Сердце Кристофа забилось как сумасшедшее. Он знал, что скоро боль захватит все его тело, лишая разума. За оставшееся мгновение следовало хорошенько впечатлить противника. Он сделал шаг вперед, скользя по клинку, позволяя ему все глубже и глубже погружаться в свое тело. Боли все еще не было, он ощущал только сильное давление внутри и слабость в коленях. Еще шажок под удивленным взглядом Зильберрада… Иногда поразить противника лучше, чем победить.

– Люблю поглубже, – выдавил он, чувствуя, что кончик шпаги вот-вот упрется ему в позвоночник.

На мгновение они уставились друг другу в глаза. Страх и недоверие – вот что разглядел Кристоф. Зильберраду хотелось подтверждения своей неуязвимости. Это нетрудно. Кристоф выхватил из ножен, закрепленных на перевязи, короткий нож, удачно спрятанный до поры до времени, и воткнул его противнику прямо в шею.

А потом завопил сам:

– Черт! Черт! Как больно! Ауэрхан, скот!

Вытаскивать шпагу оказалось куда больнее, чем принимать удар. Внутренности жгло огнем, словно их уже поджаривали на адской сковородке. Кристоф даже не мог насладиться своим триумфом: он катался по траве, стонал и мешал Ауэрхану заткнуть дыру в своем брюхе. В конце концов сознание покинуло его прямо на траве перед фонтаном.

Тщательно выметенные дорожки окрасились кровью.

…Им обоим понадобилось около часа, чтобы прийти в себя. Зильберрад потерял много крови, Кристоф тоже. Демоны заботливо разместили их в тени под навесом, перевязали раны и поднесли вина с травами, чтобы унять боль. Рана Кристофа болела нечеловечески. Зильберрад тоже был не в духе, но от вина не отказался.

– Ну и к чему было это все? – мрачно осведомился он, то и дело касаясь перебинтованной шеи.

– Между прочим, ты первый засадил мне… Поразительная все-таки штука этот Пакт! – благодушно крякнул Кристоф, закидывая в рот тарталетку. – Можешь тыкать в меня шпагой, как в соломенное чучело, но никогда не заденешь ничего ценного среди моих потрохов. Так мы с тобой теперь устроены. Болит, как чумной бубон, но скоро заживет.

– Теперь ты доволен? Мы в расчете?

– Теперь – да, – чуть подумав, ответил Вагнер. – Молю тебя, давай выпьем еще. Хочу проверить, польется ли вино через дыру в моем брюхе.

Зильберрад не возражал. Ему и самому пришлось несладко.

– Сколько тебе было, когда ты подписал Пакт? – полюбопытствовал он, принимая протянутый мальчиком-демоном бокал.

– Двадцать пять.

– И какой это был год?

Кристоф улыбнулся:

– Тысяча пятьсот сороковой. Скверный был год.

– Так ты своими глазами видел этого еретика Лютера?

– Я много кого видел. Но откровенность за откровенность. Сколько страниц занимает твой Пакт?

Вопрос Рупрехта удивил. Будь он здоров, он бы не подал виду, но вино лишило его сосредоточенности. Чтобы держать лицо, требовались силы, которые сейчас уходили на то, чтобы не стонать от боли. Раны доставляют чрезвычайно много неудобств.

– Три или четыре.

«Или»… Либо он кривит душой, либо невнимательно читал свой Пакт. Но даже если там две дюжины страниц, это все равно очень короткое соглашение. Ауэрхан когда-то рассказывал Кристофу, что демоны в этом смысле разные, как и люди. Большинству не хочется прилагать усилий, и они подсовывают своим подопечным короткие обычные договоры, в которых полно лазеек для обмана как со стороны демона, так и со стороны человека. Зато Пакт между Ауэрханом и Кристофом представлял собой целый фолиант и мог бы легко убить крепкого мужчину, свались он ему на голову.

Одна бутыль вина сменялась другой. Чтобы подкрепить силы, соперники съели немного вяленого мяса и сыра. Над кронами елей вспыхнул закат. Ласточки опустились к самой крыше.

Наконец Зильберрад засобирался домой. На ногах он по-прежнему стоял твердо и мысли выражал ясно, хотя Кристоф видел, как нелегко ему это дается.

– Ты омерзительный человек, – в качестве прощания заметил он. – Скользкий, похотливый… Я всегда презирал таких.

– Лестно это слышать! – ответил Кристоф и проводил гостя мокрым крепким поцелуем.

Мальчик-демон коротко кивнул Ауэрхану и, оборотившись конем, покорно припал на передние ноги, давая Зильберраду забраться себе на спину. Их путь до дома займет совсем немного времени, если того пожелает Рупрехт. Или он выберет неспешную лесную прогулку? Стоять прямо Кристофу было тяжело, и он привалился спиной к Ауэрхану.

