Аннали Ньюиц

Альтернативная линия времени

Посвящается Чарли Джейн – бунтарке.

Я знаю, что хочу забрать тебя домой.

До этой точки путники лишь наблюдали историю.

Задача заключается в том, чтобы ее изменить.

СЕНАТОР-РЕСПУБЛИКАНЕЦ ОТ МАССАЧУСЕТСА ГАРРИЭТ ТАБМЕН[1] (1883 ГОД)

Не видал он улиц Каира,

«Мидуэю» всегда был не рад.

И остался без хучи-кучи.

Несчастливый парень из села!

ПРИНЦЕССА АСИНАФА (1893 ГОД)

Я хочу увидеть длинненьких,

Я хочу увидеть маленьких,

Я хочу увидеть толстеньких,

Я хочу увидеть худеньких,

Я хочу увидеть странненьких

И еще нормальных девочек,

Видеть я хочу брюнеточек,

Видеть я хочу блондиночек,

Я хочу увидеть паинек,

Я хочу увидеть шлюх,

Шлюх, шлюх, я хочу увидеть шлюх!

«ЧЕРНАЯ ОБРАЗИНА» (1992 ГОД)

Annalee Newitz

THE FUTURE OF ANOTHER TIMELINE

Copyright © 2019 by Annalee Newitz

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© С. Саксин, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

Тесс

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Вдалеке били барабаны, словно участившийся пульс. Людской поток двигался по грунтовой дороге: кожаные ботфорты выше колена, глаза подведены колем, в ушах и губах кольца из драгоценных металлов. Кто-то собирался на просторной площади перед крутой дорогой, ведущей к амфитеатру, чтобы сжечь в костре вещи, украденные у врагов. Дым был насыщен запахом чего-то старинного и жуткого: горели материалы гораздо более древние, чем человечество. Ржавый закат окрашивал все вокруг в кроваво-красный цвет, и крики тех, кто стоял вокруг костров, смешивались с отголосками далекого пения.

Это мог быть Рим времен Нерона. Это мог быть Самарканд после бегства согдийцев. Это мог быть новый Стамбул Ататюрка или праздник в каньоне Чако[2]… Здесь смешивались технологии неолита, Средних веков и индустриального общества. Крики были геохронологически нейтральными.

Я остановилась, вдыхая токсины, глядя на то, как женщина с иссиня-черными и ярко-голубыми губами делает вид, будто ест паука.

– Мишель, это уже чересчур! – рассмеялась одна из ее спутниц. – Мы ведь не на концерте Оззи[3]!

Они задержались у билетной кассы, чтобы показать непристойный жест «Борцам с пороками», группе протестующих консервативного толка, размахивающих плакатами с цитатами из Библии. Кое-кто из «Борцов» жег компакт-диски в мусорном баке, и запах горелого пластика окутывал демонстрантов ядовитым облаком.

Машина времени доставила меня не на какую-то древнюю войну или антиимпериалистические торжества. Я оказалась в 1992 году в открытом концертном зале «Мидоус» в Ирвине, в самом сердце округа Орандж, Верхняя Калифорния. В самое ближайшее время мне предстояло увидеть выступление величайших панк-рок-групп этого десятилетия. Однако я прибыла сюда не ради исторического туризма. Где-то в этой пестрой, шумной толпе зрел опасный заговор. Мне нужно было выяснить, кто за ним стоит. Если этим подонкам удастся одержать вверх, они уничтожат путешествие во времени, навсегда приковав нас к одной-единственной версии истории.

Купив место на лужайке, я поспешила по петляющей дорожке к рядам кресел, залитых ярким светом прожекторов. Открытый концертный зал был довольно небольшим, с крутыми ярусами амфитеатра перед вожделенной сценой. Покрытый лужами зеленый полукруг расположенной еще выше лужайки был завален пустыми банками из-под пива. Но даже здесь, на самом верху, воздух вибрировал восторженным предвкушением выступления главной звезды. Пятна света прожекторов беспорядочно метались по сцене.

Вокалистка «Черной Образины», Великолепная Гарсия, вышла на сцену одна; на ее драной юбке сверкали блестки.

– О-ЛЯ-ЛЯ, СУЧКИ! – свирепо взревела она. – ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ НАЗВАЛ ВАС СЕГОДНЯ ШЛЮХАМИ, ПОВТОРИТЕ ЭТО СЛОВО ВМЕСТЕ СО МНОЙ! ШЛЮХИ! ШЛЮХИ! ШЛЮХИ!

Все девушки вокруг меня присоединились к ней, образовав хор. Они были в стоптанных ботинках армейского образца, протертых джинсах и рваных платьях. Покрытые татуировками и с выкрашенными черным лаком ногтями, они были похожи на бесстрашных воительниц с другой планеты. Их всклокоченные волосы светились всеми мыслимыми оттенками искусственных красок.

– ШЛЮХИ, ВЫ ПРЕКРАСНЫ! – Вскинув кулак вверх, Великолепная направила микрофон в зал, продолжая распевать: – ШЛЮХИ, ШЛЮХИ, ШЛЮХИ!

Когда я ходила на этот концерт в первый раз, я была сердитым шестнадцатилетним подростком с неприличным для пригорода обилием пирсинга, в военной куртке поверх платья пятидесятых годов.

Сейчас мне сорок семь по документам (пятьдесят пять, если учитывать путешествия). Мой взгляд замечал то, на что я никак не обратила бы внимания тогда. Все казались такими ободранными, но в то же время холеными. Наши бунтарские наряды были слеплены из дорогих вещей, которые мы видели в какой-нибудь статье «Нью-Йорк таймс» о гранже[4]. Но больше всего меня бесило то, чем занимались зрители, ожидая начала выступления. Никто не посылал сообщения и не делал селфи. А без телефонов люди не знали, что им делать со своими глазами. И я тоже не знала. Я увидела, как парень в футболке с изображением группы «Мертвый Кеннеди» насильно вливает что-то из фляжки в рот девице, уже настолько пьяной, что ей с огромным трудом удавалось удерживаться на высоченных ботинках на платформе. Качнувшись, девица повалилась на своего приятеля, и тот торжествующе поднял вверх большой палец, хвалясь перед своим приятелем. Теперь эти омерзительные сцены, когда-то вдохновлявшие меня, наводили на мысли о будущих банкирах и управляющих в крупных компаниях, учащихся приставать к женщинам.

На сцену выбежали остальные музыканты. Завизжала гитара Мариселы Эрнандес, накладываясь на грохот барабанов и буханье басов. Вокруг нас табачный дым и звук смешались в пульсирующее марево. С моего удаленного насеста Великолепная казалась крошечной фигуркой с самым громким голосом в мире.

– ЭТА ПЕСНЯ О ДЕВУШКАХ ИЗ МЕКСИКИ, КОТОРЫЕ СОБИРАЮТ ФРУКТЫ НА ВАШИХ ФЕРМАХ В ИРВИНЕ! РАЗОРВЕМ ДОЛБАНЫЕ СЕТИ НА ГРАНИЦЕ И ПОЛОЖИМ КОНЕЦ УБИЙСТВАМ!

Эти слова вернули меня назад. В 1991 году большая группа беженцев из Мексики утонула в Калифорнийском заливе, когда, казалось, уже благополучно достигла американской земли в Бахе. Беженцы запутались в сетях, которые выставила в прибрежных водах береговая охрана, чтобы пресечь поток нелегальных иммигрантов.

Музыка проникла внутрь меня, сливаясь с мышцами и костями. Мне нужно было сделать дело, однако я не могла пошевелиться: «Черная Образина» оставалась здесь единственной константой, не искаженной моим разочарованием. Группа по-прежнему обладала силой, способной заменить мой цинизм чувством, колеблющимся между надеждой и яростью. Стробирующий свет разрывал темноту, и безумное неистовство зрителей, достигнув пика, устремлялось дальше, к чему-то революционному.

Тут я почувствовала, как чья-то широкая ладонь больно стиснула мне плечо и здоровенное мужское тело вжалось мне в спину. Я попыталась отпихнуть незнакомца локтем и высвободиться, но тот, кого я по-прежнему не видела, удержал меня на месте. Наклонившись к моему уху, он прошептал-прокричал, перекрывая музыку:

– Я понимаю, что у тебя в таком возрасте уже много дочерей и ты тревожишься за их будущее. – Голос его был мягким, и в теплом дыхании чувствовался аромат лаванды и мяты. Продолжая сжимать мое плечо, другой рукой неизвестный принялся растирать мне шею. – Вот почему ты ходишь в такие места. Чтобы найти для женщин лучшую долю. Мы тоже хотим этого. Может быть, ты отбросишь свои предрассудки насчет мужчин и почитаешь наш журнал.

Наконец он отпустил меня, и я развернулась к нему лицом. Незнакомец достал из потрепанной сумки «Кинко» свой журнал. Обложку украшали зернистые ксерокопии женщин в цепях, а название было составлено из букв, вырезанных из других журналов: «ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ – ЭТО ЛОЖЬ». Пролистав страницы, покрытые убористым шрифтом и грязными иллюстрациями, я обнаружила несколько затасканных тезисов из политики провинциальной промывки мозгов: в университетах учат конформизму, превращают человека в бездушный корпоративный механизм, уничтожают истинное искусство и так далее, и тому подобное. Однако присутствовала еще и своеобразная жилка гендерной политики. Снова и снова безымянные авторы проповедовали: высшее образование «уничтожает женские свободы, унаследованные от наших предков в африканских саваннах», «убивает детородные функции». Я пробежала взглядом один абзац.

Женщинам от природы свойственно сострадание, а колледжи терзают их искусственным рационализмом. Миллионы лет эволюции привели к тому, чтобы мужчины господствовали в мире, производящем инструменты, как то: наука и политика, а женщины повелевали эмоциональной экспрессией и вскармливали искусство. Высшее образование отрицает эту биологическую реальность, чем объясняется то, что многие женщины такого невысокого мнения о себе. Но так быть не должно! На хрен высшее образование! Пришла пора освобождения!

Весь журнал был посвящен идее, почему женщинам не нужно высшее образование. Я подняла взгляд на незнакомца, готовая резко высказать все, что я о нем думаю, но когда увидела его лицо, слова застряли у меня в горле. Это было невозможно. Я не могла забыть эти черты, такие идеальные, словно он был выращен в резервуаре, заполненном мужскими журналами. В последний раз я видела его в 1880 году, на лекции о противодействии порокам в Нью-Йорке. Он был среди тех, кто толпился вокруг Энтони Комстока[5], хлебая гневные выпады известного борца за мораль, призывающего к крестовому походу против контроля рождаемости и абортов. Затем, во время шествия, он одарил меня очаровательной улыбкой, прежде чем с силой ткнуть кулаком в грудь. Пытаясь отдышаться, я «списала» его как одного из юнцов из Ассоциации молодых христиан[6], подпавших под чары Комстока. Однако теперь поняла: тут нечто большее. Он был путешественником. Притворившись, будто журнал мне интересен, я украдкой еще раз взглянула на мужчину. На вид ему сейчас было на несколько лет меньше, чем в 1880 году, так что, возможно, для него это была первая встреча со мной. В настоящий момент его светлые волосы были собраны в остроконечные иглы в нелепом подражании Билли Айдолу[7].

Он воспринял мое молчание как приглашение и снова склонился ко мне, прикоснувшись к плечу.

– Вижу, ты еще не до конца понимаешь, но тебе уже интересно. Мы с друзьями здесь для того, чтобы помочь, если мы тебе потребуемся.

Он указал на других мужчин с черными повязками на бицепсах, раздающих журналы женщинам в толпе. Несмотря на то что всеобщее внимание было приковано к продолжающей свое выступление «Черной Образине», им удалось всучить несколько экземпляров. Грудь мне сдавил ледяной комок страха. Этот тип и его приятели сажали семена идей, готовясь к долгой игре, – они стремились лишить этих женщин выбора в будущем. Это был классический пример того, чем категорически запрещено заниматься путешественникам, – подправлять линию времени.

В настоящий момент я выискивала активистов, выступающих против путешествий, которые стремились прекратить работу Машин. Для путешественника подобная политическая позиция была крайне маловероятна, однако с этим типом что-то явно было не так. Поэтому я последовала за ним на безопасном удалении, наблюдая, как он перемещается от одной женщины к другой, нашептывая им что-то на ухо, сбивая их с одного из немногих путей, ведущих к власти. Наконец, у самой границы амфитеатра мужчины с черными повязками собрались вместе. Остановившись неподалеку, я стрельнула сигарету у потрепанного панка в годах, стараясь уловить обрывки разговора путешественников.

– По-моему, сегодня нам удалось обратить многих. Отличная работа. – Это сказал Билли Айдол, тип, которого я больше сотни лет назад видела в свите Комстока.

– Полагаешь, мы сможем осуществить редактирование до того, как время остановится? – спросил другой мужчина.

– Возможно, нам придется вернуться на сотню лет назад.

– Сколько еще ждать? Когда мы вернем свои права? Это тянется слишком долго. Думаю, нужно ударить по Машинам сейчас.

Далее их голоса потонули в реве толпы.

У меня в голове сформулировалась страшная догадка. Существует одна-единственная причина, почему у путешественника может возникнуть желание запереть линию времени, и это возможно только в том случае, если он собирается осуществить последнюю, окончательную правку, отменить которую будет уже нельзя. Я снова взглянула на журнал. Как раз такой пропагандой воспользовались бы последователи Комстока, чтобы отменить тайные исправления, сделанные мною и моими подругами из «Дочерей Гарриэт».

Мы, «Дочери», частенько спорили о том, не приходится ли нам иметь дело с какой-то враждебной группой. Даже когда нам казалось, что мы в прошлом добились значительного прогресса, настоящее упорно отказывалось изменяться. Однако, помимо постоянного разочарования, никаких доказательств противодействия у нас не было. Казалось, мы сражались с призраками.

И вот теперь эти призраки превратились в реальных людей.

«Комстокер» заканчивал гневную обличительную тираду.

– Вот что происходит, когда мужчины становятся жертвами, – сказал он, указывая на амфитеатр. – Но когда мы завладеем Машиной, этот мир никто уже не вспомнит!

В этот момент он обернулся и увидел, что я внимательно слушаю. Его лицо скривилось в отвратительной кривой гримасе: он узнал меня и понял, что я не из этого времени.

– Хватайте ее! – воскликнул он, указывая на меня. – Она одна из них!

И тотчас же четверо мужчин с бледными лицами и черными повязками посмотрели на меня.

Я бросилась бежать, протискиваясь мимо охранников в направлении толпы, обступившей сцену. «Черная Образина» исполняла очередную оглушительную песню, которой я не слышала из-за стука крови в висках. Я потонула в плотной стене тел, хаотично размахивающих руками. Со всех сторон судорожно дергались девушки, от которых пахло чесноком и распавшимся нейлоном. Билли Айдол оказался так близко, что я успела разглядеть кислотные проплешины у него на джинсах, перед тем как он схватил меня за шиворот.

– Убери свои руки! – крикнула я. – У меня друзья в Хронологической академии, и им точно не понравится то, как вы пытаетесь изменить линию времени своими гребаными журналами в духе Комстока! Вас отправят обратно в вашу родную эпоху, и вы больше никогда не сможете путешествовать!

На сцене Марисела завела убойное соло. Я сверкнула глазами на Билли Айдола, надеясь, что он мне поверит, поскольку не было никаких гарантий того, что Хронологическая академия посчитает подобные действия нарушением правил. Или не поймает меня на том же. Однако угроза сработала. Презрительно усмехнувшись, последователь Комстока отпустил меня.

– Долбаная мужененавистница! – Он находился так близко, что я снова почувствовала его необычное сладковатое дыхание. – Ты и твои сестры – генетический тупик! Когда я в следующий раз увижу тебя ниже по течению, я позабочусь о том, чтобы тебя наказали за распущенность.

После чего он толкнул меня на какую-то девицу, которая отпрянула назад, а затем набросилась на него с безумным карканьем. Пронзительно крича и молотя руками, она била «комстокера» до тех пор, пока тот не предпочел ретироваться от сцены и затеряться в толпе. Оно было к лучшему – по крайней мере, в настоящий момент. Я двигалась вместе с другими зрителями, в толчее и давке, но в то же время в безопасности. Вспышки прожекторов над сценой выхватывали «комстокера», который собрал своих приятелей с черными повязками и направился в сторону выхода. Хотелось надеяться, что я их хоть немного напугала, хотя с моей стороны было крайне глупо так раскрывать себя.

По крайней мере, я подтвердила доклад Беренис на последнем собрании «Дочерей Гарриэт». Беренис отправилась в 1992 год в Лос-Анджелес собирать на месте информацию о движении противников путешествий. Один из источников сообщил ей, что встречал каких-то экстремистов на массовых концертах. Я предположила, что вот этот концерт в Ирвине – как раз то место, где можно их искать. Отношение именно к этому концерту «Черной Образины» было крайне противоречивым: «Борцы с пороками» называли группу вратами, ведущими в преисподнюю, а популярный музыкальный журнал «Роллинг стоун» считал предстоящий концерт самым ожидаемым событием весны. Здесь должны были собраться все, и в первую очередь те, кто считал себя радикалами.

Разумеется, я предпочла не говорить «Сестрам» о том, что в юности уже побывала на этом концерте. Если бы я упомянула об этой маленькой детали, меня ни за что не направили бы сюда. Никто не знал, что происходит с путешественниками, которые встречали самих себя, но только моложе; это было запрещено и считалось настолько аморальным, что большинство ученых мужей предпочитало избегать даже саму тему. Единственное подробное описание подобной встречи можно было почерпнуть из средневековой рукописи о жизни одного старого разорившегося путешественника, который с помощью Машины вернулся на тридцать лет назад в прошлое, чтобы дать самому себе совет о том, как поступить с деньгами. Вернувшись в настоящее, путешественник обнаружил, что его дом стал прекрасным особняком. Но затем у него начали рассыпа́ться кости, и до конца жизни его донимала стая крошечных демонов, непрестанно кружащих над головой.

Подобные фантазии меня не тревожили. Они являлись неотъемлемой частью всех средневековых рукописей (вместе с женщинами, рожающими чудовищ). Я думала об угрозах линии времени – нашей единственной линии времени, чья естественная стабильность обеспечивалась постоянными проверками и исправлениями.

Девица, отшившая последователя Комстока, повернулась ко мне, и у меня в груди все оборвалось. Я была настолько взволнована случившимся, что узнала ее только теперь. Это была Хитер, моя подруга-одноклассница. Она снова пролаяла безумный смешок, и я отчетливо разглядела под кружевным лифом ее платья футболку с Чудо-женщиной[8]. В старших классах школы все мы были одержимы фильмами про Чудо-женщину и их затянутой в кожу и сетку героиней.

Я в панике огляделась по сторонам. Я тоже нахожусь где-то поблизости? Мне казалось, что тогда я сидела на трибуне, вот почему сейчас я так старательно избегала амфитеатра. Однако мои воспоминания о сегодняшнем концерте были очень расплывчатыми. Возможно, именно в этом и крылась проблема: молодая я казалась себе такой далекой, что теперь я понадеялась (полная глупость), что избежать встречи с ней будет очень просто. Я искала взглядом саму себя в прошлом до тех пор, пока луч прожектора не выхватил крутые ряды кресел, на которых я мельком разглядела ее (себя) в обществе двух своих лучших на тот момент подруг. Сидевшая справа от меня Сооджин сосредоточенно изучала технику игры на гитаре Мариселы, а рядом, слева, сидела та, с кем мы дружили с глубокого детства. Вскинув в воздух кулаки, мы с ней вопили во всю глотку, подпевая Великолепной Гарсии. Увидев нас со стороны, я отметила, что наша дружба проявлялась даже в том, что одевались мы одинаково. Мы были в старомодных потрепанных платьях и высоких армейских ботинках. В ту пору все принимали нас за родных сестер, что было не так уж и далеко от правды, ведь мы были клонами девочки-бунтарки и отличались только волосами.

Этот бледно-белый парень грубо схватил Хитер, и та, не удержавшись на ногах, повалилась на него, с растянутыми в широкой улыбке ярко накрашенными губами на коричневом лице. Правое ухо парня было утыкано булавками и покрыто спекшейся кровью. Травматический пирсинг. Очень в духе панка.

Как его звали? У меня в памяти застрял зазубренным осколком образ, болезненный и нечеткий. Твою мать! Месиво психологической грязи, в котором обыкновенно тонули мои школьные воспоминания, исчезло, оставив четкую картину того, как будет выглядеть лицо этого парня через три часа (залитое кровью). Я смотрела, как он дергается в такт музыке, такой сердитый и живой. Мне нужно было вмешаться. В противном случае произойдет что-то ужасное. Много всего ужасного. И все это приведет к изуродованному телу, которое лишили жизни и сбросили с моста.

Теперь, когда я находилась здесь, быть может, я могла исправить это повествование и сделать так, чтобы все было хорошо. Я протиснулась из толпы, прочь от смеха Хитер и своего собственного помолодевшего лица, на дорожку, ведущую к стоянке. Проходя мимо ларька с сувенирами, я ощутила болезненный укол ностальгии, прочитав широко известный в свое время призыв «Черной Образины»: «СДЕЛАЕМ ТАК, ЧТОБЫ КАЛИФОРНИЯ СНОВА СТАЛА МЕКСИКАНСКОЙ! ОТСОСИ МОЙ ПЛАСТИКОВЫЙ ЧЛЕН! ШЛЮХИ ВСЕХ СТРАН, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ!» Наконец я добралась до своей взятой напрокат машины. Музыканты еще не начали исполнять на бис – это давало мне достаточно времени, чтобы сделать правку. Повернув ключ зажигания, я ощутила волну безрассудства. Я правда вернулась сюда из-за донесения Беренис или же с самого начала подсознательно надеялась на что-то подобное? На какой-то предлог вмешаться в свое собственное прошлое?

Я пожалела о том, что не могу вспомнить ту кратчайшую дорогу, по которой проехала тридцать восемь лет назад, напрямую мимо торговых центров, церквей и обнесенных стеной жилых комплексов Ирвина. Сейчас мне предстояло бороться со сплошными заторами. Вывернув на шоссе 405, я сбросила скорость, размышляя о том, что делаю. «Дочери Гарриэт» ждали моего возвращения в 2022 год, и мне нужно было рассказать им о последователях Комстока. Я должна была вернуться к Машине. Однако ситуация была чрезвычайной – необходимо спасти тому парню жизнь.

Глава 2

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Я обожала эту короткую паузу перед выступлением на бис. Можно было притвориться, что «Черная Образина» не вернется на сцену, если мы не взорвем мир своими оглушительными криками. Все повскакивали со своих мест и вопили, а я колотила ногой по своему креслу так, что амфитеатр «Мидоус» превратился в эпицентр небольшого землетрясения, проникающего своими высокочастотными вибрациями сквозь земную кору. На какие-то считаные мгновения мы стали цифрой на шкале Рихтера[9]. Я подняла взгляд на небо, покрытое рассеивающимися облачками от взрывов пиротехники, страстно желая, чтобы это ощущение длилось вечно.

– Где Хитер? – склонилась ко мне Лиззи, и я ощутила щекой колючую щетину ее налаченного ирокеза. Все называли нас родными сестрами, до тех пор пока она не выкрасилась блондинкой и не проколола себе нижнюю губу.

Я указала на толпу перед сценой:

– Она ушла туда вместе со Скоттом!

Великолепная вернулась на сцену, следом за ней – Марисела с гитарой, и они с ходу рубанули песню со своего первого альбома «Наше время украли». У меня дома в комнате на стене висел плакат с его обложкой, с красочным изображением того, как выглядели Машины сотни миллионов лет назад, до того как интерфейсы разрушились, превратившись в ничто. Это был вид с высоты птичьего полета, с двумя красными скалами в форме полумесяцев, которые изгибались вокруг круглой перламутровой площадки, закрывающей вход в подземную нору. С такого ракурса это было похоже на красивое стилизованное влагалище и клитор. Однако на самом деле это было древнее скальное образование. Я сразу влюбилась в эту картину, и с тех пор меня приводило в восторг все, что делала «Черная Образина».

После того как затихли последние аккорды, все стало далеким и пустым.

– Надеюсь, мы разыщем Хитер, – проворчала Лиззи. – У нее мои сигареты, блин.

Пожав плечами, я попыталась ухватиться за это ожидание возвращения на бис, но поймала себя на том, что меня захлестывает разочарование. Наверное, концерт получился неплохим, но настроение все равно было отвратительным. «Черная Образина» не исполнила одну свою новую песню, которая мне очень нравилась. Тесные лосины натерли кожу на бедрах. Скоро мне придется возвращаться домой и разбираться с родителями. Музыка не имела ничего общего с жизнью. После того как Великолепная прекратила петь, мне недоставало ее замечательного голоса, обладавшего силой, которая позволяла моей душе объединиться с толпой и забыть про одиночество. Я опять оказалась заперта в собственном теле, опять была вынуждена общаться с помощью жалких языковых фонем. Внезапно у меня запершило в горле и защипало в глазах, и пришлось сглотнуть комок в горле, чтобы не сломаться прямо здесь, на глазах у всех любителей панк-рока в Ирвине. Такое случалось со мной сплошь и рядом – что-нибудь совершенно случайное вызывало непреодолимое желание расплакаться. Но в последнее время стало хуже. Было все труднее взять себя в руки до того, как потекут слезы.

– Вот они! – Лиззи указала на Хитер и Скотта, машущих нам с площадки перед сценой, внезапно залитой ярким светом прожекторов. Рабочие начинали уносить аппаратуру, и мы влились в медленный людской поток, вытекающий к стоянке.

Во время концерта завороженная Сооджин молча взирала на сцену, однако сейчас ей захотелось подробно обсудить с нами технику владения педалью звуковых эффектов Мариселы.

– Я так думаю, эту педаль ей сделали на заказ. – Она задумчиво поправила пластмассовый обруч на взъерошенных волосах. – В каталогах я ничего похожего не видела.

Когда мы добрались до стоянки, Хитер подкидывала в руке пачку сигарет, а Скотт теребил покрытые спекшейся кровью булавки в мочке уха.

Все дружно начали обсуждать концерт. Скотт не согласился с мнением Сооджин насчет гитарной педали, а Хитер тем временем корчила гримасы у него за спиной. Эти бессмысленные споры велись постоянно. С каждым словом и предложением мне казалось, будто я отхожу от разговора все дальше и дальше. Их голоса стали отдаленным гулом. Быть может, я скользила вниз по линии времени, обреченная вечно колебаться между слезами и оцепенением. В то время как мои подруги решительно врывались в будущее, я застряла здесь, в прошлом, не в силах двинуться дальше.

Но когда заговорила Лиззи, я мгновенно вернулась в настоящее.

– Девочки, давайте не будем возвращаться прямо домой, – сказала она. – Можно поехать на Тертл-Рок и насладиться огнями ночного города.

Хитер пронзительно хихикнула, потирая руки.

– Отлично придумано!

Сооджин молча подняла большие пальцы обеих рук.

У меня было целых шестьдесят минут до «комендантского часа», и от желания расплакаться не осталось и следа.

– Согласна. Только к полуночи я должна быть дома.

* * *

У Лиззи был бесконечно длинный «универсал» с двумя рядами просторных сидений и большим грузовым отсеком с ковриком; заканчивался «универсал» задней дверью, которую в откинутом состоянии можно было использовать как столик для пикника. Машина была разработана для пирушек прошлой эпохи. Мы устроились спереди и, врубив на полную «Мешки»[10], обсуждали лучшие моменты прошедшего концерта, куря «травку» из банки из-под «Кока-Колы» с пробитыми гвоздем дырками.

С этой стоянки на вершине Тертл-Рок нам открывались огни Ирвина, разорванные лужицами пустырей в темноте. Лиззи очень правдоподобно изобразила, как наша хиппующая учительница обществознания всегда делает в воздухе кавычки, говоря про «систему Западных ценностей». Мы с Сооджин не сдержали смеха.

Скотт и Хитер развлекались в грузовом отсеке.

– Давайте подышим свежим воздухом, – вопросительно подняла бровь Лиззи, вытряхивая пачку сигарет.

Кивнув, я громко произнесла театральным голосом:

– Да, давайте разомнем ноги.

– А мы останемся в тепле! – откликнулась сзади Хитер.

– Кто бы сомневался, – пробормотала я.

Выбравшись из машины, мы направились по неосвещенной грунтовой дороге, деля сигарету и стараясь найти точку, откуда бы открывался панорамный вид.

Когда машина скрылась в темноте, Сооджин презрительно фыркнула.

– Там становилось несколько неудобно.

– Как думаете, сколько времени мы им дадим? – Подобрав с земли камень, я бросила его вниз.

– Не знаю. – Лиззи выпустила длинную струйку дыма. – Десять минут? Пятнадцать? Как вы думаете, сколько времени нужно, чтобы сделать этому козлу минет?

Мы рассмеялись.

– Ладно, в таком случае мне определенно нужна еще одна сигарета.

Лиззи протянула пачку, и я вытащила засунутый в целлофан коробок со спичками.

И тут мы услышали звук, похожий на волчий вой.

– Это еще что, черт побери?

Мы молча простояли минуту, и звук повторился. В нем даже было что-то человеческое.

Широко раскрыв глаза, Лиззи затоптала окурок.

– Это Хитер!

Она бросилась бежать со скоростью, какой я от нее не ожидала, тряся жесткими иглами волос на голове, зарываясь ногами в песчаную почву.

Мы с Сооджин бежали следом. Через считаные секунды впереди показалась машина, и стало очевидно, что это кричит Хитер.

– НЕТ, НЕТ, НЕТ!

А Скотт смеялся так, что это совсем не было похоже на смех, и из заднего окна под неестественным углом торчала чья-та босая нога.

Первой добежав до машины, Лиззи распахнула заднюю дверь, ныряя в грузовой отсек.

– УБЕРИ ОТ НЕЕ СВОИ РУКИ, ДОЛБАНЫЙ КОЗЕЛ! – Это прозвучало как боевой клич.

В кромешной темноте я сперва могла различить лишь смутные очертания согнутой спины Лиззи. Расположившись перпендикулярно к Скотту, она навалилась левым боком ему на горло, обхватив руками спину и прижимая его к полу багажника. Всякий раз, когда он лягал крышу или пытался высвободиться, Лиззи повторяла движения тела Скотта, упираясь в него согнутой ногой.

– Ты не понимаешь шуток? – наконец простонал он. – Это была шутка, хорошо?

Хитер неловко перебралась на заднее сиденье, учащенно дыша, всхлипывая и зажимая рукой красную ссадину, обвившую ей шею. Ее длинные черные волосы были спутаны, тушь размазалась по щекам влажными подтеками. Забравшись в салон через переднюю дверь, Сооджин протиснулась к ней и осторожно прикоснулась к отметине.

– Что он с тобой сделал?

– Он меня душил!

– Что ты несешь, твою мать? Мы играли!

– Нет, Скотт! Не лги, твою мать! – Голос Хитер дрогнул. – Ты сказал, что хочешь меня убить!

– Да я шутил, это же очевидно! – Скотт снова задергался, стараясь освободиться от захвата Лиззи, но та развернулась, заламывая ему правую руку под своей лодыжкой, продолжая прижимать его грудью к полу. Скотт практически лишился возможности двигаться.

– Мне больно! У меня рука онемела!

– Так и должно быть! – прорычала Лиззи. – Сейчас я тебя отпущу, ты вылезешь из машины и пойдешь домой пешком. Это понятно?

Скотт ничего не ответил, и Лиззи переместила вес своего тела, надавливая сильнее.

– Да! Да! Понятно!

Лиззи медленно отползла на четвереньках назад, увлекая Скотта за собой к задней двери, и сбросила его на асфальт. Только тут я поняла, что он ниже пояса голый. Какое-то мгновение Скотт стоял на земле на коленях, приходя в себя. Хитер вышвырнула ему трусы и джинсы.

– Что, блин, на тебя нашло, долбаный насильник?

Поднявшись на ноги, Скотт метнулся так стремительно, словно надышался «ангельской пыли»[11]. Черт, может, так оно и было. Не успели мы спохватиться, как он снова оказался в машине, протиснулся на заднее сиденье к сжавшейся в комок Хитер и принялся колотить ее по лицу, голове, плечам – куда только мог достать. После чего он схватил Хитер за груди, словно собираясь их оторвать.

Хитер закричала, Сооджин принялась отрывать пальцы Скотта от тела Хитер, а Лиззи запрыгнула ему на спину, готовая сделать удушающий захват.

Но только это был не удушающий захват. У нее в руке сверкнуло лезвие ножа – швейцарского, армейского, какие советуют брать с собой в лагерь бойскаутов.

– Лиззи, стой! Какого хрена ты делаешь?

Мне казалось, будто я пытаюсь кричать под водой. Забравшись в багажное отделение, я протянула руку и нащупала лопатку Лиззи. Лопатка судорожно дергалась. Лиззи наносила удары ножом в сторону собственного тела, пронзая Скотту шею и лицо. Рано или поздно она должна была промахнуться и поранить себя.

– ЛИЗЗИ, ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО!

Мне удалось перехватить ее руку, и она наконец затихла. Ее дыхание осталось самым громким звуком внутри машины. Скотт был между Хитер и Сооджин – как будто сидел, откинувшись назад. Его распоротое горло было влажным от крови. Нож торчал из того, что было его ртом.

Кровь была повсюду. Она затекала в швы обивки из голубого кожзаменителя. Ею были забрызганы запотевшие стекла. Она капала на пол. Ею было пропитано насквозь кружевное платье Хитер. Колени Сооджин образовали в сиденье углубления, быстро превратившиеся в кровавые лужицы. В моем оцепеневшем мозгу мелькнула мысль, что это похоже на расколотый арбуз. Потому что этого не должно было быть. Моя жизнь не превратилась в кровавый фильм ужасов.

Хитер обнимала себя за плечи, стараясь отдышаться. Ссадина у нее на шее потемнела, став багровой. Я проползла мимо Лиззи и Скотта и крепко обняла ее, не обращая внимания на спинку сиденья, неуютным комком разъединяющую нас. Хитер уткнулась мокрым от слез лицом мне в плечо, всхлипывая слова, которых я не могла разобрать.

– Все хорошо, все хорошо, все хорошо, – повторяла я ей, нам, себе.

Лиззи показала себя более практичной. Высунувшись в заднюю дверь, она убедилась в том, что никто на нас не смотрит. В лобовое стекло я видела впереди пустынную улицу с одинокой фигурой вдалеке, женщиной в мешковатой куртке, пнувшей переднее колесо своей машины, перед тем как уехать. Она никак не могла видеть то, что произошло.

– Горизонт чист. Никто не знает, что здесь было. – Выбравшись из машины, Лиззи вытерла окровавленную руку о джинсы Скотта, валявшиеся на земле вместе со скомканными трусами. Взглянув искоса на лежащий рядом со мной труп, я поняла, что Скотт действительно был на взводе: судя по виду от пояса и ниже, он рвался в бой. Я поползла назад через грузовой отсек, мимо его босых ног, и меня вырвало. Далеко внизу была видна машина той женщины – лучи фар скользили по улицам, ведущим обратно в реальность. Рывком подняв до конца заднюю дверь, Лиззи с силой ее захлопнула. Она провела меня вперед, и мы вчетвером втиснулись на переднее сиденье, подальше от крови.

– Ты поступила правильно, Лиззи, – заговорила Хитер в промежутках между приступами икоты. – Это была самооборона. – Ик! – Он сказал… Он сказал… Что изнасилует меня до смерти. И начал меня душить. Зажал рот рукой. Я решила, что он хочет…

– Мы все свидетели. Мы всё видели. – Говоря, Сооджин возбужденно кивала, и пластмассовые обручи у нее на голове начали сползать.

– Мы должны поехать в полицейский участок и рассказать, что произошло, – сбивчиво бормотала я. – Скотт душил Хитер. Насиловал ее. Ты ее спасла, Лиззи. И это не просто слова. Ты ее спасла!

Я по-прежнему не могла поверить в то, что Скотт действительно намеревался сделать это, когда мы находились совсем рядом, всего в нескольких ярдах от машины. Но он всегда думал своим членом – считал изнасилование олицетворением панк-рока, в духе Джи-Джи Аллина[12]. Мы терпели его из-за Хитер. Но, по-моему, в глубине души все мы, включая Хитер, подумывали о том, как бы его прирезать. И к тому же в задницу Джи-Джи Аллина: от его музыки тошнит, как и от его выкрутасов.

Все замолчали. Труп Скотта начинал смердеть, как при поносе, смешанном кое с чем похуже. Я вернулась к своему предыдущему предложению:

– Лиззи, Скотт полностью шизанулся и напал на Хитер. Нам нужно срочно ехать в полицию.

Лиззи медленно покачала головой:

– Нам нужно избавиться от трупа. И очистить машину.

Почему-то Хитер нашла эту идею замечательной.

– Да, в полицию нам обращаться нельзя.

– Что? Почему? – У меня возникло ужасное предчувствие, что все уже решено. Решения всегда принимала Лиззи.

Сооджин посмотрела на меня, затем снова на Лиззи, ожидая разъяснений. Я взялась за дверную ручку, гадая, не следует ли мне уйти прямо сейчас. Я не сделала ничего плохого. Пока что.

– Бет, обращаться в полицию нам нельзя. Полицейские все расскажут нашим родителям. А нас не должно даже быть здесь. – Тут Хитер была полностью права. Считалось, что мы пошли в кино в один из кинотеатров в торговом центре «Саут-Кост Плаза». – К тому же моя мама говорит, что полиция всегда старается найти наиболее простой выход. Нам никто не поверит. У нас нет никаких доказательств.

Я вспомнила тот случай, когда полицейский остановил нас на улице, чтобы проверить, является ли Хитер «легальной». Он попросил ее предъявить водительское удостоверение и, увидев ее персидскую фамилию, Сассани, спросил, откуда она родом. Хитер солгала, сказав, что это итальянская фамилия. Полицейский рассыпался в извинениях, пробормотав, что ему следовало бы сообразить, ее «оливковая» кожа средиземноморская, а не мексиканская. Тогда мы долго смеялись над тонкостями этого расистского бреда, однако сейчас нам было не до смеха.

Лиззи зажгла свет в салоне.

– Что у нас из доказательств? Синяк?

У Хитер по лицу растеклась косметика, однако, несмотря на трясущиеся руки, ей удалось натянуть поверх перепачканного платья огромный мохнатый свитер.

– Вы только посмотрите на нее. Разве похоже, что она подверглась нападению? Я хочу сказать, такой синяк можно получить где угодно. Как огромный засос. Вы можете себе представить, что фараоны поверят, будто она справилась с ним? – Лиззи указала на бледное тело Скотта, лишившееся крови.

Я раздиралась на части между двумя своими воплощениями. Одно считало, что Лиззи права; другое считало, что нет. И одно из этих воплощений должно было умереть.

– Ну хорошо. И как ты предлагаешь избавиться от трупа? – с сомнением произнесла Сооджин.

– Сбросить его в озеро Вудбридж. Можно подъехать прям к нему там, где нет домов.

Было на берегу рукотворного озера, в самом центре района Вудбридж, одно уединенное место, отделенное от жилых кварталов невысоким холмом с аккуратно подстриженной травой. Мы иногда отправлялись туда покурить «травку».

– Но там очень мелко. Разве труп не будет торчать из воды? – Эти слова сорвались с моих уст прежде, чем мозг успел среагировать. Неужели я действительно сказала это?

Лиззи предложила представить это как убийство, совершенное дружками Скотта в наркотическом угаре. Ни с чем не заморачиваться и просто сбросить труп в озеро. Утром его обнаружат. Если у нас спросят, мы ответим, что понятия не имеем, какие планы были у Скотта. Мы смотрели третью часть «Смертельного оружия», после чего отправились в кафе Боба «Большой мальчик» за картошкой фри. Лиззи подробно расписала нашу ложь, пока мы ехали по шоссе. Когда она свернула на застроенные коттеджами узенькие улочки, ведущие к озеру, все умолкли. Труп Скотта шумно исторг газы, и запах в салоне стал отвратительным.

Хитер осталась в машине, а мы оттащили труп к воде. Она начиталась в документальных детективах, что следы ног подобны отпечаткам пальцев, поэтому по покрытой холодной росой траве мы пошли босиком. Руки свои мы обернули футболками, чтобы скрыть отпечатки пальцев. Лиззи затащила тело в воду, задрав подол юбки, чтобы брести по толстому слою ила, скрывающему бетонное дно озера. Скотт казался бледно-розовой грудой посреди расползающегося маслянистого пятна. Когда Лиззи выбралась на берег, я увидела кусок водоросли, прилипший к прорехе на колготках в сеточку, которую она заделала тонкой проволокой.

– Утром его обнаружит какой-нибудь бедолага, вышедший на пробежку. – Собственный голос показался мне чужим, во рту пульсировала боль, как тогда, когда ортодонт затягивал на зубах брекеты.

– Да. – Лиззи пожала плечами. – Чудненько.

Сооджин охватила дрожь, обусловленная не только прохладой.

– Так, девочки, по домам.

Вернувшись в машину, мы как могли стерли с себя кровь влажными салфетками, целую упаковку которых положила на всякий случай в бардачок мать Лиззи. Свитер полностью скрывал подтеки на платье Хитер, которое она поклялась сжечь. Сооджин сняла с себя окровавленные колготки и скатала их в комок. Мне каким-то образом удалось остаться практически чистой. Теперь жуткое месиво на заднем сиденье…

– Об этом не беспокойтесь. Я со всем разберусь. – Голос Лиззи прозвучал уверенно и совершенно спокойно. Вот почему решения принимала она. Кажется, Лиззи всегда знала, что делать, даже в самых страшных ситуациях.

– Правда? Ты уверена? Я могу помочь? – Я чувствовала, что должна предложить помощь, несмотря на то что мне отчаянно хотелось услышать отказ.

– Все будет в полном порядке. Говоря бессмертными словами Линн Маргулис[13]: «Мы являемся огромным метеоритом!» – Бросив на меня взгляд, Лиззи усмехнулась и завела двигатель. Я натянула улыбку, впервые за, казалось, тысячу лет. В средней школе мы с Лиззи были одержимы сериалом «Микрокосмос», который пересматривали снова и снова. Затаив дыхание, мы слушали философские рассуждения знаменитого эволюционного биолога Линн Маргулис о том, как человек влияет на глобальные экосистемы. Понижая свой голос до зловещего шепота, она говорила: «Мы являемся огромным метеоритом»[14].

Мысли о «Микрокосмосе» немного успокоили меня. Когда Лиззи высадила меня у дома, я бесшумно открыла входную дверь и, прокравшись наверх, приняла душ. Именно это я бы сделала, вернувшись из кино.

Глядя на желтое махровое полотенце сквозь тропические цветы занавески для душа, я старалась убедить себя в том, что весь этот вечер был одной сплошной галлюцинацией. Горячая вода смывала все: кровь, грязь, запахи, оружие, слова. Все, кроме поющей Великолепной Гарсии. Может быть, если я буду очень упорно думать про «Черную Образину», звуки голоса Великолепной сотрут образы, запечатленные во всех клеточках памяти моего мозга.

Родители крепко спали в своей комнате дальше по коридору, и я облегченно вздохнула. Поставив в стакан влажную зубную щетку, я посмотрела на отражение своего лица в запотевшем зеркале. Оттуда на меня уставилась непримечательная белая девушка: карие глаза, раскрасневшаяся от горячего душа кожа, светло-русые волосы до плеч, за которые мать называла меня «грязной блондинкой». Похожа ли я на убийцу? Я присмотрелась, расслабляя мышцы подбородка и губ. По многолетнему опыту я знала, как придать своему лицу невинное выражение, когда чувствовала себя виноватой. Удовлетворившись, я пожала плечами и принялась расчесывать волосы, размышляя о тех глупых, полных отчаяния мгновениях, когда я настаивала на том, что нам нужно обратиться в полицию. Заведенная «травкой» и страхом, я чуть не забыла: есть кое-что похуже, чем быть арестованной за убийство… То, что сделает мой отец, узнав, что я нарушила правила.

Глава 3

Тесс

Флин-Флон, на границе провинций Манитоба и Саскачеван (1992 год н. э.)…

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (2022 год н. э.)

Я стояла внутри огромного ангара, свод которого был таким высоким, что иногда в нем возникали свои собственные клочки облаков, проливающиеся моросящим дождем. Пол был из чистого канадского гранита, красного и серого, с белыми прожилками, местами покрытого пятнами цепкого лишайника. Здесь земная кора оставалась практически неизменной на протяжении трех с лишним миллиардов лет, с небольшими вкраплениями металлических руд и ископаемых останков кембрийского периода. Все пять известных Машин были обнаружены в подобных местах, с панелями управления, вмурованными в камень, образовавшийся еще до того, как жизнь вышла на сушу.

Передо мной стоял ряд серверов размером с бытовые холодильники, подсоединенных жирными кабелями к громоздким мониторам на кинескопах, видеокамерам на железных штативах и чему-то, похожему на отрубленную голову светофора, с замененными на атмосферные датчики сигналами. Путешественники, находящиеся в процессе отбытия или прибытия, толпились в очередях у рабочих кабин в противоположном конце ангара; за гулом стоящих рядом серверов их голосов было не разобрать. Перед оборудованием расхаживал профессор в сопровождении кучки восторженных студентов и аспирантов. Они собрались, чтобы наблюдать за процедурой запуска Машины.

Двое техников оживленно стучали по клавиатурам, загружая шесть расставленных вокруг меня наковален. Полмиллиарда лет назад эти Машины обладали сложным командным интерфейсом, состоящим из того, что геоученые называют кольцами и навесами, однако к настоящему времени от всего этого остался лишь каменный пол. Наковальни, изобретенные в девятнадцатом веке и усовершенствованные в последующие десятилетия, оставались грубыми и примитивными по сравнению с тем, какими должны были быть те старые интерфейсы. Внешне они напоминали низкие железные столы, утыканные десятками поршней, которые в настоящий момент двигались вверх и вниз в тестовом режиме. По сути, наковальня представляла собой конфигурируемый набор молоточков с мягкими наконечниками, очень похожих на те, что в рояле, которые должны были выбить определенную комбинацию на камне. Выбитая комбинация программировала интерфейс, а тот, в свою очередь, открывал стабильную «червоточину» между настоящим и точкой назначения в прошлом, которую выбрал путешественник. С помощью этих простеньких устройств мы манипулировали тканью космоса.

Нынешние геоученые понимали принцип работы Машин лишь немногим лучше тех людей, что впервые описали их тысячи лет назад. Разумеется, мы могли определять точку выхода гораздо точнее, чем наши предки из бронзового века, ведь наши наковальни могли выстукивать сложный ритмический рисунок с точностью до микросекунды, так что тут налицо был прогресс. Мы знали, что каждая Машина состоит из интерфейса, спрятанного в камне, хотя до сих пор вся наша аппаратура не могла обнаружить внутри камня ничего помимо того, что можно было ожидать там найти. Затем были еще «червоточины», которые откуда-то появлялись… Печально это признавать, но самый крупный наш прорыв в понимании Машины заключался в том, что мы определили принцип ее работы с точки зрения геологии, но никак не магии. Даже спустя тысячелетия использования Машин мы по-прежнему мало что смыслили в том, как они работают, не говоря уж о том, почему это происходит.

– Скажешь, когда будешь готова. – Рыжеволосый техник с раскрасневшимися щеками поднял на меня взгляд и показал жестом, что я могу трогаться.

Убедившись в том, что нахожусь точно в центре круга наковален, я опустилась на колени и поставила кулаки на камень. Послышался стук молоточков, их ритм наполнил вибрацией все мое тело, и в конце концов я уже не могла определить, где заканчивается моя кожа и начинается Земля. И в этот момент камень размягчился до жидкого состояния. Влажная и в то же время не влажная жидкость поднялась сквозь мои пальцы, затем до пояса, размывая стены ангара, по мере того как ползла мимо моих глаз, обволакивая меня мерцающей цилиндрической колонной. Мне потребовалось всего одно мгновение, чтобы освоиться со знакомым, но по-прежнему противоестественным ощущением того, что я дышу под водой.

После чего я провалилась в «червоточину».

В учебниках говорится, что проход сквозь «червоточину» похож на погружение в горячую ванну, но на самом деле это лишь одна из сторон. Скользя между наносекундами, ты ощущаешь множество различных текстур: мельчайшая пыль, холодный газ, похожий на пух пепел. Вероятно, все эти иллюзии создает мозг в отсутствие настоящих чувственных восприятий. А может быть, эти ощущения реальные, в каком-то определенном значении «реальности». Среди геоученых по этому вопросу полный разброд. Иногда человек попадает в «червоточину» и больше никогда не возвращается. Нам остается гадать, застрял ли он глубоко в прошлом или был стерт в процессе перехода. Плывя навстречу возможной смерти, я всегда становлюсь немного суеверной, поэтому у меня есть ритуал… Я стараюсь сосредоточиться на молекулярной составляющей своих мыслей. До тех пор, пока функционирует этот клубок сахаров, тканей и электронов, я остаюсь собой. Химические вещества пульсировали у меня в мозгу, и я ждала.

Через несколько минут (или несколько тысячелетий) впереди показался слабый рассеянный свет, похожий на проникающее сквозь матовое стекло зарево огня. Затем подо мной сплелась твердая земля, жидкость вытекла, и я снова смогла дышать воздухом. Я находилась в том же самом положении, коленопреклоненная и совершенно сухая, за исключением того места, где кулаки и колени касались соленой лужицы, оставленной этой непостижимой дверью в пространственно-временной континуум.

Внешне техники 2022 года мало чем отличались от тех, которых я оставила в 1992 году. Тот же самый напускной лоск работяг, занимающихся физическим трудом: тяжелые высокие ботинки на шнуровке, плотные штаны, которые легко стирать, и утепленные брезентовые робы с ярким логотипом Центра путешествий во времени Флин-Флон справа на груди. Все были в шапках – здесь частенько бывает прохладно даже летом.

Дальний конец ангара занимала та же самая регистрационная контора, заставленная видавшей виды металлической мебелью. Внутри сотрудница канадской государственной службы жевала пресную лепешку, читая дешевую книгу со скрещенными мечами на обложке. Снаружи стояла очередь из полутора десятков человек, ожидая, когда она оформит их прибытие в настоящее или убытие из него. Я попыталась определить, прибыл ли кто-нибудь из этих людей из будущего. Никто не производил впечатления явного анахронизма, и я решила, что все мы, вероятно, находимся в своем настоящем. Пока что геоученые научились отправлять людей с помощью Машин только в прошлое, и мне всегда казалось, что поток путешественников во Флин-Флоне состоит лишь из тех, кто собирается попасть вглубь истории или возвращается оттуда.

После того как согласованный с профсоюзами обеденный перерыв завершился, очередь стала быстро продвигаться.

– Идентификация? – подняла взгляд чиновница, когда я вошла в контору.

Я засучила рукав, показывая идентификационную татуировку – уникальный узор, созданный компьютерным алгоритмом и нанесенный флуоресцентными чернилами как часть мер безопасности, в которые все не очень-то верили. Университет заплатил за то, чтобы мне нанесли эту татуировку с левой стороны, перед тем как я отправилась в путешествие в первый раз. В хитросплетении запутанных линий и точек скрывалась дата моего рождения: 1974 год н. э. По большей части люди смотрели только на эту дату, особенно если речь шла о времени, предшествующем тридцатым годам двадцатого века. Разумеется, писцы и монахи 400-х были наслышаны о нашем коде, сгенерированном компьютером, однако они не имели возможности его считывать. До тех пор пока кто-нибудь не додумается до того, как перемещать во времени предметы или не убедит народ другой эпохи создавать крайне затратную технику будущего, люди будут вынуждены довольствоваться лишь современными им технологиями.

Чиновница провела по моей татуировке громоздким ручным считывателем и посмотрела на монитор.

– Какова была цель вашего визита в 1992 год?

– Я геоученый, работаю в Калифорнийском университете, выполняла задание Группы прикладной культурной геологии. Я ходила на концерт.

– На какой концерт?

– На рок-концерт, в Калифорнии. Вам известна группа «Черная Образина»?

Чиновница застучала по клавиатуре, и вентилятор компьютера натужно взвыл.

– Первый раз слышу. Они исполняют гранж?

Я мысленно вернулась к тому, что означало для меня слово «гранж»[15] тогда, когда я впервые жила в 1992 году.

– Нет. Они играют совершенно другую музыку.

Больше чиновница не стала ни о чем спрашивать. Этой Машиной я пользовалась на протяжении всей своей работы в университете, и накопился уже солидный цифровой архив моих отбытий и прибытий. Проверять меня тщательнее было незачем.

Покинув сырой ангар, я прогулялась по обширному лагерю Центра путешествий во времени Флин-Флон. В воздухе чувствовался слабый запах свежескошенной травы, люди перекусывали за столиками, которыми были усеяны все открытые пространства между зданиями, облепившими северную оконечность озера Росс. Лагерь казался обманчиво благодушным. На самом деле все эти здания кишели чиновниками, сотрудниками всевозможных грозных правительственных ведомств, представителями всех мыслимых отраслей экономики и изрядным количеством научных лабораторий.

Сев в автобус до аэропорта, я покатилась мимо торговых центров и жилых кварталов канадского Тайра. Город сильно изменился с конца девятнадцатого столетия, где я проводила большую часть своих исследований. В те времена Флин-Флон был не более чем несколькими траншеями в земле, окруженными бараками и палатками, предвестниками шахтерского городка, получившего свое название по имени героя бульварного романа, который путешествовал между измерениями. Все изменилось после того, как старатели обнаружили пятую из известных в мире на настоящий момент Машин. Флин-Флон едва ли можно назвать мегаполисом, но в настоящее время это процветающий транспортный центр на границе Манитобы и Саскачевана, принимающий неиссякаемый поток приезжих, чья работа связана с линией времени. Многие из этих людей вынуждены оставаться здесь на протяжении обязательного периода в 1669 дней, необходимого для допуска к путешествию во времени. У всех пяти Машин есть свои ограничения, однако самое суровое испытание – то, что путешественники окрестили «четырьмя долгими годами». «Червоточины» открываются только для тех, кто находился в радиусе двадцати километров от Машины на протяжении по крайней мере 1680 суток. Это число казалось взятым с потолка до тех пор, пока геоученые вдруг не осознали, что оно равно количеству дней в четырех годах в кембрийском периоде, пятьсот миллионов лет назад, когда Земля вращалась вокруг своей оси быстрее. Кембрийские сутки были приблизительно на три часа короче нынешних, и, следовательно, продолжительность года составляла примерно четыреста семнадцать дней. Любое устройство, отсчитывающее число прошедших лет количеством циклов смены дня и ночи, а не оборотами вокруг Солнца, с эонами будет накручивать все более длинные «годы».

Я провела «четыре долгих года», работая во Флин-Флоне в маленькой лаборатории в окружении деревьев, возвращаясь каждый день в общежитие для получающих субсидию студентов на саскачеванской половине города. В грязные стекла окна я видела поле для гольфа и апартаменты для состоятельных людей, имеющих излишек свободного времени, которое можно потратить на исторический туризм. Однако такое случалось нечасто. В основном во Флин-Флон приезжали те, кому это требовалось для работы или профессиональной подготовки. Все мы, отбывавшие «четыре долгих года», надеялись, что наградой станет сертификат путешественника от Хронологической академии.

После убийств, совершенных ревизионистами в ходе Первой мировой войны, пять государств, на территории которых находились Машины, – Индия, Иордания, Австралия, Канада и Мали – основали Хронологическую академию, которая выработала международный свод правил, единый для всех пяти комплексов. Другие государства-члены ввели дополнительные требования, определяющие путешествия во времени, однако Канада и Соединенные Штаты по-прежнему придерживались только основополагающих правил Хронологической академии. Это упрощало жизнь мне, но было неудобно для путешественников, прибывших из мест с более строгими или упрощенными порядками.

Мы подъехали к аэропорту, вытянутому кирпичному зданию с четырьмя посадочными выходами, обслуживающему по большей части легкие самолеты, летающие в Виннипег и Саскатун. Мне предстояло убить пару часов до изнурительного перелета с пересадками и ожиданием, поэтому от нечего делать я проверила электронную почту и новости. Сторонники «теории заговоров» раскручивали сюжет о том, как один путешественник из 2020-х стал причиной изменений климата, поскольку вернулся в прошлое и стал учить людей пользоваться ископаемым топливом. Я закатила глаза. Если бы все было так просто!

Как путешественники мы могли наблюдать, может быть, шпионить, а иногда и спасать человеческую жизнь. Однако столетия научных исследований позволяли сделать вывод – одному человеку крайне сложно изменить линию времени, за исключением самых незначительных мелочей. Нельзя было начать промышленную революцию раньше восемнадцатого века, невозможно было изменить судьбу государств, устранив одного влиятельного лидера. Уничтожив в начале девятнадцатого века тирана Эммануэля, путешественники в отчаянии обнаружили, что вместо него Европу разорил Наполеон. То же самое открытие совершили за несколько столетий до этого путешественники из империи Тан[16]. Предотвратить восстание Ань Лушана, выходца из Согдианы, оказалось невозможно, потому что убийство одного согдианского военачальника просто порождало на смену ему другого, который поднимал восстание. Ань Лушан стал третьим, восставшим против императора; стереть из линии времени разорение легендарного города Чанъаня не удалось.

В конце концов в начале двадцать первого века геоученые сошлись на том, что изменить мелочи можно, а вот что-то серьезное – нет. Любая попытка вызвать существенную дивергенцию в линии времени была обречена на неудачу, это оставалось уделом глупцов и неудавшихся тиранов. К тому же такие действия противоречили правилам Хронологической академии.

Однако «Дочери Гарриэт» придерживались иной точки зрения. Называйте ее гипотезой, если должны как-то называть. Геоученые сходятся на том, что линия времени постоянно изменяется. Путешественники, столкнувшиеся с редактированием, возвращаются с воспоминаниями о потерянном прошлом, о предыдущих версиях линии времени, свидетелями которых они были. Сотрудники корпораций иногда заявляют о секретных операциях с целью изменить баланс сил. В древних рукописях содержатся ссылки на то, что путешественники выдавали магические откровения, менявшие судьбы народов. Поэтому для «Дочерей» очевидно, что мы живем в изрядно подредактированной линии времени и небольшие изменения могут складываться в нечто более значительное.

Однако на научных конференциях никто об этом в открытую не заявляет, вот почему нам приходится действовать под прикрытием. У «Дочерей Гарриэт» есть официальное название – Группа прикладной культурной геологии; Группа имеет официальный мандат на проведение наблюдений за крупными общественными потрясениями, происходившими в прошлом. Американский геофизический союз считает нас серьезной научной организацией, что существенно упрощает подачу заявок на выделение грантов и получение планового доступа к Машинам. Раз в месяц все мы собираемся в Брентвуде дома у Аниты, моей лучшей подруги, рядом с комплексом Калифорнийского университета, где работаем. И там не только пьем виски и делимся друг с другом своими открытиями – мы строим планы по отредактированию истории.

* * *

Когда самолет совершил посадку, Лос-Анджелес уже светился заревом туманно-багровых огней. В этом году период пожаров начался раньше обыкновенного и стал еще одним напоминанием о том, что я вернулась домой в 2022 год, когда индустриализация означала уже не прогресс, а антиутопию. Поймав попутку до дома Аниты, я, проезжая мимо бунгало с высокими окнами с раскинутыми перед ними искусственными газонами, испытывала знакомое ощущение растерянности, вызванное возвращением домой. После нескольких лет, проведенных в прошлом, трудно было не воспринимать настоящее как что-то эфемерное. Куда бы я ни смотрела, я видела предыдущие версии города: по этим самым улицам когда-то ездили запряженные лошадьми повозки, затем трамваи, потом кабриолеты «Шевроле» с похожими на хвосты рыб задними «крыльями», набитые подростками, спешащими в огромные кинотеатры. Сегодня мы проезжали мимо лишь одной из версий Лос-Анджелеса, неустойчиво застывшей на мгновение и уже на грани исчезновения.

Когда я приехала, Анита прошлепала в пляжных тапках по вымощенному плиткой полу между кухней и гостиной и поставила на стол крекеры с сыром. Белоснежные дреды изящными каскадами обрамляли ее темное угловатое лицо. Стиснув Аниту в объятиях, я впервые после возвращения в настоящее ощутила под ногами нечто твердое.

– Как прошло путешествие?

Бросив рюкзачок на диван, я плюхнулась рядом.

– Устала. Увидела много любопытного.

Приподняв бровь, Анита поставила на стол бутылку виски «Балвени». После того как в гостиной собралось человек десять, грызущих крекеры и болтающих между собой, Анита объявила собрание открытым.

Мы начинали с того, что по очереди описывали потерянное прошлое, которое помнили. Многие события существовали лишь в наших воспоминаниях, поскольку мы присутствовали при их редактировании. Эти рассказы были для нас своеобразным ритуалом, позволяющим ознакомить друг друга с текущими исследовательскими проектами.

Первой заговорила Энид.

– Я помню Закон об изменении налогообложения семей 1988 года, давший налоговые льготы всем семьям, в которых женщины смогли доказать, что им пришлось уйти с работы, для того чтобы заниматься домашним хозяйством.

Для меня это явилось чем-то новым. Энид, американка китайского происхождения с обесцвеченными волосами, недавно вернулась из конца восьмидесятых. Собравшиеся поблагодарили ее за то, что она удалила этот конкретный перл из нашей нынешней версии.

– Я помню сеть кафе «Фаррел», разбросанных по всему Лос-Анджелесу. – Швета рассказывала о своем воспоминании с озадаченным выражением лица. – Ее больше нет. И, мне кажется, стало больше «Старбаксов», но точно сказать я не могу.

– Так, подожди. С какой стати исчезла сеть кафе? Ты совершила путешествие в тот период, когда кафе только начинали открываться, или сделала что-то с теми, кто в них работал? – Си-Эль всегда задавали подобные вопросы, обыкновенно поглаживая искрящийся лак на ногтях. Они стали путешественником всего несколько месяцев назад, после того как защитили диссертацию по формированию скальных пород. Их работа была посвящена физическим механизмам путешествия во времени, поэтому они только привыкали к проблемам прикладной истории.

Швета устало посмотрела на Си-Эль. Взгляд ее карих глаз оставался острым, однако кожа вокруг глаз, по сравнению с прошлым месяцем, стала гораздо более сморщенной. Я поняла, что она, вероятно, отсутствовала несколько лет.

– Я была на Бермудских островах и наблюдала за работорговлей, – наконец сказала Швета. – И покинула их в 1723 году.

– Но должна же быть хоть какая-то связь. – В голосе Си-Эль прозвучало отчаяние. Они нервно теребили пальцами локон, и я отметила, что на ногтях у них наклеены крошечные красные стразы.

– Вероятно, однако мы не всегда можем ее определить. Вот почему мы называем это ортогональным удалением, – пожав плечами, сказала я. – Мы часто наблюдаем незначительные случайные изменения, последствия которых бывают такими сложными, что невозможно сказать, почему они произошли.

Анита оторвалась от планшета, на котором вела журнал изменений.

– Давайте продолжим. – Она помолчала. – Я помню то время, когда аборты в Соединенных Штатах были узаконены.

Двое-трое присутствующих пробормотали: «И я то-же». Такое случалось редко – чтобы сразу несколько человек помнили удаленное событие. По мнению Аниты, это означало, что изменение законодательства об абортах стало результатом многих правок и редактирований и последствия этого ощущались разными путешественниками, столкнувшимися с различными версиями исправленного прошлого. Я в их число не входила. Как и подавляющее большинство жителей планеты, я ничего не помнила о том времени, когда аборты в Соединенных Штатах были законно разрешены.

Еще проходя обучение во Флин-Флоне, я дала себе слово во что бы то ни стало отменить эту правку, если меня допустят к путешествиям. Вот что снова и снова заставляло меня возвращаться в девятнадцатое столетие: я придирчиво изучала влияние Комстока, ища трещинки, за которые можно было бы зацепиться. Это была захватывающая историческая проблема, однако мой интерес к ней не был сугубо академическим. У меня были и другие причины, корни которых вплетались в старые чувства. До тех пор пока я снова не увидела концерт «Черной Образины», я полагала, что мне удалось заменить эти мелочные личные устремления высокими политическими целями. Однако теперь я вынуждена была признать, что не могу отделить одно от другого. И, может быть, при правильной стратегии в этом не будет необходимости.

– Я считаю, что мне удалось найти убедительные доказательства того, что мы находимся в состоянии редакционной войны с активными противниками путешествий во времени. – Мое заявление привлекло всеобщее внимание. – Я находилась в 1992 году, на концерте рок-группы «Черная Образина». – Я рассказала про последователя Комстока. – Похоже, этот тип и его дружки пытаются осуществить напоследок какие-то редактирования и завершить работу Машин. Вопрос заключается в том…

– Подожди, – перебила меня Анита. – С какой стати ты очутилась в 1992 году? Твой период – вторая половина девятнадцатого века.

Я смутилась.

– Мне сказала отправиться туда Беренис. У нее имелись свидетельства того, что в толпе зрителей ошивались противники путешествий. Примерно в это время «Черная Образина» была у всех на слуху, и отношение к группе было крайне противоречивым. «Борцы с пороками» постоянно выступали на телевидении, обвиняя музыкантов в непристойном феминизме, поэтому те стали настоящими героями панк-культуры. Этот концерт должен был стать приманкой для последователей Комстока, пытавшихся отобрать молодых девушек для одного, последнего, редактирования.

Я прекрасно помнила наш разговор на последней общей встрече. Беренис хотела отправиться сама, но она уже «выжгла» почти все девяностые. Одна из проблем изучения конкретной эпохи заключается в том, что Машина не открывает «червоточину» для человека, набравшего время, в котором он уже побывал. Мы называем такие периоды «выжженными»; это очень раздражает, но в то же время не позволяет людям снова и снова возвращаться в один и тот же момент, переживая заново или редактируя конкретный период времени, что неизменно приводило бы к пагубным последствиям.

– Беренис? – Си-Эль нервно крутили в руках телефон. – Это еще кто? Она занимается изучением девяностых?

– Что вы имеете в виду? Беренис, наша подруга! Она выпустила огромную книгу о гендерных исследованиях в девяностые годы. Калифорнийский университет поместил эту книгу на одно из первых мест в своем осеннем каталоге.

– Нет… Я ее не знаю… – Швета, одна из самых трезвомыслящих ученых из всех, кого я знаю, не могла подобрать нужных слов.

– Хоть кто-нибудь помнит Беренис? – Страх холодными мурашками пополз по моей спине.

Переглянувшись, все покачали головой. Си-Эль снова уткнулись в телефон.

– Как фамилия этой Беренис?

– Чиччионе. Она ходила… Блин… Она уже много лет ходит на наши встречи… – Поперхнувшись, я осеклась. Постепенно до меня дошло: Беренис отредактировали, стерли. Я с ужасом перевела взгляд на Энид. – Энид, вы же с Беренис… Были так близки…

– Что? – шумно втянула воздух Энид. – Этого не может быть. Я не могла потерять… – Умолкнув, она всмотрелась в наши лица. Но мы ничем не могли ей помочь. Как можно помочь человеку скорбеть по дорогому человеку, которого ты не помнишь?

– Тесс, – мягко произнесла Швета. – Ты сказала, что она занималась изучением гендерных вопросов?

– Да.

Она протянула мне свой телефон. На экране был материал «Ассошиэйтед пресс» за 1992 год. Он был посвящен человеку, которого полиция назвала «нестандартной внешности женщиной», убитому у входа в контркультурный бар в Роли. В нем приводилась нечеткая фотография Беренис: копна кудрей, которую ни с чем невозможно спутать, образовывала безумное гало вокруг ее значительно более молодого лица. У меня стиснуло горло.

– Ее назвали другим именем, которое она позже сменила, но это определенно Беренис.

Ничего подобного еще никогда не происходило. По крайней мере, мы о таком не знали. Я обвела взглядом собравшихся. Возможно ли, что кого-то из нас подредактировали вне линии времени, а мы этого не помним?

– Нам нужно вернуться туда и отменить это редактирование! – не задумываясь, выпалила я.

– Нам нужно предпринять что-то гораздо более серьезное, – покачала головой Энид, и глаза у нее стали красными.

Каждого охватило плохое предчувствие.

– Кто способен пойти на подобное редактирование? В буквальном смысле убивая путешественников? – На этот раз вопрос Си-Эль уже не показался наивным. Все мы подумали о том же.

– Ты думаешь, это имеет какое-то отношение к тому типу на концерте, последователю Комстока? – задумчиво промолвила Анита. – Беренис послала тебя следить за ним, так?

– Да. Возможно, эти подонки сочли Беренис угрозой своему делу. Особенно если знали, что она идет по их следу. И убили ее более молодую версию.

Потрясенные Си-Эль заморгали, случайно отодрав страз с ногтя большого пальца. В кои-то веки у них не нашлось вопросов.

Анита поборола стресс, перейдя в аналитический режим.

– Итак, предположим, что существует группа путешественников, работающих вместе с Комстоком, которые исправляют некоторые из наших редактирований. И некоторых из нас. – Ее голос дрогнул. – Если это часть общего плана – запереть нас в линии времени, которую нельзя изменить, какой цели они добиваются своими редактированиями? Это как-то связано с Комстоком?

– Я не думаю, что это сам Комсток. – Я старалась оставаться сосредоточенной, несмотря на нарастающую панику. Кого еще эти люди стерли из наших воспоминаний? – Их журнал был посвящен тому, что женщины не должны получать высшее образование. А тот тип, который говорил со мной… Это был какой-то гибрид речей Комстока и нынешних форумов «Противников семейной жизни». Возможно, они внедряли своих людей в различные движения на протяжении столетий. «Общество борьбы с пороками», основанное Комстоком, успешно запретило аборты и доступ к контролю рождаемости, посему оно притягивает всех, кого интересует период времени, когда ущемлялись права женщин. На мой взгляд, эти люди скоординированно ведут широкую программу редактирования сразу в нескольких интервалах времени.

– Что еще нам известно? – спросила Анита, оживленно набирая текст на планшете.

Энид откашлялась.

– Если вам интересно, почему они оказались именно в 1992 году, знайте, что в тот период особенно активизировались нападки на феминизм. Вероятно, началось все с омерзительных юридических реформ – в первую очередь законов Комстока.

– То есть это могут быть «Противники семейной жизни», подонки из настоящего, которые вернулись в прошлое, в ключевые периоды борьбы за права женщин? – спросили Си-Эль.

У меня был более важный вопрос.

– А что, если они из будущего?

– Какая разница? – бросила на меня резкий взгляд Анита.

– Это может означать, что им известно нечто такое, о чем не знаем мы. Быть может, они отвечают на грядущую феминистическую революцию.

– Грядущая феминистическая революция! Избавьте меня от этого, – презрительно фыркнула Швета. – История так не работает. Каждая так называемая революция в действительности представляет собой долгую, растянутую цепочку глубоких компромиссов и сотрудничества.

– Революции случаются. Пусть они занимают много времени, но они приносят кардинальные перемены. – Я поймала себя на том, что у меня пылают щеки. – Иногда мы не идем на компромисс. Иногда мы делаем такие вещи, как отмена рабства и провозглашение всеобщего избирательного права.

– И потом на протяжении следующих полутора столетий пытаемся снова превратить чернокожих людей в рабов.

– Мы отклоняемся от вопроса. – Устами Аниты всегда говорил разум. – Необходимо признать, что на настоящий момент у нас недостаточно достоверной информации, чтобы понять, из какого времени эти ребята, а в будущее мы отправиться не можем. И все же нам известно, что сейчас они там. Возможно, они действуют напрямую против «Дочерей Гарриэт» или даже против борцов за права женщин в целом. В любом случае, вероятно, этим отчасти объясняется, почему в вопросе права на воспроизводство потомства наши воспоминания так сильно расходятся.

– И что мы будем делать? – скрестила руки на груди Швета.

– Я отправляюсь в 1992 год, чтобы помешать этим мерзавцам убить Беренис! – Энид буквально трясло от решимости, к которой подмешивались скорбь и ярость.

Швета кивнула.

– Ты неплохо знакома с этим периодом времени, поскольку путешествовала в восьмидесятые, так что это хороший план. – Тронув Энид за плечо, она добавила, уже без своего обычного нетерпения: – Но будь осторожна.

Я задумалась над тем, как Энид перепрыгнет из восьмидесятых в девяностые, и вдруг меня осенила одна мысль.

– Я изучала Комстока в восьмидесятые годы девятнадцатого века, но, может быть, мне следует скакнуть вперед. Крупную политическую победу Комсток одержал в 1893 году, на Всемирной выставке в Чикаго. Я полагаю, наши последователи Комстока приложили к этому руку. Думаю, если мне удастся отредактировать тот момент, наступит перелом. – Я не упомянула о другом плюсе того, чтобы отправиться в девятнадцатый век. Архивы Машины во Флин-Флоне до двадцатых годов прошлого столетия велись просто ужасно. Будет легко снова ускользнуть из 1893 года в 1992-й, где я уже засветилась по бумагам как путешественник, изучающий местных музыкантов того времени. Если я проявлю немного хитрости, возможно, у меня появится шанс предотвратить новое убийство. А может быть, и следующее.

Кивнув, Анита сделала пометку в планшете.

– Наш нынешний грант покрывает еще несколько путешествий в конец девятнадцатого столетия, так что это неплохая мысль. Кто еще хочет высказаться?

– Я занимаюсь исследованиями океанических осадочных пород ордовикского периода и происхождением Машины в Ракму[17], – вставили Си-Эль. – Грант сможет покрыть расходы на мой перелет в Иорданию? Ракму находится совсем рядом с аэропортом.

Я сомневалась, пока Си-Эль не объяснили несколько странных особенностей Машины в Ракму. Согласно письменным историческим свидетельствам, эта Машина была обнаружена первой, древними набатейцами, когда они выреза́ли город в скалах песчаника в долине в Иордании. Си-Эль прочитали научные работы о новых свидетельствах, указывающих на то, что Машина в Ракму способна влиять на поведение остальных Машин. Если группа сумасшедших экстремистов вздумает запереть линию времени, скорее всего, она сосредоточит свои подрывные усилия на Ракму.

– Хорошо, Си-Эль, предлагаю вам разработать протокол, который позволит выявлять тех, кто пытается воздействовать на Машину. – Анита сделала еще одну пометку.

После этого встреча быстро завершилась, и мы пообещали друг другу держать всех «Дочерей» в курсе, если у нас появится новая информация.

На прощание я крепко обняла Энид.

– Я тебе очень сочувствую.

– Мне ее не хватает, даже несмотря на то что я ее не знаю. – Лицо Энид напомнило мне разбитое защитное стекло, полностью покрытое трещинами, но каким-то чудом еще сохраняющее свою форму.

– Ты это исправишь. Я знаю, что ты сможешь!

Склонив голову набок, Энид провела рукой по недавно выбритому затылку.

– Я верю, что ты тоже справишься. Желаю тебе благополучного путешествия!

Внезапно это простое напутствие показалось мне могущественным талисманом.

– И я желаю тебе благополучного путешествия, – сказала я.

Моя тревога несколько улеглась. Теперь у меня была четкая цель. За несколько лет работы в 1880-х мне так и не удалось ничего изменить, но теперь у меня появилась надежда.

Глава 4

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Больше недели мы ссылались на это как на «то, что произошло». Мы вели себя нормально, следуя привычному распорядку, и пользовались тем, что можно было сходить пообедать в студенческий городок. В полдень ученикам разрешалось покидать территорию школы, с условием вернуться обратно к пятому уроку. Но сегодня была пятница, поэтому на хрен пятый урок! Лиззи, Хитер, Сооджин и я отправились в торговый центр, расположенный напротив средней школы Ирвина, и устроились в пиццерии, даже не пытаясь скрыть, что прогуливаем уроки.

– Не хотите заглянуть в «Сверстник»?

Сооджин могла бы не спрашивать. Мы всегда ходили туда после пиццы, по этому безупречному тротуару, что отделял стоянку от монументального супермаркета «Ральф». Скрывающийся за непримечательной витриной в ряду таких же непримечательных витрин, приютившийся за студией аэробики и садовой мебели музыкальный магазин «Сверстник» был нашей отдушиной в мир. Стены узкого и длинного помещения были сплошь завешаны плакатами, футболками и наклейками. Ряды стоек с пластинками превращали крошечное пространство в настоящий лабиринт. Я склонилась над коробкой, в которой лежала уцененка, надеясь увидеть там альбом «Аллей кэтс», или «Икс-рэй спекс», перегородив весь проход.

Хитер легонько пнула меня своим высоким сапогом на шнуровке.

– Уйди с дороги, девочка! Я хочу посмотреть, что здесь есть от «Селектора».

– Я просто обожаю их песню «Убийство»…

Я прикусила язык, но слишком поздно. Сооджин и Лиззи вылупились на меня. Я совсем этого не хотела. Впрочем, может быть, я все-таки сделала это сознательно.

– Девочки, вы ничего не слышали про… – Хитер неловко осеклась.

– Нет.

– Ничего.

– Пожалуй, нам лучше прогуляться, – кивнула на дверь Лиззи.

Мы молча брели по улице, пока не нашли симпатичную лужайку между жилыми кварталами, одну из тех, что администрация Ирвина называет «зеленым поясом». Мы устроились недалеко от оживленного перекрестка, однако никто не обращал на нас внимания. Просто группа невидимых школьниц днем в пятницу.

– Как вы думаете, его уже нашли? – первой нарушила молчание Лиззи.

– Должны были найти. – Щеки у Хитер стали пунцово-красными, глаза наполнились гневом и слезами.

– Родители вас ни о чем не спрашивали? – Я вроде бы обратилась ко всем, однако посмотрела на Лиззи.

– Они очень обрадовались тому, что я вызвалась вычистить весь салон, после того как кто-то… Ну, наблевал сзади. К счастью, вся эта дрянь легко смылась.

На самом деле никто из нас не понимал взаимоотношений Лиззи и ее родителей. Их почти никогда не было дома, а ее брат уже учился в университете. Когда я приходила к Лиззи на ночевку, ее родители здоровались со мной и продолжали заниматься своими делами. Их работа была как-то связана с техникой. Мне они казались благословенно безразличными, что определенно было лучше отношения моих собственных родителей, которые требовали рассказывать им в мельчайших подробностях все, что я делаю. Родители Хитер были такими же бдительными. У Сооджин было три голосистых младших сестры, поэтому ей по большей части удавалось ускользать от родительского надзора. Никто из наших родителей ни слова не спросил о том, чем мы занимались в тот вечер. По крайней мере, пока.

– Я так думаю, когда его найдут, мы увидим это в новостях… Верно? – с надеждой спросила Хитер.

– Возможно, – осторожно согласилась Сооджин. – Но полиция может сохранить это в тайне, если занимается розыском подозреваемых.

– Обязательно должны будут заметить, что Скотт перестал появляться в школе. Кто-нибудь должен будет сделать какое-то заявление. – Сказав это, я поняла, как сильно ошибаюсь. В прошлом году один парень из одиннадцатого класса покончил с собой, а школьная администрация не сделала никакого официального заявления. Мы узнали о случившемся только из рассказов других учеников.

Сооджин добавила в волосы еще одну заколку, что никак не помогло удержать прическу.

– Не знаю, Бет. Возможно, мы никогда не узнаем о том, что произошло со Скоттом.

– Я знаю, что с ним произошло, – прищурилась Лиззи. – Этот долбаный козел пытался убить Хитер, но мы первые прикончили его, твою мать!

Мы застыли, пораженные. Неужели так оно и случилось на самом деле? Чем больше я об этом думала, тем сильнее укреплялась в мысли, что Лиззи права. От осознания собственного могущества у меня закружилась голова, словно я стала супергероем, у которого еще не было имени.

– Точно, да пошел он на хрен! – Хитер вырвала из газона пучок травы вместе с корнями, облепленными землей. Затем что было силы швырнула его на улицу. Пучок упал, но звука падения никто не услышал.

* * *

Новости появились, месяц спустя. В «Бюллетене округа Орандж» напечатали короткую заметку о том, что старшеклассник был убит «приезжими, вероятно, из Лос-Анджелеса». А затем группа каких-то родителей (а может быть, учителей) решила сделать из смерти Скотта назидательный урок. Учеников собрали в спортивном зале школы. Приехавший полицейский показал нам фильм об ужасах «травы и семян». Школьный консультант потрясал затрепанными брошюрами «Скажи наркотикам нет!» начала восьмидесятых. Затем директор говорил о страшной трагедии, оборвавшей жизнь подающего надежды юноши, и о том, что наркотики – это призыв о помощи, и еще что все мы должны докладывать о своих друзьях, принимающих наркотики. Толкнув меня в бок, Лиззи выразительно закатила глаза.

Я заметила в стороне приятелей Скотта. Они напряженно застыли, притихшие, что было им совсем не свойственно. По имени я знала из них только одного, Марка, потому что несколько месяцев назад прямо во время пикника он попытался бритвой вырезать слово «ПАНК» на своей тощей прыщавой груди. Мы приехали в парк, чтобы покормить уток, однако очень быстро все свелось к тому, что мальчишки стали выпендриваться друг перед другом. Выходка Марка явилась печальной пародией на то, что он видел в фильме про Сида Вишеса[18], однако Скотт нашел ее потрясающей. Он не переставал восхищаться тем, какой грязной была бритва, и тем, какими поразительными были жалкие на самом деле потуги Марка, до тех пор пока Лиззи не сказала ему заткнуться, пригрозив в противном случае не подбросить их обоих обратно до школы.

Мимолетные воспоминания о том разговоре то и дело прерывали сегодняшнюю лекцию о вреде наркотиков. Когда мы вышли из спортивного зала и отправились на третий урок, у меня мелькнула мысль, что на самом деле директор восхвалял способность Скотта выдержать десяток ударов ножом во имя панк-рока. Смысла в этом было больше, чем в том, что директор сказал на самом деле, назвав Скотта «подающим надежды». Наши учителя искренне полагали, что мы поверим, будто жестокие убийцы Скотта – не названные и обозначенные только мужскими местоимениями – силой затащили его на какую-то оргию, где и убили, когда он отказался принимать наркотики.

Мы с Лиззи возвращались домой из школы вдоль железнодорожного полотна, разрезавшего пополам два похожих друг на друга, словно зеркальные отражения, жилых района, скрывающихся за высокими шумозащитными экранами из газобетонных блоков. В детстве мы раскладывали на рельсах мелкие монетки и ждали поезд, чтобы увидеть, как монетки огненной дугой взлетят вверх или будут расплющены до неузнаваемости. Может быть, вагоны сошли бы с рельсов. Но, сколько раз мы так ни делали, нам потом так и не удавалось найти наши монетки. Локомотив как ни в чем не бывало тащил за собой груженые товарные вагоны, даже не подозревая о наших злонамеренных попытках.

– Хочешь курнуть? – Лиззи достала из кармана поношенной джинсовой куртки твердую пачку «Мальборо». Один наш знакомый работал на местной заправке и иногда (когда находила щедрость) продавал нам сигареты. Усевшись на рельсе, мы выкурили одну сигарету на двоих, передавая ее друг другу, до тех пор пока от никотина у меня не закружилась голова.

– Ты не чувствуешь себя странно? Какой-то другой? – вопросительно посмотрела на Лиззи я. – Будто мы теперь зло или что-то в этом роде?

Лиззи склонила голову набок, и ее многочисленные серьги сверкнули в лучах солнца. Сегодня ее платиновые волосы, намыленные и высушенные в форме жестких игл, беспорядочно торчащих во все стороны, напоминали смятый одуванчик.

– Нет, я чувствую себя абсолютно так же. Возможно, странно как раз это.

– Даже не знаю. – Впереди, ярдах в пятидесяти, виднелась крыша моего дома, возвышающаяся над шумозащитным экраном. Все дома в квартале были совершенно одинаковыми: их кровлю поддерживала в идеальном состоянии компания Ирвина. – Странно все, твою мать. – Опустив голову на колени, я подумала о том, что всего через год буду в университете.

– Давай мы сегодня вечером чем-нибудь займемся. Не хочешь сходить в кино?

Конечно, я хотела. Если не возникало никаких других мыслей, по пятницам мы обязательно ходили в кино.

– Зайдем ко мне домой и позвоним Хитер с Сооджин.

Кивнув, Лиззи смяла окурок о камень. Мы забрались на шумозащитный экран, ставя сапоги в щели между блоками, из которых выкрошился цемент, и спрыгнули на «зеленый пояс» вокруг пруда. В воде плескались детишки, их матери посмотрели на нас с неприязнью. Панкующие девицы вызывающе демонстрируют свое непослушание. Но, по крайней мере, они нас заметили.

Мой дом стоит в одном углу прямоугольного блока из пяти кондоминиумов, имеющих общие стены, эдакий образец пригородной архитектуры – пятерняшки. Все боковые фасады выходят своими одинаковыми кривобокими лицами на тихие улочки, у каждого по три окна и дверь, выкрашенная в светло-коричневый цвет, типичный для семидесятых. Но у угловых домов (таких, как наш) есть одно дополнительное окно в стене, выходящей на улицу. Отец называет наш дом «модель делюкс», но, по-моему, не очень-то этим доволен. У нас в доме строгое правило: шторы должны всегда закрывать окна, если только не идет дождь, и только в этом случае их нужно раздернуть, чтобы впустить больше света.

На самом деле у нас в доме много самых разных строгих правил, и они постоянно меняются – в зависимости от настроения моего отца. Это помогает мне всегда находиться в тонусе. Возвращаясь домой, я чувствую себя так, словно надеваю какой-то комплект футуристических датчиков, позволяющих улавливать мельчайшие детали ландшафта. Мои лазеры обозревают все, отражаясь от поверхностей, и приемные датчики настроены обнаруживать любые изменения. Я отперла входную дверь. Никакие землетрясения не вздыбили земную кору? Нет. Родителей не было дома.

Мы поднялись ко мне наверх, и я вставила кассету в музыкальный центр. Я уже успела выучить почти все песни из только вышедшего альбома группы «Миллион глаз», хотя они по-прежнему обладали для меня эффектом новизны. Лиззи позвонила Хитер и Сооджин, чтобы договориться о кино, а из колонок ревело: «ДЕВОЧКА-БУНТАРКА, ТЫ ЦАРИЦА МОЕГО МИРА!»

Я прибавила звук, но не настолько, чтобы не услышать шума открывающихся ворот гаража – знак того, что отец вернулся домой на своем классическом «Фольксвагене» с навороченным усовершенствованным двигателем. Иногда он забирает мать, после того как у нее закончатся занятия, но по большей части едет прямиком домой из авторемонтной мастерской, унаследованной от своего отца, моего дедушки. Услышав с улицы стонущий скрежет, я быстро убавила громкость и закрыла дверь своей комнаты. Я буквально почувствовала отцовскую злость, просачивающуюся сквозь пол с первого этажа. Обычно ему требуется несколько часов, чтобы прийти в себя после работы, особенно в конце недели.

* * *

На улице солнце тонуло в красочном синяке загрязненного воздуха, а мы сидели на кухне, поедая спагетти, и по большей части слушали (моя мама пыталась поддерживать с нами разговор).

– Как твои родители, Лиззи? – Мама произнесла это тоном, каким разговаривает в школе со своими учениками, показывая нам тем самым, что внимательно слушает. Обычно за ужином она поглощена чтением газет, чтобы не обращать внимания на нотации, которые читает отец.

– У них все в порядке, миссис Коэн. Они только что вернулись из длительной поездки.

– О, как мило! И куда они ездили?

Лиззи тщательно накрутила на вилку спагетти.

– Кажется, в Иорданию. Это по работе.

Отец хранил полное молчание до тех пор, пока Лиззи не отлучилась в туалет.

– Почему ты ходишь дома в обуви? – яростно прошептал он. Пару месяцев назад отец просто зациклился на обуви: я выходила из своей спальни босиком, и он приказывал мне нигде не появляться без тапочек. Теперь я разувалась только перед тем, как зайти в душ или лечь в кровать. Судя по всему, установка изменилась на прямо противоположную. Я внутренне напряглась, включая на полную все органы чувств.