Берта, вышедшая, чтобы собрать посуду, нахмурилась:

– Вина напились, а поели совсем чуть-чуть. Не дело.

– Не переживай, – посоветовал Кристоф. – Уверен, дома его ждет горячий ужин.

* * *

Она думала, что ей будет страшно совсем одной в пустом доме. Слугам дали выходной, а Рупрехт уехал на целый день. Поэтому она заняла свои руки готовкой: замесила тесто и, пока оно подходило, мелко нарезала и поставила тушиться мясо с травами. Свежее, оно было почти полностью лишено жил и связок. Только нежная розовая плоть, которая отлично подойдет для пирога.

Время летело незаметно. К закату она поймала себя на том, что ждет его. Ждет, когда он войдет, окинет взглядом столовую и поразится обилию блюд. Ждет его удивления, его похвалы… Когда ключ повернулся в замке, она почти закончила десерт: достала из печи сладкие пряники и посыпала их миндалем.

Рупрехт приблизился к столу, задержался около него и, отломив кусок пирога, сунул его в рот. Подошел сзади и обнял ее, обхватил руками талию, уткнулся губами в нежное местечко на шее под чепцом, где рос мягкий пушок. От него кисло тянуло вином. Тело было тяжелым, размякшим, так что ей пришлось упереться руками в столешницу, чтобы не упасть под его весом.

– Я голоден, как волк.

– Это хорошо, – ответила она с улыбкой. – Я приготовила ужин.

Он замер. Она чувствовала, как с трудом ворочаются мысли в его голове. Рупрехт принюхивался, будто дикий зверь, пытаясь определить, кто перед ним. Потом отстранился, грубо схватил ее за плечи и развернул к себе.

Урсула смотрела на него со спокойной покорностью нежной жены. Зильберрад стоял слишком близко. Судя по всему, хмель из него стремительно выветривался.

– Где Эмма?!

Урсула до конца не верила, что этого человека может беспокоить кто-то, кроме него самого. Но сейчас в его взгляде читалось напряжение. Он все еще не испугался: к чему бояться маленькой хрупкой девушки, которую он уже один раз сломал? Понадобится – сделает это еще раз без особого труда. Его пальцы сдавили ее плечи. Она ощущала их твердость сквозь ткань рукавов, но больно не было.

Урсула молчала. Он должен догадаться сам. Должен увидеть, что натворил, к чему привел его поступок… Белое лицо мальчика-демона словно светилось в сумерках. Из-за плеча Рупрехта Урсула заметила, как подрагивает кончик его носа, словно у собаки, которая учуяла что-то интересное в воздухе.

– Эмма наверху вместе с детьми.

Зильберрад отшвырнул ее и кинулся к лестнице. Урсула тем временем присела за стол и жестом пригласила демона составить ей компанию. Она налила ему прохладного пива, положила на блюдо кусок пирога и улыбнулась, глядя, с каким аппетитом он принялся за угощение.

Рупрехт Зильберрад не увидит в спальне ничего по-настоящему пугающего, если только не додумается откинуть одеяла. Урсула позаботилась о том, чтобы Эмма и дети выглядели аккуратно и подобающе. Длинные волосы Эммы она заплела в косы и красиво уложила на голове так, чтобы золотистые кудряшки обрамляли лицо, как у херувима.

Сегодня днем Урсула вызвалась присмотреть за детьми, пока Эмма ходила за покупками. Она сделала все тихо, без лишнего шума, постаравшись, чтобы мальчики не испытали боли. Трогательный Вилли не успел ничего понять, как она и хотела. Томас в смерти напоминал отца строгим лицом, готовым вот-вот нахмуриться.

Фрау Зильберрад не должна была увидеть мертвых детей – это было бы бесчеловечно, и Урсула не хотела для нее такой участи. Она бы и не увидела, если бы не вернулась в дом на четверть часа раньше. Крови внизу было много. Хотя Урсула заранее скатала ковры, чтобы не осталось пятен, кровь была повсюду: на полу и даже на деревянных стенных панелях. К ее чести, Эмма решила, что в дом ворвался разбойник, и бросилась спрашивать Урсулу, не ранена ли она… Кажется, она начала что-то понимать, лишь когда увидела тела Томаса и Вилли и нож в руках подруги.

Хорошо, что это длилось всего мгновение. Наученная первыми двумя попытками, Урсула полоснула Эмму по горлу, но в этот раз все пошло не так. Томас и Вилли потеряли сознание почти сразу. Но порез на шее Эммы, вероятно, оказался недостаточно глубоким: кровь не хлестнула потоком, а стала обильно вытекать, заливая грудь и покрывая кожу тонкой красной пленкой. Глаза Эммы расширились, выражение их сделалось совсем нечеловеческим, пальцами она пыталась свести края раны, задыхалась, булькала и кашляла. В конце концов Урсуле пришлось нанести второй удар в бок, после которого Эмма скончалась.