– На прошлой неделе мы почистили весь ковролин. С чего это ты вдруг взяла, что дома нужно ходить в обуви?

В отцовском голосе прозвучали ядовитые нотки, говорящие о том, что он накачивал себя до полного срыва. Потупившись, я сняла тапочки и отнесла их в прихожую. Мгновенное повиновение без каких-либо вопросов – лучший способ успокоить отца. К тому же так я смогла перехватить Лиззи по пути из туалета и сказать ей разуться. Одна из многих причин, почему я люблю Лиззи, – она никогда не удивляется самым странным моим просьбам, таким как, например, вдруг снять тапочки посреди ужина. Она рассудила, что сейчас все мы разуемся, а дальше нам дадут еще спагетти.

– Чем вы собираетесь заняться сегодня вечером? – мама продолжала любезную беседу ни о чем, когда мы вернулись на кухню в одних носках.

– Смотрим кино в «Бальбоа» с Хитер и Сооджин.

– Мальчиков с вами не будет, да?

Издав полный отвращения звук, отец толкнул мать локтем.

– Делия, ты понимаешь, что, если бы она была твоим сыном, ты бы не беспокоилась о том, что он гуляет с девочками. На дворе девяностые. Все требуют равного обращения. Посему Бет разрешается встречаться с мальчиками.

Я не смогла сдержать улыбки, и отец улыбнулся в ответ. Сегодня был один из тех дней, когда отцовская мания постоянно менять роли повернулась ко мне благоприятной стороной. Иногда отец вдруг решает, что мы с ним союзники. Мне очень хотелось бы понять почему, однако за семнадцать лет, прожитых мною на Земле, я так и не смогла обнаружить хоть какую-то закономерность.

Глава 5

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс (1893 год н. э.)

Осенью я отправилась в конец девятнадцатого столетия. После того как все необходимые документы были получены, мне осталось лишь собрать предметы первой необходимости и поспешить во Флин-Флон. Через Машину с собой нельзя было переправить ничего, кроме того, что было на тебе надето, поэтому мне не имело смысла захватывать с собой что-либо еще. Си-Эль не переставали повторять, что теоретически через «червоточину» можно переслать все что угодно. И останавливало нас только то, что геоученые до сих пор не смогли определить, как настраивать с помощью наковален интерфейс.

Я отправила сообщение «Дочерям» и оставила в своем кабинете напоминание с вопросами от студентов, на которые хотела ответить на следующей лекции. Даже если я буду путешествовать несколько лет, на работу мне будет нужно выйти на следующей неделе.

Больше всего в «Геологах», сериале о путешественниках, снятом Би-би-си, меня бесит вечная одержимость его персонажей тем, чтобы одежда соответствовала эпохе. В нем половина сюжетов крутится вокруг того, как подобрать нужную соломенную шляпку, и главная героиня оказывается в сложной ситуации, потому что колготки у нее не из того нейлона. Во-первых, никто не обращает внимания на мелочи в одежде. А во-вторых, в каждой эпохе множество стилей. Если бы я попыталась изобразить даму из девятнадцатого века, как их показывают в «Геологах», я бы безнадежно провалила свое задание. Мне не требовалось общаться с дамами. Мне были нужны «новые женщины» – отважные революционерки, студентки университетов и художницы, которые курят, читают «Тревогу!»[19] и разделяют взгляды сенатора Табмен[20]. Чтобы общаться с ними, я оделась велосипедисткой: бриджи, толстые гольфы до колена и хлопчатобумажная блузка с высоким воротником. Поверх блузки – теплый пиджак. А завершила я свой наряд шерстяной шапочкой, какую носят моряки. По сути дела, это был стиль девушки-бунтарки Золотого века. И нужно очень постараться, чтобы найти его в исторических книгах, не говоря уж про телесериалы.

Когда я прибыла на место в начале апреля 1893 года, мои кожаные башмаки были облеплены ледяной грязью. Никаких объединенных в локальную сеть компьютеров не было и в помине. Инженер подбрасывал уголь в топку одной-единственной наковальни, работающей на паровой тяге и подключенной к массивной турбине, которая занимала главное место в деревянном складе на территории шахты. В помещении сильно пахло дымом и машинным маслом.

Я неуверенно поднялась на ноги, обводя взглядом грубые стены с выступающими на досках тут и там каплями смолы. Шахтеры Флин-Флона наткнулись здесь на Машину времени всего пятнадцать лет назад; таким образом, из всех пяти Машин эта была обнаружена в самую последнюю очередь. Следовательно, путешественники, использующие Флин-Флон, для того чтобы проникнуть в прошлое раньше 1878 года, оказываются в полном одиночестве на каменистом берегу красивого озера. Никаких наковален, ни даже жалкого сарая – ничего. Имея специальную подготовку, путешественник может обычными камнями выстучать условный код для интерфейса Машины и возвратиться в настоящее. Но меня этому не обучали, поэтому Машину Флин-Флона я использую только для изучения конца девятнадцатого и двадцатого столетий. Для того чтобы попасть в более раннее прошлое, я отправляюсь в Ракму или Аттирампаккам, где Машины были обнаружены тысячи лет назад. С их помощью можно попасть в очень далекое прошлое, где тебя встретят жрецы и писцы давным-давно исчезнувших государств и мастера, обученные выбивать коды для интерфейса рукой. Двумя другими Машинами, в Золотом руднике «Супер Пит» недалеко от австралийского городка Калгурли и в малийском Тимбукту, я никогда не пользовалась. Если только нет крайне веских причин отправиться в другие места, грант обычно покрывает расходы на дорогу лишь до ближайших Машин.

В дверях появился свет, и я увидела встречающего. Белый мужчина, с изящно закрученными усами, в пыльном пальто, при входе – снятая шляпа.

– Откуда вы? – В его голосе чувствовался легкий французский акцент уроженца Квебека.

– Несколько десятилетий вверх по течению. – Я показала ему свою татуировку. – Из 2022 года.

– Добро пожаловать. Как там у вас погода?

– Я отправлялась осенью, так что было промозгло и сыро.

Усмехнувшись, мужчина потер руки.

– Уверен, вы будете рады попасть в весеннюю жару! Какое у вас дело?

– Я геоученый из Калифорнии, и я здесь, чтобы посетить Колумбову выставку в Чикаго.

После этих слов мужчина начал распространяться про чудеса, которые меня ждут на выставке. Всем, кто жил в эту эпоху, было известно про первую Всемирную выставку в Америке, которую в начале девяностых годов девятнадцатого века называли Колумбовой в честь четырехсотлетия первого прибытия Христофора Колумба в Америку. Мы сидели на бревне на улице, где было ненамного теплее, чем в том месяце, который я покинула, и я тщетно пыталась соскоблить грязь со своих ботинок. Я еще никогда не появлялась мокрой – вся вода исчезала в «червоточине». Я вспомнила намерения последователей Комстока вывести Машины из строя. Хотелось надеяться, что это не первый признак их успешной деятельности.

Ваксовые Усы прервал мои размышления:

– Значит, я так понимаю, вам понадобится пирога до Виннипега, чтобы успеть на поезд?

– Вы кого-нибудь там знаете?

– Старик Сикейк скоро должен отправиться туда. Он охотился в верховьях, и, думаю, у него полно бобровых и норковых шкур. Хороший человек. Индеец из племени мушкего. Он доставит вас в Виннипег за пару недель, если только вы будете держать от него подальше виски: вы же знаете, как краснокожая братия любит «огненную воду». – Мужчина ухмыльнулся, словно ожидая, что я посмеюсь над его расистской шуткой. Нахмурившись, я натянула ботинки.

– Вы знаете, где сейчас этот Сикейк? – Мои познания в языке кри были весьма ограниченными, но мне показалось, что «сикейк» – довольно сильно искаженное «скунс». Впрочем, возможно, имелись в виду сухие галеты[21], этот заменитель хлеба у моряков, который принесли сюда белые поселенцы.

Сикейк оказался индейцем средних лет с двумя толстыми черными косами, в потертых джинсах «Ливайс», которым позавидовал бы любой подросток моей эпохи. Когда я его нашла, он собирал свои пожитки в аккуратные брезентовые тюки.

– Привет, Сикейк! У меня тут одна путешественница, которой нужно попасть в Виннипег.

Не обращая внимания на Ваксовые Усы, Сикейк окинул взглядом мои бриджи.

– Ты анархистка?

– Нет, – рассмеялась я. – Я геоученый. И мне нравится удобная одежда.

Подумав немного, индеец кивнул:

– Ладно. Я тебя подброшу, если ты будешь разбивать лагерь и готовить еду.

Сделка показалась мне выгодной, и мы пожали руки. К счастью, Сикейк отправлялся в путь в самое ближайшее время, поэтому все оставшееся время в лагере мне удалось избегать встречи с Ваксовыми Усами.

Почти всю дорогу Сикейк греб молча. Укутавшись в шкуры, я обдумывала редактирование, которое сорвало бы замыслы «комстокеров». Берега еще оставались облеплены толстым льдом, и пирога словно плыла сквозь листы тающего сахара. Вот уже три дня мы довольствовались солониной и галетами, и я жадно вглядывалась в воду.

– Ты путешественница, так? – склонив голову набок, посмотрел на меня Сикейк.

– Точно.

– Из будущего?

– Я не могу быть из прошлого. Из своего настоящего можно путешествовать только назад, но не вперед.

– Вот как? – презрительно фыркнул Сикейк. – Это ты так думаешь? На самом деле бледнолицые ничего не смыслят в путешествии во времени.

Я встрепенулась. Было известно, что индейцы кри пользовались Машиной Флин-Флона до появления белых поселенцев, однако сведений об этом сохранилось очень немного.

– Ты знаешь тех, кто может отправляться в будущее?

– Я тебе ничего не скажу. – В голосе Сикейка прозвучала смесь игривости и раздражения. Он надо мной издевался?

– Ну, в мою эпоху все полагают, что такое невозможно. Это одно из ограничений Машины.

– Быть может, проблема в том, что вы считаете ее машиной, – пожал плечами Сикейк, – а не животным, сделанным из камня и воды.

Несмотря на его абсолютно серьезный тон, я подумала, что он насмехается.

– Значит, – рассмеялась я, – ты не расскажешь мне, можешь ли отправиться в будущее.

– А ты сама догадайся.

– Уверена, кто-то уже побывал там, где-то вниз по линии времени.

– В самую точку. – Лицо Сикейка наконец растянулось в улыбке. – У вас там есть хорошие песни?

Я молча кивнула, подумав про «Черную Образину».

– Сможешь что-нибудь напеть?

Я находилась в пироге охотника, промышляющего пушниной, где-то на севере Манитобы, в сотнях километров и десятках лет от того мира, который знала. Мне показалось, сейчас самое время исполнить классику «Черной Образины» – «Полицейский-расист отсосал мой пластиковый член». На протяжении следующих двух минут деревья по берегам реки сотрясались от слов Великолепной Гарсии, исполненных моим фальшивым визгом.

Похоже, Сикейку это понравилось.

Когда мы наконец добрались до Виннипега, он дал мне пару бобровых шкур, продав которые я смогла бы купить билет на поезд и номер в гостинице с ванной. Я горячо поблагодарила его, а Сикейк лишь пожал плечами.

– Расплатишься, когда придешь снова.

Поезд грохотал через маленькие городишки и мимо ферм посреди начинающих оттаивать бескрайних прерий. Полированное дерево сидений передавало тряску на стыках рельсов в непрерывную дрожь, отзывающуюся у меня в ягодицах одной сплошной болью. В Сент-Поле я потратила пятак на сыр и карамель, после чего пересела на поезд американских линий, который должен был доставить меня в Чикаго через Нью-Йорк.

Путешествовать во времени легко, но заходить в Машину и выходить из нее – такое может доконать любого. Иногда в буквальном смысле, если подцепишь какой-нибудь микроб, против которого у тебя нет прививки. К счастью, я добралась до вокзала Юнион в центре Чикаго просто разбитой и голодной. Порывы холодного ветра со стороны озера Мичиган приносили зловоние тухлой рыбы и сточных канав. Впрочем, от меня пахло ненамного лучше. Я несколько дней питалась тем, чем кормят на железнодорожных станциях, и спала на тесной полке, отчего шея моя превратилась в узелок горящей боли. Но в конце концов я доехала, и перспектива приступить к работе наполнила меня восторженным возбуждением. Одернув пиджак, я направилась на юг, вдоль затхлых вод озера, на геологический факультет Чикагского университета. Во многих университетах крупных городов имелся небольшой отдельный фонд для выдачи займов путешественникам, а мне требовалось несколько долларов, для того чтобы продержаться, пока не найду работу.

Однако еще до того, как клянчить деньги из университетского фонда, я собиралась пройтись через Всемирную выставку. До ее открытия оставалось несколько месяцев, однако жизнь там уже кипела. В идеале мне хотелось найти работу еще до того, как я доберусь до геологического факультета. Путешественников обучают быть не только наблюдателями, но и участниками, поэтому я, попав в струю, должна была сама зарабатывать себе на жизнь. По крайней мере, экономическая система девятнадцатого столетия была мне знакома.

Я поняла, что подошла близко, когда увидела впереди купола и шпили. До путешествия я изучила выцветшие фотографии Всемирной выставки, но сейчас все равно ощутила знакомый путешественникам азарт, увидев это лично. Весь прошлый год строители упорно превращали заболоченный берег озера, известный как Джексон-Парк, в обширный лабиринт зданий в европейском стиле, искусственных лагун и украшенных ангелочками фасадов. Сегодня, в этом полузаконченном состоянии, выставка напоминала декорации к сумасшедшей сказке. В туристических брошюрах район назовут Белым городом – из-за цвета, а также из-за того, как в нем был воплощен безукоризненный сверкающий футуризм Викторианской эпохи. Я задержалась на минуту, восторгаясь одними только размерами выставочных залов, кишащих рабочими. Мимо громыхали телеги, груженные всем, от уличных оркестров до деревьев бонсай. Однако я собиралась найти работу не здесь. Я искала парк развлечений «Мидуэй» – длинную грязную полоску, протянувшуюся от прилизанного лица Белого города собственно в Чикаго. Впервые представленным на Всемирной выставке аттракционам было суждено подпитывать вдохновением все парки развлечений в течение следующего столетия.

Я повернула направо, и вот он, «Мидуэй», исчерченный грубыми колесами телег. Старательно избегая лужиц жидкого навоза, я прошла мимо экспонатов, похожих на деревни, беспорядочно собранные из всех уголков света: с острова Ява, из Германии, Османской империи, Японии, Австрии, с Самоа, из Египта. Многие постройки находились еще на уровне каркаса. Прямо впереди начиналась грандиозная «Улица Каира» – огороженный стеной мир ресторанов, магазинов, театров и базаров, которые, сплавленные вместе, образовывали галлюцинацию усредненного города в Магрибе. Рабочие с молотками ползали по главной достопримечательности экспоната, «Храму Луксора». Другие, для полной псевдоисторичности, возводили рядом две стелы, покрытые иероглифами.

Этот сегмент «Мидуэя» был практически полностью перекрыт для движения грудой огромных стальных спиц, уложенных наподобие бревен прямо поперек залитой грязью улицы. Со временем эти спицы должны были собраться вместе, образовав первое в мире колесо обозрения, одно из самых сложных на тот момент технических сооружений, призванное подавить своими размерами минареты североафриканской архитектуры внизу. Десятки рабочих рыли землю, прокладывая паровые трубы, которым предстояло приводить этот колосс в движение. Напротив «Улицы Каира» находились «Мавританский дворец» и «Персидский театр», в настоящий момент не более чем деревянные основания с первыми шаткими опорами будущих стен, намекающие на то, какие огромные толпы будут собираться здесь всего через какие-то недели. Я не могла поверить, что вскоре вся Америка будет одержима стремлением попасть в это место.

Заглянув за угол «Луксора», я обнаружила переулок с одним-единственным строением, чьи слегка выцветшие проемы придавали ему обжитой вид. Увенчанное позолоченным куполом и облицованное рядами яркой плитки, оно несло вывеску, на которой было написано просто: «АЛЖИРСКИЙ ТЕАТР». Пониже витым шрифтом заведение обещало нести зрителям «Мавританские кабилы: танцы алжирских негров и бедуинов». Другая вывеска уточняла: «Выступления каждый час! Танцующие девушки!» Рядом стоял красиво разукрашенный фонтан, полный грязной дождевой воды. Судя по звукам, внутри били в барабаны, однако полной уверенности у меня не было.

Я уже развернулась, чтобы уйти, когда в полумраке входа материализовались две женщины. Одна, высокая и бледная, скручивала папироску из табака, насыпанного из крошечного кисета, который прятала в юбках. Другая была невысокой, с черными как смоль волосами, заплетенными в косы и обрамляющими ее смуглое лицо. Она была в мужском шерстяном пальто, скрывающем ее костюм, от которого были видны только металлические кисточки на фоне толстых черных чулок.

– Вы пришли на прослушивание? – окликнула меня высокая.

– Нет, я просто проходила мимо, – постаралась ответить я как можно небрежнее. Как будто я не нуждалась отчаянно в работе.

Та, что в шерстяном пальто, окинула меня оценивающим взглядом и усмехнулась.

– Мне нравятся ваши бриджи. Хотите курить?

Я согласилась.

– Меня зовут Асиль, а это Софрония.

– Все зовут меня просто Со́фой.

– А я Тесс. Девочки, вы танцовщицы?

– Я танцовщица. Мой сценический псевдоним – принцесса Асинафа. Но я также и переводчик. И много чего еще, в том числе управляющий у того типа, который привез эту труппу из Африки. – Асиль сделала величественный жест, словно демонстрируя дворец, полный сокровищ.

Софа протянула мне туго скрученную папироску.

– Я журналистка, – сказала она. – Вы знаете, что эти традиционные восточные танцы в Америке показывают впервые? Это невероятно. Я готовлю материал в журнал.

Затянувшись, я постаралась не поперхнуться. Табак в девятнадцатом веке был очень крепким.

– О чем еще вы пишете?

– В основном памфлеты про то, как я трахаюсь с ангелом.

За свои двадцать пять лет путешествий я наслушалась много всего странного, поэтому мне не составило труда сохранить свой тон нейтральным.

– С каким еще ангелом?

– Я не имела в виду настоящего ангела. Богиня не станет принимать подобные физические воплощения. Но я учу женщин семейному здоровью и брачному ложу, а для них лучше, если они говорят своим мужьям, что читают спиритические трактаты.

– Когда у меня возникли кое-какие женские проблемы, еще в Аризоне, я заказала одну Софину брошюру. Приехав в Чикаго, я первым делом разыскала ее саму.

Переглянувшись, женщины прыснули.

– Ты похожа на «новую женщину». – Софа вопросительно подняла брови. – Чем ты занимаешься?

– Вообще-то, я ищу работу.

– Но ты не танцуешь? – с сомнением промолвила Асиль. – Шить ты можешь? Нам просто жутко нужна портниха.

– Конечно, могу.

– Восхитительно! – выполнила пируэт Софа. – Прелестно! Кажется, сама Богиня привела тебя к нам!

Улыбнувшись, я кивнула, не в силах поверить в свою удачу. Я получила работу именно там, где через несколько месяцев Комсток попытается сокрушить права женщин.

* * *

Асиль напоминала всех женщин-начальниц, с которыми мне приходилось когда-либо работать, не важно, куда я отправлялась в путешествие. Формально она ничего не возглавляла (эта честь досталась Солу Блуму, молодому событийному промоутеру из Сан-Франциско, который заведовал всем парком развлечений «Мидуэй»), однако всем было известно, что именно Асиль тот человек, у которого есть ответы на вопросы. Хотя официально никакую должность она не занимала, в «Алжирском театре» на ее плечах лежало все, от бухгалтерского учета и найма сотрудников до режиссуры и хореографии. И, разумеется, платили ей меньше, чем тем ребятам, которые по ее указаниям возводили сцену.

Точно так же, как всех женщин-начальниц, какие только у меня были, такое положение дел ее бесконечно злило. Придя на работу на второй день, я застала Асиль отчитывающей труппу и рабочих.

– Болваны, что вы делаете? Мы открываемся первого мая! Зрительный зал еще не доделан, крыша протекает, а вы все пляшете словно ослы! – Затем она еще какое-то время орала по-арабски, после чего наконец обернулась ко мне: – И что насчет костюмов? Жакет Салины весь в дырах!

Я смиренно склонила голову вместе с остальными. Мы не могли сравниться в компетенции с великой принцессой Асинафой, звездой нашего шоу, грозой работающих под ее началом лентяев.

Тем не менее день прошел для меня довольно приятно. Я добавила несколько скромных длинных рубашек к традиционным курткам, обнажающим живот, которые танцовщицы надевали вместе с юбками с кисточками. Эти добавления должны были быть достаточно прозрачными, чтобы демонстрировать мышцы живота, но в то же время не слишком, чтобы белые порядочные жители Среднего Запада не падали в обморок. Далее мне пришлось заменять на куртках, шароварах, шарфах и сапожках бесчисленное количество крошечных бусин и блестящих монет. Облизнув нитку, я вставила ее в ушко иголки, и в этот момент Асиль со стоном подсела ко мне.

– Каким же длинным выдался день! А уже почти время начинать представление.

– Я полагала, шоу начинается только в мае, – удивилась я.

– Как ты думаешь, почему все костюмы уже порваны и потрепаны? По моему предложению предварительный показ идет на протяжении последних нескольких недель. Берем по два четвертака с носа. Мы уже успели заработать кучу денег, а «Мидуэй» еще даже не открылся! – В ее голосе прозвучала нотка гордости.

Я начала пришивать монетки к лифу, тщательно располагая их так, чтобы они накладывались одна на другую, словно целующиеся пуговицы.

– Ты давно танцуешь с этой труппой?

Порывшись в плошке с монетками, Асиль протянула мне несколько штук нужного размера.

– О, я с ними не гастролировала. Я пришла только в конце прошлого года, когда Сол дал объявление в газете о том, что ему требуется управляющий со знанием арабского языка.

– Он нанял тебя в качестве управляющего?

– Ну, формально я у него танцовщица. Но затем Сол сообразил, что я говорю по-английски и по-арабски и знаю, как поставить шоу. Мои родители из Египта, у них был салун в Аризоне. Я научилась африканским танцам, чтобы развлекать гостей, но отец также показал мне, как вести дела. – Внезапно погрустнев, Асиль опустила взгляд. – Он был хорошим человеком. Всегда относился к девочкам так же, как к мальчикам.

– Почему ты перебралась в Чикаго?

– После смерти отца моя мать снова вышла замуж, и… Ну, думаю, ты сама можешь догадаться. Не все мужчины одинаково хорошие.

– Это уж точно. – Аккуратно пришивая очередную монетку, я подумала о своем прошлом, которое ждало меня в будущем, подобно невскрывшемуся нарыву. – Наверное, уйти из дома было лучше, чем альтернатива.

– Альтернатива… Я об этом думала. – Асиль окинула меня оценивающим взглядом, и у меня мелькнула мысль, не говорим ли мы обе про убийство. Однако затем она улыбнулась и подмигнула. – Но теперь я здесь, со своим собственным шоу.

В гримерку сунул голову Сол, с толстой сигарой во рту.

– Я так думаю, ты имеешь в виду мое шоу. Асиль, пора начинать предварительный показ.

Асиль встала, лицо ее снова было разглаженным лицом профессионала.

– Мы готовы.

Усмехнувшись, Сол хлопнул ее по спине.

– Разумеется, готовы. Разумеется!

После чего вручил ей два дополнительных доллара. Как я уже успела узнать, этот жест был для него характерным – он забирал себе все лавры, но также следил за тем, чтобы мы знали, что он знает, кто в действительности стоит за его успехом. Подобные мелочи имели большое значение. Никто из труппы не ставил под сомнение то, что настоящим боссом была Асиль.

Сама я зарабатывала полтора доллара в день, что для портнихи в ту эпоху было очень неплохо. Борьба за избирательные права для женщин помогала новому поколению девушек покинуть родительский дом и выбрать для себя профессию из весьма ограниченного списка: уход за детьми, пошив одежды, преподавание, садоводство и искусство. Новые учебные заведения, такие как Калифорнийский университет в Беркли и Чикагский университет, открывали свои двери для студенток.

Подобно многим другим незамужним женщинам той эпохи, я сняла комнату в доходном доме в трехэтажном кирпичном здании на Дирборн-стрит, который мне посоветовала Софа. Ее консультативный салон находился на том же этаже в конце коридора, и это означало, что мимо моей двери постоянно проходили посетительницы, ищущие спиритического наставления.

В тот день я лежала в своей комнате на жесткой койке и читала «Трибьюн», краем уха подслушивая разговор двух хорошо одетых дам, судачащих о том, что Софа способна исцелить молитвой разбитое сердце. Через час вернулись три женщины, работающие в швейной мастерской, – осунувшиеся, с распухшими пальцами. Одна из них плакала.

– Да смилостивится надо мной бог, но я не могу оставить этого ребенка! – дрожащим голосом прошептала она. – Его отец – плохой человек. После того, что он со мной сделал… – Она снова начала всхлипывать, охваченная меланхолией.

– Софа поможет, – принялась утешать ее другая женщина. – Мы будем молиться. Ей известны тайны ангелов.

– Ты хочешь сказать, она знакома кое с какой акушеркой, – презрительно фыркнула третья.

Дни сливались в сплошную череду, каждый последующий теплее предыдущего. Я наблюдала практически забытые грани женской культуры Золотого века. Большинство американских женщин были спиритистками – последовательницами таинственной смеси язычества, оккультных верований и христианства. А Софа была одной из самых известных наставниц в Чикаго.

Наблюдая за тем, как женщины жеманничают с мужчинами в общественных местах и терпят от них насилие дома, я не могла поверить, что мы находились в переходной точке истории, когда растущая сила женщин смогла наконец опрокинуть давно устоявшийся общественный порядок. Однако перемены никогда не бывают линейными или очевидными. Нередко прогресс становится заметным только тогда, когда провоцирует отчаянное отступление назад. Вот почему я практически не сомневалась в том, что здесь и сейчас встречу последователей Комстока, готовящих фундамент для своего злонамеренного редактирования.

Глава 6

Бет

Бальбоа, Верхняя Калифорния…

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Самая большая машина – у Лиззи, поэтому, когда мы собираемся куда-нибудь вместе, возит нас всегда она. Что сейчас оказалось очень даже кстати, поскольку, как выяснилось, Хитер пригласила своего двоюродного брата Хамида, а Сооджин притащила этого выпендрежника Марка. По дороге в кино я гадала, остались ли у Марка шрамы после того невыразительного эксперимента с резьбой по груди. Но затем я ощутила прилив тошноты, вспомнив, что пару месяцев назад мы оставили лучшего друга Марка плавать в озере Вудбридж. Я решила, что в кои-то веки постараюсь быть с ним любезной.

В этот вечер в Бальбоа показывали «Вспомнить все». Мы расселись на балконе, на заляпанные кресла, обтянутые псевдобархатом. Я оказалась между Лиззи и Хамидом. Сперва я была этим недовольна, однако затем выяснилось, что Хамид смотрел по видаку «Робокопа» и даже мог связать несколько предложений по поводу фильма.

– Мне очень понравилось, как в «Робокопе» прошлись по рекламным роликам и пропаганде в выпусках новостей. – Повернувшись ко мне, он протянул пачку с попкорном. Хамид иногда заглядывает к Хитер, так что мы с ним уже встречались, однако я знала о нем только то, что он старше и поступил в Калифорнийский университет.

– Да. Я люблю, когда в фильме дерутся, но при этом он смешной. Судя по анонсам, «Вспомнить все» должен быть таким. И режиссер тот же.

– Точно! Пол Верховен – просто класс!

Я редко встречала людей, которым есть дело до того, что у фильма есть режиссер, не говоря уж о том, что режиссер имеет какое-то отношение к его тональности. На самом деле до сих пор я сама об этом особо не задумывалась, но Хамид оказался клевым парнем. И дело было даже не в его внешности, нормальной, но ничем особым не примечательной (у него были короткие черные волосы и тот идеальный золотисто-коричневый калифорнийский загар, о котором мы все мечтали). Главным было то, что мне нравилось с ним говорить. Мы обсуждали наших любимых режиссеров до тех пор, пока в зале не погас свет, и к этому моменту я определенно уже успела немного в него втюриться.

Мы взялись за руки приблизительно в тот момент, когда у Арнольда Шварценеггера в разреженной марсианской атмосфере лопались глаза. Это было то самое таинственное мгновение в темноте, взгляды старательно отведены друг от друга, какое я уже с десяток раз переживала с другими парнями. Обычно оно заканчивалось лишь дополнительным маслом от попкорна на пальцах и смущенными взглядами после того, как зажигался свет.

Но не сейчас. Во время похода в пончиковую после кино Хамид умудрился вложить мне в руку сложенную салфетку. Поздно вечером, одна у себя в комнате, в наушниках с ревущим «Миллионом глаз», я развернула салфетку. Там был номер телефона. Ниже Хамид написал: «Отправляйся живее на Марс. Или позвони мне. Или сделай и то и другое». Разумеется, я ему позвонила.

* * *

В следующие выходные Хамид подобрал меня на стареньком помятом седане, определенно считавшемся у него в семье обносками. Наконец школа закончилась. Начались летние каникулы, и мать весь день распевала по телефону про то, что мне нужно пойти на подготовительные курсы. Каким же облегчением было сидеть на потертом сиденье рядом с человеком, у которого имелось свое мнение о чем-то еще помимо моего дальнейшего образования.

– Кондиционер сломан. Извини.

Мне было все равно. В опущенные стекла врывался горячий воздух, закат окрасил горизонт в грязно-оранжевый цвет. Хамид установил в машине приличную магнитолу. Я вытащила из нее кассету – никаких надписей.

– Что это?

– Сборник, который составила для меня Хитер. Думаю, тебе понравится.

Хамид не ошибся. Салон заполнился песней «У Норы проблема». Мы свернули в сторону пляжа.

– И кем же ты выйдешь из университета? – спросила я.

– Если честно, понятия не имею. Я еще не выбрал специальность и собираюсь сохранять такое положение дел как можно дольше.

Я опешила. Мы с Лиззи собрались изучать геологию. Много времени мы проводили, обсуждая будущую карьеру. Разумеется, все начиналось с того, чтобы вырваться из Ирвина, но заканчивалось обычно в каком-нибудь отдаленном уголке Арктики, где мы раскрывали тайну появления жизни на Земле.

– Разве у тебя нет никаких особых интересов? Ты мог бы заняться кинематографией.

– Обучение оплачивают мои родители, – горько усмехнулся Хамид. – Мне не позволят заняться кинематографией.

– А кем тебя хотят видеть родители?

– Ну, или врачом, или банкиром.

– Ужас какой!

Повернувшись ко мне, Хамид криво усмехнулся, и на какое-то мгновение он показался мне таким восхитительным, что я потеряла нить своего пророчества о том, что через несколько лет он превратится в подавленного управляющего среднего звена, выкладывающего в «Юзнет»[22] материалы о культовых фильмах.

– Ну а ты чем хочешь заниматься?

– Я собираюсь стать геологом.

– Вот как? Ты будешь путешествовать во времени?

– Ты имеешь в виду культурную геологию, – закатила глаза я. – Так она называется только потому, что все Машины обнаружены в скалах. Я же намереваюсь изучать настоящую геологию. Ну, науку о строении Земли.

Рассмеявшись, Хамид свернул с шоссе в направлении пляжа Бальбоа.

– Ты мне нравишься, Бет Коэн. Пожалуй, ты самая классная девчонка из всех, кого я только встречал.

Все, чем мы занимались в тот вечер, давало возможность поговорить. За пиццей мы обсуждали неестественность старшей школы; разуваясь, чтобы почувствовать босыми ногами песок там, где он встречается с водой, мы говорили о фильме «Крылья желания». Вокруг нас гремели усиленные звуки зоны отдыха – смесь многоголосого писка видеоигр, музыки из десятка динамиков и крика подростков, наслаждающихся кто сладким, кто выпивкой, но все это приглушалось сдерживающей стеной наших голосов. Наконец мы снова умолкли, держась за руки в темноте и впитывая остатки дневной жары, излучаемые песком.

– Временами мне кажется, что учиться в университете – это, в каком-то смысле, умереть. Вот ты один человек, с самыми разными интересами, но затем тебе вдруг приходится отрезать все это и стать совершенно другим. – Хамид говорил, опустив взгляд, копая в песке ямку. Я чувствовала, как нас объединяет скорбь, а также трагедия того, что мы лишь сейчас начинали узнавать друг друга. Хамид вот-вот должен был исчезнуть в будущем, которого мы себе даже не представляли.

Повинуясь внезапному порыву, я пропустила пальцы сквозь его волосы, и ощущение оказалось мягким, но в то же время грустным, глубоким и пугающим. А затем, совершенно внезапно, оно стало раскаленно-горячим и настойчивым. Хамид повернулся ко мне, и мы поцеловались, а затем стали трогать друг друга так, что мои мышцы непроизвольно напряглись. Меня заполнила такая ноющая боль, описание которой я видела только в низкопробной эротике, стоящей в разделе «секс» в книжном «Брентано».

Наконец мы оторвались друг от друга, и я прошептала:

– Ты очень красивый!

Мне уже так давно хотелось сказать кому-нибудь эти слова искренне.

Хамид посмотрел мне в глаза, и его лицо стало серьезным.

– И ты тоже.

Мы встали, обнимаясь, прижимаясь друг к другу с такой силой, с какой только было возможно.

– Наверное, нам нужно возвращаться домой.

– Да, нужно.

Мы снова поцеловались, и я подумала, имело ли какой-то смысл то, что происходило сейчас между нами. Быть может, нам больше никогда не суждено заниматься этим, а может быть, у нас будет летний роман в духе Джона Хьюза[23] и мы полюбим друг друга. Мы устало добрели до стоянки, успевшей по большей части опустеть. Затем какое-то время сидели в машине и слушали музыку, повторяя, что нам пора ехать, но на самом деле прикидывая, как нам разложить сиденья так, чтобы можно было лечь рядом.

Мне хотелось поцеловать все те части тела Хамида, где поцелуи, как я читала, ощущаются приятнее всего: шею, веки, грудь, живот. Всё. И каждый раз он отвечал на мои поцелуи, в то же самое место, и я ощущала его мягкие губы даже теми частями своего тела, к которым он не прикасался. В какой-то момент нам показалось, что самым очевидным будет накрыться заплесневелым покрывалом, лежавшим сзади, и раздеться под ним. До этого я еще ни перед кем не обнажалась вот так, единственно ради исследования. Это казалось чем-то вроде науки.

Мы двигались на ощупь к тому, что, как мне говорили, принесло бы нам наслаждение, а я не переставала гадать, что должно было чувствовать мое тело. То и дело я немела. В сознании всплывали образы, происхождение которых я не хотела вспоминать. Грубые руки у меня между ногами. Голос, превращающий мое имя в ругательство. Сделав над собой усилие, я сосредоточилась на звуках вздохов Хамида и провела руками по неглубокой впадине у него на спине. Однако я успела потерять нить того, чем мы занимались. Это было все равно что смотреть фильм, не понимая ключевые ссылки. Хорошо. Возможно, даже очень хорошо, но также очень путано.

Потом мы держали друг друга, дрожащие и вспотевшие, и снова поглощенные разговором.

– Я опасалась, что будет больнее, – сказала я, прижимаясь губами к изгибу шеи Хамида. Я почувствовала, как напряглись ниточки его мышц, когда он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

– Что? Почему?

– Ну, потому что… Знаешь, обычно в первый раз девочкам бывает больно.

– Ты сейчас потеряла девственность? – изумленно пробормотал Хамид. – Я полагал… Ну, вела ты себя совсем не так.

– А как ведут себя девственницы?

– Я хочу сказать, ты одна из припанкованных подруг Хитер. Я думал, вы, девочки, уже все знаете, что к чему. – Он рассмеялся, и ему удалось показаться мне одновременно бесподобным и смущенным. – Наверное, это звучит глупо.

– Я так понимаю, мне нужно принять это как похвалу?

– Просто я тоже был девственником. – Хамид смущенно поежился, затем произнес, изображая педагогический голос: – Что ж, ребята, добро пожаловать во взрослую жизнь! Надеюсь, вы готовы к ответственности.

– Я готова, – сказала я, крепко обнимая его.

На протяжении следующих нескольких недель все мое время делилось на драгоценные часы, проведенные с Хамидом, и несущественные, посвященные всему остальному.

* * *

Мы с Хамидом стали завсегдатаями ресторана «Ноулвуд» в торговом центре Вудбриджа. Он был старательно оформлен под идеализированный дом в стиле пятидесятых, вплоть до ограды из белого штакетника, всяческих реликвий Второй мировой войны и обоев в цветочек. На стенах висели черно-белые фотографии белой семьи, с губами и щеками, раскрашенными вручную в различные оттенки розового цвета. Каждый раз, когда мы сюда приходили, я гадала, кто эти люди.

Я смотрела, как Хамид уплетает жареную картошку, посыпанную сырной крошкой и кусочками бекона, и пыталась решить, спросить ли у него, что он делает завтра. Не покажется ли это странным? Он не звонил мне пару дней, а мне не хотелось выглядеть навязчивой. Но затем, прежде чем я успела спросить, Хамид выложил мне все, что я хотела знать.

– Итак, все наше семейство уезжает на месяц во Флориду. – Вздохнув, Хамид покачал головой. – Они просто одержимы «Диснейуорлдом». Там появилась какая-то штука под названием «Остров удовольствий», и мои тетки и дядья утверждают, что это лучший курорт из всех, которые когда-либо были построены.

Я непроизвольно перешла на тон диктора, читающего анонс фильма:

– Семья просто решила провести отпуск вместе. Они надеялись, что это будет рай… Но оказались в АДУ!

– Даже не начинай! – Хамид с отвращением пожал плечами. – Скука будет смертная. Никаких развлечений, кроме как поиграть в бассейне с пятилетними племянниками. Если повезет, может, нам с Хитер удастся вырваться и посмотреть какие-нибудь диснеевские фильмы.

Я не смогла придумать подходящий ответ. Мое горло заткнула пробка сомнения. Мне хотелось чувствовать себя так, будто все это не имело ни малейшего значения, однако я начинала подозревать, что это не так.

* * *

Хамид позвонил мне в тот вечер. Мы поговорили о глупостях «Диснейуорлда», о том, что это все равно что проводить отпуск в пластмассовой копии отпуска. Затем я попыталась защитить студию Диснея, ссылаясь на «Кто подставил кролика Роджера?» и «Трон», и мы предались наполовину серьезным, наполовину шутливым дебатам, напомнившим мне разговоры с Лиззи. Было приятно беседовать с парнем, который не пытался произвести на меня впечатление, унизить меня или того хуже. Затем я подумала про все те вечера, что мы провели в его машине с откинутыми сиденьями, и вспомнила, что Хамид – вовсе не Лиззи.

– За эти несколько недель у меня было много хорошего. – Сказав эти слова, я почувствовала, как бешено заколотилось сердце.

– И у меня тоже.

– Надо будет встретиться, когда вернешься.

Я услышала, как Хамид встал и закрыл дверь.

– Да, я очень этого хочу. Мы возвращаемся в июле.

Его равнодушный тон взбесил меня. Мы вместе лишились девственности! Мне казалось, что мы должны были сказать что-то более глубокое, романтическое или откровенно похабное. Но мне не удалось придумать, как подвести нас к этому без крайне неловкого объездного пути. Поэтому я ограничилась иронией.

– Потрясающе! Буду с нетерпением ждать нашей встречи.

Как оказалось, это был правильный ход.

– Заметано! – Хамид рассмеялся, а затем мне показалось, что я услышала сквозь тихий гул телефонной линии, как он собирает всю свою серьезность. – Я буду по тебе скучать.

У меня в груди что-то шевельнулось чужеродным существом. Это ощущение оказалось приятным, но я хотела, чтобы оно поскорее закончилось. Отчасти я была рада тому, что какое-то время не увижусь с Хамидом.

– Я тоже буду по тебе скучать. Пришли самые страшные из диснеевских открыток, какие сможешь найти.

– Вызов принят.

Я положила трубку с улыбкой на лице.

Глава 7

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс (1893 год н. э.)

Я проработала в «Алжирском театре» две недели, когда Асиль объявила, что в этот вечер у нас выходной; такое было большой редкостью. Она сказала рабочим, что те могут воспользоваться предложением руководства выставки платить сверхурочные тем, кто изъявит желание работать ночью на возведении объектов. Женщины устремились в бутафорские дома «Улицы Каира», где десятки египетских актеров готовили настоящий ужин.

Я уже собиралась отправиться посмотреть на новенькое техническое чудо света, получившее название «Надземка»[24], когда меня окликнула Асиль.

– Чем ты занимаешься сегодня вечером?

– Собиралась пойти домой и поужинать.

– Мы с Софой хотим послушать выступление Люси Парсонс[25]. Не желаешь присоединиться к нам?

Я почувствовала себя на распутье. Как и все, кто занимался изучением этого периода, я знала анархистку Люси Парсонс. Чуть больше чем через десять лет ей предстояло основать революционно-синдикалистское объединение «Индустриальные рабочие мира», посвятившее себя борьбе с эксплуататорами и соглашательскими профсоюзами. Встретиться с нею лично было бы очень здорово. Однако подобная встреча также неизбежно станет разочарованием. Я убедилась в этом на собственном опыте десять лет назад, пообщавшись в Нью-Йорке с моими героями-анархистами. Мне очень хотелось надеяться, что Асиль и Софа не подпадут под влияние сектантского модного тренда общественной политики этого десятилетия.

– Вы собираетесь примкнуть к движению Парсонс? – спросила я.

– Мне нравятся женщины, которые могут заставить внимательно слушать их аудиторию, полную мужчин, – пожала плечами Асиль. – Однако, прежде чем принимать решение, я хочу ее послушать.

– Это веская причина посмотреть на Люси Парсонс, – рассмеялась я.

Я согласилась пойти вместе с ними. Взявшись под руки, мы с Асиль двинулись по улице. Я рассудила, что в крайнем случае смогу использовать эту лекцию для законного сбора сведений об основательнице ИРМ. Нам нужно было поддерживать видимость Группы прикладной культурной геологии, и я не могла просто так вернуться в 2022 год и доложить нашим спонсорам, что, находясь в прошлом, я лишь развязала войну редактирования.

Лекционный зал был битком набит самыми активными чикагскими подстрекателями и демагогами. Люси Парсонс являлась одной из самых известных анархисток той эпохи, и ее речи были легендарными. Ее статьи жгли страницы «Тревоги!», и здесь, в Чикаго, она основала новое анархистское издание под названием «Свобода». Парсонс постоянно арестовывали за ее публикации, особенно после того как в ее газете появился простой рецепт изготовления взрывчатки в домашних условиях, поскольку она считала, что каждый должен знать, как изготовить самодельную бомбу. Несколько лет назад власти штата отправили на виселицу ее мужа, бездоказательно обвинив его во взрыве бомбы во время митинга на площади Хеймаркет[26]. Парсонс пострадала за правое дело, и радикалы любили ее за это. К тому же сейчас анархия переживала подъем. По всему миру закрывались банки, стремительно росла безработица, а сталелитейщики Чикаго провели успешную забастовку. Казалось, что у Парсонс и ее товарищей есть лекарство для этой больной страны.

Софа встретила нас с Асиль в дальнем конце зала, где мы добавили дым своих сигарет к общему мареву над головой. Когда Парсонс вышла на сцену в простом черном платье, застегнутом до самого горла, ее харизма была буквально осязаемой на ощупь. Она не стала ждать, когда ее представят, и обошлась без вступления. Ее голос разнесся по всему залу даже без микрофона.

– Я АНАРХИСТКА! – Смахнув за ухо прядь жестких волос, Парсонс решительно продолжила: – Сегодня мы празднуем победу труда в нашем городе. Босс Бернхэм согласился на минимальную зарплату для рабочих на Всемирной выставке и гарантирует оплату сверхурочных за ночные и воскресные смены. Мы также заставили его платить сверхурочные в День труда!