Все это заняло больше времени, чем она рассчитывала, но когда дело было сделано, Урсула испытала облегчение. Она ожидала от себя, что испугается и отступит в последний миг.

«В чем моя вина?»

Она была уверена, что Эмма задаст этот вопрос. У нее даже был заготовлен на него ответ.

«Ты совсем ни в чем не виновата, милая Эмма. Как не виноваты были египетские первенцы, которые погибли, когда Господь устами Моисея приказал фараону отпустить еврейский народ. Как не виновны были девочки из племени мадианитян, которых принесли в жертву Богу. Как не водилось вины за теми зверями, что не попались Ною по пути, когда он подыскивал спутников на ковчег. Никто из них не сделал ничего плохого. Но для того чтобы наказать поистине виновного, иногда требуется уничтожить все, чем он дорожит».

Урсула позаботилась о телах Эммы и малышей. Она прочитала молитву над ними и уложила в кровать, чтобы казалось, что они спят. Даже у такого ублюдка, как Зильберрад, должна быть возможность попрощаться с родными как полагается.

Он появился на лестнице, цепляясь обеими руками за перила. Взгляд его бессмысленно блуждал по комнате. Теперь он выглядел жалким. Почему-то Урсула отметила это не с удовольствием, а с грустью.

– Ты хотела накормить меня мясом собственных детей? – прохрипел он.

– Я собиралась, – не стала отпираться Урсула. – Но поняла, что не могу. Это просто ягненок.

Он молчал, с шумом выдувая из ноздрей воздух. Ауэрхан и Кристоф дали ей время, чтобы она успела сбежать из дома Зильберрада. Она могла бы ускользнуть, не привлекая внимания. Но тогда она не увидела бы его лица.

– Я знала, что господин Вагнер не может убить тебя, – сказала она. – Поэтому я решила, что на всем белом свете не оставлю в живых никого, к кому ты можешь привязаться. Заведешь собаку – я убью и ее. Даже маленькая птичка не будет петь тебе по утрам в клетке. Я поступила справедливо. Ты отнял моих детей, я отняла твоих.

Зильберрад бросился на нее. Урсула успела вскочить, и стул, на котором она сидела, с грохотом рухнул на пол. Раньше она была уверена, что умрет от ужаса, если Зильберрад еще раз прикоснется к ней. Но вместо этого она испытала странное удовлетворение, ощутив влажность его ладони, сжавшейся у нее на шее. Он толкнул ее к стене так, что Урсула больно ударилась затылком. Краем глаза она успела заметить темный силуэт мальчика-демона и сквозь гул крови в ушах услышала:

– Сейчас я прикажу своему слуге отрезать тебе руки и ноги, выколоть глаза и вырвать язык, но не убивать. Чтобы ты жила обрубком человека до конца своих дней!

Урсула закашлялась, вцепившись обеими руками в его запястье. Он чуть ослабил хватку, давая ей ответить. Тогда она прохрипела:

– Но они все равно будут гнить.

Он зарычал и ударил ее кулаком по лицу. Боль оглушила ее на мгновение, во рту появился резкий привкус крови. Зато ему пришлось отпустить ее шею. Урсула резко вдохнула и закашлялась, брызгая кровью на пол и платье. Словно издалека, она услышала приказ, который Зильберрад отдал своему демону, и вспомнила, как обстоятельно брался Ауэрхан за голову Агаты, чтобы оторвать ее. Внезапно она поняла, что не успеет убежать или позвать на помощь, что не сможет спастись, даже если ввяжется в драку или будет молить о пощаде. Ее тело снова было в его власти. Но на сей раз это было ее решение.

Оно все равно того стоило.

* * *

– Прошу прощения. Я не помешал? – раздался тихий знакомый голос. Урсула подняла голову и увидела в дверном проеме отца Лукаса. В черной глухой сутане и широкополой шляпе он неожиданно показался ей выше и больше, чем обычно. Не дождавшись ответа, он переступил порог.

– Урсула, дитя мое, вы в порядке?

От неожиданности Зильберрад отпустил ее и отошел на шаг. Урсула наконец откашлялась и смогла распрямиться, держась за стену.

– Да, отче.

– Кто вы такой? Вы знаете эту женщину? – резко спросил Зильберрад.

– Конечно. Я священник из Шварцвальда, а фройляйн Зауэр – моя прихожанка. Как удивительно, что мы встретились вдали от дома. Проходя по улице, я услышал крики и не мог не вмешаться.

Зильберрад сомневался всего мгновение, а затем решил, что необязательно самому чинить расправу. Публичная казнь, в конце концов, тоже подойдет. Урсула слышала его мысли так отчетливо, словно они звучали в ее собственной голове.

– Эта ваша прихожанка только что зарезала мою жену и двух малолетних детей! – жестко сказал он. – Сейчас я пошлю за стражниками, а вы будете свидетелем.