Зал взорвался аплодисментами и радостными криками, и я огляделась по сторонам. Рабочие, от которых еще несло смрадом заводских цехов, соседствовали с профессорами в твидовых костюмах. «Новые женщины» передавали фляжки с джином гувернанткам. Дама в модном французском платье быстро стенографировала выступление Парсонс в блокнот.

– Я анархистка, но это не означает, что я ношу бомбы. Я ношу нечто другое, что, как прекрасно известно политикам и капиталистам, гораздо опаснее. Я ношу образ свободы от их правления. Свободы от жизни на улице, от голода, от работы, очень напоминающей рабский труд! – Парсонс медленно обвела взглядом собравшихся, оценивая нас, впитывая крики сторонников. – Но мы не можем ограничиться одной этой победой. Власти Чикаго убивают анархистов! Сейчас мы более чем когда-либо должны бороться за справедливое правосудие!

Глядя на нее, я вспомнила, что чувствовала на концерте «Черной Образины». Зал огласился криками, и я ощутила, как сознание новой общей цели охватывает всех нас – включая даже таких циников, как я. Быть может, я была не права, утверждая, что Парсонс не помогает улучшать мир. Она не была идеальной, что я прекрасно знала по работе с анархистским движением, однако без ее призыва к прямым действиям мое настоящее, скорее всего, выглядело бы по-другому. Когда политики не обращали на нас внимания, а капиталисты душили нас, мы могли дружно взяться за руки, как это делали ИРМ, и отказаться подчиниться.

После окончания лекции разгоряченная Софа обмахивалась носовым платком.

– Ну, после такого мне обязательно нужно выпить.

– Идем к тебе! – в восторге подпрыгнула Асиль.

Я едва не последовала ее примеру. Я еще не бывала в комнатах Софы, и мне до смерти хотелось посмотреть на ее спиритический салон. Это было сравнимо с чувством старшеклассницы, направляющейся в гости к подруге, когда у той дома не было родителей: можно будет выпить что-нибудь из их бара и послушать музыку. Затем я вспомнила свой последний взгляд на школьную жизнь и кровь, капающую из багажника старого универсала, и меня захлестнуло сожаление.

Мы прошли мимо двери моей комнаты, как поступали все спиритистки, и вошли в прихожую салона Софы, где стояли несколько деревянных стульев и вешалка. За двустворчатыми дверями находился просторный салон с высоким потолком – хотя в мое время это помещение скорее назвали бы гостиной. Я с удивлением обнаружила, что салон не забит планшетками для спиритических сеансов и хрустальными шарами на черном бархате. Зато здесь было полно подушек, кушеток, кресел и диванов, а на ковре с густым ворсом выстроился целый архипелаг кофейных столиков. Свет уличных фонарей проникал в два больших окна, на подоконниках которых также лежали подушки.

– Сейчас я зажгу лампы и принесу стаканы.

Софа поднесла зажженную спичку к стеклянным абажурам на стенах, и постепенно моему взору открылась остальная часть комнаты. Несколько этажерок, очевидно, предназначавшихся для всяких безделушек, Софа заполнила книгами и брошюрами. У стены вплотную стояли два туалетных столика из резного дерева; один был приспособлен в качестве письменного стола, второй занимали с полдесятка крошечных стеклянных флаконов, карманные зеркальца и маленькие шкатулки, инкрустированные слоновой костью. Софа достала из кармана юбки связку ключей, отперла, присев на корточки, ящик второго столика и достала из него три стакана и бутылку джина. Из ее прически выбился локон светлых волос, на мгновение скрутился в вопросительный знак и упал на плечо.

– Пожалуйста, только не говори, что ты хочешь херес, – искоса взглянула на меня Софа.

– Твою мать, нет! Я обожаю джин!

– Хвала господу! – рассмеялась Софа. Щедро наполнив стаканы, она подняла свой: – За свободу!

Мы чокнулись и выпили. Мне вспомнился навороченный бар у нас в районе, в моем настоящем, куда все молодые обитатели Сильвер-Лейк ходят дегустировать настойки на местном можжевельнике. В выходные по вечерам мы с Анитой иногда заглядываем туда поговорить о наших исследованиях, о политике, обо всем остальном в нашей жизни. Потягивая Софин джин, я живо вспоминала выражение «и больше никакого траханья» на лице у Аниты, когда мы с ней препарировали мотивы, двигавшие тем придурком из комиссии по найму департамента геонауки, скулившим по поводу того, что многообразие зашло слишком далеко. Больше всего я люблю Аниту за то упорство, с каким она отказывается признавать неудачи провалами. Несколько лет назад Беренис отказали в должности, потому что, согласно заключению комиссии, ее диссертация защищена под именем, которое Беренис позже сменила, а потому не засчитывается. Мы все выпили, сочувствуя ей. «Каждое редактирование является приглашением для продолжения редактирования, – сказала Анита. – Козлам и кретинам не удастся одержать верх до тех пор, пока можно отправляться назад в историю». Мы говорили про линию времени, но это навело Беренис на одну мысль. Она подала на комиссию в суд, обвинив ее в дискриминации, и теперь она первая женщина в нашем департаменте, выигравшая подобное дело. Ну, была. Твою мать! Я вспомнила Энид, которая на нашей последней встрече поклялась спасти Беренис. Удалось ли ей это? И теперь Анита пьет вместе с ней и Беренис в настоящем? Внезапно мне так захотелось увидеться со своими подругами, что в груди защемило.

Залпом допив джин, я опустила стакан на столик гораздо сильнее, чем хотела. Мне нужно было выяснить позицию моих новых подруг. Мы останемся просто собутыльницами или же наши отношения станут серьезными и мы осуществим кое-какое редактирование?

– Итак, дамы, что вы думаете о Люси Парсонс? По-моему, она выступила просто замечательно.

– Я ею восхищаюсь. Но мне кажется, что ее борьба чересчур узконаправленная. – Софа обвела рукой салон. – Нам необходимо освободиться от правительства и у себя дома.

Кивнув, Асиль снова наполнила стаканы.

– Еще в Аризоне я услышала о Люси Парсонс от людей, знавших ее в Техасе. По их словам, она была рабыней. Однако Парсонс ни за что это не признает! Если у нее спрашивают, она отвечает, что в ней «чуть-чуть испанской крови». Парсонс выдает себя за белую. Не понимаю, как она может утверждать, что хочет свободы для всех, если сама отказывается признать свое настоящее происхождение. Я хочу сказать, многие бы выиграли, увидев, как цветная женщина объясняет белым мужчинам, что делать.

– Ты имеешь в виду Сола? – рассмеялась Софа.

– Нет! – нахмурилась Асиль. – То есть – да, но всех их. Всех мужчин.

– Однако проблема не в одних только мужчинах, – ответила Софа. – В «Трибьюн» пришло письмо от женщин-управляющих[27] насчет того, что было большой ошибкой разрешить бывшим рабам голосовать наравне с белыми женщинами. Я так понимаю, их кандидат стоит на платформе возвращения рабства.

– Почему Люси Парсонс ни словом не упоминает этот бред белых суфражисток? – Асиль отпила джин с таким видом, будто собиралась что-нибудь разбить. – Слава богу, у нас есть сенатор Табмен.

– Выпьем за сенатора Гарриэт Табмен! – подняла стакан я.

Мы выпили, и меня захлестнула пьяная любовь к этим двум женщинам, которые сражались бок о бок с «Дочерьми Гарриэт», сами того не осознавая. Однако я находилась здесь не для того, чтобы наслаждаться единением сестер, разделенных столетиями. Мой возраст уже не позволял проводить в прошлом долгие годы, кропотливо создавая сеть симпатизирующих союзников. Мне нужно было определить прямо сейчас, на моей ли стороне Асиль и Софа. И сделать это можно было, только продолжая сплетничать.

– Знаете, кто ну просто абсолютно хуже всех? Эмма Гольдман[28]. Несколько лет назад я работала с ней в Нью-Йорке, и она оказалась… – Я остановилась, подбирая нужные слова, однако я уже слишком много выпила, чтобы следить за нюансами. – Она оказалась дурой набитой. Писанина ее мне нравится, она меня здорово вдохновила, но в голове у нее полная каша. Она просто одержима идеей использовать насилие, для того чтобы изменить ход истории. Помните ту шумиху, когда она послала своего любовника убить Генри Фрика[29]? Я хочу сказать, во-первых, затея эта была отвратительной. Пресса уже клеймила Фрика за то, что тот натравил на забастовщиков вооруженных охранников агентства Пинкертона. Мы были близки к победе! И тут Гольдман ни с того ни с сего решает, что пора отправить своего никчемного любовника убить Фрика? Раз уж она так на это настроилась, то почему не взялась за дело сама?

– Я читала об этом в газетах, – скривилась Асиль. – Кажется, этот парень дважды выстрелил во Фрика, а затем еще и пырнул его ножом. И все равно не смог его прикончить. Напомни, как там его звали? Любовника Эммы?

– Саша Беркман. – Я нахмурилась, вспоминая его. – Горячий интеллектуал, хотя огня в нем было определенно больше, чем интеллекта. – На самом деле Фрика спасли двое забастовщиков. Вот как все сталось. Наши же люди спасли жизнь боссу-убийце.

– Мне нравятся мысли Гольдман насчет свободной любви, – сочувственно кивнула Софа, – однако насилие – это ошибочный путь для движения вперед.

Меня захлестнуло облегчение. Я не смогла бы объединиться с теми, кто получает наслаждение, что-то поджигая. Если только речь не о папиросках. Нетвердой походкой Софа прошла к туалетному столику, достала из ящика табак и бумагу и, вернувшись, плюхнулась на подушку. Какое-то время мы молча курили, уставившись на дрожащие кольца света, которые отбрасывал на потолок горящий в лампах газ.

– Больше всех на свете Эмму Гольдман ненавидит Люси Парсонс. И наоборот. – Тон Асиль завис между раздражением и весельем. – Их война вызывает бесконечную тошноту. – Похоже, она внимательно следила за этим политическим противостоянием, но сама предпочитала не вмешиваться. Я сочла и это хорошим знаком.

– Изложи нам все грязные подробности, дорогая. – Софа перекатилась на спину, утопая в подушке, и посмотрела на нас вверх ногами.

Покрутив в стакане джин, Асиль театрально похлопала ресницами.

– Ну… Итак, несколько лет назад Эмма начала публиковать статьи про то, что женщинам следует разрешить наслаждаться сексом так же, как это делают мужчины. Да ты сама все это прекрасно знаешь, милочка. – Она подмигнула Софе, а я ощутила укол ревности. В путешествиях бывает очень одиноко, и мне захотелось стать частью этого дружеского взаимопонимания. Мне захотелось довериться им. Но что они скажут, если я признаюсь, кто я такая на самом деле?

– Вскоре, – продолжала Асиль, – этот пуританский придурок Энтони Комсток добился того, что Эмму арестовали за безнравственное поведение. Тогда Эмма потребовала от Люси, чтобы та официально поддержала ее как собрата-анархиста. Однако Люси вместо этого опубликовала статью о том, что секс недопустимо смешивать с революцией, а свободная любовь отвлекает женщин от борьбы за свои права. Разумеется, Эмме пришлось написать ответную статью, в которой она обвинила Люси в том, что та не понимает истинного смысла свободы. Я не стала утруждать себя чтением того жуткого бреда, который написала в ответ Люси, и того, что потом написала Эмма.

Это было очень похоже на Эмму Гольдман. Поработав несколько лет вместе с ней, я убедилась в том, что она постоянно окружена взрывным облаком ядовитой драмы. Эмма проделывала колоссальную полезную работу. Однако при этом ей нравилось стравливать между собой своих друзей и сторонников, она требовала от них бесконечной преданности, совращала их, но затем легко охладевала. В своей личной жизни Эмма вела столько силовых игр, что я очень сомневалась в искренности ее стремления разрушить все силовые структуры.

Приподнявшись на локте, Софа стряхнула пепел в изящную ракушку, выполняющую роль пепельницы.

– Быть может, Люси наслаждается публичностью, потому что стремится к большей славе. Вероятно, в своей жизни ей никогда не приходилось ни за что бороться.

– Я же говорила, она была рабыней! – прищурившись, хлопнула ладонью по столику Асиль. – Она боролась!

– Ты права, имеются неопровержимые документальные свидетельства того, что Люси Парсонс была рабыней, – вставила я.

Обе женщины недоуменно уставились на меня, и только тут я осознала свою ошибку. Доказательства были обнародованы всего несколько лет назад, в моем настоящем.

– Что ты хочешь сказать, какие «неопровержимые документальные свидетельства»? – В голосе Асиль прозвучала сталь. – Кем они были «задокументированы»?

– Ну, наверное… Кажется, учеными?..

– Откуда тебе это известно? – с опаской спросила Софа. – Чем ты занималась после работы с анархистами?

Я мысленно разобрала весь наш предыдущий разговор. Обе женщины были несомненно открыты радикальным идеям, но при этом обладали здоровым скептицизмом. Они выступали против насилия и сектантства. Поэтому я решила рискнуть.

– Выложу все начистоту. Я путешественница. В моем настоящем ученые обнаружили неопровержимые доказательства того, что Люси Парсонс была афроамериканкой. Бывшей рабыней.

– Афро… американкой? – попыталась разобраться в незнакомом термине Асиль.

– В твое время специалисты изучают женщин? – У Софы озарилось лицо.

– Да. Больше того… Меня отправила в прошлое группа тех, кто изучает историю женщин. – Мне очень хотелось надеяться, что я не совершаю страшную ошибку. Но если я собиралась получить помощь Асиль и Софы, они должны были знать правду.

Усевшись на полу, Софа разгладила воротничок и снова наполнила стаканы джином.

– Так. Выкладывай нам всё.

Я откашлялась, заметно нервничая.

– Я геоученый, и я стараюсь отредактировать линию времени.

Асиль и Софа ахнули, уставившись на меня. Делать подобные признания было категорически запрещено, даже если речь шла о завербованных сторонниках. Хронологическая академия еще не была основана, однако сознательное исправление истории грозило отлучением от Машин.

– Я не могу рассказать вам всего, но я была свидетелем того, как мужчины-путешественники пытаются лишить женщин права на образование. Пытаются контролировать наши тела, порой со смертельным исходом. И я хочу их остановить. – Снова подумав про Беренис, я с трудом подавила прилив ярости. – Я прибыла сюда, потому что те, о ком я только что упомянула, похоже, черпают вдохновение у Энтони Комстока. Я не думаю, что он является их руководителем; он для них скорее путеводный маяк, в историческом плане.

Женщины переглянулись. Софа покрутила в руке стакан, однако пить не стала.

– С подачи Комстока в Нью-Йорке арестовали мою подругу Пенни. Он… Когда она проводила операцию аборта, он схватил ее и пациентку, силой притащил обеих в полицейский участок. Пациентка умерла от потери крови на полу в участке, а Пенни покончила с собой, чтобы не отправляться за решетку.

Я была потрясена.

– Я слышала, как Комсток выступал в Нью-Йорке с речью, в которой похвалялся, скольких врачей, делавших аборты, довел до самоубийства. Но тогда я решила, что он сказал это лишь для красного словца.

Софа молча покачала головой, и я поняла, что она на грани слез.

– Извини, – мягко промолвила я. – Вот почему я хочу осуществить это редактирование и остановить тех, кто идет по стопам Комстока.

– Это крайне трудная задача, – угрюмо пробормотала Асиль. – Комсток – специальный агент почтового ведомства. Он имеет право вскрывать любую корреспонденцию и арестовывать отправителей, если сочтет письма непристойными или оскорбительными.

– Он выискивает как раз такие брошюры, какие пишешь ты, Софа, – кивнула я. – Ему удалось убедить нескольких судей в том, что любая информация о контроле рождаемости является непристойной.

– Знаю. – Подойдя к окну, Софа понуро уставилась на пустынную улицу. – И очень стараюсь не попасться ему.

– Как ты намереваешься осуществить редактирование? – спросила Асиль.

Мне отчаянно хотелось изложить весь свой план, однако я и так уже нарушила слишком много правил. Раскрывать будущее считалось противозаконным в большинстве исторических эпох. Кроме того, это было жестоко: люди лишались возможности действовать самостоятельно. Разумеется, кое-кто из путешественников делал это, однако нарушать закон я не собиралась. Мне нужно было найти способ объясниться, не причинив никому вреда.

– Сейчас Комсток разрабатывает законы, которые будут существовать на протяжении нескольких поколений. Но мы не можем остановить его напрямую. Я уже пыталась это делать, с анархистами. Нам нужно каким-то образом опорочить его идеи, сделать их отталкивающими в глазах широкой публики.

Асиль кашлянула так, как делала это в театре, когда начинала терять терпение.

– Очень хорошо, но, как я уже спрашивала, что конкретно ты собираешься сделать?

– Комсток планирует выйти за пределы Нью-Йорка и пройтись крестовым походом по всей стране. Он заявлял об этом неоднократно, в разных местах. Речь идет о публичных действиях. Теперь вы понимаете, почему его очень-очень заинтересуют театры «Мидуэя». – Только это я и могла раскрыть без того, чтобы отклониться на опасную территорию.

– Он уже добился закрытия нескольких театров в Нью-Йорке, так? – спросила Асиль.

– Совершенно верно. И нескольких баров. Однако «Мидуэй» может стать переломным моментом. Если мне удастся помешать работе Комстока здесь, думаю, я смогу осуществить редактирование. Но одной мне это не под силу.

Выражение лица Софы из подавленного стало озорным.

– Я в деле!

– Вот как? – Асиль колебалась. – Я хочу сказать, ты мне нравишься, Тесс, но я тебя почти не знаю.

– Я все прекрасно понимаю. Пока что мы можем ничего не делать. Я прошу только, чтобы вы держали глаза открытыми на тот случай, если в «Мидуэй» заявится Комсток или если здесь вдруг покажутся ребята из Ассоциации молодых христиан.

– Хорошо. – Асиль подняла свой стакан. – Предлагаю выпить за это.

Мы выпили, однако разговор протрезвил нас, и вскоре мы разошлись спать.

Глава 8

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Хамид прислал пару открыток, практически ничего не написав на них. На одной были Микки-Маус и Минни образца тридцатых годов, на другой – «семейное фото» малоизвестных родственников утенка Дональда семидесятых годов. Опередив родителей, я выхватила открытки из почтового ящика и спрятала в справочник для поступающих в университет, между разделами по теории вероятностей и алгебре. О наших с Хамидом отношениях было известно только моим подругам, и я собиралась приложить все силы к тому, чтобы так оно оставалось и дальше.

Последняя открытка от Хамида пришла в невыносимо жаркий день, когда кондиционер наполнял весь дом громким потусторонним свистом. На открытке семь человек, наряженных гномами, весьма откровенно, на мой взгляд, таращились на Белоснежку. Перевернув открытку, я прочитала послание от Хамида: «Надеюсь, увидимся после 15 июля». До этого дня оставалась еще неделя. Я тотчас же сбегала в туалет, где меня вырвало. Чужеземный пришелец вернулся ко мне в грудь, и нужно было его исторгнуть.

А может быть, дело было в чем-то другом. На следующий день утром меня снова вырвало. На третий день постоянных походов в туалет меня охватила паника. Месячные задерживались, и меня рвало без видимых причин. Из головы не выходил научно-популярный фильм, который нам показывали в школе, – про девочку, умершую после неудачного аборта, совершенного с помощью «плечиков»[30]. После фильма учитель фальшивым тоном «я ваш лучший друг» прочитал лекцию о том, что воздержание от секса – лучший способ предотвратить беременность. У меня в ушах до сих пор звучал его голос, высказывающий эту мудрость: «Есть одно простое правило: “Подождите, пока не выйдете замуж”. – Он выразительно подчеркнул каждое слово, ударяя кулаком по ладони. – Вот почему половое воспитание – это так просто. Потому что правило всего одно. Видите, как все легко?» Глядя мне прямо в лицо, учитель улыбнулся и подмигнул. Наверное, он хотел, чтобы это получилось у него по-отечески, но мне от его гримас стало тошно.

Это вернуло меня в настоящее, где я сидела на полу в туалете, вцепившись в унитаз, задыхаясь и захлебываясь, и убеждала себя в том, что о беременности не может быть и речи. Что мне делать? Я слышала, как внизу мать разговаривала по телефону (все лето она проводит, разговаривая по телефону), отец ушел в мастерскую. Я решила срочно поговорить с Лиззи.

* * *

Поставив свой ве́лик во дворе Лиззиного дома, я уже почувствовала себя лучше. Все было совершенно нормальным. Я пришла к своей подруге. Я не умру.

Но, позвонив в дверь, я поймала себя на том, что у меня трясутся руки. Я усомнилась в том, смогу ли говорить. К счастью, когда Лиззи открыла дверь, мне не пришлось ничего ей объяснять.

– Блин, Бет, что с тобой стряслось?

Наверное, вид у меня был ужасный, и внезапно я разревелась так, что едва могла стоять. Широко раскрыв глаза, Лиззи стиснула меня в объятиях.

– Идем ко мне в комнату.

Когда мы шли по коридору, я успела мельком увидеть ее мать, она сидела на кухне и читала, и вот мы уже стали подниматься по лестнице, застеленной протертой до дыр ковровой дорожкой. Этот путь был мне знаком так же хорошо, как и дорога в свою комнату. Лиззи закрыла дверь, и мы уселись на полу, откинувшись на мягкую обивку ее кровати. Дожидаясь, когда у меня пройдет икота, Лиззи включила кассету с «Террористическим государством», последним альбомом «Черной Образины». Слова заглавной песни обрушились мне на голову залпом реактивных снарядов:

ПОРА НАМ ВЗЯТЬ ПОЛНЫЙ КОНТРОЛЬ.

ТОЛЬКО МЫ ОСТАНОВИМ БОЛЬ.

ЭТА ВОЙНА УБИВАЕТ ВСЕХ.

НАСТАЛА ПОРА КРУТЫХ ПЕРЕМЕН.

Лиззи обняла меня за плечо, и я вспомнила, как эта комната служила нам лабораторией, когда нам было по десять лет. На протяжении всего лета мы изображали из себя геологов, исписывая тетради сведениями о камнях, найденных по соседству.

– Слушай, а у тебя остались те коробки с камнями, что мы собирали в детстве? – Я не узнала свой собственный голос: так сильно он дрожал.

– Вполне возможно. Я точно знаю, что какое-то время мать их хранила. – Лиззи стиснула мне плечо. – Не хочешь рассказать, в чем дело?

– По-моему, я беременна.

– Твою мать! Блин, Бет! Как это хреново! Вы что, не пользовались гондоном?

– Ну, по большей части. Но был один раз… Но Хамид вытащил до того, как… – Я закрыла глаза руками.

Лиззи долго ничего не говорила, а я сидела, уставившись в темноту своих век, слушая вопли Великолепной Гарсии о том, что она собирается переплавить все оружие в мире.

– Ты же знаешь, что это полная чушь, да? Вытаскивать до того, как… Это не поможет… Я хочу сказать, ты моя лучшая подруга во всей вселенной, но это не роковая случайность. Это несусветная глупость, Бет.

– Знаю. – Я принялась тереть глаза и терла до тех пор, пока не увидела красные пятна. – Знаю, знаю!

– Хамид знает?

– Нет! Я не хочу ему говорить. Я даже не знаю, хочу ли снова его видеть. – Заговорив, я наконец посмотрела на Лиззи и поняла, что это правда. Мои так называемые «отношения» с Хамидом едва ли могли пережить целый месяц открыток с одной краткой фразой, не говоря уж про такое.

– Ну, отчасти это его вина.

– Пожалуй. Но я ведь его почти не знаю. И в любом случае я понятия не имею, что он сможет сделать. Он ведь не волшебник, умеющий делать аборты. – Я снова заплакала. – Он просто… безмозглый идиот.

– Он определенно идиот, – покачала головой Лиззи и сказала что-то невероятно странное: – Нам нужно поговорить с моей матерью.

Я выросла вместе с Лиззи, но всегда считала, что с ее матерью нельзя обсуждать ничего более серьезного, чем то, что мы хотим на десерт. Она относилась к тем либеральным родителям, которые просит называть ее Дженни, а не миссис Берман. По работе ей приходилось много разъезжать, и этим, в общем-то, ограничивалось то, что мне о ней было известно. Спустившись вниз, мы застали ее читающей, и она показалась мне старше, чем когда я в последний раз видела ее пару недель назад. Возможно, она очень устала.

– Мам, нам нужно поговорить с тобой кое о чем интимном.

Лиззина мать подняла взгляд, и легкая улыбка у нее на лице погасла, сменившись озабоченностью.

– В чем дело?

Мы сели за стол напротив нее, и я беспомощно посмотрела на Лиззи. Я понятия не имела, что говорить.

– Бет опасается, что она беременна.

Чувствуя, как у меня загорелись щеки, я уставилась на свои руки. Я не могла поверить, что Лиззи говорит это вслух так, будто речь идет о каких-то пустяках. Но ее мать, Дженни, осталась совершенно невозмутимой. Она накрыла мою руку своей, утешая меня.

– Так, дайте-ка подумать. Бет, ты уверена? Ты сделала тест на беременность?

Я покачала головой, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

Через два часа после похода в аптеку предположение получило официальное подтверждение. Синяя полоска означала, что я определенно беременна. Моя мать ушла бы в штопор, выкрикивая обвинения, но Дженни лишь сочувственно потрепала меня по руке.

– Я сказала Лиззи, что она может обращаться ко мне, если случится что-то подобное, потому что у меня есть знакомый врач, который может помочь. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я уставилась на нее, разрываясь между надеждой и паникой.

– Вы имеете в виду аборт?.. Какой врач может это сделать?

– Я познакомилась с ним через одного друга, когда мне понадобилась помощь. – Дженни и Лиззи переглянулись, и на мгновение я увидела на их лицах общие черты. – Он обычный семейный врач, немного подрабатывающий на стороне. Все это делается у него в кабинете после официальных часов приема.

Лиззи взяла меня за другую руку.

– Ты хочешь, чтобы мы тебе помогли?

Я вспомнила все те случаи, когда мой отец говорил мне, что я поступаю неправильно. Вспомнила, как он по собственной прихоти выворачивал наизнанку правила, изобретая для меня все новые способы не повиноваться ему. Но затем я рассеянно подумала, что сейчас мы находимся не в доме моего отца.

– Да, я хочу сделать аборт.

– Значит, я сейчас же позвоню этому врачу. Чем скорее ты это сделаешь, тем проще все будет. – Дженни направилась к телефону. Впервые до меня дошло, что Лиззи не родилась умеющей принимать решения – она научилась этому у своей матери.

Глава 9

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс (1893 год н. э.)

Утром (на следующий день после того, как я раскрылась Асиль и Софе в том, что я путешественница) я, борясь с головной болью от похмелья, пробралась мимо телег со страусами и монументальных элементов колеса обозрения и наконец попала в «Алжирский театр». Когда я вошла, Сол обращался к труппе, а Асиль переводила его слова на арабский. День открытия был уже не за горами, и Сол договорился устроить сегодня днем предварительный показ в местном пресс-клубе. Артистам предстояло станцевать несколько номеров, главным из которых должна была стать принцесса Асинафа в исполнении Асиль.

– Что? Сегодня днем? – яростно набросилась она на Сола. Танцовщицы заулыбались. Столкновения Асиль с Солом неизменно получались очень увлекательными.

К чести Сола, он виновато пожал плечами.

– Это было единственное время, какое нам могли выделить. Но будет много журналистов! Мы получим массу отзывов в прессе.

Так нам не осталось ничего другого, кроме как постараться выжать максимум из имеющегося.

– Салина, Амина и Берта, вы идете со мной! – оживленно взялась за дело Асиль. – Мы что-нибудь придумаем. Тесс, к тебе это тоже относится. Все костюмы должны выглядеть идеально.

Я прошла следом за ней в гримерку и яростно принялась за шитье. Тем временем Асиль вкратце рассказала девушкам, что им предстоит делать. Каждая танцовщица исполнит свой номер, а остальные будут находиться на сцене, и, разумеется, выступление принцессы Асинафы станет кульминацией.

– Не забудьте захватить платок, чтобы в какой-то момент сорвать его с лица, – напутствовала девушек Асиль. – Белые джентльмены это просто обожают.

– Платок? – с сомнением промолвила Салина. – Разве он подходит к моему танцу?

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Пожав плечами, Салина повернулась ко мне:

– У тебя есть платок?

– Я сделаю его тебе прямо сейчас. – Я оглянулась на Асиль. – Ты хочешь, чтобы платок закрывал только нос и рот или все лицо?

– Носа и рта будет достаточно.

– А на голове у меня ничего не будет? – вскинула руки Салина. – Кто закрывает нос и рот, не покрыв волосы?

– Слушай, я все понимаю, – закатила глаза Асиль, – но поверь мне, зрители сожрут это с потрохами.

Сол привез нас в пресс-клуб на экипаже. Там нас уже ждала Софа, расхаживающая взад и вперед перед входом. Она буквально кипела.

– Меня не впустили, несмотря на то что у меня есть журналистское удостоверение!

– Идем с нами, я тебя проведу, – поманила Софу пальцем Асиль, приглашая следовать за собой.

Когда мы подошли к входной двери, швейцар нахмурился:

– Это мужской клуб. Ей туда нельзя.

– Я пресса, сэр. А это пресс-клуб! – Бледные щеки Софы стали пунцовыми, прическа начинала рассыпаться.

– Она с нами, – шагнула вперед Асиль. – Все пришли сюда исключительно ради того, чтобы посмотреть на нас.

С этими словами она сбросила с плеч темное шерстяное пальто, открывая костюм для danse du ventre[31], с его буквально прозрачной рубашкой и нитями бус, сверкающими на щедрых изгибах ее тела.

– Что… Что… Так вы – принцесса Асинафа?

– Совершенно верно. И мы идем в клуб на пресс-конференцию.

Швейцар разинул рот.

Мне захотелось узнать, отчего он так уставился на Асиль. Она была красивой, но не по меркам той эпохи: своей бронзовой кожей и внушительной талией Асиль никак не соответствовала идеалам Золотого века. Швейцар содрогнулся. От морального негодования? Пришел в ужас при мысли об ожившей французской открытке? Как бы там ни было, Асиль заставила беднягу заглянуть дальше иллюзии, порожденной его вожделением. Она буквально излучала властность. Несмотря на все свидетельства обратного, Асиль принимала как должное то, что мужчины беспрекословно выполняют сказанное ею. И это сработало. Столкнувшись с непоколебимой уверенностью Асиль, швейцар отступил.

– О, сэр, огромное спасибо! – Асиль сделала реверанс, придавший ей еще больше царственного величия. – Я очень надеюсь, что вы заглянете к нам в «Мидуэй».

Софа проскочила вместе с нами; скандал по поводу ее полномочий был начисто забыт.

Место для выступления оказалось далеко не идеальным. Кое-кто из журналистов помоложе расчистил место вдоль одной стены в курилке, расставив кресла и массивные столы в грубом подражании интерьеру кабаре. Гримерки нам не выделили, поэтому танцовщицы собрались у дивана в углу, чтобы снять верхнюю одежду и закрыть лица платками. У всех поверх длинных юбок были пояса, расшитые бусами и кисточками, затянутые под бугорками мышц живота. Коротенькие курточки по сути дела представляли собой лифчики, которые я как могла украсила золотым шитьем и монетками. Хотя общий эффект несколько уменьшали целомудренные кофточки, прикрывавшие шеи и плечи по локоть, в целом наряды были достаточно откровенные, чтобы попасть на первые полосы газет. Именно ради этого мы сюда пришли.

Сол произнес краткое вступление, объяснив собравшимся, что он как директор «Мидуэя» без ложной скромности уверен в том, что танцовщицы «Алжирского театра» покажут такое выразительное и потрясающее представление, какого еще не видел никто. Он сказал, что эти танцы, родившиеся у берберов Магриба, откроют американцам очарование культур других народов. Сол говорил, а Софа стенографировала его слова, одобрительно кивнув, когда он представил каждую танцовщицу по имени. Она устроилась рядом с пожилым мужчиной с огромными хомячьими щеками, то и дело поглядывавшим на нее так, словно она была редиской, которая неожиданно ожила, ко всеобщему раздражению. Напоследок, еще раз поправив юбки Амине, я отступила дальше в угол, откуда могла наблюдать за реакцией присутствующих на представление.

Первой выступала Берта. Она изящно прошла в середину помещения, буквально ступая на цыпочках в совершенно неподходящих тапочках в западном стиле. Порхая словно бабочка, размахивая платками, она изобразила женщину, которая одевается и прихорашивается, готовясь принять своего возлюбленного. Затем настал черед Амины и Салины, исполнивших сокращенный вариант танца живота, в завершение которого они с комичным энтузиазмом сорвали с лиц платки. В традиционном танце этого момента нет, однако Асиль оказалась совершенно права: когда женщины открыли свои круглые щеки и накрашенные губы, кое-кто из мужчин ахнул вслух, после чего все дружно принялись строчить в блокнотах. Тем временем Асиль что-то возбужденно шептала Солу, указывая на запыленный рояль в углу. Я сразу же поняла, к чему она клонит. Требовалась музыка. Отчаянно.

– Выступление, которого вы особенно ждете… Принцесса Асинафа… Номер будет сопровождаться музыкой.

В голосе Сола прозвучала неуверенность, однако журналисты тотчас же раздвинули стулья, освобождая ему проход к инструменту. Асиль подала руками знак, Сол посидел задумчиво, затем стал исполнять простенькую мелодию.

Я сошла с ума или он действительно исполнял песню рэперши Кеши? Качая головой в такт мелодии, я попыталась вспомнить слова «Разденься», однако они смешались у меня в голове со словами непристойной песенки, которую мы распевали в детстве: «Дверь заприте на засов – ходят тетки без трусов!» Я не могла поверить собственным ушам. Неужели Сол Блум сочинил песню, которая переживет поколения и станет синонимом стриптиза и подражания восточным напевам? Я задумалась. Скорее всего, он исполнял вариацию на тему, написанную каким-то неизвестным тапером. И тем не менее Сол переносил ее в новый контекст. И я присутствовала при рождении мема. Это было как раз то, что можно опубликовать в журнале «Естествознание».

Однако как только Асиль вышла в середину комнаты, все мои мысли о научном признании бесследно улетучились. Она постояла совершенно неподвижно, опустив голову, затем медленно подняла руки, ударяя надетыми на пальцы кастаньетами. Когда Асиль подняла свое открытое лицо (у принцессы Асинафы никакого платка не было), ее плечи начали двигаться в такт музыке. Она вздрагивала и замирала, вздрагивала и замирала, блестящие кисточки на ее юбке мелькали, словно рыбки в залитой солнцем воде. Перестав писать, Софа смотрела на подругу с нескрываемым восхищением, приоткрыв рот. Такое же выражение было на лицах у многих мужчин.

Ну а когда Асиль начала делать волнообразные движения бедрами, позвякивая ожерельями, она полностью завладела аудиторией. Ее тело пульсировало подобно артерии. Асиль практически не передвигала ногами, в то же время воплощая своим телом такое гибкое и неистовое движение, какого не смогла бы добиться своими фуэте балерина. Вместе с крещендо музыки нарастала амплитуда волн ее мышц, превращающих талию в непрерывно дрожащие слои ткани. В этом было что-то сексуальное, но не в том шаловливом, пикантно-ироничном стиле, какой эти мужчины могли видеть в низкопробном стриптизе. Сейчас перед ними было тело, которое оказало бы им сопротивление, если бы они дерзнули к нему приблизиться. Асиль раскачивалась и изгибалась, демонстрируя свою силу.

Вдруг в дальней части комнаты раздался громкий стук, за которым последовали звуки борьбы. Три человека вскочили, опрокинув стулья, а остальные пытались их удержать. Когда Асиль сделала заключительный удар кастаньетами, один из смутьянов забрался наконец на стол и начал возбужденно кричать:

– Это зло! Сатанинская грязь! На самом деле эти четыре шлюхи – настоящие дикие звери! Прогоните их назад в варварскую страну, породившую их!

Затем рядом с ним на стол запрыгнул его приятель, и у меня едва не разорвалось сердце. Это был тот козел с концерта «Черной Образины», последователь Комстока, но теперь уже постаревший, с тронутой сединой окладистой бородой, скрывающей лицо.

– Вы честные, порядочные люди! Разве вы хотите, чтобы эта гнусная низость отравляла умы и тела невинных, решивших заглянуть в «Мидуэй»?

Журналисты встретили слова «комстокеров» недовольными криками и попытались стащить их с «насеста». Однако те не унимались.

– Мы положим этому конец! Помяните наши слова!

Третий смутьян, парень с зализанными черными волосами, принялся размахивать над головой веревкой с завязанной на конце петлей.

– Неужели вы позволите какому-то жиду и его четырем черным стервам завести вас в ад?

Прежде чем его успели остановить, он подбежал к Салине и выплеснул на нее банку машинного масла. Салина закричала. Вонючая черная жидкость стекла по ее лицу и испачкала рубаху. Появившийся рядом Сол укутал Салину в свой пиджак, а я, схватив обрезки ткани, поспешила вытереть ей лицо.

В комнате воцарился полный хаос. Крики «Успокойтесь!» смешивались с новыми злобными воплями последователей Комстока, которых теперь силой тащили к двери. Я отвела Салину в угол и помогла ей сменить рубашку, и тут над гулом баритонов разнеслось сопрано Софы, которое невозможно было спутать ни с чем.

– Вами овладел дьявол! – воскликнула она. – В ваших гнилых душах не осталось ничего хорошего!

Журналисты вытолкали «комстокеров» на улицу. Рядом со мной появилась Асиль, совершенно спокойная. Она что-то сказала вполголоса Салине, и на лице у плачущей девушки появилась дрожащая улыбка. Затем Асиль повернулась ко мне, яростно поджав губы. Она резко схватила меня за плечо и привлекла к себе так, чтобы я услышала ее возбужденный шепот.

– Вот об этом ты говорила вчера? Я в деле. Мы остановим этих мерзавцев!

Прежде чем я смогла что-либо ответить, Сол вышел на середину комнаты и замахал руками, призывая всех замолчать.

– Чикаго – великий город! Город промышленности и прогресса! Нам не нужны живущие вчерашним днем моралисты, которые будут нас учить, что хорошо, а что плохо. У нас есть свои собственные глаза, и мы сами можем судить, что к чему. Надеюсь, господа, наше представление кое-чему вас научило. – Он подмигнул. – И, возможно, вы успели получить немного удовольствия до того, как начался этот гвалт. Помните, «Алжирский театр» находится прямо рядом с «Улицей Каира», за большим колесом обозрения! Вы сможете насладиться другими номерами, созданными на основе древних традиций, всего за пятьдесят центов! Представления начинаются первого мая!

С этими словами он выпроводил нас на улицу к ждущему у входа экипажу. До сих пор я еще ни разу не видела Сола расстроенным и посему не могла сказать с полной уверенностью, что сейчас наблюдаю именно это. По дороге обратно в «Мидуэй» он продолжал весело болтать ни о чем, похвалил девушек за выступление и выдал всем нам по доллару за лишние хлопоты. И все-таки мне показалось, что пару раз Сол недовольно поморщился. Когда мы вышли из экипажа, Сол приказал кучеру отвезти его в любимый клуб, заявив, что ему хочется выпить.

Асиль задумчиво проводила его взглядом.

– Знаешь, он получает столько же, сколько получает президент, но его все равно называют «жидом», а не мистером Блумом. И я ему сочувствую.

– Точно.

Я вспомнила, как отец прочитал Пасхальную Агаду на праздник Песах[32], позволив мне впервые задать Четыре вопроса[33]. Я споткнулась на незнакомом слове «возлежащий», и дедушка мягко меня поправил. Родившаяся в либеральные 1970-е, я не могла себе представить, сколько антисемитской мерзости им пришлось вытерпеть за свою жизнь. Разумеется, в моей тоже было то, чего они бы не поняли.

Глава 10

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния… Гарден-Гроув, Верхняя Калифорния… Тастин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Прошли неделя с тех пор, как тест на беременность показал положительный результат, и еще три дня. Хамид уже должен был вернуться домой. До сих пор он не звонил мне, что было горьким облегчением. Я не собиралась рассказывать ему о том, что замыслила вместе с Лиззи и ее матерью Дженни, но, если он позвонит, я, быть может, передумаю.

Я сказала родителям, что останусь ночевать у Лиззи, поэтому они ничего не подозревали, когда Дженни и Лиззи заехали за мной. Разумеется, в моей лжи была доля истины, предстоящую ночь я должна была провести у Берманов, но я пропустила ту часть, где мы должны были съездить в Гарден-Гроув на неофициальный прием к доктору, который обошелся во столько, сколько я могу скопить лишь за год.

Сидя в машине, я то и дело испытывала приступы паники. Я умру. Мои родители все узнают. Долбаный червяк, с зубами и глазами, выползет из моего влагалища и сожрет мир.

Врач оказался подвижным бледным мужчиной со спутанными волосами по всему телу, а не только на голове. Странно было увидеть его сидящим за столом секретарши.

– Можете называть меня Бобом, поскольку после окончания официального времени приема мы обходимся без лишних церемоний. – Он пожал мне руку, затем, задержав пальцы, слегка поклонился. – Добрый вечер, миледи! Добро пожаловать в мою скромную обитель.

У него за спиной я увидела залитую ярким светом операционную и обтянутый винилом смотровой стол с закрепленными на нем стальными скобами.

– Мы будем ждать тебя здесь, дорогая, – крепко обняла меня Дженни.

Они с Лиззи остались в приемной, а я прошла следом за Бобом в операционную.

Продолжая оказывать мне шутливые любезности, он взмахнул рукой, приглашая меня сесть на стол.

– А ты молоденькая. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Непослушная, очень непослушная девочка! – Боб строго погрозил мне пальцем. – Снимай с себя всю одежду, а я пока привезу инструмент.

Я не знала, зачем нужно полностью раздеваться, но решила не задавать лишних вопросов. Халата, чтобы одеться, не было, поэтому я улеглась обнаженной на липкий пластик стола, поставила пятки в скобы и крепко сжала колени. Наверное, Хамид был сейчас дома, в Ирвине, и приятно проводил время за ужином с родными.

Боб вернулся в операционную, катя на колесиках что-то, чего я не смогла толком рассмотреть, даже изогнув шею. Я решила, что это похоже на фен (таким пользуется в салоне красоты моя мать, с серебристым шлемом, равномерно обдувающим голову горячим воздухом).

– Непослушная девочка, у меня для тебя две новости. Хорошая и плохая. – Боб придвинул яркую лампу, и я внезапно ощутила на ногах тепло. – Хорошая новость в том, что эта машина, сделанная по последнему слову техники, работает как пылесос и сделает свое дело быстро. Плохая новость в том, что у тебя, возможно, начнутся спазмы. Ты немного потерпишь спазмы?

– Конечно.

– Ну хорошо, раздвигай ноги. – Боб засунул мне руку между коленями, и я сделала, как он сказал.

Внезапно я ощутила у себя внутри его руку в перчатке, покрытой холодной слизью. Пробормотав что-то невнятное, он убрал руку и вставил вместо нее расширитель. Я услышала и почувствовала щелчки раздвигающихся стальных лопаток, раскрывших меня так, что мне показалось, будто я вот-вот разорвусь. Я уставилась на потолок, покрытый белыми плитками, стараясь определить, это там трещины или дырки от сверла. Затем я услышала шум и решила, что этот низкий гул от электромотора. Без какого-либо предупреждения живот мне разорвала такая страшная боль, какую я даже не могла себе представить.

Стиснув зубы и сжав кулаки, я уставилась на то место на потолке, где от протечки осталось мутное желтое пятно, гадая, нормально ли чувствовать себя так, будто огромная минога пожирает мне внутренности.

– Ну вот, почти готово, – рассеянно пробормотал Боб. – Все не так уж и страшно, правда? Некоторым женщинам это нравится. Одна моя пациентка испытала оргазм во время родов. – Он задумчиво помолчал. – Быть может, когда-нибудь это случится и с тобой, когда ты найдешь хорошего парня.

Боль была такой невыносимой, что его слова оставались лишь звуками, свидетельствовавшими о ходе времени. Скоро все закончится.