– Соболезную вашей утрате, но я вам не верю.

Урсула хмыкнула.

– Что? – растерянно переспросил Зильберрад.

– Судите сами: я прихожу в ваш дом на крики и вижу, что вы чудовищным образом истязаете бедную девушку. А на втором этаже лежат бездыханные тела еще одной женщины и двух малюток, упокой их души Господь. Как вы сможете доказать, что это не вы их убили?

Урсула засмеялась, но вместо смеха из горла вновь вырвался кашель. Отец Лукас придвинул стул и помог ей сесть, налил холодного пива и поставил перед ней кружку. Зильберрад же, разом утратив весь запал, стоял неподвижно, тяжело дыша, и лишь переводил взгляд с одного на другую. Дело для него принимало плохой оборот. Его вспыльчивый нрав знали все в Оффенбурге, и у многих членов совета на него имелся зуб. А появление в доме трех мертвых тел объяснить чрезвычайно трудно, тем более если против тебя свидетельствует священник.

Зильберрад понимал это прекрасно и не колебался с решением.

– Прикончи его, – велел он слуге.

Но мальчик не шелохнулся. Урсула прежде видела, как умеют двигаться демоны, какие они быстрые и бесшумные. Если она что-то и успела уяснить о повадках нечистой силы, так это то, что та не медлит. Ауэрхан ни мгновения не раздумывал, когда Кристоф Вагнер приказал ему оторвать Агате голову. Даже если решение хозяина ему не нравилось, он и словом не возразил.

– Не мучайте его, он не может, – попросил отец Лукас, присаживаясь рядом с Урсулой. Он взял ее за руку, и от тепла его ладоней у нее мурашки побежали по всему телу. – Видите ли, в нашем мире, как и у вас, царит строгая иерархия. Как говорили римляне, quod licet Iovi, non licet bovi… Солдат никогда не пойдет против генерала. Вам повезло, господин Зильберрад, вам достался на редкость смышленый юноша. Но не все ваши приказы он может выполнить. Если хотите, он подаст петицию в высший суд, но наше судопроизводство… В общем, рассматривать ее будут долго, уверяю вас. Все решают связи, как и у людей.

– Тогда делай то, что я велел ранее.

Голос Зильберрада стал совершенно бесцветным. Он смотрел на Урсулу не мигая, и в его глазах она видела только пустоту.

– Боюсь, и этого я не могу позволить, – мягко сказал отец Лукас. – Я уже упоминал, что Урсула – прихожанка моей церкви, а добрый пастырь должен оберегать своих овец.

Тогда Зильберрад бросился на нее сам. Но не успел он коснуться ее кожи, как отдернул руку, яростно зашипев, словно сам воздух обжег его. «Теперь, – подумала Урсула, – он понял». Теперь он подошел к той грани бессилия, на которой так долго стояла она. Теперь он знает, каково это.

…Они ушли. Просто ушли, потому что у Зильберрада больше не осталось против Урсулы никакого оружия. Он опустился на стул и не шевелился, когда они покидали порог его дома. Не плакал, не стонал, а лишь сидел неподвижно, низко опустив голову и рассматривая свои башмаки.

А Урсула чувствовала, что вырвалась на свободу. Теплая ночь пахла до того сладко, что грудь сжималась от легкой тоски. Отец Лукас бережно положил ее руку себе на локоть, и так они дошли до реки. Вода слабо сверкала в свете луны. Впервые за долгое время Урсула ощутила спокойствие на душе.

– Как он объяснит три трупа в своем доме?

Она не спрашивала, а рассуждала вслух, но отец Лукас все равно ответил:

– Его родной брат заседает в городском совете. Вот пусть он и придумывает объяснения: нападение грабителей, ведьминские козни… За него не беспокойтесь, дорогая Урсула. Лучше скажите, вы уже думали, что будете делать дальше?

– Так далеко я не заглядывала…

Горло все еще саднило.

– Хотелось бы и дальше жить под крышей поместья, если господин Вагнер позволит. Я привыкла к нему.

– Кристоф Вагнер уедет в ближайшее время.

– О! – Эта новость ее опечалила. – Далеко?

– В Виттенберг. Уверен, они с Ауэрханом возьмут вас с собой, если вы того захотите.

Она подошла к берегу – топкая земля прогибалась под ступнями – и прикрыла глаза.

– А если нет?

– Вы могли бы остаться в Шварцвальде. Стать хозяйкой поместья, если ваша душа этого желает. На какое-то время.

– А потом?

– А потом, – его дыхание защекотало ей шею, в точности как дыхание Зильберрада недавно, – вам станет скучно.

Они молчали. Мерно квакали лягушки. Издалека доносились вопли кошачьей свадьбы и короткие выкрики стражников, что патрулировали улицы. Обыкновенные звуки ночного города.