Когда Боб наконец вытащил «фен», мне показалось, будто я родила машину. Все механические части оказались снаружи, и во мне не осталось ничего, кроме выскобленной плоти и угасающих мук. Я почувствовала, как из меня вытекает теплая жидкость, словно во время месячных.

– Несколько дней будет пачкаться, но если кровотечение усилится, сразу же вызывай «Скорую». – Боб пододвинул свое кресло к столу так, что я увидела его лицо. Впервые он говорил как нормальный врач. – И еще, пару недель никакого секса. Вот и все. Когда будешь готова, можешь вставать.

Стащив с рук перчатки, Боб выбросил их в серебристое мусорное ведро, раскрывшее свой рот, когда он нажал ногой на педаль. Затем вышел из операционной, таща за собой громыхающий «пылесос». Я медленно уселась, и из меня снова вытекла на пластиковый стол теплая жидкость, образовав лужицу в форме сердечка из геля и крови. Не найдя ни марли, ни салфеток, чтобы вытереться, я наконец доковыляла до раковины и схватила грубое бумажное полотенце. Вымывшись как смогла, я на всякий случай засунула в трусики парочку скомканных свежих.

Шатаясь, я шла из операционной и вдруг ощутила рвотный позыв. Единственным подходящим для этого местом оказалось мусорное ведро у стола секретарши, так что в конечном счете Боб в тот день получил два образца моих биологических жидкостей. Меня нисколько не смутило то, что он, вернувшись сюда, почувствует этот запах.

Как только я вышла в приемную, Лиззи и Дженни вскочили с места. Они обняли меня с обеих сторон, и мы так и пошли, втроем, протиснувшись вместе в дверь. Мне было неловко, тепло и уютно. Когда мы садились в машину, меня била дрожь. Кровотечение уменьшилось до слабого подкапывания. Я почувствовала, что все будет хорошо.

Дженни завела машину, и ожило радио. Крутили эту дерьмовую песню Дона Хенли, «Она хочет только танцевать». Мне захотелось кричать, но я заговорила, исторгая слова стремительным потоком.

– Я просто ненавижу эту песню! Потому что все думают, что она про беззаботную красивую женщину, хотя на самом деле она про то, как Дон Хенли отправляется в какую-то раздираемую войной страну и встречает эту женщину, которая просто в ужасном положении, однако он замечает только то, что она танцует. Он увидел только это. Бедняга живет в антиутопии, где власти следят за тем, что происходит на дискотеках, а бандиты торгуют оружием, украденным в армии, а Хенли думает, что ее интересуют одни лишь чертовы танцы!

Эта тирада получилась у меня слишком громкой. Какое-то мгновение все молчали, затем Лиззи рассмеялась.

– Я тоже терпеть не могу эту песню.

– Понимаю, что я полный отстой, потому что мне Дон Хенли нравится, – улыбнулась Дженни. – И еще мне нравится группа «Иглс». – Затем она бросила на меня серьезный взгляд. – Но да, ты права, давай послушаем что-нибудь другое. Трейси Чапмен ты одобряешь?

Такую музыку слушала моя мать, но мне она все равно нравилась. Машина неслась по шоссе, возвращаясь в Ирвин, а мы хором подпевали Трейси, исполняющей «Крутую тачку».

* * *

Хамид позвонил мне через два дня, вечером. Я взяла трубку внизу, рядом с кухней, где мама мыла посуду после ужина и где ей было слышно каждое мое слово. Я особенно не переживала, поскольку не собиралась ничего говорить.

– Привет, это Хамид. Как дела?

– Все в порядке. А у тебя как? – спросила я, перебирая в руке витой шнур.

– В общем, неплохо. Какие у тебя планы на ближайшие выходные? – Хамид не предоставил никаких объяснений, почему так долго тянул со звонком.

– Я собираюсь встретиться с Хитер и остальными девочками.

– Ты хочешь провести с ними все выходные? И у тебя даже нет желания посмотреть классное видео про историю мушкетеров? – В его голосе прозвучало огорчение: было слышно, что он хотел встретиться. Я вспомнила наш разговор на берегу, где он увлек меня в свою меланхолию, заставив расстаться с детством.

– Ну да, извини. Просто я страшно занята.

– Тогда как насчет следующих выходных?

– Мне нужно готовиться к экзаменам…

– То есть ты будешь занята.

– Да.

Я буквально услышала, как Хамид понял намек. Когда он заговорил снова, его голос прозвучал совершенно равнодушно.

– Ладно, я все понял… Ну, в общем, может, увидимся как-нибудь до моего отъезда в университет. А может, не увидимся. Как скажешь.

– Да, замазано. Пока. – Я положила трубку, стараясь ничего не чувствовать.

Мама отложила полотенце, которым вытирала посуду, и посмотрела на меня.

– Это был парень?

– Да.

– Ты разговаривала с ним очень учтиво. По-моему, у тебя прекрасно получилось вежливо дать ему от ворот поворот.

У меня мелькнуло мимолетное видение, в котором я расколотила всю посуду, старательно вытертую матерью. На мгновение пол в кухне покрылся белыми осколками, но они тотчас же исчезли.

– Пожалуй, я вечером выйду погулять с Лиззи, ладно?

Я взбежала наверх до того, как мама успела ответить: «Да».

В «Мидоус» устраивали концерт с участием четырех групп – в том числе «Миллиона глаз», а мы уже несколько дней собирались сходить на него. Когда Лиззи заехала за мной, Сооджин и Хитер уже сидели в машине.

– Слушай, что у вас случилось с Хамидом? – Сидящая спереди Хитер полностью развернулась ко мне, забравшись с ногами на сиденье. – Он сказал, что ты будешь занята до конца лета.

Я решила, что после истории со Скоттом Хитер можно доверить тайну. Поэтому я рассказала им с Сооджин все. Когда я дошла до того места, где меня вырвало в мусорное ведро, мы уже стояли на самой отдаленной и пустынной стоянке «Мидоус».

– Только, пожалуйста, ничего не говори Хамиду! – с мольбой посмотрела на Хитер я.

Медленно кивнув, та издала дурацкий смешок.

– Да, теперь я понимаю, почему ты будешь занята до конца лета.

– И дело не в том, что Хамид плохой парень. Напротив, он очень классный. Просто я не… Понимаю, это звучит странно, но я не хочу с ним говорить.

– Я тебя прекрасно понимаю. Я хочу сказать, он мой двоюродный брат и все такое, и я переживаю за него. Но он, конечно, тот еще козел. – Набив трубку «травкой», Хитер сделала глубокую затяжку. – Хочешь курнуть?

– Я хочу! Эй, я сидела за рулем! – Лиззи потянулась за трубкой, из которой еще струился дым.

Какое-то время мы передавали трубку друг другу, затем направились на концерт. После выступления первой группы позади раздался знакомый голос:

– Привет, девочки! Классный концерт, да?

Мне показалось, что волосы у меня на затылке попытались куда-то сбежать. Обернувшись, я увидела нашего учителя обществознания, мистера Расманна, с сигаретой во рту, одетого совсем не по-учительски в черную кожаную куртку-косуху. Он окончил университет всего пару лет назад, и многие старшеклассницы были от него без ума.

– Здравствуйте, мистер Расманн, – улыбнулась Сооджин. – Не знала, что вы любите панк-рок.

– Да, я скучаю по концертам, которые регулярно бывают в Лос-Анджелесе. Но сегодня здесь великолепная подборка исполнителей. Девочки, вы уже слышали «Миллион глаз»?

Я поняла, что меня нисколько не заинтересует то, что он скажет дальше. Я предположила, что он задал свой вопрос, только чтобы получить предлог изрыгнуть пространные разъяснения о творчестве группы, которую я определенно понимала гораздо лучше его.

Однако Сооджин почему-то клюнула на эту приманку.

– Я их просто обожаю, но до сих пор ни разу не слышала выступление живьем.

И, как я и предполагала, мистер Расманн воспринял этот ответ как предлог пуститься в многословные рассуждения о «Миллионе глаз», практически дословно почерпнутые из статьи в «Лос-Анджелес уикли». Лиззи достала сигарету, одну на всех, и мистер Расманн учтиво дал ей прикурить. Было классно, что нам дает прикурить учитель, но затем я вспомнила Боба и его желание обойтись «без лишних церемоний».

Лиззи схватила меня за локоть.

– Давай прогуляемся, пока не вышла следующая группа.

Мы вышли в проход, и Лиззи оглянулась назад.

– Этот Расманн такой бабник! Вечно волочится за девчонками из нашего класса.

– Правда? Фу!

Подбежав к нам, Сооджин едва не врезалась в ограждение, у которого мы стояли.

– Девочки, вы почему оставили меня с этим извращенцем?

– А почему ты оставила Хитер с этим извращенцем? – вопросительно подняла брови я.

– Хитер пошла в сортир.

– Что он сделал?

– Ну, сначала я подумала, что он хороший парень. Ну, типа, он попросил меня называть его Томом и стал распространяться о классной музыке. Но затем, типа, у тебя кожа как у китайской куколки, и не хочешь ли ты куда-нибудь сходить после концерта, и все такое.

– Этот козел весь год приставал к девчонкам у нас в школе. – У Лиззи на лице появилось то разъяренное выражение, которое я видела лишь однажды, в тот вечер, про который мы никогда не вспоминали.

– Определенно, у него зуд домогательства.

– Нужно преподать ему хороший урок. – Губы Лиззи стиснулись в жесткую усмешку.

Сооджин также улыбнулась.

Я полагала, что на этом все закончится. Но когда мы вернулись на свои места, мистер Расманн был еще там. Сооджин натянула на лицо фальшивую флиртующую улыбку, к которой прибегала только тогда, когда собиралась отыметь кого-нибудь по полной.

– С возвращением, дамы! – Мистер Расманн попытался пропеть это на мотив песни «Бисти бойз», но получилось у него ужасно.

– Привет, э… Том. – Сооджин бросила выразительный взгляд на Лиззи. – Так куда вы предлагаете отправиться после концерта?

– Ну, можно ко мне домой, – оскалился он. – У меня есть бутылка отличного бурбона, мне ее отец подарил.

– А моим подругам тоже можно?

Мистер Расманн жадно окинул нас взглядом.

– Конечно! Какого черта, сейчас ведь летние каникулы, верно?

* * *

Следуя указаниям мистера Расманна, мы приехали в комплекс жилых апартаментов в Тастине. Этот район – один из тех, что были освоены в пригородах в семидесятые годы. Очень зеленый и тихий. Когда мы петляли между аморфными газонами и кирпичными стенами, скрытыми деревьями, я отстала от подруг и закурила сигарету, которую мне до того сунула в карман Лиззи.

– Девочки, я вас догоню! Курну минутку!

– Мы тебя ждем!

Они поднялись на деревянное крыльцо в деревенском стиле, а я прислонилась к фонарному столбу, выпуская неровные кольца дыма и пытаясь понять, что мы собираемся сделать. Я размышляла о Хамиде, о том, как мне хотелось бы, чтобы он извинился за то, что не звонил. Совершенно иррационально я злилась на него за то, что он не извинился за тот самый вечер, о котором ничего не знал, когда я лежала обнаженная на операционном столе, а у меня внутри копошилась машина, причиняющая адскую боль. Табачный дым и страдания щипали мне глаза, отчего все вокруг расплывалось.

Внезапно из-за угла вышла женщина, одетая под Ганна Сакса, что было модно в восьмидесятых, в длинном распахнутом пальто, под которым были бриджи и блузка с глухим воротником, и направилась прямиком ко мне. Ее волосы были забраны назад в длинный густой хвост.

– Мне нужно поговорить с тобой о Лиззи, – остановившись прямо передо мной, сказала женщина.

– Что? – Я настолько опешила, что даже не спросила, откуда она знает нас с Лиззи. Женщина показалась мне смутно знакомой, но я не смогла вспомнить, где ее видела.

– Я хочу, чтобы ты знала, что тебе необязательно делать то, о чем ты пожалеешь. Ты можешь остановиться сегодня. Прямо сейчас. – Женщина склонила голову набок. – Ты меня понимаешь? Ты можешь прямо сейчас вернуться домой и обо всем забыть. Не позволяй Лиззи втягивать тебя в это.

Теперь мне уже стало здорово не по себе.

– Какого черта? Кто вы такая?

– Я… Ну, это трудно объяснить.

Тут открылась дверь квартиры мистера Расманна, и вышедшая на крыльцо Лиззи окликнула меня. В этот момент его квартира показалась мне безопаснее того, что происходило здесь, в обществе знакомой и в то же время незнакомой женщины.

– Мне пора идти.

Я взбежала на крыльцо, оставив женщину стоять с открытым ртом; она говорила мне вслед, но я не расслышала.

Пока мистер Расманн громыхал на кухне, мы осмотрели его гостиную. Там стояли диваны, кресла с изрядно потертой обивкой и, нужно признать, просто превосходная стереосистема. На стене над проигрывателем грампластинок висел плакат Сида Вишеса в рамке, к которому были подколоты флаеры с концертов. «Черный флаг», «Мертвые Кеннеди», «Плохая религия»[34]. У него есть вкус.

Сооджин взяла один из толстых фотоальбомов в тканом переплете, с пластиковыми кармашками, и раскрыла его наугад. Она показала его нам. Альбом был полон моментальных снимков девушек. И некоторые из этих девушек были совершенно голыми. Мне показалось, что с одной из них я училась в пятом классе.

– Зачем он хранит все это? – ахнула Лиззи.

– Девочки, я нашел стаканы! – весело окликнул с кухни мистер Расманн. – Я мою их специально для вас, потому что это особенный случай.

Сооджин аккуратно поставила альбом на место, в точности так же, как он стоял. Моя грудь превратилась в векторную графику из фильма «Черная дыра»: плоская светящаяся сетка с торчащей из нее глоткой. Я чувствовала себя схематическим изображением гравитационных сил.

Чего нельзя было сказать про Сооджин.

– Это что еще за хрень? – спросила она вернувшегося мистера Расманна, указывая на альбом с фотографиями.

Невероятно, но тот нисколько не смутился. Расставив на столике стаканы, он повернулся к нам и улыбнулся.

– Это мои работы. В свободное от преподавания в школе время я фотограф.

– И что же это за фотограф, который снимает голых девочек? – прищурилась Хитер.

– Это искусство. Торжество женского тела. Такие красивые девушки, как вы, должны это понимать.

Астрофизический феномен у меня в груди внезапно взорвался, оживая, заполняя мой слух радиоактивными частицами, и я словно со стороны услышала свой собственный истошный вопль:

– Это никакое не искусство! А ты – долбаный извращенец!

Одарив меня отвратительной усмешкой, Сооджин схватила бутылку бурбона.

– Хочешь знать, что нам хотелось бы добавить в альбом с нашими «работами»?

Я обрадовалась, увидев, что улыбка на лице мистера Расманна погасла.

– Что… Вы что… Вы тоже фотографы?

– Сейчас ты это узнаешь, козлина! – чуть ли не прорычала Лиззи.

Она добавила в свой «ирокез» алую прядь, сияющую, словно кровь. Выхватив у Сооджин из руки бутылку, Лиззи разбила ее о лицо мистера Расманна. Вскрикнув, тот рухнул на пол. Сооджин принялась пинать его по ребрам сапогами.

– Ты назвал меня китайской куколкой, собачье дерьмо? Я кореянка! И я не куколка!

Я начала было смеяться, затем почувствовала, как откуда-то из глубины поднимается комок бешеной ярости. Мое тело пришло в движение до того, как успел среагировать мозг, и я очутилась верхом на мистере Расманне, глядя ему в холеное лицо, залитое кровью и бурбоном. Щеки его покрывала легкая тень щетины, а на лбу красовались несколько мерзких прыщей. Я поставила колено ему на грудь, прижимая все тело к полу, хотя он отключился и определенно не собирался никуда идти. Живот мне стиснули спазмы, как это было в операционной, и в ушах зазвучал голос Боба, увещевающий меня, что боль не так уж и плоха. Его слова стали рефреном, маниакальным заклинанием. «Некоторым женщинам это нравится. Некоторым женщинам это нравится. Некоторым женщинам это нравится».

– Что… – открыв глаза, мистер Расманн попытался говорить. – Какого черта… Вы что, спятили, стервы?!

Наклонившись вплотную к его лицу, я как бы невзначай положила руки ему на шею.

– Как ты думаешь, что испытывали эти девочки, когда ты их фотографировал? Ты думаешь, им это нравилось? Да?

Хитер, Сооджин и Лиззи обступили нас, наблюдая за происходящим.

– Отвечай, член! – Сооджин снова пнула его в ребра.

Мистер Расманн застонал и начал вырываться из-под моего колена.

– Они… Они этого хотели!

Я ощутила прилив сил в руках.

– Они этого не хотели! – снова завопила я, и мои пальцы принялись шарить по его лицу, по колючей коже щек, пока не нащупали мягкие веки. Я слышала за спиной голоса Лиззи, Сооджин и Хитер, оскорбляющих мистера Расманна и подбадривающих меня.

Я подумала про Боба, засовывающего в меня свои пальцы и машину, про жалобный голос Хамида по телефону, про всех тех девочек в альбоме, которые не могли нам рассказать, чего хотели. И тогда мои большие пальцы погрузились в то мягкое, теплое место, которым мистер Расманн смотрел в окуляр своего фотоаппарата. Они согнулись, проникая все глубже. Наверное, мистер Расманн никогда не задумывался о том, что глаза на самом деле – это отверстия в лице. А в каждое отверстие можно проникнуть. Я снова расхохоталась, вонзая пальцы максимально глубоко; быть может, доставая до головного мозга. Я слушала, как мечется у Расманна во рту язык и он испускает последний, предсмертный свист, полный понимания того, что это конец.

Потом были и другие звуки, и вот уже Лиззи схватила меня за плечи, Хитер учащенно дышала, а я почувствовала у себя на пальцах раздавленные глазные яблоки. Наконец я обернулась и услышала, как Лиззи отдает приказания:

– …забираем бутылочное горлышко с собой, и возьмите полотенце и сотрите свои отпечатки везде, к чему прикасались.

Словно в тумане я прошла по квартире, стараясь ничего не трогать, и позволила Сооджин вымыть мне руки под горячей водой.

Лишь когда мы вернулись в машину, я вспомнила женщину, которую встретила перед домом, ту, которая знала нас с Лиззи. Она свидетельница и даст полиции наши описания? Почему-то я прониклась уверенностью в том, что это не так.

Глава 11

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс (1893 год н. э.)

Всемирная выставка открылась первого мая, в дождливую погоду. Первые дни посетителей было довольно мало, однако «Мидуэй» был забит до отказа. Променад по всей длине освещался электрическими лампами, что для 1893 года было футуристическим новшеством. Можно было предположить, что это привлечет зевак, однако жителей Чикаго больше интересовали магазины, рынки и театры, которые оставались открыты допоздна, чтобы принять тех, у кого закончился рабочий день. Колесу обозрения было еще далеко до завершения, поэтому хозяева страусиной фермы рядом с «Алжирской деревней» приглашали всех желающих на полеты над «Мидуэем» на огромном воздушном шаре, наполненном водородом. Проплывая над нами, туристы видели во всей красе наш искусственный исламский мир: разделенные дорогой «деревни» («Тунисскую» и «Алжирскую»), обнесенное стенами столпотворение «Улицы Каира» и роскошный вход в «Персидский дворец». Через каждые несколько шагов стояли ларьки, торгующие пивом. В воздухе пахло жаренной на открытом огне ягнятиной, горелым сахаром и навозом от верблюдов, катающих детей. И все-таки вечер за вечером самым притягивающим развлечением оставалось выступление принцессы Асинафы, сияющее подобно новому созвездию на небосводе выставки.

Разумеется, стычка в пресс-клубе попала во все газеты. Абсолютно всем хотелось узнать об этой загадочной женщине, прибывшей издалека, которая вызвала своим танцем такую бурю. Конечно же, никто не уточнял, что «издалека» – это Аризона, где на самом деле родилась и выросла Асиль. Принцесса Асинафа была «с экзотического Востока», или «из черной Африки», или еще из какой-либо отдаленной географической точки, обозванной даже более расистским эпитетом. Ее танец описывался в лучшем случае как danse du ventre, в худшем – как «судороги взбесившейся шлюхи». Софа дала клятвенное обещание исправить всю ложь и лихорадочно работала над статьей об истинном духовном смысле североафриканских танцев. Тем временем Асиль в полной мере наслаждалась своим статусом управляющего и звезды самого популярного представления в «Мидуэе».

Разумеется, для всех непосвященных заправлял всем Сол Блум. Однако теперь, приходя в театр, он больше не трудился делать вид, будто он тут главный. Попыхивая сигарой в дальнем углу, Сол сиял как человек, заработавший достаточно денег для того, чтобы можно было удалиться от дел в двадцать пять лет. В дальнем углу я и нашла его как-то вечером в конце мая. Сол наблюдал за тем, как музыканты исполняют мелодию, которая родилась у него в пресс-клубе. Поймав на себе мой взгляд, Сол жестом предложил мне выйти вместе с ним на улицу. Мы прошли мимо группы рабочих, от которых несло так, словно они пришли со скотобойни, и нырнули в комнату администрации театра, расположенную за прилавками с фесками и восточными ковриками. В этом уютном помещении главное место занимал массивный деревянный письменный стол. Сол плюхнулся в обитое нелепо пестрым гобеленом кресло, в конце девятнадцатого столетия выглядящее нормальной мебелью.

– Садись. Хочешь виски? – Вскочив с места, Сол достал бутылку из запертого ящика стола.

– Выпью немножко.

Сол плеснул виски в стаканы из матового стекла с эмблемой Колумбовой выставки.

– Асиль говорит, тебе нет равных по части костюмов. Тебя устраивает эта работа? Ты собираешься остаться у нас надолго?

Я внутренне напряглась, готовясь к тому, что Сол скажет что-нибудь скользкое и похотливое, однако он просто остановился, ожидая моего ответа.

– Конечно. Работа мне очень нравится.

– Ты landsman[35]? – склонил голову набок Сол.

Это слово на идише иногда использовал мой отец, но исключительно в шутливой форме. Мне еще не доводилось слышать, чтобы кто-либо произносил его так серьезно, как Сол. Когда я работала с анархистами в Нью-Йорке, все старательно избегали говорить о том, что здесь сплошь евреи. Революция должна была уничтожить все религии, в том числе нашу.

– Да, но совсем немного, – сказала я.

– Возможно, для тебя это пустяки, но для них это серьезно. – Сол махнул на окно, указывая на толпы посетителей. – В России каждый день убивают наших единоверцев!

К такому разговору я совсем не была готова.

– Я… Да, я слышала о еврейских погромах.

– Я знаю, что говорят обо мне люди. – Сол сделал еще глоток виски. – Меня считают алчным еврейским бизнесменом. Я поставляю девушек Сатане или какому еще пугалу, в которого верят на этой неделе goyim[36].

– Определенно это полнейший бред.

– Я хочу, чтобы американцы узнали о культурах других народов. Они платят полдоллара за то, чтобы посмотреть на хорошенькую девочку, но при этом узнают немного о мире. Быть может, они съедят что-нибудь острое, приправленное восточными специями. Быть может, они убедятся в том, что у евреев нет рогов. Понимаешь, это не просто шоу-бизнес. Это политика.

Не отрывая от него взгляда, я молча кивнула. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, не является ли и он путешественником.

– Я знаю, что ты из «новых женщин». Ты хочешь носить штаны, хочешь, чтобы президентом стала женщина. Что ж, я ничего не имею против. Но не вздумай распространять слухи о том, что это сумасшедшее шоу для спиритистов и радикалов. Я уже и Асиль это сказал. Нас любят. Люди приходят в «Мидуэй» целыми семьями. Мы здесь зарабатываем деньги. Понятно?

– Хорошо. Но… Вы же думаете о политике?..

Вопросительно подняв густые черные брови, Сол постучал себя пальцем по виску.

– Изменить сознание человека можно, показав ему что-то хорошее.

С этим я не могла спорить, даже если б захотела. И он был моим боссом, а эта работа предоставляла великолепную возможность осуществить редактирование. Поэтому, еще раз кивнув, я последовала за Солом обратно в театр, где одна из танцовщиц во время танца с саблями случайно разорвала свой наряд.

Когда я не трудилась иголкой и ниткой, я наблюдала за зрителями. Новое появление последователей Комстока было лишь вопросом времени, и я хотела быть начеку. На сцену вышла Салина, а я слилась со стеной, завешанной плотными коврами и шторами. Весь театр был обтянут тканями, для того чтобы создать впечатление, будто зрители находятся в огромном шатре и наслаждаются представлением, которое дает встретившийся им в пустыне караван бродячих актеров. Хотя аудитория состояла по большей части из мужчин, встречались и дамы, вызывающе одинокие или же, наоборот, судорожно вцепившиеся в своих спутников. Узнавала ли я в толпе тех, кого уже видела во время предыдущих путешествий? Я напрягала глаза, всматриваясь в полумрак, стараясь различить знакомые черты под внушительными усами и бородами.

Я увидела пробирающуюся ко мне Асиль за минуту до того, как она шепнула мне на ухо:

– Ты должна прийти в «Персидский дворец». Немедленно!

Она буквально кипела.

Опасаясь еще одного выступления, подобного тому, что было в пресс-клубе, я поспешила с ней на ту сторону улицы. В отличие от «Алжирской деревни», «Персидский дворец» не претендовал на то, чтобы быть, как выразился Сол, «культурным». Перед входом на деревянном стуле стоял зазывала в лихо заломленной набекрень шляпе.

– Аравия – родина самых красивых темноглазых танцовщиц! – кричал он. – Ребята, хотите посмотреть на восточные драгоценности?

Он многозначительно подмигнул группе студентов, с нетерпением дожидавшихся начала вечернего представления. Заплатив по пятьдесят центов, мы с Асиль протиснулись мимо билетера, несмотря на его вялые попытки преградить нам путь. Оказавшись внутри, я поняла, почему нас пытались остановить. Среди зрителей, собравшихся в «Персидском дворце», женщин не было. Зал был украшен перьями, блестящей мишурой и зеркалами, как обыкновенный бурлеск-театр.

И тем не менее, пробираясь к нашим местам, я видела вокруг лишь толпу обыкновенных мужчин, по большей части подвыпивших, которые желали получить то, о чем впоследствии можно было бы пофантазировать. Здесь не было ни драк, ни речей о пороках.

– Зачем мы сюда пришли? – вопросительно посмотрела на Асиль я.

– Подожди, и ты все увидишь сама. – У нее был такой вид, будто она была готова кого-нибудь убить.

Вспыхнули огни рампы, и представление началось. На сцену вышла белая женщина в пышных юбках алжирской танцовщицы и кружевном корсете девушки из американского шоу. Светлые кудри ниспадали на шарф, неуклюже повязанный поверх носа и рта (жалкое подражание нелепым платкам, которые мы использовали в наших танцах). Затем заиграла музыка. Эту мелодию сочинил Сол, но кто-то положил на нее стишки, которые этому кому-то показались очень смешными:

Есть во Франции местечко,

Куда едут девочки плясать…

Этот танец для них

Сочинил какой-то жид.

А плясать наш жид не мог.

Получил от них меж ног!

Мне стало тошно. Как я правильно заподозрила еще в пресс-клубе, я стала свидетелем рождения мема и сейчас слышала один из первых его вариантов. Несколько раз высоко взмахнув ногами, танцовщица сорвала с себя шарф, открыв белое, обильно нарумяненное лицо. Затем она начала трясти бедрами, жутко пародируя танец Асиль. Восторженные крики зрителей оглушили нас. Мужчины топали ногами по липкому полу.

Вонзив ногти мне в руку, Асиль вытащила меня на улицу. Мы прислонились к стене позади аляповатых копий египетских пирамид.

– Эти мерзавцы украли наше шоу! Они украли нашу песню! Все будут думать, что эта стерва и есть принцесса Асинафа!

– Ни один из тех, кто видел наше представление, не спутает его с этим мусором.

– Никто не увидит никакой разницы!

Асиль продолжала бушевать, а я, оглянувшись на «Персидский дворец», увидела мужчину, который стоял перед входом, не обращая внимания на зазывалу. Достав из кармана записную книжку, он что-то черкнул в нее, затем чуть ли не по-военному четко повернулся к «Алжирской деревне» и «Тунисской деревне». Хмурясь, он сделал еще какие-то пометки в записной книжке. Толкнув Асиль в бок, я указала на него. Это был первый шаг в нашей войне: установить возможных неприятельских солдат в войне редактирования и узнать о них побольше. Если все пойдет хорошо, Асиль и Софа помогут мне перейти к следующему шагу. И мне хотелось надеяться, что «Дочери» ничего не узнают, потому что им предстоит жить в будущем уже другой линии времени.

Мы последовали за типом с записной книжкой, который снова остановился перед «Мавританским театром», изучая афиши с танцующими девушками в экзотических нарядах. Затем он направился прямиком к сотрудникам охранного агентства Пинкертона, которые ночью оберегали посетителей, не позволяя им падать в строительный котлован недоделанного колеса обозрения. Со своего наблюдательного пункта за закрытым пивным ларьком «Пабст» я могла слышать лишь обрывки разговора.

– …проведите гражданский арест[37]! Это вопиющее нарушение общественного порядка! – Это наш тип орал на скучающих сотрудников агентства Пинкертона, которые, похоже, не давали ему тех ответов, каких он от них ожидал.

– Мы не можем оставить свой пост, сэр…

Один из агентов мягко подтолкнул типа с записной книжкой в плечо, предлагая ему идти своей дорогой. Однако чем мягче они с ним обращались, тем сильнее он заводился. Мы еще несколько раз услышали выражение «гражданский арест», что однозначно разоблачило этого типа как последователя Комстока.

Одной из стратегий, впервые опробованных Комстоком в «Обществе борьбы с пороками», был гражданский арест за непристойное поведение. Он выслеживал жриц любви и торговцев порнографией, определял, где они живут, и заявлялся к ним с наручниками тогда, когда они меньше всего этого ожидали. После чего объявлял о гражданском аресте и тащил задержанных в полицию, требуя правосудия. Эту технику он проповедовал на сборищах Ассоциации молодых христиан, побуждая сотни молодых активистов делать то же самое. «Комстокеры» подолгу обсуждали, какие наручники лучше использовать, как схватить девушку так, чтобы она не смогла оказать сопротивления. В поисках своих целей они просматривали толстые альбомы порнографии и ящики с резиновыми фаллоимитаторами, которые сами же и заказывали по почте под вымышленными именами.

Со временем у Комстока собралась изрядная коллекция подобных игрушек и эротических открыток. Он принес их в здоровенном чемодане на слушания в Конгресс, тем самым закрепив свою репутацию праведника, страстно сражающегося с преступлениями современного мира против морали. И действительно, его кампания явилась настолько успешной, что Федеральная почтовая служба предоставила ему статус специального агента, по сути даровав ему и его приспешникам право вскрывать любые почтовые отправления и арестовывать нарушителей закона о нравственной чистоте. В правление Комстока под «непристойность» попадала любая информация о контроле рождаемости, абортах и сексуальной гигиене. Его последователи высматривали пороки на улице, а сам он искал их в почте. Некоторых виновных отправляли за решетку на долгие годы или разоряли. Другие, как поведала в тот вечер у себя в салоне Софа, накладывали на себя руки, чтобы избежать тюрьмы.

Я гадала, какой безумный бред замыслил этот одинокий «комстокер». Что, если бы ему удалось заручиться содействием полиции? Он отправил бы за решетку по обвинению в непристойности весь «Мидуэй»? Отослал бы танцовщиц наших «деревень» обратно в Африку? К счастью, сейчас он ничего не добился своими протестами, которые становились все громче и громче. Сотрудники агентства Пинкертона были типичными наемными громилами. Они не имели ничего против того, чтобы колотить дубинками забастовщиков, однако арестовывать хорошеньких молодых дам им совсем не хотелось. Особенно если это не приносило им денег.

Наконец последователь Комстока, возбужденно пыхтя, удалился прочь. Мы с Асиль последовали за ним. Стемнело, последние маленькие группы гуляк оставались лишь в пятнах теплого красноватого света электрических ламп с угольными стержнями. У западного входа в «Мидуэй» наш тип встретился с еще одним мужчиной и снова разразился криками. Определенно этих ребят нельзя было назвать мастерами шпионажа. Остановившись неподалеку и сделав вид, будто любуемся иллюминацией, мы смогли услышать каждое их слово.

– Нельзя допустить, Эллиот, чтобы это продолжалось и дальше! Эти танцы еще похабнее того, что я видел в Нью-Йорке!

– Я полагал, ты совершишь гражданский арест.

– Эти полицейские – полные «чады»! От них никакого толка! Нужно пригласить сюда самого Комстока!

У меня участилось дыхание. Этот тип использовал анахронический сленг прямо из интернет-форумов «Противников семейной жизни» моего времени, где под «чадами» понимались мужчины, подпавшие под пагубное влияние женщин и не желающие присоединиться к борьбе. Не могло быть и речи о том, чтобы этот тип был из 1890-х годов. А если даже и был, он много времени общался с путешественниками-ПСЖ, что все равно делало его участником войны редактирований.

Выразительно переглянувшись, мы с Асиль заохали и заахали, восторгаясь новым входом в «Надземку».

– По-моему, это один из тех, кто был в пресс-клубе, – нагнувшись ко мне, сказала Асиль.

Я быстро оглянулась – и действительно, это был придурок, раздававший брошюры на концерте «Черной Образины». Теперь у меня было его имя: Эллиот. Почесывая свои пышные бакенбарды, он молча слушал, как ПСЖист продолжал бушевать на тему того, что он прямо сейчас отправит телеграмму в Нью-Йорк и преподаст всем урок добродетели.

– У меня есть идея получше, – наконец перебил его Эллиот.

– Что ты предлагаешь?

– Я полагаю, нам нужно обратиться с этим в Ассоциацию женщин-управляющих.

– Куда?

– Знаешь «Женский центр» в противоположном конце «Мидуэя»? Там заправляют влиятельные женщины, среди них много борцов за трезвость. Это добрые, порядочные жены. Если они хотя бы одним глазком взглянут на то, что происходит там, они обрушат на развратниц кару господнюю.

Я услышала, как ПСЖист буквально задыхается от радости.

– И тогда сюда прибудет Комсток! Обязательно!

– И арестует этих мерзких шлюх всех до единой.

– Завтра вечером встречаемся в обычном месте, и тогда мы разберемся с этим Эфраимом.

– Слушаюсь, сэр!

Они расстались, и Эллиот направился ко входу в «Надземку». Повернувшись к нему спиной, мы с Асиль взялись за руки и двинулись неспешным шагом, словно две дамы, решившие прогуляться. Оглянувшись, я увидела, что Эллиот скрылся.

– Нам нужно как-то их остановить!

– Может быть, мы напишем свои слова на ту мелодию и начнем их продавать, чтобы девки из «Персидского дворца» больше не могли выдавать себя за меня?

Я не могла поверить в то, что Асиль до сих пор одержима «Персидским театром».

– Ты не слышала, о чем говорили эти двое? Они собираются привести в театр женщин-управляющих! Это же наиболее влиятельные в политическом плане женщины в городе, и Комсток к ним прислушивается!

– Слушай, я знаю, что тебя отправили в путешествие остановить Комстока, и тут я с тобой, – сердито заявила Асиль. – Но я, в отличие от тебя, не смогу вернуться в какое-то навороченное будущее, понятно? Мне нужно думать о том, что происходит здесь и сейчас. Я не могу представить себе, чтобы эти болваны придумали какой-либо надежный план, как себя удовлетворить. Они полные идиоты! Меня беспокоит не то, что женщины-управляющие закроют наш театр, а то, что я окажусь без работы, если все кому не лень начнут копировать мой танец.

– Но мы должны опередить этих уродов. Если мы обратимся к женщинам-управляющим первыми, быть может, нам удастся объединиться, и тогда мы сможем сражаться с последователями Комстока вместе.

– Тесс, ты меня не слушаешь! – Остановившись, Асиль повернулась ко мне лицом. – Ты что, не понимаешь, что́ мы видели в «Персидском театре»? Не все женщины твои союзницы! Ты ведь это понимаешь, так? А нам нужно защищать нашу «деревню»!

Казалось, мы защищаем маленький городок в Магрибе от полчищ Александра Македонского. Не в первый раз у меня мелькнула мысль, не слишком ли долго я путешествую. Различные эпохи стали перемешиваться у меня в сознании. Но, возможно, все дело было в том, что какие-то деревни всегда стираются с лица земли в чужой войне.

– Ладно, извини! – понурила голову я. – Ты права. Тебе нужно написать какие-нибудь слова. Сол мог бы продавать их за пятак перед входом в театр.

– Он будет в восторге.

– Но я завтра все-таки наведаюсь к женщинам-управляющим. Хотя бы для того, чтобы пригласить их познакомиться с нами.

– Ничего плохого в этом не вижу, – пожала плечами Асиль.

– О чем ты напишешь песню?

– Полагаю, она должна быть об этих двух грустных последователях Комстока. Которые ничему не радуются. Которые никогда не увидят хучи-кучи. – Она покачала бедрами, изображая танцовщицу из «Персидского дворца», подражающую ей.

– А что, черт возьми, такое это хучи-кучи?

– Ты что, никогда не слышала? Так теперь называют танец живота. Софа в гневе, но я ничего не имею против. Хучи-кучи – звучит забавно!

– И озорно, – рассмеялась я.

– Я бы расстроилась, если бы это было не так.

* * *

Утром на следующий день я стояла в длинном коридоре «Женского центра», уходящие вверх стены которого были пронизаны непомерно большим количеством арок и дверных проемов. Когда я поднялась по ажурной чугунной лестнице на второй этаж, здание приобрело вид ангара для дирижабля с совершенно немыслимым стеклянным сводом.

Проникающий сверху солнечный свет играл на линии времени, нарисованной на стене, с отмеченными на ней основными вехами женского движения Соединенных Штатов. Я направилась вдоль нее к кабинетам руководства Ассоциации женщин-управляющих. Под датой «1700» были изображены белые женщины в одежде первопоселенцев, которые готовили еду и мыли посуду. Под датой «1840» белые женщины уже держали за руки черных и коричневых женщин, и все вместе они шли к отмене рабства и всеобщему избирательному праву. По меньшей мере двадцать футов были отведены дате «1870», под которой женщины танцевали рядом с текстом Четырнадцатой поправки к Конституции: «Граждане Соединенных Штатов не могут быть лишены права голоса или ограничены в нем на основании пола, расы, цвета кожи, семейного положения или предыдущего пребывания в состоянии рабства»[38].

Под 1880 годом значилось избрание в Сенат Гарриэт Табмен, первой чернокожей женщины-сенатора. Коллаж на фоне развевающегося американского флага изображал женщин, принимающих участие в голосовании, заведующих своими магазинами, преподающих в школе, работающих медсестрами и разбивающих бутылки со спиртным во время марша борцов за трезвость. Разумеется, девяностые годы были полностью посвящены возведению «Женского центра»: конечно же, женщины изучали строительные чертежи и выбирали разношерстные элементы внутреннего оформления. У двери в кабинет было последнее панно, посвященное далекому будущему, 1950 году, когда женщины должны были смотреть в телескопы и управлять огромными динамо-машинами. Лицо белой женщины, увенчанное аляповатой «футуристической» шляпкой, красовалось над подписью «Госпожа президент». Глядя на это политическое пророчество, так и не сбывшееся к моей эпохе, я представила себе, как Анита добавляет его к своему постоянно растущему списку «Величайших моментов в истории белого феминизма».

Я вспомнила слова Софы о том, что женщины-управляющие продвигают на какую-то должность кандидата, выступающего против отмены рабства, однако при этом они были стойкими приверженцами борьбы за права женщин. Среди них должны были найтись те, кому это интересно, и, может быть, они отнесутся к нам с пониманием.

Дверь в кабинет открыла маленькая затравленная женщина с растрепанными черными волосами.

– Я из «Алжирской деревни». Я могу поговорить с кем-нибудь насчет встречи наших девушек с женщинами-управляющими?

– Вы алжирка? – с сомнением посмотрела на меня женщина.

– Я там работаю. Мы находимся в «Мидуэе».

– А, вы одна из этих…

– В «Мидуэе» работает много женщин, особенно в театрах, и я подумала, что, может быть, члены правления Ассоциации женщин-управляющих захотят с нами встретиться. В рамках женской солидарности.

Подбоченившись, женщина посмотрела на меня как на полную идиотку. Мне нужно было выразить свою мысль понятным ей языком. Для этого требовалось нечто такое, что мягко увело бы от сценария «Величайших моментов в истории белого феминизма». Если эти женщины встретятся с Асиль, Салиной и другими девушками, им будет гораздо труднее объединиться с Комстоком, чтобы уничтожить своих «сестер» в «Мидуэе». Чем можно привлечь этих женщин на свою сторону? Должно быть какое-то настолько безобидное предложение, на которое они не смогут ответить отказом.

– В театрах много женщин, которым будет полезен… культурный обмен, – неуверенно произнесла я. – Они могут рассказать вам о том, как живется женщинам у них на родине, а женщины-управляющие расскажут им о том, как живут женщины в Америке. Быть может, мы устроим женское чаепитие в рамках культурного обмена?..

Несомненно, в одном из этих слов содержался волшебный ключ, потому что женщина вдруг закивала и заулыбалась, приглашая меня в роскошный, аляповато оформленный кабинет. Розовые пушистые занавески соседствовали с гравюрами на африканские темы, а мавританские изразцы делили на стене место с расистскими карикатурами на индейцев, вырезанными из кукурузных початков.

– Прошу прощения за беспорядок. Все это нам пожертвовали, и мы понятия не имеем, как с ним быть. Да, кстати, меня зовут Сара. А это Огаста. – Сара указала на женщину, которая сидела за письменным столом и что-то оживленно строчила карандашом.

– Я Тесс.

– Вы правда не из Алжира?

– Я из Калифорнии.

– По-моему, это такое же дикое место. Расскажите Огасте о своих планах устроить чаепитие.

Пятнадцать минут спустя перед Огастой лежали две страницы, исписанные убористым почерком, а Сара подсчитывала, сколько какой выпечки понадобится. Еще никто из участников выставки не устраивал мероприятий по культурному обмену, и им хотелось, чтобы «Женский центр» стал первым.

– «Женский центр» столкнулся с серьезными проблемами, распространяя билеты на свои мероприятия, но, полагаю, люди с готовностью отдадут деньги, чтобы посмотреть на совместную трапезу женщин со всех концов света в их причудливых национальных костюмах. – Сара задумалась. – К тому же вам не кажется, что чаепитие предоставит идеальную возможность познакомить этих дикарок с хорошими манерами?

Чем больше она говорила, тем сильнее у меня крепло ощущение, будто я съела целую ложку соли. Похоже, Сара хотела превратить чаепитие в выставку уродцев.

– Я против того, чтобы продавать билеты, – решительно заявила я. – Мне хотелось бы устроить что-нибудь закрытое, чтобы мы смогли лучше узнать друг друга.

Огаста озадаченно оторвалась от своих записей.

– Чем мы будем заниматься на вашем закрытом чаепитии? Многие женщины в «Мидуэе» даже не умеют говорить! Они общаются между собой нечленораздельными звуками и жестами. – Поморщившись, она изобразила, будто что-то хватает. – Но как развлекательное представление это будет очень даже здорово. Первобытные дикари пьют чай с пирожными.

Я встала, чувствуя, как у меня пылают щеки. На языке висел миллион слов, жестоких, гневных и праведных. Я подумала, как было бы легко пронзить этим женщинам сердца ножом для бумаги со стола Огасты и свалить это на какого-нибудь мужчину. Однако я не сделала ничего подобного. Тщательно откашлявшись, я ничего не сказала. Выходя из кабинета, не хлопнула дверью. Асиль была права: далеко не все женщины наши союзники.

Пообедав сосиской в тесте, я быстро обошла вокруг искусственной лагуны перед «Женским центром». В ней сновали лодки, перевозившие посетителей на искусственный островок с гостеприимными деревьями и стоящими под их сенью скамейками. Аллеи Белого города были широкими, чистыми, и казалось, что все павильоны отданы механическим устройствам и изобретениям, призванным сделать нас богаче. Ничто не могло так резко контрастировать с улицами «Мидуэя», заполненными разноязычными толпами, где торговали безделушками и дешевым развлечением. Если Белый город олицетворял тот мир, каким американцы хотели его видеть, «Мидуэй», наверное, был реальностью, которую они не могли принять.