– Вы впечатлили меня сегодня, Урсула.

– Тем, что убила женщину и двоих детей?

– Тем, что не отступили от своих намерений и наказали обидчика, хотя все было против вас. Я видел много людей, способных за любой пустяк убить человека без всякого раскаяния. Вы не из таких. Тем важнее то, что вы сделали. У вас может быть большое будущее, Урсула. Вы же когда-то мечтали шить для любовниц кайзера. О чем вы мечтаете сейчас?

Она задумалась. Никогда в жизни она не испытывала такого душевного трепета, как тогда, когда увидела страшную догадку на лице Зильберрада. Но не он один был во всем виновен. Весь Оффенбург лежал во зле. Этот город сжег Эльзу Гвиннер, этот город безмолвствовал, когда маленькую девочку держали в ледяном карцере. Оффенбург привык перемалывать человеческие души в пыль. Однажды он тоже поймет.

– Я хочу, чтобы этот город страдал.

Она не была плохим человеком. Но временами хорошие люди вынуждены делать ужасные вещи, чтобы других ужасных вещей больше не происходило. Она, скорее, почувствовала, чем увидела улыбку отца Лукаса.

– Хорошо, если вы так хотите. Скоро этого станет мало, и вам захочется большего. Я буду рядом. Но для этого…

– Я должна подписать Пакт. Я знаю.

Они молчали, довольные друг другом.

– Раз уж мы теперь надолго связаны, – сказала она наконец, – я хочу, чтобы вы назвали себя. Не отец же Лукас, в самом деле?

Он взял ее за руку, и его темные глаза показались ей бездонными, как колодцы.

– Когда-то очень давно, когда у меня был иной облик, ваш патрон знал меня под именем Мефистофель.

* * *

Сумерки сгустились в коридоре, расползлись по лестницам. Ласточек сменили летучие мыши – их можно было узнать по рваному низкому полету. Кристоф Вагнер знал, что ему будет жаль покидать это место. Окруженная лесом усадьба много лет служила ему крепостью и защищала от невзгод. Тут, в месте, где он провел ночь смерти Доктора, он неожиданно обрел покой.

Ему знаком был запах перемен, что появляется в воздухе на границе лета и осени. В этот раз он отдавал солоностью крови и горечью пороха. Кристоф прикрыл глаза и долго сидел в саду, позволяя ночи укрыть себя теплым одеялом. Гасли окна его дома. Только в одном по-прежнему брезжил свет. Он взял трость, что принес ему заботливый Ауэрхан, и медленно, ступенька за ступенькой, поднялся к ее комнате. Постучал, хотя раньше никогда этого не делал, но вошел, не дожидаясь ответа.

Агата носила траур. Черное глухое платье подчеркивало темноту глаз. Вопреки ожиданиям, она не была ни бледна, ни растрепана. Даже волосы и те уложила с особым тщанием. Посередине комнаты стоял распахнутый сундук. Платья лежали вокруг так, словно еще мгновение назад в них были женщины, но затем упали и исчезли, оставив после себя лишь одежду.

Кристоф тяжело опустился в кресло.

– Я знаю, что сейчас творится в твоем сердце, моя дорогая.

Она покачала головой, отрицая его слова. Конечно, откуда же ему знать…

– Тебе кажется, что ты ничего не чувствуешь, что ты как будто отлежала душу. Это временно. Скоро ты начнешь чувствовать все сразу, и тогда внутри тебя разверзнется ад. Но ты справишься. Только заклинаю тебя: кто бы что ни предлагал, не делай глупостей! Ты сейчас уязвимее всего.

– Уже не сделала.

Вагнер подался вперед, отчего рана в животе отозвалась вспышкой боли.

– Кто-то уже являлся к тебе? Эти падальщики всегда наготове!

Агата придвинула кресло и села напротив. Раньше она выбрала бы место у его ног или на низком стульчике, но теперь держалась как равная. Рассказала, что к ней приходил Мефистофель под видом Рудольфа. Кристоф в ярости сдавил подлокотники кресла.

– Старая мразь и тут покоя не дает! Объявился через столько лет!

– Не беспокойся. Я его прогнала.

«Прогнала»… Их нельзя прогнать, милое дитя. Демоны ведут себя, как мошкара. Только тебе кажется, что облако устремилось за другим несчастным, как жалящие твари снова тут как тут.

Кристоф окинул взглядом комнату, задержался на раскрытом сундуке.

– Опять куда-то собираешься?

Агата пожала плечами:

– Сначала в Штутгарт. Хочу посмотреть дом, который мне оставил в наследство Рудольф.

– А потом?

Она вздохнула и тут же вздернула подбородок, готовая отразить его атаку:

– А потом в любой город, где идет охота на ведьм. Рудольф считал своей целью помогать обвиняемым бежать. Значит, и я должна делать то же самое, чтобы его смерть не была напрасной.