* * *

Асиль почти закончила текст песенки. Слова, положенные на мелодию Сола, не имели ничего общего с пошленькими куплетами, которые исполнялись в «Персидском дворце». Асиль представила первый куплет и припев маленькой аудитории, Салина танцевала под аккомпанемент пианино и барабанов. Получилась довольно веселая какофония:

Пока девушки танцуют,

Песенку для вас спою я

Про парнишку строгих правил.

Клялся парень, что не сделал

Ничего дурного.

Жаль, что так и не сыскалось

Для него красотки.

В городе. Один. Вот жалость!

Бедный, бедный парень!

Не видал он улиц Каира,

«Мидуэю» всегда был не рад.

И остался без хучи-кучи.

Несчастливый парень из села!

Я хлопала до тех пор, пока у меня не заболели ладони, а Софа испустила восторженный вопль. Она закончила свою статью про danse du ventre и принесла ее, чтобы прочитать нам с Асиль. Газета «Нью-Йорк уорлд» изъявила желание опубликовать статью, и Софа была в восторге от того, что ее работа появится на тех же страницах, на которых печатались репортажи Нелли Блай[39].

Через несколько минут Асиль присоединилась к нам в гримерке, безмерно довольная своим творением.

– Ну, что вы думаете?

– Мне песня понравилась, но… – Софа озабоченно нахмурилась. – В общем, обязательно нужно было говорить «хучи-кучи»? Ведь танец называется не так.

– Но и не danse du ventre, милочка. Это просто французское выражение для танца живота.

– Если вас интересует мое мнение, – вмешалась я, – по-моему, это просто превосходно.

Асиль рассмеялась, а Софа подняла руки вверх, признавая свое поражение.

– Ну хорошо, хорошо. Называйте это как хотите. – Затем лицо у нее снова зажглось. – Девочки, вы сегодня вечером придете на спиритический сеанс? Вам нужно быть у меня в салоне самое позднее в половине двенадцатого, потому что она придет ровно в полночь.

– Что? Кто? – Я вспомнила, что Софа упоминала про какую-то встречу сегодня вечером, но, судя по всему, речь шла о чем-то более серьезном, чем простая встреча.

– Мы вызовем Богиню! – сказала Софа.

– Ты ведь понимаешь? Богиню! – улыбнувшись, подмигнула мне Асиль.

Я ничего не понимала, но, черт возьми, не собиралась это пропустить.

Когда я вечером пришла к Софе, дверь открыла женщина, которую я никогда до этого не видела. Жестом попросив не шуметь, она провела меня в прихожую. Из гостиной доносились невнятные голоса Софы и других женщин. Встречающая протянула мне льняной балахон цвета слоновой кости.

– Переоденьтесь в него, – шепотом распорядилась она. – Он будет нужен для встречи с Богиней.

Теперь я разглядела, что прихожая была заполнена аккуратными свертками женской одежды, для каждой новоприбывшей, где сама одежда и корсет громоздились на паре тапочек. Похоже, народу собралось много – я насчитала тринадцать свертков, включая свой.

Когда я проскользнула в гостиную, в нос ударил запах пота и благовоний. Софа сидела в позе лотоса в середине комнаты, в окружении женщин, возлежащих на подушках. Одни положили головы на животы соседкам, другие оставались сзади, откинувшись спиной на стены. Все широко раздвинули ноги и крепко прижимали руками ткань, обтянувшую тазовую кость. Я испытала разочарование: уж очень это напоминало тантру[40] Нью-эйдж[41], но затем Софа заговорила, и я поняла, что это кое-что другое.

– Сегодня мы узнаем о даре, ниспосланном нам ангелами, потому что единственная его цель – дарить радость. Он называется клитором.

– Хвала клитору! – воскликнула одна из женщин. Все захихикали, и я в том числе.

У меня уже были подозрения, что ритуалы Софы содержат в себе эротическую составляющую, однако я не предполагала, что это будет настолько откровенно. По сути дела, Софа устраивала сеанс массовой мастурбации, как участники движения за сексуальный позитив начала 2000-х. Путешествуя сквозь тысячелетия, я насмотрелась на секс-вечеринки, поэтому нельзя было сказать, что увиденное так уж меня потрясло. И все-таки это было что-то новенькое.

Софа заговорила снова, и в ее голосе прозвучала легкая насмешка:

– Давайте начнем с того, что будем называть стороны света. Я призываю Богиню Востока, которая учит нас тайнам йоги и важности созерцания. Я скромно прошу Восток позволить нам воспользоваться его учением и проявить терпение, если мы что-то сделаем не так. Мы хотим, чтобы Богиня наставляла нас, но иногда мы понимаем ее превратно. Я прошу ее даровать нам мир, несмотря на утомительные встречи с начальством, грубиянами и карманниками, обчищающими исключительно женщин.

Последние слова были встречены смешками.

– Ну а теперь кто хочет обратиться к Северу?

Вызвалась одна женщина из «Алжирской деревни», которую я узнала. Затем розовощекая дамочка с дорогой прической вызвала Запад. Каждое обращение представляло собой смесь иронии и святости. Устроившись на груде подушек рядом с Асиль, я разглядывала собравшихся, отыскав среди них несколько знакомых лиц из «деревень», а также женщин, имеющих состоятельных мужей, которые составляли значительную часть платежеспособной клиентуры Софы.

Софа завершила вводную часть на торжественной ноте:

– А теперь я призову Многих Богинь, которые объединяют все земли и все времена, принося новую надежду и новые начинания. Они даруют нам радость и наслаждение без стыда, напоминая о том, что мы находим святость через единение дружбой. Они любят все тела, поскольку сами побывали во всех формах и всех размеров. Теперь Богини с нами, чтобы благословить нас и дать нам разрешение ускорить движение туда, где зародилась жизнь. А теперь мы станем свидетелями чуда ангелов. Прошу всех сделать глубокий вдох.

Комната наполнилась вздохами. Кое-кто из женщин начал тихонько напевать себе под нос. Мне показалось, что многие уже проделывали это прежде, особенно те, кто засунул руку под балахон, вопросительно глядя на Софу.

– Дамы, накройте ладонью вашу mons Venus[42] и начинайте медленные круговые движения пальцами. Дышите ровно.

Кое-кто из женщин задрал балахон, однако большинству, похоже, было уютнее исследовать себя под покровом мягкой ткани. Софа продолжала давать указания, что делать дальше и какие движения совершать, и ее слова сопровождались тихими оханьями и стонами. Чем дольше я наблюдала происходящее, тем меньше оно казалось мне сексуальной оргией, все больше напоминая группы пробуждения сознания 1970-х годов, когда женщины с помощью зеркальца впервые смотрели на свое влагалище. Целью Софы было просто научить этих женщин, где найти свой клитор и как его использовать. По мере того как дыхание переходило в стоны, Софа молча проверяла всех женщин, при необходимости поправляя их, заботясь о том, чтобы у каждой пальцы нашли ту точку, которая доставляла наивысшее наслаждение.

– А теперь я хочу, чтобы вы подумали о том, что дарит вам радость, – наконец снова заговорила Софа, очень тихим голосом. – Это может быть цветок или легкий ветерок. Это может быть мужчина… – Ее перебило раздавшееся кое-где хихиканье. – Или Богиня, или певчая птичка. Это может быть прикосновение теплой воды к ногам или нежного шелка к шее. Это может быть вкус сладости во рту.

И тут она оказалась рядом со мной, надавив коленями на подушки, отчего я качнулась к ней.

– Все в порядке?

Я молча кивнула, и Софа, подмигнув, повернулась к Асиль. Та выгнула спину и дышала часто и неглубоко.

– Помни, не нужно торопиться. Тяни это как можно дольше. – Она нежно потерла Асиль живот, что вряд ли могло помочь ей сдерживаться. – Дыши, дыши!

Затем, повысив голос, Софа сменила тактику, предлагая нам ускориться.

– Богиня идет. Я уже чувствую ее. Вы чувствуете?

Последовали вздохи и стоны, кто-то крикнул: «Да!» Сидящие вокруг женщины откинули головы назад, закрыв глаза, и их тела гудели страстью. Я тоже это чувствовала. Чему была удивлена. Проклиная отсутствие в эту эпоху вибраторов, я следовала наставлениям Софы, подводившей нас все ближе и ближе к тому месту, где обитали ангелы.

– Богини хотят, чтобы вы встретились с ними. Ничего не бойтесь. Отдайтесь им. Придите к ним!

– Я их чувствую! Да! – воскликнула сначала одна женщина, затем другая.

– Хвала им!

Асиль повернулась ко мне. В полумраке ее веки отяжелели, рот приоткрылся. По всему ее телу пробежала дрожь. В то мгновение, когда у нее перехватило дыхание, я ощутила в своем теле ответное биение. Мой голос присоединился к остальным голосам, мышцы под моими пальцами пришли в движение, сокращаясь и расслабляясь, и по лицу разлилась волна жара.

Давным-давно я отдала свою веру науке, однако когда мне предлагают вселенскую женскую силу, я от нее не отказываюсь. Если какая-то духовная сила и должна была помочь нам победить Комстока, я не сомневалась, что в настоящий момент прикасаюсь именно к ней.

Наконец дыхание женщин стало тихим и ровным, и Софа сказала, что мы можем усаживаться ровно, когда будем готовы. Кое-где прозвучали смешки, четыре женщины, усевшись в круг, принялись растирать друг другу спину, а другие стали разносить чашки ароматного чая. Кто-то зажег свечи, и в комнате стало светло. Я чувствовала влагу и тепло, и мне было нисколечко не стыдно. Я настолько привыкла сдерживать свою сексуальность, что случившееся стало сродни избавлению от непрерывной боли, про которую я успела забыть. Совсем скоро я вернусь на улицы враждебной линии времени, вести войну, о которой никто не вспомнит. Однако сегодня вечером мне хотелось чуть дольше задержаться в этом лучшем мире.

– Софа, спасибо, что пригласила меня.

– Всегда рада видеть тебя здесь, Тесс. Мы вместе идем этим путем.

Откинувшись на подушки, я смотрела, как на потолке наши тени сливаются друг с другом – тринадцать тел, соединяющихся в одно. И за пределами этой комнаты, вдоль линии времени, нас было еще больше. Одни вели организованную борьбу против существующего строя, другие лишь смутно сознавали – в мире что-то не так. Мы сражались за освобождение, за месть, а может быть, просто за ночь наслаждений, которой не нужно будет стыдиться. Мы сражались за то, чтобы спасти друг друга, хотя и не были знакомы между собой. Я думала обо всех тех, кто шел этой дорогой вместе с нами, и гадала, чем они занимаются прямо сейчас.

Глава 12

Энид

Отрывок из воспоминаний Энид Сонг, хранящихся в Пещере архивов подчиненных Ракму (2029 год н. э.)

У меня украли воспоминания о любимой подруге, оставив пустоту, лишив меня того, что изначально там было. Это был ад. На протяжении нескольких недель меня терзало ощущение, что я чего-то лишилась. Я постоянно искала свой телефон, убежденная в том, что где-то его забыла. Затем я вдруг начинала думать, что удалила базу данных, не сделав резервной копии. Пропала какая-то моя частица, но я не могла определить, какая именно. Вот почему я нисколько не удивилась, когда на последней встрече «Дочерей» Тесс рассказала мне про Беренис. Когда я узнала правду, боль ослабла, но в то же время усилилась. Мне тотчас же захотелось сделать все возможное, чтобы отменить то редактирование и вспомнить Беренис.

Проблема заключается в том, что геоученые не обучены спасать людей от неминуемой смерти от рук придурков конца двадцатого столетия, воюющих со всеми теми, кто не такой, как они. К счастью, я знала, кто сможет мне помочь. После собрания я отправила ей сообщение, и она согласилась встретиться со мной за чашкой кофе.

Мы с Делайлой знали друг друга еще с выпускного курса университета Дьюка, где познакомились на уроках культурной геологии, готовя совместную презентацию о таком плохо изученном заболевании путешественников, как «ностальгия по настоящему». Я продолжила учебу в аспирантуре, а Делайла пошла работать в страховую компанию «Пасифик лайф». Благодаря своим познаниям в геонауке она стала одним из самых неоценимых работников. Делайла помогла компании сэкономить миллионы долларов, путешествуя, чтобы предотвращать смерти от несчастных случаев. Чем больше людей она спасала, тем меньше денег приходилось выплачивать компании. Я не сомневалась, что у нее найдется для меня хороший совет.

Когда Делайла вошла в кафе, одетая в дизайнерскую юбку, яркую блузку и шлепанцы, в ней было больше голливудского шика, чем можно было ожидать от простого страхового агента. Обнявшись, мы заказали по «Гибралтару», и я рассказала ей про Беренис. В груди защемило от тоски по женщине, которую я никогда не знала. И я понятия не имела, как ее вернуть.

Затянувшись «Джулом»[43], Делайла украдкой выпустила пар в рукав.

– Значит, ее убили у входа в контркультурный бар? Я исправила несколько преступлений, совершенных на почве ненависти. Сделать это не составляет никакого труда, если они совершены спонтанно. Другое дело – преднамеренное убийство: в этом случае бывает, что, предотвратив смерть в одном месте, получаешь ее в другом, раньше или позже.

– Мы считаем, что преступление было спланировано. Кто-то хотел таким редактированием стереть Беренис из линии времени.

– Это уже становится интересно. – Изогнув изящную бровь, Делайла стала делать заметки в телефоне. – Почему она стала целью?

Я знала, что Делайле можно доверять, и все-таки рассказывать про «Дочерей» не хотелось.

– Оставим это без объяснений, хорошо?

Делайла молча кивнула, заинтригованная.

– Я являюсь членом одной… рабочей группы. Мы пытаемся редактировать линию времени, добиваясь больше прав для женщин и других угнетенных людей. К сожалению, мы привлекли внимание группы мужчин, которые отменяют наши редактирования. Мы полагаем, что одной из их целей является удалить из истории женщин, которые не соответствуют их представлениям.

– Беренис убили, потому что она была «неправильной» женщиной?

– Не только. Она действительно не вписывалась в чужие рамки «женственности», но она также документировала историю борьбы за права и…

– Постой, Энид. Ты уже зацепила меня убийством по гендерному признаку. Я берусь за это дело pro bono[44]. Пусть эти ублюдки заплатят! – Зло сверкнув глазами, Делайла собрала сумочку. – Ну? Мы идем?

– Что ты собираешься делать?

Делайла стучала по экрану телефона накладными гелевыми ногтями и одновременно разговаривала со мной.

– Я заказала нам место во Флин-Флоне. Парень, который занимается путешествиями в «Пасифик лайф», просто обожает меня. Я ему сказала, что это срочно. Ты «выжжена» из недели, предшествующей убийству? Это все, что нам нужно.

Я проверила в своем календаре дату смерти Беренис, указанную в сообщении «Ассошиэйтед пресс». Как оказалось, в ходе исследовательских путешествий я выжгла почти весь 1992 год.

– Я могу взять только два дня, непосредственно предшествующих этому. Из чего следует, что реально я попаду на место только в сам день убийства, если учесть перелет из Флин-Флона.

– В таком случае я отправлюсь первой. Установлю контакт с клиентом… Я хотела сказать, с жертвой, – смущенно поправилась Делайла. – Понимаешь, мне полезно время от времени так делать, иначе я забуду, зачем вообще занялась этим.

Мы снова обнялись и договорились встретиться в ночном клубе «Флекс» в Роли, штат Северная Каролина, приблизительно тридцать лет назад.

* * *

Я никогда прежде не встречалась с Беренис – по крайней мере, эта моя версия не встречалась. Я гадала, как мы с ней познакомились до редактирования и как развивалось наше общение. Когда я пришла в клуб, у меня была лишь размытая фотография Беренис из новостей, от которой мне приходилось отталкиваться. Показав пропуск, я прошла в просторный, тускло освещенный зал, выкрашенный в черный цвет с редкими багровыми прожилками. В одном конце длинного помещения находилась сцена с аппаратурой для караоке и экран с мелькающим текстом. Мужчина во фланелевой рубашке и с идеально ухоженной бородкой исполнял песню, надрываясь с неистовством целеустремленного медведя. Заведение уже было заполнено представителями самых разных субкультур, плюс там были самые разные любители потусоваться, не попадающие ни в какие категории.

Это был тот самый вечер, когда должны были убить Беренис. И в самом центре зала стояла Делайла. Я облегченно улыбнулась. Ее умение с легкостью проникать практически в любую ситуацию граничило со сверхъестественными способностями. Присоединившись к кружку женщин, обступивших Делайлу, я поздоровалась с ней.

– Это Энид, моя подруга из Лос-Анджелеса.

Девушки представились, однако я сразу же забыла имена всех, кроме Беренис. Она назвалась Пламенем. Или она еще не взяла себе имя Беренис, или же в этот период своей жизни предпочитала прозвище. Ее волнистые волосы были выкрашены в ярко-красный цвет, в тон губной помаде. От нее исходило сияние, которое я сразу же узнала, так как наблюдала такое же и у других своих подруг, недавно сменивших образ жизни и имидж. Беренис была счастлива в своем теле (возможно, впервые в жизни), и это было заразительно. Кто-то запел песню Мадонны, и она начала покачиваться в такт музыке, отскакивая от нас и вертясь.

– Ты находишь странным, что я танцую под караоке? – томно улыбнувшись, спросила Беренис у меня. – А я просто не могу слушать музыку неподвижно.

У меня защемило сердце. Она была такой красивой.

Из счастливых размышлений меня вывел резкий голос Делайлы:

– Милая, ты должна танцевать всегда. Вид у тебя просто потрясающий! – Делайла также покачала бедрами в такт музыке, затем поймала на себе мой взгляд. – Энид, не хочешь выйти покурить?

Как только мы оказались на улице, она не стала терять времени и перешла прямо к делу.

– Кажется, я вычислила того, кто нам нужен. Это парень по имени Фред, он приходит сюда знакомиться с субкультурщицами, и несколько человек уже предупреждали меня о нем. Я так понимаю, те, кому он назначает свидания, вскоре исчезают бесследно. – Делайла нахмурилась. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

У меня по коже пробежал мороз, не имеющий никакого отношения к вечерней прохладе.

– Ты его уже видела?

– Пока нет. Но я собираюсь ни на шаг не отходить от Беренис. Проблема в том, что, как я уже говорила, это похоже на тщательно подготовленное убийство. Возможно, мне придется его нейтрализовать.

– Нейтрализовать? Что? Ты хочешь сказать…

Закинув волосы назад, Делайла подмигнула проходящей мимо девушке в рубашке бойскаута.

– Ты сама сказала, что он причастен к организации, которая стремится стереть «не таких» из линии времени. Какое тебе дело, черт побери, если его устранят? Я же стараюсь тебе помочь.

Я с трудом сглотнула подкативший к горлу клубок. В своих исследовательских путешествиях я ходила на общественные слушания и встречалась с влиятельными политиками. Ни о каких убийствах речь не шла. Однако Делайла была права: последователи Комстока уже убили Беренис. Если мы предоставим этому Фреду свободу действий, он, возможно, убьет еще кого-нибудь. Полиция явно не лезла из кожи вон, чтобы схватить парня, ответственного за убийство так называемых «нестандартной внешности женщин». Я поморщилась, вспоминая это выражение.

– Милая, для меня это не первое родео, – продолжала Делайла. – Порой дешевле кого-то нейтрализовать. Особенно если на кону многомиллионная страховка. Я с этим справлюсь.

Мы вернулись в клуб. Беренис была поглощена беседой с молодым парнем у стойки со светлыми волосами до плеч. Придвинувшись ближе, я заметила, что кожа у него неестественно чистая, словно у него за всю жизнь не было ни одного прыща. И пахло от него детской присыпкой.

– Кто твой друг? – спросила Делайла, одновременно подавая знак бармену.

Беренис открыла было рот, однако парень ее опередил:

– Меня зовут Фред. А вы кто такие?

– Я Делайла. Фред, я могу тебя угостить?

Парень поднял стакан с янтарно-коричневой жидкостью:

– Спасибо, у меня есть.

– Чудесно. И как часто ты сюда приходишь, Фред?

Беренис начинала заметно нервничать. Мы встретились взглядами, и это едва не сразило меня наповал. Я постаралась представить себе, какой она будет через тридцать лет. Но затем Беренис улыбнулась, и я скинула с себя весь груз будущего, которое потеряла. Настало время создавать новое будущее.

– Эй, Пламя… Давай потанцуем! Мне нравится эта песня.

На сцене две женщины надрывно затянули Эн Вок. Беренис тотчас же откликнулась на мое предложение, и мы вместе с другими людьми начали ритмично дергаться, подпевая вслух:

БЫТЬ МОЖЕТ, В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ

ПРОЯВИШЬ К СВОЕЙ ЖЕНЩИНЕ ТЫ БОЛЬШЕ УВАЖЕНЬЯ

И НЕ УСЛЫШИШЬ ОТ НЕЕ

ТЫ «НИ ЗА ЧТО».

Я держала Делайлу и Фреда в поле зрения. Делайла пленила его с потрохами: он не мог оторвать от нее взгляда. В стробирующем мигании огней я увидела, как Делайла что-то подсыпала ему в стакан. Мне нужно было оторвать Беренис от стойки бара.

– А ты сама ничего не хочешь спеть? Уверена, у тебя тут есть любимая песня.

– Мо-о-ожет быть, – хитро посмотрела на меня она.

– Какая? – подыграла ей я.

– Я ее спою, если ты обещаешь потанцевать.

Я кивнула, и Беренис пролистала толстую книгу с песнями, ища то, что будет исполнять. Тем временем в противоположном конце зала Фред, споткнувшись, повалился на Делайлу, словно был мертвецки пьян. Предупредив знаком Беренис, что сейчас вернусь, я поспешила к ним.

– О, смотри, это моя подруга Энид! Фред, ты помнишь Энид?

– Р-рад с тобой пзнкоцаа… – Фред попытался меня обнять. – Пшли со мной, милочка!

– Пойти с тобой? Точно, отличная мысль, Фред!

Делайла закинула вторую руку Фреда себе на плечо, и мы буквально выволокли его на улицу. Мы попытались прислонить Фреда к стене клуба, но он упорно сползал вниз. У него задралась рубашка, и я заметила его знак. «2365 год н. э.».

– Матерь божья! – Я показала знак Делайле, и та выпучила глаза.

– О, Фред, а ты прибыл издалека, чтобы познакомиться с девочками, да?

– Никакие они ндевочки… – мутными глазами посмотрел на нас Фред. – Прост оши… ошибка эволюции. – Он вцепился мне в блузку в судорожной попытке удержаться на ногах. – Знаете? Знаете? Эт плохо. Грусссно. Мужики должны иметь гордость. А бабы – им прислуживать. Закон природы.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать свое отвращение.

– Что ты ему дала?

– Большую дозу ГОМК. – Делайла жестко усмехнулась. – Если смешать ее с «бухлом», человек просто тает[45].

– По-моему, ты права: это тот, кто нам нужен.

– Чудесно. Ты не подержишь его секундочку? – Делайла порылась в сумочке. – Так, замечательно. – Вытащив что-то похожее на клочок бумаги, она сложила это пополам. Из складки появилась крошечная иголка, и Делайла быстро воткнула ее Фреду в шею. – Теперь можешь отпустить. Давай выпьем.

Я услышала, как у нас за спиной Фред свалился на землю.

– Что это было?

– Не бери в голову. Скажем так: у меня есть один знакомый в Виргинии, который мастерски вызывает сердечный приступ.

Мы вернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как Беренис выходит на сцену. Подмигивая звездами-сережками, она откинула голову назад и стала исполнять старую песню «Беглянок», зазвучавшую по-новому.

Я ТВОЯ ВИШНЕ-Е-Е-ЕВАЯ БОМБА!

У нее был великолепный рычащий голос, и внезапно мне захотелось только одного – танцевать. С каждой пульсацией цветомузыки распускалось новое воспоминание о Беренис. Мы познакомились на встрече «Дочерей» в 2020 году; впоследствии мы не раз пили вместе «Мохито»; она всегда искренне смеялась над моими странными шутками о критической теории. Потом мы долго сидели вдвоем в библиотеке Пауэлла, на широкой залитой солнцем главной лестнице с потертой испанской плиткой. На конференции по прикладной культурной геологии в Пномпене мы сбежали пораньше с пленарного заседания, чтобы насладиться сахарными пирожными в «Браун кофе»; мы шутливо толкались ногами под столом, я посмотрела Беренис в лицо и поняла, что она – очень важный для меня человек. Мы посмотрели вместе особенно отвратительную серию «Геологов» на продавленной кушетке в комнате Беренис и пришли к выводу, что мы лучшие друзья. Я прыгала, вскидывая руки вверх, стараясь, чтобы Беренис увидела, как я поддерживаю ее в безумной, пьянящей радости. Мне не терпелось поскорее вернуться в 2022 год и рассказать ей об этом.

Глава 13

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)…

Восточный Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

Теперь мы точно стали убийцами. То, что мы сделали с нашим учителем мистером Расманном, совсем не было похоже на то, что произошло со Скоттом. Никто на нас не нападал, не угрожал нам насилием. Мы убили его за то, чего он с нами даже не сделал. По-моему, всем нам врезалось в память то, как мы оставили тело мистера Расманна на полу, избитое и изодранное, словно старый спальный мешок, который провел все лето в лагере бойскаутов.

Через четыре дня после той ночи в квартире мистера Расманна мы собрались у Лиззи дома послушать музыку. Ну, по крайней мере, это был предлог. На самом деле мы могли говорить только о том, что сделали.

– Я хочу сказать, этот подонок получил по заслугам. Вы сами видели фотки в его долбаном дерьмовом альбоме – он растлевал девочек из нашей школы. – Говоря, Лиззи вытаскивала невидимые соринки из потертого ковра на полу. Мы с Сооджин и Хитер пили персиковое вино, которое стащили из холодильника. Родители Лиззи снова уехали в Иорданию на какую-то научную конференцию. Сегодня вечером, прощаясь, ее мать особенно долго обнимала меня, взяв с нас обеих слово «выбросить из головы всю бунтарскую дурь». Я не могла решить, что смутило меня больше, категоричность ее наставления или употребление слова «бунтарская».

– Да, но… – Я размышляла про эту странную женщину, просившую не делать то, о чем я пожалею. Но тут вспомнила про глазные яблоки мистера Расманна, и меня едва не стошнило.

– Он насиловал девчонок просто толпами! – с жаром вставила Сооджин. – Мы должны были что-то предпринять!

– И как знать, какие мерзости он замышлял в отношении нас. Может, в «бухле» был «Валиум»[46]. – При этой мысли Хитер с отвращением поморщилась. – К тому же подумай обо всех тех девочках, которых мы спасли. Быть может, мы даже спасли им жизнь. Такие подонки начинают с изнасилований, но затем становятся серийными убийцами. – Хитер была просто одержима серийными убийцами еще с тех пор, как один такой, окрещенный прессой Ночным маньяком, убивал людей в округе Орандж, еще когда мы были маленькими.

– А что, если нас поймают? – спросила я. – Мы же не сможем утверждать, что это была самооборона. – Я выжидающе посмотрела на Лиззи, нашего главного стратега.

– Нам нужно согласовать наши показания. Можно будет сказать, что он напоил нас, а затем заставил раздеться. Что, в общем-то, и должно было произойти.

– Но почему в таком случае мы просто не убежали и не вызвали полицию? – с сомнением спросила я.

– Ну, не знаю… Может, мы просто повиновались первому порыву? Или еще можно сказать, что он схватил кого-то из нас?

– Давайте скажем… Ну, он схватил меня, а вы бросились меня защищать? – принялась импровизировать Сооджин, щелкая заколкой. У меня возникло такое ощущение, будто я попала на проект творческой фантазии в школьный театр, какие проводят после уроков. Девочки собрались, чтобы, используя воображение, придумать алиби, объясняющее, почему они убили своего учителя.

– Я все равно считаю, что с точки зрения закона это убийство. Тут было совсем не то, что со Скоттом. – Сказав это, я посмотрела на Хитер, которая лучше нас знала, как «это было со Скоттом».

Та оглянулась и пожала плечами.

– Ты хочешь отправиться до конца жизни в тюрьму за то, что мы убили извращенца, который собирался убить нас, а если не нас, то каких-нибудь других девочек, в будущем? Наверняка он уже убивал девочек.

– Послушай, я вовсе не хочу сказать, что мистер Расманн не был гнусным мерзавцем, и… На самом деле… Это ведь я… – Я осеклась. В действительности невозможно было точно сказать, кто из нас нанес удар, оказавшийся смертельным. В моей памяти все это превратилось в мельтешение осколков разбитой бутылки и кровавое месиво внутренних органов. Однако это я вонзила пальцы в глазницы мистеру Расманну. Я удерживала его.

– Поэтому на всякий случай, – в голосе Лиззи прозвучали нотки раздражения, – давайте остановимся на чем-то одном. Отбросив все остальное. Поскольку, полагаю, все согласны с тем, что мы не должны отправляться за решетку из-за какого-то долбаного козла-развратника.

– Хорошо.

– Наш рассказ следующий: мистер Расманн пригласил нас к себе домой, попытался напоить и сказал, что нам нужно раздеться. После чего схватил Сооджин, а мы, не раздумывая, набросились на него, защищая свою подругу.

– А в полицию мы не заявили, потому что до смерти перепугались.

– Уходя из его дома, мы не знали, что он мертв.

– Да, хорошо, так сойдет. Мы думали, что только избили его.

– Ну как, Бет, тебя это устраивает? – Все вопросительно посмотрели на меня.

– Конечно. – Я энергично кивнула, но какое-то непонятное чувство с такой силой сдавило мне грудь, что перед глазами заплясали черные точки.

* * *

В конце концов оказалось, что в наших импровизациях на тему убийства не было необходимости. Через неделю происшествие попало во все новости. И дело не ограничилось краткой заметкой в «Бюллетене округа Орандж», как в случае со Скоттом. Полицейские заявили, что им удалось выявить человека, стоявшего во главе группы педофилов, промышлявших в средней школе Ирвина. Было выдвинуто предположение, что мистера Расманна убил кто-то из его подельников. Нам пришли письма на официальных бланках школы, где объяснялось, что никаких заявлений о неблаговидном поведении учителя не было, однако все же приняли решение провести «тщательное расследование». В конце очень кстати приводился список церквей, куда нам можно было обратиться за психологической помощью.

К тому же, похоже, Сооджин не так уж и ошиблась насчет серийного убийцы. Полиция возобновила расследование нераскрытого убийства девушки в Лос-Анджелесе, учившейся в той школе, где мистер Расманн проходил практику. В вечерних выпусках нескольких шоу показали ее фотографию, сказав, что у полиции есть свидетельства того, что она была лишь одной из его жертв. Быть может, одна из девочек из его альбома? Мне, вроде бы, должно было полегчать, но стало только хуже.

* * *

Я не могла спать, но и глаза открыть не могла. В пятницу в полдень мама громко постучала в дверь.

– Лиззи звонит! Хочешь, я попрошу ее перезвонить, когда ты соизволишь встать с кровати?

Пробуждение было подобно плаванию среди зловонных углеводородов.

– Я отвечу. Сейчас спущусь.

Подавленная и измученная, я спустилась в прихожую и взяла трубку.

– Встречаемся на обычном месте? – беззаботным голосом спросила Лиззи. – Сооджин и Хитер также будут.

– Лады. Ты за мной не заедешь?

Мы с Лиззи встретились с Сооджин и Хитер в маленьком кафе напротив студенческого городка. Затем разделили «пудру» и пару сигарет на мосту, на котором снималась одна из сцен «Планеты обезьян» семидесятых.

– Герои! – торжествовала Хитер. – Мы герои, черт побери!

Лиззи усмехалась, пуская кольца табачного дыма.

Я по-прежнему думала, что надо было поступить как-нибудь иначе. Однако высказать это вслух не могла. Мне становилось все труднее следить за тем, о чем я не могла говорить: секс, аборт, убийства и тревога о том, что мы где-то очень-очень сильно ошиблись. Окружающее казалось нереальным. Физический свет превратился в тусклое пятно в конце длинного эластичного тоннеля, который упорно продолжал сжиматься.

– Кто будет следующей жертвой? – потирая руки, хихикнула Хитер.

Я понимала, что она шутит, но внезапно почувствовала, что это уже слишком.

– Послушайте, я… я обещала отцу сегодня выполнить домашние дела, – сказала я. – Пожалуй, я пойду.

– Точно? – искренне озаботилась Лиззи. – Тебя подвезти?

– Нет, я сяду на автобус.

Уходя прочь, я услышала, как Хитер спросила у Лиззи, все ли у меня в порядке.

– Очевидно, ей пришлось разбирать огромные завалы дерьма… – ответила Лиззи.

Дальше я уже не слышала. Мне правда нужно было заняться домашними делами, однако первым делом я хотела посидеть среди огромных эвкалиптов, растущих в студенческом городке. Летом там было безлюдно; немногочисленные студенты не обращали на меня внимания. При большом желании можно было представить себя деревом, питающимся солнечным светом и вытягивающим энергию из земли.

– Я так и думала, что найду тебя здесь.

Я едва не вскочила и не бросилась бежать. На другом конце скамейки сидела та самая женщина из вечера убийства. Что она здесь делала? Внезапно я снова почувствовала под своими пальцами глазные яблоки мистера Расманна. У меня затряслись руки, кожа подернулась льдом. Я не могла пошевелиться. Женщина уже сменила свой строгий официальный наряд от «Ганн Сакс». Теперь она выглядела вполне нормально – в джинсах и мешковатой толстовке. При свете дня я разглядела, что ее длинные волосы тронуты сединой, а крошечные очки в тонкой стальной оправе напомнили мне героиню фильма студии «Мерчант-Айвори»[47].

– Опять вы… – Перепуганная, я не нашлась что сказать.

– Нам действительно нужно поговорить.

– Да, наверное.

– Вот и отлично. – Незнакомка не скрывала своего облегчения. – Я опасалась услышать от тебя другое.

– Кто вы такая, мать вашу, и откуда вы знаете нас с Лиззи? – Я произнесла это резче, чем намеревалась, но я была на взводе и не могла переводить свои чувства в слова, понятные взрослому.

– Бет, это покажется тебе очень странным, но выслушай меня. – Шумно вздохнув, женщина поправила очки. Когда она заговорила снова, ее голос дрогнул. – Я – это ты. Из будущего.

Мой мозг отключился, как это происходит с компьютером, который накрылся, оставив угрожающе пустой синий экран. Я не могла обрабатывать мысли. Наконец я обрела голос.

– Разве это не противозаконно?

– Ну, формально это не является противозаконным, если только я не скажу тебе нечто такое, что ограничит твою свободу действий или даст тебе неоправданные преимущества. Но да, ты права, это серая зона. Я могу нарваться на большие неприятности.

Я всмотрелась в ее лицо, стараясь найти в нем сходство с собой, но увидела лишь незнакомку средних лет. Наш разговор из пугающего стал откровенно опасным, и я всерьез подумала, что все события последних месяцев наконец повлияли на мой рассудок. Учитывая все это, я пришла к выводу, что не будет ничего страшного в том, чтобы выслушать эту (вполне вероятно, воображаемую) женщину.

– Так… Так что вы, которая я, здесь делаете?

– Я здесь, чтобы посоветовать тебе держаться подальше от Лиззи. Она будет и дальше убивать людей, а ты… Ты понимаешь, что это плохо. К тому же она токсичный друг. Ничего хорошего общение с ней тебе не принесет.

Я категорически запрещала себе подобные мысли, посему мне отчаянно захотелось сменить тему.

– Вы путешественница? Я полагала, что мы будем изучать настоящую геологию…

– Многое изменилось после того, как ты… После убийств. Всего я тебе сказать не могу, но это было действительно ужасно. Я хотела совсем другую жизнь. Я и имя наше также сменила. Теперь меня зовут Тесс.

– Вы это серьезно? Я терпеть не могу это имя!

– Помнишь, как мы в начальной школе терпеть не могли темный шоколад? А теперь ничего другого нам не нужно. Все меняется.

– Наверное. – Я покачала головой, пытаясь представить будущее, в котором я стану путешествовать во времени и буду зваться Тесс. – Я читала, что можно сойти с ума и даже умереть, если в ходе путешествия встретить самого себя.

– Да, меня это тоже беспокоило. В журналах по геонауке на этот счет практически ничего нет. Очевидно, в первую очередь из-за юридических проблем. Но могут возникнуть и другие, такие как редактирование связанного конфликта там, где две версии истории накладываются друг на друга. Это может породить… крайне негативные когнитивные эффекты. Я очень сильно рискую.

Слушая Тесс, я вдруг поняла, что глаза у нее абсолютно такого же цвета, как у меня. Ну разумеется, так и должно быть. И в мочке правого уха у нее три отверстия: я вспомнила, как проколола уши в прошлом году, летом. Впервые у меня мелькнула мысль, что все это – на самом деле. Реально. Я разговаривала с будущей версией самой себя, и я убивала людей… А может быть, меня дурачили по полной программе. Если эта женщина не галлюцинация, быть может, она дьявольски изворотливая мошенница.

– Как я могу убедиться в том, что вы – это действительно я, что вы не аферистка?

– Я знаю, что ты сделала аборт. Из-за того, чем вы занимались с Хамидом. Я также знаю, что об этом ты рассказала только Лиззи, Сооджин и Хитер. И матери Лиззи.

– Вы могли узнать это от врача, или от моих подруг, или как-то еще.

– Твой… Наш отец. Мы никогда никому не рассказывали о том, что произошло в ту ночь.

Я вонзила пальцы в скамейку, чувствуя, как занозы вонзаются в кожу. Тесс права. Об этом я не рассказывала никому. Услышав, как посторонний человек (пусть даже формально это была я сама) говорит о моей тайне, я испытала физический шок. Грудь заполнило зловонное болото воспоминаний. Тесс говорила об этом, а значит, в ту ночь все случилось на самом деле.

– Теперь ты мне веришь? Мы можем поговорить о Лиззи?

– С нами должно произойти что-то плохое? Нас схватят?

– Я и так сказала достаточно, – покачала головой Тесс. – Больше о будущем я ничего не скажу. Давай сосредоточимся на настоящем.

Я не ответила. Для меня все это уже было слишком. Крепче стиснув скамейку, я думала о том, как всякий раз, когда отец меня трогал, мне казалось, будто я тону. Глядя на Тесс (на себя), я гадала, каким местоимением ее называть. Было бы противоестественно называть ее «я», но в то же время с научной точки зрения называть ее «она» или «ты» также не совсем правильно. Однако если это действительно была я, то какая-то незнакомая я, или, возможно, потенциальная я. Мы прямо сейчас изменяли линию времени. Я решила ограничиться местоимениями «она» и «ее», по крайней мере, в настоящий момент.

Похоже, у Тесс подобных лексических трудностей не возникало.

– У Лиззи масса проблем, и она затягивает тебя в них. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, но и у меня тоже проблем хватает. Это ведь я убила мистера Расманна. Это мой отец… – Я осеклась. Не существовало такого же простого слова, как «убийство», чтобы описать то, что сделал мой отец.

– Тут ты права, однако виновата в этом Лиззи. Я хочу сказать, это она виновата в том, что произошло убийство. – Тесс нахмурилась, и впервые в чертах ее лица мелькнуло что-то знакомое. Попытки найти в нем себя напоминали, только наоборот, охоту в детских альбомах моей матери, где с фотографий на меня смотрела какая-то пухленькая незнакомая малышка. Я не могла поверить, что и в первом, и во втором случае это я, отделенная годами делящихся клеток.

– Допустим. И как же я должна вести себя с Лиззи?

– Вести себя?.. Никак. Тебе нужно полностью порвать с ней. Послать ее к черту.

– Лиззи моя лучшая подруга. Наша лучшая подруга! Я не могу порвать с ней. К тому же что насчет Хитер и Сооджин? Я не могу прекратить общаться и с ними.

Тесс задумалась. Похоже, это ей в голову еще не приходило.

– Тебе не обязательно прекращать общаться с Сооджин и Хитер. Но ты должна держаться подальше от Лиззи. Если она снова попытается втянуть тебя в убийство, ты должна будешь отказаться. Развернуться и уйти, где бы ты ни находилась. Это понятно?

– А почему вы говорите со мной, а не с Лиззи? Наверное, вам лучше ей сказать, чтобы она перестала убивать людей.

– Нет, тут дело не только в убийствах, – вздохнула Тесс. – Лиззи плохой человек. По крайней мере, в настоящий момент. Она абсолютно неуправляемая. Лиззи заставляет окружающих что-то делать и не берет на себя ответственность за это. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Я задумалась над тем, что решения за нас всегда принимает Лиззи. Но затем вспомнила, как она обнимала меня, когда я была перепугана до смерти. Как она со своей матерью спасла меня от самого страшного, что только можно было себе представить.

– По-моему, Лиззи не такая, – покачала головой я. – Я хочу сказать, у нее есть свои недостатки, но она… Она хочет нас защитить.

– Ей необязательно было убивать Скотта, чтобы защитить вас. И уж тем более не нужно было убивать мистера Расманна. А теперь все вы в этом замешаны.

– Я хочу сказать, бывает, Лиззи злится… И я согласна с тем, что не нужно было никого убивать. Я это знаю. Но впредь такое не повторится.

– Повторится.

– Но, может быть, мы уже изменили линию времени, да? Может быть, в следующий раз я остановлю Лиззи, и никаких убийств больше не будет.

– Бывает, путешествия приводят к самым непредсказуемым последствиям, так что, полагаю, такое отдаленно возможно. Однако подобные масштабные редактирования, как правило, гораздо сложнее, чем ты думаешь. – Тесс говорила как профессор из университета, кем, полагаю, она и была. По крайней мере, она посвятила себя геонауке, ведь так собиралась сделать я.

Я смотрела на ее внушающее ужас лицо – наполовину мое, наполовину чужое. Тесс была права в том, что мы действительно совершили нечто очень-очень плохое и этому нужно было положить конец, но я не хотела становиться на ее сторону в том, что касалось разрыва с Лиззи, особенно когда она начинала говорить таким менторским тоном.

– Вы не можете знать наверняка! – Я встала. – Быть может, я изменяю будущее прямо сейчас!

– Вряд ли. К тому же тебе не нужно менять будущее: ты должна разобраться с тем, что происходит сейчас. Ситуация с Лиззи становится опасной. Эти убийства имеют серьезные последствия.

– Вы сами говорили, что нас не поймают. Неужели вы думаете, что кто-нибудь поверит, будто мы убили серийного убийцу? Или насильника? Нет! Все обвиняют в этом заезжих чужаков и преступников! Все утверждают, что это сделали мужчины! – Мой голос ощетинился зазубринами ярости, и я высказывала все, что приходило на ум. – Мне наплевать, что вы – это я. Вы – не я! Я ни за что на свете не перестану дружить с Лиззи! Она очень хорошая! Так что, если вы где-то крупно облажались, становясь собой, я не совершу ваших ошибок!

Не дожидаясь ответа Тесс, я быстро пошла прочь. Я наконец оглянулась – она сидела, уронив голову и закрыв лицо руками.

* * *

Когда я вернулась домой, мама разговаривала по телефону. Она подчеркнуто не обратила на меня внимания, когда я вытащила из кладовки пылесос и поволокла его наверх. Одержимость моего отца обувью переросла в более общее стремление поддерживать чистоту ковров. Я пылесосила комнаты наверху два раза в неделю, следя за тем, чтобы забраться в каждый уголок. Иногда грязь и пыль прятались в промежутках между мебелью и стеной. Однако хуже всего были волосы. И у меня, и у матери волосы длинные, и вычищать их с ковров являлось ключевой задачей ритуала уборки.