«Однажды ты поймешь, девочка, что смерти всегда напрасны. А много позже – что не стоит идти по следам мертвецов. Тебе может казаться, что так ты их догонишь, но это мираж, который будет только быстрее удаляться. Но я не стану говорить тебе об этом сейчас. Не время для нравоучений, когда утрата еще так свежа».

– А что же ребенок?

На самом деле младенец был последним, о ком Кристоф стал бы думать. Он и вспомнил-то о нем лишь потому, что временами Агата дотрагивалась до живота, словно проверяя, на месте ли плод.

– Поедет со мной, как легко догадаться. Не могу же я его вынуть и оставить здесь. А что будете делать вы? Ауэрхан упоминал, что вы тоже уезжаете.

– Да. В Виттенберг. Странно будет вновь очутиться в городе, где провел детство.

Семьдесят лет он не бывал там, где впервые повстречал человека, навсегда изменившего его жизнь.

– Чем вы займетесь там?

– Буду исправлять свои ошибки, – засмеялся он. – Ауэрхан говорит, там есть какая-то школа, где обучаются чернокнижники. Обучаются паршиво, едят помои и ночуют в землянке. Хочу привести это место в приличный вид. А еще старый черт твердит о надвигающейся войне. Так что, пожалуй, займусь спасением всех ценных рукописей, до которых сумею дотянуться. Фауст хотел бы, чтобы я так поступил. Я ошибся, положив все яйца в одну корзину…

– Я тоже яйцо? – Агата неожиданно улыбнулась.

– Нет. Ты – корзина. Я не смог привязать тебя к одному месту и не сумел привязать тебя к себе. Но, – он поднял палец вверх, подчеркивая значимость своих слов, – я много вложил в тебя. Думаю, надо было поменьше. Теперь, вместо того чтобы обучать одного человека всему подряд, я стану учить многих, но по чуть-чуть. Никогда не был однолюбом, не стоило и начинать.

– Я желаю вам преуспеть.

Она взяла его за руку, и он накрыл ее хрупкую кисть своей.

– Ты не возражаешь, если я спрошу?

Агата кивнула, разрешая.

– Почему ты не сказала «да» Мефистофелю? Уже через месяц он стал бы неотличим от Рудольфа. Ты бы даже не заметила разницы.

– Рудольф верил, что люди после смерти могут соединиться только в раю. Если это так, то мне очень-очень нужно попасть в Царствие Небесное. А для этого требуется приложить немало усилий. Но, как вы всегда говорили, я упрямая.

Кристоф улыбнулся. А еще она обстоятельная. Он хорошо ее обучил. Агате не занимать прилежания. Она проследует к вратам Эдема так же, как до того шла к великому знанию, – ни на мгновение не сомневаясь в правильности избранного пути, шаг за шагом двигаясь к своей цели… Кристоф Вагнер по праву мог гордиться своим творением. Пускай из нее не вышло второго Фауста, так ведь и из него не вышло. В глубине души он как был обычным задиристым подавальщиком в трактире, так и остался.

Внезапно он понял: то, что сейчас происходит между ними, – не прощание. Агата еще много раз будет появляться в его жизни и снова исчезать, пока однажды не наступит день, когда она не приедет в обещанное время. Он будет ждать ее дни, месяцы и даже годы, пока не поймет окончательно, что она ушла. А она в это время предстанет перед ключником Петром, требуя немедленно пропустить ее к мужу. «Я вела праведную жизнь, – твердо скажет она, – я все подсчитала, я вывела формулу. Я имею право войти в рай. А если вы меня не пропустите, то я взорву эти врата и все равно войду. Это то, чему меня научил богохульник и развратник Кристоф Вагнер».

Конец

Послесловие

Традиционно мне хотелось бы сказать пару слов о моих героях, которым я бесконечно благодарна за проведенное с ними время. Начиная книгу, я твердо знала, что в ней Кристофу Вагнеру предстоит найти себе ученика. До того как он реорганизовал (не побоюсь этого слова) черную школу в Виттенберге, он ведь должен был опробовать свою теорию на учениках.

Но я не знала, кто станет первым воспитанником Кристофа, пока не наткнулась на историю Агаты Гвиннер. Ее мать, Эльза Гвиннер, действительно была казнена 21 декабря 1601 года, проведя в заточении несколько месяцев, претерпев жестокие муки, но до последнего отрицая все обвинения. Зато ее дочь Агата, не вынеся пыток, согласилась дать показания против матери. Во время очной ставки, узнав, что родная дочь свидетельствовала против нее, Эльза в гневе воскликнула: «Почему я не утопила тебя во время первого купания?» Тогда Агата ответила: «О, если бы ты только это сделала…»

Саму Агату тоже обвиняли в ведовстве и в том, что она вместе с матерью вызывала бурю, чтобы уничтожить урожай и поднять цену на хлеб. После казни матери ее выслали в Вайссенбург. Скорее всего, Агата была значительно старше, чем описано в моей книге, хотя точного возраста мы не знаем. Последнее, что известно о ней, – это то, что четыре года спустя, в 1605 году, в награду за хорошее поведение ей разрешили навещать отца в Оффенбурге. К тому времени она была уже замужем. Надеюсь, Агата простит мне столь вольное обращение с ее судьбой.

Имена и истории сожженных в Оффенбурге и Эльвангене ведьм я постаралась оставить нетронутыми. В начале века казни все еще были редким событием, а вот за 1627–1629 годы в одном только Оффенбурге было казнено 79 человек.

Что касается намерения Урсулы заставить Оффенбург страдать, то осуществит она его очень нескоро. В сентябре 1689 года город, за исключением монастыря и двух зданий, был полностью разрушен французами в ходе Войны Аугсбургской лиги.

Не могу обойти умолчанием такого важного для книги персонажа, как Рупрехт Зильберрад. Он был человеком сомнительной репутации, отличался скверным характером и нажил много врагов. Из-за него погибла не одна только Эльза Гвиннер. Впрочем, возмездие настигло и его. 20 апреля 1629 года человек по имени Томас Виттих подал в суд на Зильберрада: оказывается, уже не одна осужденная на казнь ведьма указала его в качестве своего сообщника. Зильберрада задержали и бросили в тюрьму. На протяжении месяца он стойко переносил пытки, пока в ход не пошел «колдовской стул», чье сиденье и спинка сплошь были покрыты острыми шипами. И без того чрезвычайно эффективное орудие пытки становилось еще эффективнее, если его нагреть. Иронично, что во многом благодаря Зильберраду это кресло было привезено в Ортенау. В конце концов ему пришлось сознаться, и 6 июля 1629 года Зильберрад был казнен вместе с пятью другими обвиняемыми.

Мне нравится думать, что он попытался обмануть своего демона, за что и был наказан.

Что тут скажешь… Договариваясь с демонами, никогда не поворачивайтесь к ним спиной.

Примечания

1

«Ибо он – гордый дух и не может выносить презрения» (лат.).

2

В те времена кухни были снабжены большой печью, занимавшей целую отдельную комнатку и служившей основанием дымохода. Она использовалась для приготовления пищи и обогрева дома. В некоторых печах были встроенные цистерны с водой.

3

В те времена в Германии рыба появлялась на столе всего треть года, и ее всегда подавали в полдень. В основном это была соленая или копченая сельдь.

4

Алхимическая печь.

5

Работа с первичной материей с целью создания философского камня. Предполагает также духовную работу алхимика.

6

На Сретение в Германии слугам выплачивали остаток годовой заработной платы. После этого они могли искать новую работу или остаться у предыдущего хозяина еще на год.

7

Строго говоря, это не совсем покров, а накидка – антепендиум, – которая в католических храмах закрывает фронтальную часть алтаря.

8

Хюммельхен – традиционный германский народный инструмент, напоминающий волынку.

9

Они говорят о народном немецком танце Zwiefacher. В Швабии его называли «Град и Унград» (Grad und Ungrad), а в Шварцвальде – «Хойбергер» (Heuberger).

10

Еккл. 8:15.

11

Книга Притчей Соломоновых 16:33.

12

Йорг Абриель – палач из Шонгау (1572–1594).

13

В церковнославянском переводе псалом 117. На Вербное воскресенье во время шествия поются строки 19–29: «Aperite mihi portas iustitiae, ingressus in eas confitebor Domino…» («Отворите мне врата правды; войду в них, прославлю Господа…»).

14

Псалом 24 (в церковнославянском переводе 23).

15

Круглый гофрированный воротник из накрахмаленной ткани или кружев, плотно охватывающий шею. В Германии они были очень объемными и назывались мельничными жерновами.

16

Агата, конечно, говорит не о «Тайной вечере» Леонардо да Винчи, а о более поздних копиях. Оригинал картины к тому времени был полностью испорчен. Первые попытки его реставрации относятся только к 1726 году.

17

Имеется в виду Генрих IV Французский, который вмешался в конфликт императора Рудольфа II с протестантскими князьями и поддержал унию.

18

«Трактат о ядах и болезнях, порождаемых ими».

19

Смесь из 65 ингредиентов, «универсальное лекарство».

20

Мнимое универсальное противоядие, которое должно излечивать все без исключения отравления.

21

Книга пророка Иезекииля, 1:15.

22

Старое название тифа.

23

Кристоф цитирует известную сатирико-дидактическую поэму Себастьяна Бранта «Корабль дураков» (пер. Льва Пеньковского).