Я начала со своей комнаты, используя насадку со щеткой, чтобы проникнуть под низкую кровать и за комод. Первым делом я встряхнула покрывало в лошадках, подаренное мне семь лет назад на праздник Ханука. Затем вытерла пыль с письменного стола и с книжных полок – составных частей мебельного гарнитура, которые мой отец расставил с маниакальной точностью, используя рулетку, специальные отвертки и уровень с золотистой жидкостью, искрившейся в лучах света. Книги прикрывали углубления в стене там, где ударил отец, когда один из шурупов никак не закручивался. У меня в ушах до сих пор звучал голос отца в тот день, повысившийся на пике ярости до птичьего визга. «Знаешь, почему у меня ничего не получается? Потому что те, кто собирал этот набор, были чертовски ленивы! Ну почему они не могли положить хорошие детали? Никаких других причин нет. Просто они не желали себя утруждать!» После чего мелькнул кулак, ударяющий в стену, и гневные слова слились в один неистовый звук.

Затем я перешла к коридору, к закутку, где на маленьком столике стоял Mac SE, единственным товарищем которого была маленькая пластмассовая коробка с флоппи-дисками. Рев пылесоса захлестнул меня, приглушив все то, что произошло сегодня. Я гадала, не нужно ли мне было задержаться и побеседовать с Тесс подольше. Может быть, она рассказала бы мне больше о том, что произойдет. Впрочем, быть может, Тесс и дальше настаивала бы на том, чтобы я порвала с Лиззи. А я, если честно, уже сама начинала подумывать об этом. Но я любила Лиззи, мы с ней дружили с детства. Я не могла представить себе жизнь без нее. Я не собиралась рушить нашу дружбу только потому, что так мне сказала сделать какая-то дура из моего будущего.

Я была настолько поглощена своими размышлениями, что почти вздрогнула от неожиданности, когда отец, подойдя сзади, обнял меня за плечо. К счастью, я сохранила внешнее спокойствие и выключила пылесос. За годы, прошедшие с той ночи, которая, как подтвердила Тесс, была на самом деле, я научилась не делать резких движений.

– Спасибо за то, что пылесосишь квартиру, Бет. – Бледно-голубые глаза отца ничего не выражали. Я не могла определить, какое у него настроение, и лучшей тактикой было ему подыграть. Притвориться, будто я занимаюсь уборкой, чтобы сделать доброе дело, а не потому, что стремлюсь избежать наказания.

– Пустяки, – радостно улыбнулась я. Значит, сегодня мы друзья?

Отец улыбнулся в ответ, однако я и не думала расслабляться.

– Давай-ка посмотрим, как у тебя получается. – Пройдя в мою комнату, отец провел рукой по ковру, оставив вспаханные борозды. Один из пальцев зацепил длинный волос. – Так, – озадаченно произнес отец, словно не в силах понять, каким образом волос очутился на ковре. Затем он выразительно посмотрел на меня.

– Я еще не закончила. Но уже очень близка! – Я снова улыбнулась – ласковая дочь, ведущая совершенно нормальный разговор со своим совершенно нормальным отцом.

Не сказав больше ни слова, он спустился вниз. Пока что ничего плохого для меня не произошло, но я была предупреждена.

Через несколько часов ковер был чист настолько, что можно было звонить Лиззи. Включился автоответчик, и мне пришлось орать после сигнала.

– Эй, Лиззи, это Бет! Сними, сними, сними трубку! Ты дома?

Щелчки и гудки.

– Привет, Бет! Ты сегодня вечером свободна? Я узнала про один чумовой подпольный концерт в Лос-Анджелесе! Ты не поверишь! Выступает «Черная Образина»! Можно будет оторваться по полной. Ты сможешь вырваться из дома?

Я оглянулась на отца, помешивающего картошку на сковороде. На кухне пахло чесноком и имбирем.

– Можно я вечером схожу с Лиззи в кино?

Улыбнувшись, отец молча кивнул. Сегодня я пользовалась его благосклонностью. Я научилась довольно неплохо обходить на цыпочках отцовские настроения, но все-таки порой он оказывался непредсказуемым. На этот раз мне удалось проскочить без царапины.

* * *

Лиззи заехала за мной около восьми вечера, и мы направились по автостраде Ай-5 в Лос-Анджелес, вдыхая выхлопные газы под оглушительную музыку «Ревущих сирен». Подпевая хором, мы спорили о том, почему ска больше «на грани», чем панк, и гадали, каким был бы современный эквивалент «Секс пистолс». «Зеленый день»? «Нирвана»? Мы не воспринимали эти группы всерьез: определенно, они представляли собой причесанное, подкрашенное лицо панк-рока. Движение становилось все более оживленным, то и дело вспыхивали красные тормозные сигналы, похожие на эфемерную кровавую реку. Я гадала, остались ли в грузовом отсеке универсала Лиззи какие-нибудь следы, но ни о чем ее не спрашивала. Было так приятно вести разговор, в котором ни разу не упоминались мужчины и убийства.

Мне еще никогда не доводилось бывать на вечеринке во дворе, хотя я о таких много слышала от тех, кто на таких бывал. Лиззи раздобыла приглашение в музыкальном магазине «Сверстник». Поглаживая неровные края, я разглядывала ксерокопии рисунков черепов и обезглавленных манекенов. Слова и буквы, вырезанные из журналов, складывались в программу вечера: «Черная Образина», «Че Март» «Шиканисты», «Братья-панкс-кс-кс»[48]. Местечко по указанному адресу было на узкой улице неподалеку от бульвара Уиттиер в Восточном Лос-Анджелесе. Пока мы кружили по району, ища, где поставить машину, я снова взглянула на приглашение, гадая, придется ли показывать документы, чтобы попасть на вечеринку. У меня имелась очень дерьмовая фальшивая ксива, которой я никогда не пользовалась, во внутреннем кармане моих самых сумасшедших клетчатых брюк. Было еще довольно тепло, поэтому мы оставили куртки в машине и напоследок еще раз проверили экипировку. Лиззи поправила тонкие черные подтяжки поверх моей футболки с «Черной Образиной», с видом сверху на Машину, проштампованную печатью «УКРАДЕНА». Затем я подержала зеркальце, чтобы Лиззи смогла подправить тушью для ресниц черные круги вокруг глаз. Лиззи надела рваное платье с блестками в духе шестидесятых и «доксы»[49].

– Вид у нас с тобой просто потрясающий, – одобрительно заметила Лиззи, подражая говору «девочек из долины». – Мы две куколки.

Хихикнув, мы присоединились к кучке подростков, ждущих своей очереди заплатить вышибале. Местом действия был квартал непримечательных одноэтажных семейных домов, немного выцветших и облупившихся снаружи. Узнать, какие дворики скрываются за этими фасадами, было невозможно, однако я предположила, что вряд ли они очень просторные. Два доллара – и мы оказались внутри, на длинной бетонной дорожке, на которой немного пахло пивом и которая привела нас в огромное открытое пространство. Среди моих соседей ни у кого не было такого двора, с акустической системой в одном конце и переоборудованной беседкой, идеально приспособленной для продажи «бухла», в другом. Какие-то малыши заглядывали в окна соседних домов и размахивали руками. Если бы такое происходило в Ирвине, кто-нибудь уже давно вызвал бы полицию. Здесь же устроители расставляли стойки с прожекторами, чьи крутящиеся лучи были видны с улицы.

Несколько прожекторов освещали сцену, располагающуюся в углу двора под навесом. Собственно сцены не было: музыканты находились на одном уровне со зрителями, порой неотличимые от них. В настоящий момент выступали «Братья-панкс-кс-кс». Они рубились и орали, то и дело отпихивая разгоряченных зрителей, лезущих к ним из фан-зоны. Это доконало меня окончательно, после размеров двора и отсутствия полиции. В ирвинском «Мидоус» фан-зона представляла собой маленький пятачок перед зрительным залом. Здесь же фан-зоной был весь зрительный зал. По периметру двора стояли стулья, и было место вокруг танцующих, чтобы постоять спокойно, но я сразу же заметила, что долго там никто не задерживался.

Мы подошли к бару, чтобы купить пива; девчонки за нами, бегло переходя с испанского на английский и обратно, обсуждали тот факт, что «Шиканисты» решили выпускать свой собственный журнал. Наконец я собралась с духом и заговорила:

– Я просто тащусь от «Шиканистов»! Я их еще ни разу не видела.

– Откуда ты приехала? – удивленно покосилась на меня одна девица.

Внезапно я очень остро прочувствовала свой акцент богатых белых пригородов. Я попала на эту вечеринку в Восточном Лос-Анджелесе из еврейской семьи среднего класса, живущей в квартале свежевыкрашенных домов, и здесь вдруг почувствовала себя чужой.

– С юга, – поспешила мне на помощь с туманным ответом Лиззи.

– Откуда? Из Санта-Аны? Из Лонг-Бич?

Я не видела смысла лгать.

– Из Ирвина.

Теперь уже все три девчонки недоуменно уставились на нас.

– Из Ирвина? А что, у вас там слушают панк-рок?

– Слушают. Не все. Мы приехали, потому что любим «Черную Образину». У меня есть все их диски.

Мне показалось, что я лепечу какие-то глупости. Вспомнив презрительные высказывания своего отца о goyim, я подумала, не так ли сейчас думают эти девочки обо мне. Быть может, gringo[50] – это другой способ сказать goy?

Но тут лицо одной из девчонок растянулось в улыбке.

– Мой двоюродный брат живет в Ирвине. Он говорит, что там просто смертная тоска. – Подведенные брови у нее были даже толще, чем у Лиззи.

– Еще хуже, – покачала головой я.

Другая девчонка просунула большие пальцы в шлевки своих джинсов.

– А что ты думаешь об «Увидеть шлюх»? – Она имела в виду самую последнюю песню «Черной Образины», пока что доступную только в сборнике, выпущенном крохотной бунтарской студией под названием «На хрен диету».

– Она мне очень нравится. – И это было правдой. Я прослушивала песню снова и снова, прокручивая кассету на своем «Волкмане» так часто, что становилось страшно, как бы лента не порвалась. – К тому же теперь, когда в группу взяли Патти Джи, бас-гитара звучит просто шикарно. Я рада, что Патти нашла себе новое занятие после распада «Разбитой команды».

Девчонка, чей двоюродный брат жил в Ирвине, радостно закивала:

– Ты совершенно права! Да, кстати, меня зовут Флака, а это Эльба и Митч.

– Классное у тебя платье. – Лиззи кивнула на переделанное коктейльное платье Флаки, черное, как ее подводка, унизанное булавками и обшитое заплатками. Еще Флака утыкала заклепками потрескавшийся черный виниловый ремень, стягивающий талию. Смотрелось очень круто. – Я Лиззи, а это Бет.

Я уже была готова спросить у Митч, не собирается ли «На хрен диету» выпустить что-нибудь новенькое, но тут над залитым бетоном двором разнесся знакомый голос.

– ХУЛИГАНКИ! ПУСТЬ В ПЕРВЫЕ РЯДЫ ПРОЙДУТ БЛ…ДИ! МНЕ НАСРАТЬ НА ТО, ЧЕМ ЗАНИМАЮТСЯ МАЛЬЧИКИ!

Спешно оставив пиво, мы побежали к сцене, со смехом наталкиваясь друг на друга. Поставив ногу на колонки, Великолепная Гарсия взорвалась первой песней. Ее голос поднялся, лицо исказилось в яростном экстазе. Мой крик едва не разорвал мне глотку, потому что это была новая песня – та самая, которую я орала мысленно и вслух на протяжении последних двух недель.

МЫ РУБИЛИСЬ НА КОНЦЕРТЕ,

НО МЕНЯ НАЗВАЛ ОН ШЛЮХОЙ.

ВРЕЗАЛА ЕМУ Я В РЕПУ.

ДОЛБАНЫЙ КОЗЕЛ!

ОН ПЫТАЛСЯ МНЕ ОТВЕТИТЬ,

НО НЕ ВЫЙДЕТ НИ ХРЕНА!

ПОДНИМАЕМСЯ, ПОДНИМАЕМСЯ

НА ТАНЦПОЛ ИЛИ НА СЦЕНУ.

ВОТ ГДЕ Я ХОЧУ ТЕБЯ УВИДЕТЬ – О, ДА!

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ДЛИННЕНЬКИХ,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ МАЛЕНЬКИХ,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ТОЛСТЕНЬКИХ,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ХУДЕНЬКИХ,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ СТРАННЕНЬКИХ

И ЕЩЕ НОРМАЛЬНЫХ ДЕВОЧЕК,

ВИДЕТЬ Я ХОЧУ БРЮНЕТОЧЕК,

ВИДЕТЬ Я ХОЧУ БЛОНДИНОЧЕК,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ПАИНЕК,

Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ШЛЮХ,

ШЛЮХ, ШЛЮХ, Я ХОЧУ УВИДЕТЬ ШЛЮХ!

Мы подпевали хором, гоняясь друг за дружкой в тесном хороводе. Казалось, голос Великолепной Гарсии превратил мое сердце в кулак, готовый пробить грудную клетку и расколотить все плохое в мире. Подбежав к здоровенному верзиле, я врезалась плечом ему в грудь. Он оттолкнул меня, я отлетела на Флаку, и та пихнула меня на другого парня. Его мощная обнаженная рука, покрытая татуировками, вонзилась мне в бок, и боль ослепительным солнечным светом разлилась по костям. Я с разбегу наскочила на две кучки людей неопределенного пола, ослепленная столпотворением общего движения. Каждый новый удар напоминал мне о том, что я жива. Я могла пережить все. Чем сильнее я ударялась, тем больше во мне крепла уверенность, что я не упаду.

Глава 14

Тесс

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)…

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (2022 год н. э.)

Плюхнувшись на скамейку там же, где оставила меня Бет, я попыталась разобраться в том, что сделала не так. Разумеется, в тактическом плане это была откровенная неудача. Я оказалась не готова взглянуть в лицо разъяренной девушке-подростку и объяснить, почему ей необходимо сделать нечто болезненное, чтобы получить какие-то плюсы в туманно обрисованном будущем. Но, с другой стороны, не нужно было забывать, как я наломала дров неделю назад, когда впервые заговорила с Бет. Тогда я не удосужилась переодеться, после того как неслась от Машины во Флин-Флоне через три аэропорта к тому уродливому кварталу, где погиб мистер Расманн. Разумеется, Бет приняла меня за сумасшедшую и не прислушалась к моим предостережениям.

И вот теперь она убийца, а уж я-то хорошо знала, что́ она должна была чувствовать. И я прекрасно осознавала, что чувство это останется с нами обеими до конца жизни.

Подняв взгляд на величественный эвкалипт, господствующий в этой части студенческого городка, я медленно, шумно вздохнула. Воздух был насыщен терпким запахом прелой листвы, над головой вытягивалось облако, тело которого разрывали на части воздушные потоки. Здесь, в этой природной зоне, царила непривычная тишина. Управляющая компания Ирвина создала этот островок дикой природы в самом центре университетского квартала, внешне неотличимого от окружающих его торговых центров. Мимо прошествовали две девушки, с обесцвеченными прядями в волосах, игриво демонстрируя бедра под свободными шелковыми шортами из «Экспресса». Флирт, но без распутства. Загар, но не темная кожа. Твою мать! Я ненавидела это место, где нам приходилось выбирать между тем, чтобы выглядеть неестественно, и тем, чтобы быть незаметными.

Не нужно мне было возвращаться в недавнее прошлое из 1893 года. Долгая поездка во Флин-Флон явилась страшной расточительностью, и вот теперь я застряла здесь. И это была не серия из «Геологов», где герои постоянно скачут взад и вперед из одного времени в другое, несмотря на тот факт, что до появления авиации добираться до Машин было крайне сложно. В реальной жизни, поскольку я захотела снова увидеться с Бет, у меня не было другого выхода, кроме как остаться в 1992 году. После той ночи у дома мистера Расманна я выклянчила комнату в университетском общежитии, где обычно останавливались иногородние преподаватели. Но я не могла больше здесь задерживаться. Определенно, мой тайный визит уже попал в базу данных, и, если я продлю свое пребывание здесь, в моем родном времени ко мне возникнут вопросы. О чем я думала, черт побери?

Нагнувшись, я подобрала с земли одинокий желудь, валявшийся у меня под ногами, и погладила его толстую оболочку. Злиться на себя было бесполезно. Побывав на ритуале в салоне Софы, я снова чувствовала себя сильной. Очищенной. Не было и речи о том, чтобы я оставила свое прошлое в покое. Да, я упустила свой шанс вмешаться после концерта «Черной Образины», но должен был быть какой-то способ пересмотреть тот вечер в Пасадине – когда я стояла на мосту, перевесившись через край, и смотрела на разбитое, изуродованное тело. Это тело снилось мне с тех пор каждую ночь. Я просыпалась в меблированных комнатах в Чикаго, оглушенная кошмарными мыслями о том, что старею и, быть может, у меня больше не будет возможности себя исправить. Закончив то редактирование в девятнадцатом веке, я уже не смогу снова вернуться в 1992 год так, чтобы не породить массу вопросов. Было просто необходимо изменить свою жизнь сейчас.

Комсток должен был приехать на Всемирную выставку в августе, а мне потребуется несколько недель на то, чтобы добраться до Машины и вернуться обратно. И если где-нибудь случится заминка, я могу упустить свой шанс осуществить редактирование. Но я все равно отправилась в 1992 год. Асиль и Софе я объяснила, что мне нужно отлучиться по делам путешественника, а в «Алжирском театре» сказала, что мне нужно срочно съездить по семейным делам в Калифорнию. Пройдя контроль, я присоединилась к отряду охотников индейцев-кри, идущих мимо Флин-Флона. И только тогда мне единственный раз удалось мирно поспать – в лесу, по дороге в свое прошлое. Добравшись до Машины, я без труда убедила Ваксовые Усы отправить меня в 1992 год.

И вот теперь я была здесь, чувствуя себя почти так же мерзко, как и тогда, когда убивала людей вместе со своими подругами.

Встав, я окинула взглядом зеленый массив вокруг. Можно будет выдумать какое-нибудь полузаконное оправдание задержаться в университетском городке на лето, прочитать несколько лекций и попытаться еще раз поговорить с Бет. А можно убраться отсюда и вернуться к выполнению своего задания. Без сомнений, не случайно лишь редкие путешественники докладывали о редактировании своей собственной жизни, и, возможно, причина этого крылась не в том, что подобное вмешательство практически неизбежно приводило к безумию или порождало конфликт смежных линий времени. Быть может, это просто заканчивалось неудачей.

Мимо прошла группа студентов, оживленно обсуждающих предстоящие дебаты кандидатов в президенты. Мои потуги редактирования не шли ни в какое сравнение с тем, как люди изо дня в день старались изменить свою жизнь такой простой вещью, как выборы. Мне нужно было забыть свой разговор с Бет, точно так же, как я забыла ту ночь в Пасадине и большую часть старших классов. Когда воспоминания об этом всплывали, я усилием воли заставляла себя думать о чем-нибудь другом. Сосредотачивалась на полном отсутствии ощущений при путешествии через «червоточину». Внутри этого немыслимого зева история стиралась начисто.

Через два дня я вышла из автобуса в лагере Флин-Флон. Но, стоя в очереди, вдруг поняла, что еще не могу вернуться в девятнадцатый век. Разговор с Бет разбил вдребезги мою целеустремленность. Мне снова нужно было повидаться со своими подругами. К счастью, мой бюджет позволял совершить перелет до Лос-Анджелеса в 2022 году, поэтому я попросила техника отправить меня туда. Вставив в громоздкий компьютер дискету, техник сверился с немыслимо огромной таблицей. Все оказалось в полном порядке, и поскольку в настоящий момент имелось свободное место, я отправилась домой, в свое настоящее.

Пройдя по гладкой, влажной каменной поверхности, я опустилась на колени и прижала пальцы к скале. Меня окружало кольцо из шести наковален, связанных между собой широкими плоскими кабелями. Техник, сидящий перед рядом гудящих ламповых мониторов, ввел с клавиатуры несколько команд, и ближайшая ко мне наковальня начала выстукивать ритм. Ее молоточки с фетровыми наконечниками отбивали глухие удары басового барабана. Затем вступила в действие вторая наковальня, дополняя ритм первой. Отрывистым стаккато к ним присоединилась третья. Я ощутила в теле вибрацию, в конечности хлынула жидкость. Однако когда «червоточина» открылась, все пошло совсем не так, как должно было.

Меня захлестнуло до боли живое ощущение скольжения вниз по мокрому камню в кромешной тьме. Затем я материализовалась в темной пещере с низким сводом, вход в которую сиял впереди прямоугольником солнечного света. Черт побери, куда я попала? Это явно был не Флин-Флон: я не увидела ничего знакомого. Поднявшись на ноги, я в ужасе побрела к выходу из пещеры, но та затянула меня обратно в знакомую пустоту «червоточины». Когда я наконец появилась из нее, я была в чем-то скользком и дрожала от холода. Передо мной стояла техник с планшетом, и я поняла, что оказалась в 2022 году, в Центре путешествий во времени Флин-Флон.

– За эту неделю вы такая уже вторая, – с опаской окинула меня взглядом техник.

– Что вы хотите сказать?

– Вы с ног до головы покрыты… Это водоросли? С вами все в порядке?

Потрогав жидкое месиво, комками облепившее мою рубашку, я поежилась. Затем оглянулась на пещеру.

– Когда я появилась, больше не было ничего необычного?

Техник сверилась с планшетом.

– Я не вижу ничего такого, что бросалось бы в глаза.

– По-моему… Мне показалось, будто я по пути сюда вывалилась из «червоточины». В пещеру. Можно мне проверить регистрационный журнал с сегодняшними показаниями датчиков?

– Вообще, вы можете это сделать. Да, датчики подключены к каналу «Слэк», по которому можно сбрасывать информацию. – Сделав на планшете какие-то пометки, техник подняла взгляд и натянуто улыбнулась. – Нет ничего необычного в том, чтобы видеть или ощущать в «червоточине» что-либо странное, однако вывалиться из нее невозможно.

– А как же вот это?.. – Я указала на ярко-зеленую слизь на рукаве.

– Да, это определенно странно, но время от времени мы сталкиваемся с подобным. Это не значит, что вы находились вне «червоточины». Сейчас я возьму образцы.

Мы, как могли, собрали слизь в стерильные пробирки, после чего я поймала себя на том, что мне просто до смерти хочется в душ. К счастью, я оставила в шкафчике сменную одежду и сотовый. Это было несколько месяцев назад, однако здесь с того момента прошла лишь пара часов.

Большую часть перелета до Лос-Анджелеса я рассеянно смотрела в иллюминатор на хвосты дыма от лесных пожаров, белыми пальцами протянувшиеся через Саскачеван и Британскую Колумбию. Что произошло со мной в Машине? Казалось, я совершила скачок не только во времени, но и в пространстве. Могла ли Машина обойтись со мной по-другому из-за того, что я изменила линию времени? Геоученые считают, что Машины имеют возможность отслеживать поведение отдельных путешественников – именно так нам не позволяют повторно отправиться в «выжженные» промежутки времени, а также в будущее, которое мы еще не прожили. Быть может, меня не случайно перенаправили в ту пещеру?

А что, если мои редактирования изменили нечто фундаментальное? Купив тридцать минут медленного мобильного интернета, я заглянула в юридические справочники, выложенные на странице Калифорнийского университета, ища какие-либо изменения в законах Комстока. Мне в глаза не бросилось ничего очевидного. Аборты по-прежнему были запрещены, и в большинстве штатов врачам не позволялось раскрывать сведения о контроле рождаемости. Я проверила выпуски новостей за 1990-е годы. Все те, кто числился умершим, когда я в последний раз была в 2022 году, по-прежнему оставались мертвыми.

Может быть, я столкнулась с первыми последствиями деменции конфликта смежных линий времени, порожденного моими встречами с Бет? Пугающая возможность. Но тут меня осенила еще более страшная догадка. А что, если последователям Комстока удалось добиться успеха в своем стремлении вывести Машины из строя? Возможно, мое отклонение в пещеру явилось сбоем космических масштабов, результатом диверсии. Мне необходимо было срочно поговорить с «Дочерями».

Гуляя по галактическому великолепию Международного аэропорта Лос-Анджелеса, я отправила текстовое сообщение Аните: «Не хочешь выпить? Я здесь на несколько дней, затем возвращаюсь в девятнадцатый век».

«Да, черт возьми! Как насчет хипстерского джин-бара сегодня?»

Мы никак не могли запомнить название этого заведения; отчасти потому, что упорно называли его «хипстерским джин-баром», отчасти потому, что оно размещалось в старинном здании, где сохранились исторические вывески с рекламой давно почивших в бозе газет. В будние вечера там было тихо. Мы с Анитой устроились за уютным столиком в углу в креслах под Викторианскую эпоху. Кресла были гораздо более удобными, чем оригиналы, и джин был лучше.

Залпом выпив стаканчик, я насладилась кратковременным теплым покалыванием в пальцах и кончике носа.

– Мне кажется, эти «комстокеры» воздействовали на поведение Машины.

– Что стряслось? – вопросительно подняла брови Анита.

Я рассказала ей про пещеру и водоросли.

Мои слова ее озадачили.

– Определенно у меня бывали странные видения во время перехода через «червоточину», но обычно все ограничивалось абстрактными красками, или запахами, или ощущениями.

– Ну да, и со мной такое случалось. Однако ни разу не было так, чтобы оставались физические следы вроде водорослей. Нужно получить больше информации от Центра путешествий во времени, выяснить, как часто этот феномен встречается.

– Да, и нам нужно собраться.

Лихорадочное мельтешение текстовых сообщений, и мы договорились встретиться завтра в старом лекционном зале геологического факультета. К тому времени я уже должна буду получить предварительные результаты по водорослям.

Остаток вечера мы с Анитой провели за изучением свежих ужасных мемов в «Инстаграме». Как оказалось, один миллиардер финансировал тайную кампанию, в ходе которой сотни людей пытались доказать, будто женщины после аборта рожают рыб, потому что «осквернили свое тело, дарованное им Господом Богом». В сети стремительно распространялись жуткие подправленные фотографии обнаженных женщин, окруженных дохлыми рыбинами. Официальный представитель «Инстаграма» утверждал, что алгоритмы контроля не могут удалять эти снимки, но компания работает над тем, чтобы «снова сделать социальную сеть безопасной для всех». Рассуждая с Анитой о политике, я дала выход переполнявшим меня чувствам и снова почувствовала себя нормальной. Дела обстояли ужасно, но я хотя бы пыталась что-то сделать.

* * *

Водоросли оказались сине-зелеными – этот вид живых организмов считался одним из древнейших на планете и относился к одним из самых распространенных. Сине-зеленые водоросли заполнили океаны в эпоху, когда формировался Канадский щит, – больше полумиллиарда лет назад. Специалисты Центра путешествий во времени выдвинули предварительную гипотезу: учитывая, что все пять известных Машин были построены на геологических плитах, образовавшихся под первозданными морями, разумно было предположить, что вместе с водой они иногда могут «выплевывать» сине-зеленые водоросли. По их словам, к настоящему моменту уже шестеро путешественников появились из «червоточины», покрытые древними морскими микроорганизмами, и все эти случаи – за последнюю неделю.

Я прокрутила информацию в голове, гадая, не сталкиваются ли с подобными аномалиями и другие путешественники, выше и ниже по линии времени.

Мы назначили встречу «Дочерей», чтобы обсудить мою новость, однако все эти планы разлетелись вдребезги, когда Энид рассказала нам о том, что́ вспомнила. Беренис была удалена из линии времени, но Энид изменила это. Крепко схватив Беренис за руку, она описала несостоявшегося убийцу, парня с меткой, судя по которой его родное время находилось за сотни лет в будущем. Я обратила внимание на то, что Энид старательно обходила стороной то, каким именно образом ей удалось спасти свою будущую подругу. Однако я в своем кровожадном состоянии без труда заполнила все пробелы.

– Тесс, ведь только ты помнила Беренис, – со слезами на глазах стиснула мне руку Энид.

Я молча покачала головой, размышляя над утраченными воспоминаниями – облачком летучих нейрохимических веществ из загубленного времени. Вот как работал пересмотр истории: только у путешественников, присутствовавших при редактировании, сохранятся воспоминания о предыдущей версии. Теперь я не помнила ничего, кроме той линии времени, которая явилась следствием действий Энид. И все-таки что-то показалось мне странным. Я решила высказать свои сомнения.

– Беренис убили примерно тогда же, когда я видела этих «комстокеров» на концерте «Черной Образины». В противном случае я бы ее не запомнила. – Я начала рассуждать вслух, и Беренис кивнула, приглашая меня продолжать. Рыжая челка упала ей на глаза. – Теперь это уже не кажется совпадением. Возможно, мы имеем дело с путешественниками из двадцать четвертого столетия, осуществляющими скоординированные редактирования в 1893 и 1992 годах.

– По-моему, вполне разумно, – сказала Беренис. – То были переходные эпохи, подвергшиеся многочисленным изменениям. Но, что самое странное, я не нашла в архивах никаких сведений о том, что эта братва выходила из Машин в 1992-м. Впрочем, возможно, они прикрывались какой-нибудь «легендой». А может быть, прибыли в прошлое заранее и дожили до 1992 года в реальном времени.

– Готова поспорить, они жили в реальном времени, – вставила Швета.

– А может быть, они придумали какое-нибудь законное основание находиться там, как поступили бы мы, если бы занимались редактированием.

Мы обсуждали эту тему еще несколько минут, затем вмешались Си-Эль.

– Понимаю, у нас на повестке еще много вопросов, но я просто хочу сказать, что я очень рада тому, Беренис, что ты здесь. Не могу себе представить «Дочерей» без тебя!

– Это точно. – Голос Аниты дрогнул от волнения.

– Ты лучшая из лучших! – Энид стиснула свою подругу в объятиях.

Си-Эль захватили с собой кексы с изображенными на глазури моделями атомов, и мы ненадолго прервались, чтобы отпраздновать мир, в котором присутствовала наша подруга.

Наконец мне дали возможность описать свои ощущения выпадения из «червоточины». Си-Эль широко раскрыли глаза от возбуждения. Безуспешно пытаясь стереть со щеки голубой сливочный крем, они вскочили с места.

– Хорошо, это покажется странным, но ты, похоже, побывала в одной из Пещер архивов!

Мы ошеломленно уставились на них. Си-Эль имели в виду не получивший до сих пор объяснения феномен, привлекающий геоученых со всего мира в иорданский Ракму. Там были сотни пещер, вырубленных в мягком песчанике, из которого состояли стены ущелья, где стоял город. Каким-то неведомым образом эти пещеры защищали от изменений хранящиеся в них письменные документы. В Ракму хранились свидетельства обо всех эпохах, забытых с течением времени, – высеченные в камне, вырезанные на шкурах, в заполненных мелким печатным шрифтом фолиантах и на цифровых устройствах. Задумавшись о словах Си-Эль, я пришла к выводу, что то место, где я побывала, действительно напоминало одну из Пещер архивов поменьше, в первую очередь из тех, что были отведены под малозначительные исторические события.

– Что если «комстокеры» действительно стараются вывести из строя Машины, – продолжали рассуждать вслух Си-Эль, – и это первое свидетельство их деятельности?

Я возбужденно закивала: их слова подтверждали мои собственные мысли.

– Быть может, Машина отправила тебя на какой-то краткий миг в Ракму? – встретившись со мной взглядом, продолжали Си-Эль. – Как вы знаете, я занимаюсь изучением Машины в Ракму, и я обнаружила…

Внезапно дверь в конференц-зал с грохотом распахнулась. На пороге стояла женщина, ее короткие темные волосы были примяты с одной стороны, словно она на них спала. Темно-коричневая кожа, ярко-голубые глаза. Она была в пестрой гавайской рубашке поверх простого серого свитера. Еще до того, как женщина заговорила, я поняла, что она путешественница.

Тяжело опустившись на последний свободный стул, женщина по очереди осмотрела нас.

– Приветствую, «Дочери Гарриэт». Я Морехшин. – Она говорила с выраженным незнакомым акцентом, однако понять ее не составляло труда. – Я прибыла из будущего. И отдам все, вплоть до своей жизни, чтобы вам помочь!

Достав из рукава какой-то маленький предмет, женщина положила его на стол. Смотреть на этот предмет было практически невозможно, и все же я с большим усилием различила нечто вроде сферического сосуда с водой, дрожащего и медленно качающегося на столешнице из искусственной древесины. Неужели женщина принесла это с собой из будущего, несмотря на все ограничения, которые, как мы полагали, накладывают Машины?

Мы все заговорили разом, засыпая незнакомку вопросами:

– Где ваша идентификационная татуировка?

– Что это за штуковина? Это оружие?

– Из какого вы времени?

– Какое прошлое вы помните?

Женщина выбила на столе пальцами военный марш, и ее свитер разошелся, открывая татуировку путешественника.

– Как видите, я из будущего, отстоящего от вашего времени ровно на пятьсот двенадцать лет. Я прибыла к вам, потому что мы с… с моими коллегами считаем, что эта эпоха – последний общий предок нашей линии времени, причем обладающий сильным ветвлением.

– Что вы хотите сказать – «обладающий сильным ветвлением»? – спросила я. Я еще никогда не встречала путешественников, позволяющих себе подобные утверждения. Обыкновенно мы говорили о «редактировании», а не о «ветвлении».

– Я прибыла сюда не для того, чтобы изменять законы Соединенных Штатов или изучать цену на мясо. Речь идет о чем-то гораздо более серьезном. Я проделала такой долгий путь в прошлое, чтобы это свершилось.

Мы начисто забыли разговор о Ракму и Пещерах архивов. Разумеется, мне приходилось встречаться с путешественниками из будущего, когда те читали лекции, спонсируемые департаментом геонауки, однако никто не прибывал сюда специально ради того, чтобы разыскать «Дочерей Гарриэт». Если Морехшин говорила правду, людям было известно о нашей группе даже спустя половину тысячелетия. У меня в груди разлилось жаром незнакомое ощущение оптимизма. Наша деятельность не напрасна. Мир станет лучше. Имело смысл рыться в мусорном баке истории.

– Разумеется, я не собираюсь рассказывать вам о том прошлом, которое помню, – продолжала Морехшин. – Впрочем, это все равно не имеет значения, поскольку все то, что я помню, еще не произошло.

– Что это такое? – Швета указала на непонятную каплю, медленно покачивающуюся на столе.

– Доказательство того, что я настроена абсолютно серьезно. Одно я вам все же раскрою: вы еще многого не знаете насчет Машин. Мы можем брать с собой определенные предметы – не только одежду. И людей. Мы можем путешествовать группами, по пять человек зараз.

– Я полагала, это ограничение интерфейса является жестким – никаких групповых путешествий! – возбужденно воскликнули Си-Эль. – И все для того, чтобы помешать перемещению целой армии, а может быть, чтобы предотвратить массовое бегство, когда дела становятся плохи.

– Ваша неосведомленность меня не волнует, – пожала плечами Морехшин. – Я здесь из-за войны редактирований. Ту, которую вы, Анита, первой описали в своем послании, хранящемся в Пещере архивов подчиненных.

Все мы дружно посмотрели на Аниту, на лице которой раздражение сменилось шоком.

– Что?.. Нет, я ничего не оставляла ни в какой пещере!

– Кто-то по имени Анита из группы «Дочери Гарриэт» оставил подробное описание войны редактирований, начиная с «комстокеров». Это были вы?

– Нет… Не я. По крайней мере, не я нынешняя.

Морехшин шумно вздохнула, понимая, что означают слова Аниты. Раскрытие будущего считалось очень серьезным нарушением, и, похоже, этот запрет продолжал действовать в том будущем, откуда прибыла путешественница. Никто не знал, как быть дальше.

Первой молчание нарушила я:

– Я следила за «комстокерами». Что вы можете сказать об этом ветвлении?

– Ничего. Как вы сами должны понимать. Я и так совершила непростительную глупость, раскрыв вам слишком много. Но… Нам нужно убить Энтони Комстока. – Морехшин указала на лежащую на столе каплю. Значит, это было какое-то оружие.

– Вы опоздали с этим примерно на сто лет. – Я скрестила руки на груди.

У стоящей рядом со мной Аниты было такое выражение лица, будто она проглотила раскаленные угли. Ее речь вырвалась краткими, усеченными фонемами, к которым она прибегала, споря на научных конференциях с пожилыми белыми мужчинами.

– Кроме того, многочисленные доказательства указывают на то, что убийство или спасение какого-либо человека не оказывают существенного воздействия на линию времени. Теория о роли личности в истории давно опровергнута. Ход истории могут изменить только общественные движения и коллективные действия.

Теперь настал черед Морехшин раздраженно поморщиться. Когда она заговорила, ее непонятный акцент прозвучал более выраженно.

– Свои стерильные радости вы можете послать ко всем чертям, хорошо? – У меня возникло ощущение, будто она дословно переводит какое-то грубое ругательство из будущего. – Вы ничего не смыслите в путешествиях. Вам еще не удалось вскрыть даже самый первый уровень интерфейса Машин. Мы располагаем накопленными за столетия данными, неопровержимо доказывающими, что можно изменить линию времени, воздействуя на конкретных людей.

Анита оглянулась на Беренис, и я поняла, о чем она подумала. Возможно, эта путешественница лжет или ошибается. Возможно, она говорит правду. На самом же деле мы практически не имели понятия о том, как работает история. Теории об изменении линий времени становились модными, а затем предавались забвению; каждый студент, изучающий геонауку, читал о многочисленных гипотезах, которые принимались, а потом отбрасывались, но только для того, чтобы быть принятыми вновь – с незначительными изменениями. Определенно геоученые эпохи Морехшин находились в фазе веры в роль личности в истории. Но по крайней мере продвинутым техникам того времени не удалось переправить ее в нужную эпоху. У нас оставалась возможность помешать ей убить Комстока и, вероятно, благодаря этому избежать сценария пострашнее, который случится, если место Комстока займет еще более хитроумный и коварный негодяй.

– У нас также есть данные, накопленные за многие столетия. – Си-Эль постучали пальцем по их древнему компьютеру, словно вся история жила на его убогом жестком диске.

– Ваши данные не такие уж точные, если вы промахнулись на целое столетие, – вставила я.

– Давайте прекратим теоретические споры! – махнула руками Швета. – Вы можете объяснить нам, почему хотите убить Комстока? Возможно, так нам будет легче понять вашу миссию.

– Мы считаем, что именно Комсток является причиной дивергенции. Он начал процесс… – Морехшин запнулась, подбирая нужное слово. – Он начал процесс женоненавистничества. Теперь вам понятно?

Я была совершенно сбита с толку.

– Женоненавистничество имело место задолго до Комстока. Вы не могли бы объяснить конкретней?

– Нет, не могу. – Затем лицо Морехшин смягчилось. – Но я скажу, что в мою эпоху с этим хуже. Намного хуже. Мы вымираем.

Лица присутствующих исказились выражениями паники и недоверия. Быть может, «Дочерям» все-таки не было суждено исправить линию времени.

– Человечество вымирает? – недоуменно спросили Си-Эль. – Как биологический вид?

– Не человечество. Женщины. Женщины-царицы, которые… На нашей стороне.

– Царицы? – Анита покрутила в руке ручку. – Вы хотите сказать, обладающие властью?

– Больше, чем властью, но также и меньше, – покачала головой Морехшин. – Вы понимаете, что я и так сказала вам слишком много? Надеюсь, вы мне поможете. Это наш единственный шанс.

Восстановив свой провальный разговор с Бет в студенческом городке, я подумала, не казались ли ей тогда мои слова такими же безумными, какими сейчас мне самой казались слова Морехшин. Вспомнив, как отвергла меня Бет, я прониклась сочувствием к этой путешественнице с ее необычными ругательствами и еще более необычным рассказом.

– Я помогу вам найти Комстока, если вы дадите слово не убивать его: у меня есть другой план, получше. Или даже с этим вы мне поможете.

Морехшин убрала в карман лежавший на столе предмет.

– Все мы сестры. – Она произнесла это как торжественное заклинание. – Так давайте же действовать сообща!

– Означает ли это, что вы не будете убивать Комстока?

– Я не стану его убивать. Если только ваш план не закончится провалом.

– Что ты задумала, Тесс? – с сомнением спросила Анита.

– Я уже рассказала вам, что объединилась с женщинами-активистками в 1893 году. Это коллективное действие. Для Комстока есть кое-что хуже смерти – мы уничтожим его репутацию.

Оскал Морехшин превратился в улыбку.

– Его личную репутацию?

– Полагаю, можно сказать и так.

– Я гармонизирую.

Мне захотелось узнать, как Морехшин учила английский язык двадцать первого века. Вероятно, по искаженным историческим документам или по неполным цифровым файлам в Пещерах архивов. Иногда она использовала выразительные идиомы, но порой ее речь напоминала отвратительный машинный перевод.

Я вопросительно посмотрела на Аниту.

– Я возьму ее с собой в 1893 год. Хуже не будет.

– Твою мать, Тесс, хуже будет! К тому же ты все равно не сможешь никого взять с собой.

– Ну, Морехшин говорит, что может отправить в прошлое несколько человек. Если это не так, мы поймем, что она мошенница. Если она говорит правду, мы приобретем ценного союзника в войне редактирований.

Швета шумно втянула воздух.

– Не могу поверить, что говорю это, но, по-моему, Тесс права. Беренис была мертва, и, вероятно, не она одна. Нам нужно сделать все возможное, чтобы остановить войну редактирований и помешать «комстокерам» уничтожить Машины.

– Нам нужно пройти по этой ниточке назад к самому началу, – кивнула Морехшин. – Только так можно выжить.

«Дочери» дружно закивали.

Мы проголосовали, и решение было принято единогласно. Морехшин отправится со мной сражаться с «комстокерами», но ненасильственными методами. Не важно, имеем мы дело с сильной дивергенцией, или с заговором с целью уничтожить Машины, или же это просто очередная стычка в войне редактирований, – мы с Морехшин заодно. Если только она не нарушит свое слово и не решит расправиться с Комстоком. Присмотревшись к ней, я обратила внимание на то, что радужная оболочка ее глаз абсолютно не имеет изъянов. Словно ее генетически подправили. Я опустила взгляд на свои руки: костяшки пальцев распухли, кожа сморщилась. Смогу ли я остановить Морехшин, если та решит, что убийство – единственный способ для достижения цели? После чего я со стыдом подумала, возникнет ли у меня желание это сделать.

Через два дня мы прибыли во Флин-Флон. У меня по-прежнему было официальное разрешение продолжать изучение Колумбовой выставки, и я вписала Морехшин в свой скудный бюджет в качестве лаборанта-ассистента. После нескольких задержанных авиарейсов (как обычно) и сложностей с бронью в расписании Машины мы заняли исходную позицию. Быстро распространились слухи о том, что путешественница из будущего продемонстрирует новые функциональные возможности Машины, и свободные от дежурства техники собрались, чтобы увидеть все своими глазами. Такое необычное событие не шло ни в какое сравнение с появлением путешественника, облепленного сине-зелеными водорослями: многие не верили в то, что групповые путешествия возможны в принципе. Я внутренне приготовилась к неблагоприятному плану «Б», в котором «червоточина» не откроется и мне придется работать в одиночку.

Вокруг нас ожили четыре наковальни, выстукивая по камню легкий ритм. Обхватив левой рукой меня за талию, правой Морехшин почесала воздух над головой. У нее под пальцами материализовался черный квадрат, словно она открыла потайной шкафчик с выключателями, спрятанный в ткани реальности. Но только вместо тумблеров и кнопок в квадрате светились тонкие нити, заполненные пульсирующей жидкостью. Кое-кто из присутствующих ахнул, и я поймала себя на том, что широко разинула рот. Морехшин резко накрыла квадрат ладонью, и ее пальцы слабо засветились. Я вспомнила все вызубренные в школе правила работы Машины. Одно из самых главных ограничений заключалось в запрете одновременно отправлять в одну и ту же точку несколько современников. Бесполезно также было отправлять в одну точку несколько человек последовательно – подобные попытки предпринимались неоднократно, и результат порой оказывался катастрофическим.

Морехшин стиснула меня крепче, каменный пол заполнился илистой водой, и воздух взорвался пустотой «червоточины». Через какое-то мгновение мы поднялись на ноги, по-прежнему соприкасаясь, в полумраке заполненного дымом бревенчатого дома. Мы вернулись в 1893 год. Вместе.