24

Имеется в виду легендарная рукопись Liber officiorum spirituum, seu Liber dictus Empto. Salomonis, de principibus regibus daemoniorum, которой, по его собственным словам, вдохновлялся знаменитый немецкий и голландский врач и оккультист Иоганн Вейер, написавший «Иерархию демонов» (1563).

25

«О строении человеческого тела» Андреаса Везалия.

26

Вплоть до XVIII века цирюльник (нем. Bader) исполнял функции одновременно банщика, парикмахера и хирурга: отворял кровь, рвал больные зубы, лечил раны и переломы, вправлял вывихи и мог даже выполнять ампутации. Дипломированный врач не стал бы заниматься таким грязным ремеслом. Вдобавок многие врачи имели духовный сан, а священникам запрещалось проливать кровь. Поэтому цирюльники долгое время оставались чем-то вроде низшей касты в медицине. Они были помощниками врачей или практиковали самостоятельно, в том числе лечили бедняков.

27

Ванны с корой гваякового дерева считались средством для лечения сифилиса и ряда других недугов.

28

Личный врач при монархе или другом высокопоставленном лице.

29

Немецкий врач (1572–1621), профессор Марбургского университета.

30

Немецкий врач (1540–1600), который наиболее известен тем, что первым проиллюстрировал венозные клапаны в своей книге Tres Orationes (1585).

31

«Подобно тому, как бывает иногда милосердие, которое наказывает, так бывает жестокость, которая щадит» (бл. Аврелий Августин).

32

В то время прически часто публиковали именно в сборниках рецептов.

33

Жан Фернель и Джироламо Кардано различали симптомы и признаки болезней. Симптомами они называли внешние проявления или последствия заболевания, а признаки (signa) врач интерпретировал для диагностики, прогноза и лечения.

34

В то время отравленным ожогом считался ожог, нанесенный порохом.

35

Corpus iuris civilis – свод гражданского римского права. Вероятно, у демонов есть свой свод законов.

36

Ветхозаветная блудница, которая соблазнила своего свекра, притворившись, собственно, блудницей.

37

С 24 на 25 июня.

38

Бутцеграале – фольклорный персонаж, которым пугают непослушных детей.

39

О женитьбе архидемона на девушке по имени Онеста можно прочесть в сказке итальянского писателя Никколо Макиавелли «Черт, который женился» (1518), а упоминание о его назначении во Францию – в трактате немецкого оккультиста Иоганна Вейера «De Praestigius Daemonum» (1563).

40

Алхимический термин. Последняя стадия великого делания.

41

Имеются в виду священник Эберхард Бертхольд и его сестра Доротея Бертхольд.

42

Отец Эберхард отсылает к Откровению Иоанна Богослова, где упоминается Зверь, вышедший из моря.

43

Даты немного изменены – на самом деле казнь состоялась 19 ноября.

44

Если верить Данте, на шестой круг попадают еретики и лжеучители, в третий пояс седьмого круга – те, кто глумится над Богом (богохульники) и естеством (содомиты). Четвертая щель восьмого круга – место для прорицателей и звездочетов.

45

Во многих городах Германии гильдии мясников вменялась в обязанность перевозка писем и посылок. Благодаря этому появилась так называемая почта мясников (Metzger Post), которую считают первой международной почтой Средневековья. Ее представители обеспечивали курьерскую доставку и сообщали о своем прибытии звуком рожка, который потом стал общеизвестным символом почты. В описываемое время почта мясников еще действовала, и только в 1637 году вместо нее монопольную почтовую привилегию в Священной Римской империи получила почтовая система, организованная семейством Турн-и-Таксис.

46

Авторы «Молота ведьм».

47

Рудольф говорит о булле Super illius specula (1326) папы Иоанна XXII, где тот отлучил от церкви всех, кто вызывал демонов, а также о булле Summis desiderantes affectibus (1484) папы Иннокентия VIII, где он призывал уничтожить ведьм в Рейнской области. Эта же булла наделяла авторов «Молота ведьм» особыми полномочиями.

48

Согласно уголовно-судебному уложению Священной Римской империи Constitutio Criminalis Carolina, изнасилование каралось смертной казнью, но лишь в том случае, если преступник «обесчестит неопороченную замужнюю женщину, вдову или лишит невинности девушку» (ст. 119). Закон защищал не женщину как таковую, а ее социальный статус. Поэтому считалось, что, например, проститутку изнасиловать нельзя, поскольку она и без того утратила «честь». Соответственно, Зильберрад не видел в своих действиях преступления. С его точки зрения, Урсула, которую он считал распутницей, была законной жертвой, и можно было говорить лишь о компенсации за секс с ней без разрешения нанимателя.

Content

Уна Харт
Хозяйка Шварцвальда

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Интерлюдия

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Интерлюдия

Глава 8

Интерлюдия

Часть 2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Интерлюдия

Часть 3

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Интерлюдия

Часть 4

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Интерлюдия

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Послесловие

Примечания