Глава 15

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1992 год н. э.)

За неделю до начала занятий отец собрал семейное совещание, чтобы обсудить, как он это называл, «наше соглашение». Начиная с четвертого класса, когда учителя вместо звездочек и грустных рожиц стали ставить настоящие оценки, я принимала на себя обязательства учиться на одни «А»[51]. Если мне не удавалось выполнять свою часть соглашения, на меня накладывались санкции, которые оставались в силе до тех пор, пока не выставлялись новые оценки. Я хорошо помню, с каким сосредоточенным лицом мама, подкрепляя свои слова цитатами из книги по психологии, объясняла мне, восьмилетней, как школьнику важно поддерживать самодисциплину. Не сомневаюсь, родители до сих пор хранят «документ», где перечислены все обязательства, под которыми я подписалась тогда, соглашаясь с условиями.

Контракт привел к тому, что в начальной школе я проводила долгие месяцы в одиночестве, в своей комнате, за «В» по чистописанию и «С» по словесности. Со временем я освоила все уловки, чтобы получать одни «А», не имеющие никакого отношения к приобретению знаний. Вот почему моему отцу приходилось постоянно наказывать меня просто так, без какой-либо причины. Однако сегодня, похоже, было редкое исключение.

– Ты строго выполняешь свое обещание получать в школе одни только «А», Бет, поэтому в выходные мы разрешаем тебе гулять до часу ночи. Так будет продолжаться, пока ты будешь учиться на «отлично». Когда начнутся занятия в школе, ты должна будешь также заниматься на подготовительных курсах.

Оторвавшись от разложенных по всему столу скоросшивателей, мать издала неопределенный звук, выражая свое согласие, и вернулась к составлению расписания на следующий семестр.

Мой отец выжидающе посмотрел на меня, и я, за долгие годы научившись увертываться от пуль, поняла, что́ он ожидает услышать.

– О, спасибо! На самом деле я уже приступила к изучению пособий по подготовительным занятиям. – После чего одарила его улыбкой прилежной дочери, и он кивнул.

Похоже, я пребывала в милости у родителей. Однако по многолетнему опыту я знала, что за подобными обещаниями свободы нередко сразу же следовали новые нарушения доселе неизвестных законов. Возможно, выяснится, что нам нужно всегда ходить по дому в обуви, или же я должна буду каждую неделю мыть окна. А может быть, вернувшись домой в час ночи, я обнаружу, что правило вступает в силу только после того, как я отправлю по почте первое задание из программы подготовительных курсов. Я смотрела, как отец ест, полностью поглощенный процессом, карри с креветками, которое приготовил сам; руки у него были покрыты ссадинами и шрамами от многих лет работы в автомастерской.

Когда отец пребывал со мной в дружеских отношениях, он жаловался, как же люто ненавидит свою работу. У него не было возможности заняться тем, что ему действительно нравилось, поскольку его родители не имели денег на оплату обучения в университете. К тому же кто-то должен был заниматься мастерской, когда дедушка попал в тюрьму, поэтому отец был вынужден заняться ремонтом машин, в то время как моя мать окончила университет и получила диплом педагога, и все на деньги своих состоятельных родителей. Теперь, когда автомастерская процветала, отец был вынужден работать в ней до конца своих дней. У него не осталось надежды стать писателем, поваром или музыкантом. Когда я была маленькой, я мечтала о том, чтобы отец смог пойти учиться. Тогда он стал бы счастливым. И, возможно, мои мышцы не завязывались бы в узлы всякий раз, когда он проходил мимо. Однако я постепенно пришла к выводу, что ничто и никогда не сделает его счастливым.

Внезапно он перестал есть и подозрительно прищурился на меня, словно я уже совершила что-то плохое. У меня в глотке возникло знакомое ощущение тошноты, будто меня душили, только изнутри. Во что бы то ни стало мне нужно было уйти, поэтому я прибегла к наименее спорной отговорке.

– Я поднимусь к себе и почитаю.

Сложив посуду в посудомоечную машину, я бегом взбежала наверх, проваливаясь босыми ногами в ковер, который только пропылесосили.

Я успела услышать нерешительное замечание матери:

– Ты правда полагаешь, что она будет заниматься на подготовительных курсах без давления с твоей стороны? Ты же знаешь этих подростков. Мне постоянно приходится сталкиваться с таким со своими учениками.

– Давай дадим ей шанс. Она не всегда ленится, прикладывая минимум усилий для того, чтобы получать хорошие оценки.

Я тихо прикрыла за собой дверь, гадая, каково было бы хлопнуть ею так, чтобы выломать ручку вместе с куском деревянной филенки.

* * *

Осенний семестр напоминал плохо сохранившийся фильм двадцатых годов, в котором недостающие эпизоды заменены статическими кадрами со съемок. Я накладывала отцовский голос, повышенный в гневе, а иногда и в чем-то похуже, на нечеткие, поцарапанные сцены. Я продиралась сквозь уроки, домашние задания и подготовительные курсы, на следующий день с трудом вспоминая то, что было вчера. Хорошо хоть, я не лишилась своих привилегий по выходным возвращаться домой в час ночи. Вместе с Лиззи, Сооджин и Хитер мы ходили на подпольные концерты панк-групп. Эти мгновения напоминали полностью восстановленные кадры, с богатыми полутонами и сочным серым против фактурного черного. Стоя в фан-зоне перед самой сценой, я с лихвой получала компенсацию за оттоптанные ботинки и порванную куртку. Однако я совсем не была уверена в том, что меня примут в университет, особенно после того как родители пять раз переписали вступительное эссе.

Но когда я показала письмо с сообщением о том, что зачислена на первый курс, мать улыбнулась, а такое с ней случалось редко.

– Мне так нравилось учиться в Калифорнийском университете! Это замечательное заведение.

Отец смерил нас взглядом.

– Конечно, это не идет ни в какое сравнение с университетом Беркли. Но зато у тебя будет возможность подумать об аспирантуре.

Я живо представила себе Тесс, которой уже было больше лет, чем моему отцу сейчас. Она подтвердила, на что он способен. Сознавая это (и памятуя о том, какой взгляд был у нее), я сказала нечто такое, о чем сразу же пожалела:

– По-моему, ты говорил, что, если бы поступил в Калифорнийский университет, твоя жизнь сложилась бы лучше.

Отцовское лицо исказилось от дикой ярости, и в кои-то веки мать это заметила.

– Ступай к себе в комнату, Бет! – Она быстро рассекла воздух рукой. – Ты сказала очень большую гадость.

Я понимала, что тишина, которую оставила позади, была гораздо опаснее криков. Но что-то было не так. Отец не заявился ко мне со списком новых санкций, не ломал целый час все, что попадалось под руку, и не орал на меня с первого этажа. Быть может, все дело было в зачислении в университет. Что бы ни случилось, ровно через год меня тут больше не будет. Отец больше не сможет быть моим надсмотрщиком, вечно бдящим. Срок его обязанностей почти истек. Когда зазвонил телефон, мать постучала в дверь и сказала, что это Лиззи. Все было так, будто ничего не случилось. Я схватила трубку наверху, с параллельного аппарата рядом с компьютером, с такой силой стиснув витой шнур, что на ладони осталась цепочка вдавленных полумесяцев. По крайней мере, одно не изменилось: щелчок в трубке сообщил о том, что отец слушает наш разговор с Лиззи с аппарата внизу. Поступал он так только тогда, когда искал повод заявить, что я нарушила правила.

Нам нужно было быть начеку, поэтому я выпалила:

– Привет, Лиззи! Ты все еще хочешь позаниматься и подготовить нашу презентацию?

Лиззи тотчас же сообразила, что к чему.

– Да, за этим и звоню. Я прикинула, что если мы закончим сегодня, то в выходные у нас будет свободное время.

– Я должна спросить у родителей. Ты подождешь?

Я разыграла целое представление, шумно спустившись вниз, чтобы дать отцу время положить трубку. Если бы я застигла его с поличным, мне пришлось бы выслушать лекцию о том, что его поведение оправданно, поскольку мне нельзя доверять. Я застала отца за столом, угрюмо читающим роман Найпола[52]. Мельком взглянув на меня, он разрешил уйти из дома.

* * *

Когда Лиззи заехала за мной, она буквально прыгала от возбуждения.

– Чем ты занимаешься на зимних каникулах?

Официально каникулы назывались рождественскими, однако школьники – не христиане обычно придумывали для них другие названия.

Я уныло думала о том, что проведу две недели со своими родителями.

– Еще не знаю.

– Мы с Хитер собираемся отправиться в Беверли-Хиллс на то частное выступление. Я слышала о нем от взрослых девчонок на том концерте в субботу.

– Что это за выступление?

– Насколько я поняла, в городе живет какая-то большая шишка из звукозаписывающей фирмы «Матадор», и он в канун нового 1993 года собирается устроить предварительный показ инди-групп.

– Ну… Потенциально интересно. – Я произнесла это задумчивым тоном маститого ученого, что на нашем кодовом языке означало «Конечно, твою мать!».

Мы свернули в тупик, в конце которого стоял дом Хитер, шоколадного цвета, в точности такой, как и его соседи. Лиззи заглушила двигатель.

– Не хочешь сперва наширяться? – Лиззи одарила меня своей самой обаятельной улыбкой пирата-проказника. Впервые после того разговора с Тесс я ощутила прилив беззаветной любви к ней. Это моя лучшая подруга, она разбирается в геологии, никогда не судит меня и при том остается непослушной бунтаркой, как Великолепная Гарсия. Я была права: больше мы никого не убьем. Да, произошла очень мерзкая вещь, но, быть может, это будет самым мерзким, что случится в моей жизни. Я затянулась из деревянной с пластиком трубки, которую нам, вопреки всем опасениям, продали в аптеке.

– Я так рада, что мы уберемся отсюда ко всем чертям через… – Я сосчитала по пальцам. – Через шесть месяцев? Как ты думаешь, мы сможем уже летом переехать в Лос-Анджелес?

Лиззи выпустила дым через плечо в мутный полумрак.

– Боюсь, до начала семестра нас в общежитие не заселят. Но, может быть, удастся что-нибудь придумать?

Мы еще несколько раз передали друг другу трубку, и наконец я почувствовала, как из меня выветриваются последние токсины отцовского взгляда. За запотевшими стеклами Ирвин постепенно испарялся, его бесконечно повторяющиеся контуры сменялись испанской колониальной архитектурой студенческого городка Калифорнийского университета и забетонированными двориками Восточного Лос-Анджелеса, залитыми пятнами света.

Когда Хитер впустила нас в дом, я увидела у нее за спиной в обеденном зале многолюдное семейное сборище – бесчисленных дядющек, тетушек, двоюродных братьев и сестер. Там был и Хамид, убирающий со стола посуду. Волосы у него отросли. Когда он взглянул на меня, я вздрогнула, и это никак нельзя было списать на то, что какой-то инопланетянин взял в свои руки мою сердечно-сосудистую систему. Нет, это было лишь мое сердце, забившееся чаще. Хамид улыбнулся, и я поймала себя на том, что не пошла следом за Лиззи в комнату Хитер.

– Привет, Бет!

Выйдя в прихожую, Хамид неловко прислонился к вешалке с горой одежды.

Несмотря на то что в соседней комнате находились его родители, а мои подруги демонстративно остановились перед постером «Икс-рэй Спекс» на двери в комнату Хитер, у меня возникло ощущение, что мы здесь совершенно одни. Никто не мог нас услышать.

– Привет… Ты приехал на зимние каникулы?

– Да, на пару недель. – Хамид оглянулся на Хитер и Лиззи. – Я могу поговорить с тобой?

Гул у меня в голове нельзя было объяснить лишь несколькими затяжками «травки».

– Ну да… Конечно.

– Давай прогуляемся.

Я оставила Хитер и Лиззи слушать музыку, пообещав вернуться через несколько минут.

Воздух на улице ударил резкой прохладной сыростью, и я глубже засунула руки в карманы куртки. Какое-то время мы шли молча, переходя из одной лужицы света в другую, а наши тени вращались вокруг нас.

– Я много думал о прошлом лете, – наконец быстро заговорил Хамид. – Наверное, мне просто хочется понять, что случилось. По-моему, мы друг другу нравились, и внезапно ты перестала говорить со мной. Я рассказал об этом одной своей знакомой в общежитии (разумеется, не все, я не разглашал ничего личного), и она назвала меня ничтожеством. Я правда вел себя как ничтожество? Ты на меня злишься?

Стиснув кулаки, я подумала о том, что есть такие виды боли, испытать которые Хамид никогда не сможет, просто потому, что у него нет соответствующих органов. И все же многие виды боли были у нас общими.

– Нет, я не считаю тебя ничтожеством.

– Тогда в чем дело?

Я не собиралась ничего ему рассказывать, но вдруг выложила все.

– Тут такое дело… Я хочу сказать, ты тут ни при чем. Но я забеременела. Все это осталось в прошлом, проблема решена, но… Я не хотела говорить об этом.

– Матерь божья, Бет! Твою мать! О господи!.. – Хамид умолк, словно впитывая сказанное мной. – Что ты имела в виду под «проблема решена»?

Мы свернули в другой тупик, еще не застроенный. Полоса чистого серого асфальта вела к прямоугольным участкам, засыпанным щебнем, где вскоре должны были появиться дома с двориками, на которых не поместится ничего, кроме столика, проткнутого складным зонтом. Остановившись, я окинула взглядом те невидимые места, где когда-нибудь будут жить такие же люди, как мы. Или не будут.

– Я сделала аборт.

– Почему ты мне ничего не сказала? Я мог бы…

– Что? Что ты мог сделать? Стать путешественником и отредактировать прошлое? – Я гневно бросила эти слова, прежде чем успела сдержаться. У меня мелькнула мысль: «Не то ли самое происходит с моим отцом? Какие бы чувства он ни испытывал, наружу выплескивается одна только ярость».

Хамид потер мыском ботинка землю.

– Как ты… Я хочу сказать… Это ведь незаконно?

– Да, незаконно. – Скрестив руки на груди, я сверкнула глазами. – Вот еще одна причина, по которой я не хотела говорить тебе об этом.

Хамид долго молчал. Когда он наконец снова заговорил, его слова прозвучали едва слышным шепотом.

– Кажется, я понимаю, почему ты ничего мне не сказала.

– К тебе это не имеет никакого отношения. Ты ничего не смог бы сделать. – Злость прошла; теперь я просто говорила.

– Понимаю, но… Мне ужасно стыдно. Это я во всем виноват.

– И я тоже виновата. Нельзя сказать, что я выросла в мире, в котором нет презервативов. Просто это было… Неудачное редактирование.

Печально улыбнувшись, Хамид покачал головой.

– Понимаю, но… Я хочу, чтобы ты знала: ты настоящий друг, раз сделала такое… – Он осекся, переполненный чувствами. – У меня не так уж много друзей, способных сделать ради меня такое.

– Я сделала это не ради тебя.

Резко развернувшись, я направилась обратно к дому Хитер прямиком через заросли. В глубине души я надеялась, что Хамид попытается меня догнать, но он этого не сделал.

Глава 16

Тесс

Флин-Флон, на границе провинций Манитоба и Саскачеван (1893 год н. э.)

Лагерь Флин-Флон пробуждался. Над очагом посреди небольшой площади, образованной десятком домиков, выстроившихся подковой рядом с сараем Машины, поднимался дым. По обе стороны от него лежали два тщательно отполированных бревна, выполнявших роль скамеек.

Засунув руки в карманы комбинезона, Морехшин окинула взглядом картину.

– Пахнет кофе.

Я присмотрелась, и действительно – над огнем болтался закопченный котелок в форме колокола.

– Опять ты. Певица в удобной одежде, – раздался голос у нас за спиной. Это был старик Сикейк. Не спеша приблизившись к очагу, он заглянул в котелок, затем посмотрел на нас. – Не желаете кофе? – Он по-прежнему был в джинсах «Ливайс», теперь уже основательно потертых в духе истинных хипстеров.

– Я не могу… – в ужасе посмотрела на меня Морехшин. – Это не…

– Еще как можете. У меня найдется пара лишних кружек. – Сев на бревно, Сикейк указал на другое. Я отметила, что, когда он обращался к Морехшин, его сарказм становился не таким резким. – Ты тоже путешественница?

Молча кивнув, Морехшин присела рядом со мной и протянула руки к тлеющим углям.

– Но только ты не из ее времени. Выше по течению, да? – Сикейк протянул ей кружку с бурой жидкостью, над которой поднимался пар. Затем он протянул кружку мне, и его тон снова стал насмешливым. – Наверное, вы хотите снова спуститься в Виннипег, так?

Морехшин буквально передернуло. Она поспешно поставила кружку на землю между ног.

– Этот напиток не для меня.

– Кто не любит кофе по утрам? – удивился Сикейк.

Взяв кружку Морехшин, я выплеснула содержимое обратно в котелок.

– Нам больше достанется.

Морехшин с признательностью посмотрела на меня. Мне в который раз стало интересно, что представляет собой ее «сильно разветвленная» линия времени. Быть может, там существует строжайший запрет на употребление кофе?

Я повернулась к Сикейку.

– В самую точку. Что скажешь на еще одно путешествие в Виннипег? Ты забрал деньги, что я оставила для тебя в мануфактуре, когда несколько недель назад поднималась обратно вверх по реке? – В этих глухих местах лучшим способом расплатиться с человеком было открыть для него счет в мануфактуре, где он уже мог бы конвертировать деньги в продовольствие и снаряжение.

Кивнув, Сикейк указал на Морехшин:

– Она тоже умеет готовить?

– Готовить? Вы имеете в виду делать еду? Это встроенная функция!

Я предположила было, что Морехшин использовала еще один автоматически переведенный оборот речи, однако она вытащила из рукава свитера все тот же шар. Морехшин стиснула его над коленями, словно выжимая прозрачную губку. Появилась коробочка, куда дождем полилась всякая снедь, будто молниеносно напечатанная невидимым 3D-принтером. Отсеки коробочки заполнились пестрыми предметами и слегка подрумяненными кубиками. Нагнувшись к коробочке, чтоб разглядеть получше, я принюхалась и поняла, что это нечто белковое, похожее на тофу, нарезанные овощи и немного поджаренных злаков.

– Что это такое? – спросила я, указывая на шар, по-прежнему зажатый в руке Морехшин.

– Многофункциональный инструмент.

Похоже, перевод был точным.

– Отлично! – одобрительно кивнул Сикейк. – Так готовить еду будет значительно проще.

– Поразительно… Я хочу сказать, в моем настоящем высказываются предположения о том, что можно будет вот так видоизменять материю, но это… – Я помолчала, охваченная благоговейным трепетом. – Ты можешь сделать с его помощью все что угодно?

Теперь уже и Морехшин, и Сикейк дружно посмотрели на меня как на полную дуру.

– Нет. – Морехшин убрала шар обратно.

– Разумеется, – закатил глаза Сикейк.

Морехшин рассмеялась – впервые с тех пор, как я с ней познакомилась.

Сикейк ткнул в меня пальцем:

– Они могут путешествовать только в прошлое.

– А вы можете путешествовать в будущее? – вопросительно изогнула брови Морехшин.

– Не будем больше возвращаться к этой теме, – вздохнул Сикейк. – Давайте собираться. – Налив себе еще кружку кофе, он снял котелок с огня и направился к реке.

Где-то на полпути в Виннипег Сикейк сказал, что нужно будет остановиться на день: он проверит расставленные в лесу капканы. Нам не оставалось ничего другого, кроме как разбить лагерь и заняться рыбалкой. Морехшин могла готовить только вегетарианскую пищу, а я выросла на мясе. Ничто не могло сравниться со вкусом жареной рыбы, особенно приправленной свежими специями, добытыми с помощью многофункционала.

Я жарила насаженную на вертел форель, когда Морехшин подсела ко мне. Выжав из своего шара в котелок базилик, перец и оливковое масло, она тщательно перемешала все ложкой.

– В твоем времени все вегетарианцы?

– Нет. Однако определенная еда не для меня.

– Ты имеешь в виду кофе?

– Да, – кивнула Морехшин. – Мясо и кофе – еда для цариц.

Я вспомнила древние и средневековые цивилизации, в которых мне довелось побывать во время путешествий. Порой яства знати в корне отличались от того, чем питались простолюдины. Вожди, набивавшие живот кукурузой и олениной, правили деревнями, жители которых довольствовались бельчатиной и капустой вкупе с грубыми злаками.

– Ну, надеюсь, против рыбы ты ничего не имеешь.

Морехшин нарисовала в воздухе пальцем вопросительный знак.

– Я к ней привыкаю.

Теперь, когда она разговорилась, я решила попытаться выведать у нее что-нибудь о ветвящейся линии времени.

– Кто такие царицы? Это правители?

– Ну, это не имеет никакого отношения к вашему представлению о царе, сидящем во дворце. У наших цариц нет власти.

– В таком случае почему вы называете их царицами?

– Вообще-то, я не должна ничего тебе говорить, но поскольку обратно я никогда не вернусь… – Морехшин распрямилась, словно сбросив с плеч тяжелый груз. – На самом деле это связано с концепцией пчелиной матки[53]. Понимаешь, к чему я клоню?

Я ощутила холодный озноб. Пчелиная матка производит потомство; как правило, она неподвижно сидит в улье, под надежной охраной. Сумасшедшие женоненавистники рассуждают на своих форумах о том, что нужно создать среди женщин класс маток и держать их в специальных закрытых лагерях. Остальные женщины должны стать стерильными работницами, чтобы не иметь возможности приносить потомство, зараженное неподобающими мыслями.

Неужели такое сбылось в эпоху Морехшин? Я не могла в это поверить.

– Ты имеешь в виду женщин, способных рожать детей?

Кивнув, Морехшин снова принялась размешивать оливковый соус.

– Значит, женщины, способные воспроизводить потомство, вымирают?

– Не все. Только такие, как я.

– В каком смысле – такие, как ты?

– Генетически связанные. А также те… кто на нашей стороне. В войне редактирований.

И сколько я ни настаивала, больше она мне ничего не сказала. В итоге я осталась с воображаемым миром биомодифицированных сестер, чьих матерей тунеядцы-«комстокеры» заточили в тюрьмы-инкубаторы. Когда я протянула Морехшин готовую рыбу, та даже не поморщилась.

– Спасибо, Тесс. Я уверена, что мы победим и никаких маток больше не будет. Мы снова станем людьми.

Пристроившись рядом с ней, я принялась за еду.

– Надеюсь, ты права.

Глава 17

Бет

Беверли-Хиллс, Верхняя Калифорния (1993 год н. э.)

В канун Нового года Лиззи отвезла нас четверых в Беверли-Хиллс на предварительный прогон, устраиваемый компанией «Матадор». Мы вырядились в самые прикольные винтажные прикиды, а Сооджин сменила свои пластмассовые обручи на металлические, усыпанные стразами. Я нацепила на все пальцы дешевые перстни, от простых широких полосок в духе тридцатых до скрученных кольцами змей.

Мне стоило понять, что это будет полная задница, как только мы приехали. Лиззи сказала охранникам на входе, что нас пригласил Ричард – тот тип с подпольного концерта, который и рассказал нам об этом. Угрюмые рожи охранников расплылись в слащавые ухмылки. Они облапали нас, заявив, что это «попа-контроль». Мы прошли внутрь, а один громко заметил нам вдогонку, что у Ричарда всегда «самые горячие девочки».

– Твою мать, Лиззи, что это за тусовка? – Сооджин остановилась на петляющей дорожке, указывая пальцем на освещенный шатер посреди обширной лужайки впереди, где белые ребята исполняли что-то похожее на прокисшую «Нирвану».

– По-моему, тут бесплатная выпивка. – Поправив проклепанный ремень на виниловой юбке, Лиззи пожала плечами и высунула язык. – Можете считать это научно-исследовательской экспедицией в самое сердце коммерческой рок-музыки.

Я едва ли могла отказаться от предложения совершить «научно-исследовательскую экспедицию», и Лиззи уже знала, что ее слова вызовут у меня улыбку.

– Вперед! – воскликнула я, вскидывая вверх кулак, словно поднимая знамя.

За шатром с ужасной музыкой находилось огромное здание персикового цвета; здание было построено в виде шкатулки и устроилось посреди художественной россыпи деталей детского конструктора. Из стен под самыми разными углами торчали призмы и цилиндры, раскрашенные желтыми и черными волнистыми линиями. Прямоугольники штукатурки нависали над массивными входными дверями из шершавой стали, а сами двери висели на двух ажурных башенках из соединенных в причудливый узор трубок разных неоновых цветов. Это напомнило мне архитектуру торгового центра в Ирвине: псевдобеседки без крыш вроде бы предназначались для того, чтобы в них сидели, но скамеек не было, и тени тоже.

Двери с грохотом распахнулись. Из них вывалился парень в обтягивающем розовом свитере, которого тотчас же вырвало под одну из башенок. Мы с Сооджин переглянулись. Определенно выпивка здесь была.

– Так, девочки, шевелитесь!

Лиззи первой решительным шагом вошла в дом. Мне еще никогда не приходилось видеть столько мертвецки пьяных взрослых сразу. На большинстве подпольных концертов в Восточном Лос-Анджелесе собирались старшеклассники, и тех немногих, кто был старше нас, можно было без труда обходить стороной. Здесь же, похоже, мы в радиусе целой мили были самыми молоденькими. Даже здание имело какой-то странный вид: весь первый этаж занимал просторный зал, обрамленный барными стойками и музыкальной аппаратурой. Посреди возвышалась массивная прозрачная винтовая лестница, уходящая в полумрак отверстия в потолке. Внизу, между поручнями, была натянута толстая цепочка с закрепленной на ней табличкой «ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Что, вероятно, было и к лучшему, потому что зал был забит битком.

Мы с трудом пробирались между танцующими, пьющими и орущими телами. Какой-то чувак со смехом схватил меня за задницу. Здесь было в тысячу раз страшнее, чем в фан-зоне перед сценой. Пока мы протискивались к стойке бара, еще один тип предложил нам понюхать кокаин, ловко насыпанный в отверстие в фильтре сигареты. Отрицательно покачав головой, я крепко схватила за руку Лиззи, чтобы не потерять ее в толпе. Сооджин схватила за руку меня, а Хитер вцепилась в один из ремней Лиззи.

Взяв пиво, мы отошли в угол.

– По-моему, там выступает другая группа! – Лиззи указала на проход слева. – Не хотите посмотреть?

Хуже того, что творилось здесь, быть уже не могло, поэтому я кивнула.

Мы оказались в более свободном помещении с приподнятой сценой. Здесь царил полумрак, музыканты настраивали инструменты. Похоже, это была «Миллион глаз», но ведь такого не могло быть, правда?

– Это на самом деле…

– Твою мать, это же «Миллион глаз»! – запрыгала от восторга Хитер. Мы стояли в пяти шагах от музыкантов и при желании могли буквально подняться на сцену и обняться с ними. Что я, в общем-то, и сделала.

Кэтлин Ханна схватила микрофон.

– Так, ребята, мы пытаемся сделать так, чтобы наши инструменты зазвучали. – Она была в спортивных шортах, ее забранные в хвостик волосы растрепались. После нескольких взвизгов фонящей аппаратуры Ханна издала торжествующий вопль. – Эта песенка про неприглядную изнанку карнавала, о которой знают только дети! Эта песенка про шестнадцатилетних девочек, которые делают минет рабочим аттракционов, чтобы те пустили их бесплатно покататься и угостили «травкой». Я хочу отправиться… Я ХОЧУ ОТПРАВИТЬСЯ НА КАРНАВАЛ!

Завизжали гитары, и мы тоже завизжали, натыкаясь друг на друга, начисто забыв о том, что мы на дерьмовой тусовке в доме какого-то богатенького чудика. Наконец у нас появилась причина находиться здесь.

И тут у Лиззи за спиной возник Ричард. Он был в футболке с надписью: «Смерть рок-звездам» – под дорогим пиджаком с накладными плечами. Из-под щегольских брюк-дудочек торчали новенькие, без единого пятнышка «конверсы», бледные щеки покрывала слоем пепла легкая щетина. На вид ему было лет тридцать. Я попыталась вспомнить, где Лиззи с ним познакомилась.

– Привет, девочки! Хотите все здесь посмотреть? Наверху просто классно!

– Конечно! – Лиззи возбужденно замахала руками, приглашая нас следовать за ней.

Музыканты «Миллиона глаз» продолжали расхаживать по крошечной сцене, проклиная патриархальный уклад жизни. Я с тоской оглянулась на них, но мы уже поднырнули под табличкой «ВХОД ВОСПРЕЩЕН», и я почувствовала, как звенья тяжелой цепи скользнули по моей сгорбленной спине.

– Это ВИП-зона. – Ричард обвел рукой мир, открывшийся нашему взору после того, как мы прошли сквозь портал в потолке. С виду это была обыкновенная квартира, с кухней, обеденным залом и длинным коридором, в который выходили закрытые двери. На диванах сидели люди, смотря телевизор размером с холодильник.

– Так, здесь правда круто, возвращаемся слушать «Миллион глаз». – Собственный голос показался мне жалобным.

– Что? Девочки, да вы ведь только пришли! Давайте пройдем в музыкальный зал и разомнемся «коксом». – Обхватив за плечи Лиззи и Хитер, Ричард буквально потащил их по коридору. Мы с Сооджин двинулись следом. Когда Лиззи оглянулась на нас, у нее на лице было такое выражение, какое, хотелось верить, я больше на нем никогда не увижу. И тут я заметила на секунду показавшуюся у нее из-под юбки кожаную подвязку на бедре. На подвязке были закреплены ножны с ножом.

– О нет! – выдохнула я на ухо Сооджин. – Нет, нет, нет!

Та издала сдавленный смешок.

– Не волнуйся: ничего плохого не произойдет.

Однако определенно назревало что-то страшное. Неужели подруги сговорились у меня за спиной? Теперь все они «в деле», кроме меня?

«Музыкальный зал» на поверку оказался просторной спальней с проигрывателем и шкафом под постером с одного из концертов «Дешевого трюка». В нишах в стене горели свечи. Ричард величественно указал на кровать.

– Присаживайтесь, дорогие мои! Сейчас мы устроим пиршество. – И стал насыпать дорожки кокаина на зеркальную крышку ночного столика.

Когда все мы отказались, Ричард пожал плечами и скрутил из десятидолларовой купюры тугую трубку.

– Мне больше достанется. – Втянув в нос две дорожки из насыпанных восьми, он, похоже, передумал и втянул третью. – Да, проклятие! Займемся чем-нибудь фантастическим! – Сбросив пиджак, он яростно стащил через голову футболку. – Что мы будем делать? – Несколько раз подпрыгнув на кровати, Ричард повторил: – Что мы будем делать? Музыка? Музыка?

Подскочив к проигрывателю, он поставил на него первую попавшуюся пластинку.

Это оказался альбом Дефа Леппарда. Все становилось плохо до такой степени, которую я даже определить не могла. Ричард плюхнулся на кровать, едва не раздавив Лиззи, которая сидела, невозмутимо откинувшись на подушки и упершись «доксами» в одеяло. Хитер и Сооджин наблюдали за происходящим с тем же выражением, которое я видела у них на лицах во время сцены обезглавливания из ужастика «Реаниматор».

– Господи, какая же ты крутая, твою мать! – Схватив Лиззи за бедра, Ричард привлек ее к себе и поцеловал в правую грудь прямо через рубашку. После чего оглянулся на нас: – Вы все крутые! Не ревнуйте. Давайте что-нибудь сделаем!

Лиззи схватила левой рукой «иглы» в его прическе и равнодушно посмотрела на нас.

– Снимай штаны, Ричард. Посмотрим, как ты что-нибудь сделаешь.

Она легонько оттолкнула его, и он, соскочив с кровати, втянул еще одну дорожку кокаина, после чего гипервозбужденно стянул с себя брюки и белые трусы.

– Вот теперь ты говоришь дело! Да! – Усевшись на краю кровати, Ричард широко раздвинул ноги и, обхватив Лиззи за талию, буквально усадил ее между коленей лицом к себе. Лиззи наклонилась у него между ног, а Ричард откинулся назад, закрыв глаза, но не рот. – Соси, шлюха, стерва! Господи, ты же от этого тащишься, правда?

Размеренные движения Лиззи напомнили мне варана, которого я видела в зоопарке: его тело действовало в каком-то двусмысленном промежутке между органикой и механикой. Когда она потянулась к ножнам, я соскользнула с кровати, спеша уйти как можно дальше от того, что должно было произойти. Лиззи занесла нож над артерией Ричарда в том нежном месте, где нога соединяется с остальным телом.

– Какую же дерьмовую музыку ты слушаешь, Ричард!

Он недоуменно открыл глаза.

– Что?

И Лиззи нанесла удар. Должно быть, лезвие было невероятно острым, поскольку она молниеносно сделала два разреза – по одному на каждом бедре. К сожалению, кокаин обострил рефлексы Ричарда до сверхъестественной быстроты. Мгновенно усевшись в кровати, он схватил Лиззи за горло. Лиззи начала вырываться, а Хитер, ракетой метнувшись вперед, подобрала нож и вонзила его Ричарду в спину. Из промежности у него хлестал неиссякающий поток крови, как в ужастике Кроненберга[54].

Мне хотелось броситься к ним и остановить происходящее, однако более мощная сила увлекла меня к двери. Я попятилась назад, стараясь смотреть и в то же время не смотреть на фигуры на кровати, дергающиеся в такт музыке. Наткнувшись на дверь, я почувствовала обжигающую боль в руке, и вот я уже выбежала в коридор. Как оказалось, сверхъестественные силы были тут ни при чем: меня тащила за собой Сооджин, так глубоко вонзившая ногти мне в руку, что какое-то благословенное мгновение я не чувствовала ничего, кроме физической боли.

– Уходим отсюда! На хрен этого типа! На хрен все!

Сооджин плакала, я тоже плакала, и никто из тех, кто сидел на диванах в гостиной, похоже, не нашел в этом ничего странного. Неужели для молоденьких девушек нормально с криками и в слезах выбегать из комнаты, где Ричард слушает музыку? Возможно, так оно и было.

– Пока, дамы! – прозвучал у нас за спиной чей-то ленивый голос.

Мы закружились по винтовой лестнице, подлезли под цепочкой и выскочили на холодный воздух, в котором еще звучала плохая музыка, исполняемая в шатре. Прошло всего полчаса с тех пор, как мы сюда пришли.

Качки у входа, увидев нашу размазанную по лицам косметику, смутились и любезно вызвали такси. Один потрепал меня по голове.

– Надеюсь, вы приятно провели время.

Я посмотрела ему в лицо, и мне захотелось его убить.

Всю обратную дорогу домой мы с Сооджин сидели молча, обнимая друг друга. Она заверила меня в том, что за такси заплатит ее сестра Джун – между ними был заключен своеобразный договор «гарантированного взаимного уничтожения», согласно которому они помогали друг другу ускользать от родительского наблюдения. Уткнувшись лицом в приятный аромат шеи Сооджин, я вдыхала запахи духов и ароматизированных сигарет. Удивительно, но мне доставляло утешение сознавать, что Тесс была права. Я уверяла себя в этом. Мне больше нельзя было дружить с Лиззи.

Глава 18

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс (1893 год н. э.)

Мы с Морехшин добрались до Чикаго в начале августа. Одежда на нас провоняла насквозь за три недели в лодке Сикейка, а затем ее окончательно доконали несколько дней в поезде. Вернувшись в свою комнату, расположенную рядом с комнатой Софы, я поставила в ней койку для Морехшин. Стало очень тесно и душно, не помогало даже открытое окно. Жара смешивалась со зловонием от реки, образуя в воздухе чуть ли не различимую на глаз пелену.

– В твоем времени в городах пахнет так же? – Я постоянно пыталась вытянуть из Морехшин какие-нибудь подробности о будущем, задавая вроде бы невинные вопросы.

– Во всех городах по-разному.

– Но здесь просто настоящий смрад. Все дело в скотобойнях.

– Мне все равно.

Я с отвращением фыркнула. Однако я вынуждена была признать, что, когда мы подошли к «Алжирской деревне», у меня возникло такое ощущение, будто я вернулась домой. За два месяца моего отсутствия объединенные в профсоюз строители завершили возведение колеса обозрения (получив сверхурочные за ночную работу). Толпы народа заметно разбухли. О театрах «Мидуэя» писали такие знаменитости, как Марк Твен, что привлекало гостей с обоих побережий и из Европы. Прежде выставка напоминала скорее ярмарку, теперь это определенно был «Диснейленд». Семьи спорили, каким лакомством угоститься и на каком аттракционе прокатиться; мужчины в толпе жадно пили пиво, а девушки накупали сувениры. Выставка была в самом разгаре и будет завладевать разумом нации до самого своего закрытия в конце октября.

В театре мы с Морехшин застали самый конец утренних приготовлений. Асиль следила за тем, как рабочие расставляют стулья и занимаются освещением сцены. Несколько музыкантов репетировали свои партии.

Увидев нас, Асиль радостно вскрикнула и, подбежав, стиснула меня в объятиях.

– Я так рада, что ты вернулась! Мне пришлось выгнать трех швей, поскольку никто не умеет правильно нашивать монеты на куртки. – Затем она повернулась к Морехшин: – А вы… э… та кузина, о которой говорила Тесс?

Согласно нашей «легенде», мне пришлось срочно уехать в Калифорнию по семейным делам. Сейчас Асиль импровизировала.

– Да! Асиль, познакомься с Морехшин.

Женщины неуверенно посмотрели друг на друга.

– Морехшин, Асиль работает вместе со мной над нашим проектом.

– Я рада познакомиться с вами, сестра!

Асиль склонила голову набок, удивленная этим официальным приветствием из будущего.

– Добро пожаловать в «деревню», сестра, – ответила она в том же ключе.

Теперь, узнав про маток, я понимала, что для Морехшин понятие «сестра» не является чистой метафорой. Я попыталась представить себе мир, в котором маленькая группа женщин, способных к воспроизводству, выдает тысячи стерильных малышек-сестер.

Асиль занимали более прагматичные вопросы.

– Вы шьете так же хорошо, как и Тесс?

– У меня есть многофункционал, – похлопала себя по карману Морехшин.

– Эта штуковина еще и шить умеет? – спросила я.

– Разумеется.

– Вот как? – Мне стало весело. – А убирать в доме она может?

Асиль хлопнула в ладоши, останавливая нас.

– Мне нет дела до того, как выглядят ваши принадлежности для шитья! Почините эти проклятые костюмы! Теперь мы выступаем по шесть раз в день.

В гримерке Асиль разложила юбки и рубашки в пышные кучки.

– Вот это еще можно спасти, а это… Даже не знаю.

Рассеянно взглянув на юбку с длинным разрывом, Морехшин провела по ткани своим инструментом.

– Я проверяла, – сказала она, заметив наше внимание. – Теперь я могу шить.

Одним плавным движением Морехшин провела указательным пальцем по дыре, направляя свечение многофункционала. Разорванная ткань соединилась. На ней появились небольшие пятнышки и дефекты, как и на всей юбке.

– Ты прибыла не из эпохи Тесс, да? – вопросительно подняла брови Асиль.

– Да.

– Давайте не будем обсуждать это здесь, – вмешалась я. – Асиль, расскажи, что́ я пропустила.

– Я попросила Сола пригласить профессиональную певицу, и она исполнила «Парня из села» в одном из больших театров. Теперь ноты с песней идут нарасхват, плюс на представлениях всегда аншлаг. – Указав на ворох костюмов, Асиль вздохнула. – Вот почему вам предстоит столько работы.

– По-моему, ты не очень-то этим огорчена, – подтолкнула ее я.

– Знаешь, во всем Чикаго я единственная женщина, руководящая шоу. А может быть, и во всей Америке. – В голосе Асиль прозвучала явная гордость.

Морехшин оторвалась от ремонта расшитой золотом куртки.

– Ты принадлежишь к тем счастливым женщинам, кому удалось разорвать оковы своего времени.

Асиль кивнула, тряхнув толстыми черными косами.

– Пожалуй, ты права. И ты, должно быть, сделала то же самое.

– Нет. Вот почему я здесь.

Наступило гнетущее молчание. Я апатично взяла очередную разорванную вещь.

– Тесс, тебе будет очень интересно узнать кое-что.

– Да?

– Одна девушка из «Ирландской деревни» сказала мне, что женщины-управляющие намереваются посетить «Мидуэй», чтобы выяснить, как мы разлагаем общественную мораль. И догадайся, кто придет вместе с ними? – Асиль театрально выждала паузу. – Наш любимый выдающийся джентльмен из Нью-Йорка. Энтони Комсток. Он уже здесь, в Чикаго.

Меня охватила дрожь. Несмотря на мой рискованный визит в 1992 год, мы успели вовремя вернуться еще дальше в прошлое, чтобы подготовить коллективный ответ и осуществить редактирование. Я даже захватила с собой помощницу.

Морехшин прищурила свои пугающе прозрачные глаза.

– Это может стать точкой ветвления.

Я скрестила руки на груди.

– Подобное масштабное изменение не может стать следствием одного-единственного события…

Морехшин встала, держа на ладони многофункционал, пульсирующий белым свечением.

– Ты хочешь, чтобы женщины умирали? Хуже, чем умирали? Любое событие имеет потенциал расщепить ход истории.

Я застыла, пытаясь понять смысл ее странных изречений, гадая, сколько раз ей уже приходилось нарушать правила.

Асиль не обратила внимания на наше противостояние.

– Я знаю только, что на прошлой неделе Комсток добился закрытия в городе двух баров, не имевших лицензии. Он старается произвести как можно больше шума.

– Давайте противопоставим его шуму наш… – Морехшин умолкла, задумавшись.

– Наш план? – осторожно предположила я.

– Да. И хороший план. – Сев на место, Морехшин снова взялась за шитье.

Асиль кивнула.

– Предлагаю вечером встретиться в салоне у Софы.

* * *

На улице было жарко, темно и душно, однако в салоне Софы царил приятный уют. Я с радостью обнаружила, что у Морехшин нет никаких запретов на джин. По-видимому, алкоголь не относился к царственной пище.

Загасив сигарету, я принялась рассуждать вслух.

– Комсток упивается чувством победы. Нью-йоркские художники отбиваются от его судебных исков по обвинению в порнографии, газеты с удовольствием издеваются над ним. Однако именно это ему и нужно. Это реклама. Если Комстоку удастся закрыть театры «Мидуэя», это будет означать, что он вышел на новый уровень. – У меня дрогнул голос.

Софа кивнула.

– Первый вопрос в том, кто на его стороне?

– Очевидно, женщины-управляющие, – поморщилась Асиль.

– И суды, следящие за соблюдением законов о нравственности, которые он протащил. Кроме того, есть «Общество борьбы с пороками», в котором, как нам известно, состоят путешественники. – Внезапно я ощутила волну безнадежности. Я находилась в нужное время в нужном месте, однако нам по-прежнему противостояли общественные институты, которые самим своим продолжительным существованием сопротивлялись редактированию. Удастся ли нам одолеть такого противника?

Морехшин залпом осушила стакан.

– Вы думаете об этом как трутни. Комсток – не коллектив. Это отдельный человек, который убедил других отдельных людей в том, что представляет собой нечто большее. – Она замялась, подбирая нужные слова. – Вы ведь понимаете, что он не похож на других людей, так? Изоляция сделала его больным в очень специфическом плане. Мы должны показать всем, как он одинок.

Упор на уникальность Комстока прозвучал отголосками теории роли личности в истории. Однако перспектива была интересной. Определенно были и другие моралисты, кроме Комстока, однако у них не было такого же одержимого стремления заглядывать в чужую почту и собирать вокруг себя фаллоимитаторы. Комсток добился силы, разрушая общество, а не скрепляя его.

Выдернув из волос шпильку, Софа принялась крутить ее в руке.

– Ты права. Нам нужно показать людям, что Комсток – подонок-одиночка, ненавидящий всех влиятельных людей в городе. Многие уже злятся на него за то, что он закрыл их любимые питейные заведения.

– Комсток разглагольствует о том, что защищает моральный облик женщин, – задумчиво промолвила Асиль. – Вот почему он объединился с женщинами-управляющими. А если нам удастся продемонстрировать городу, что женщинам нравится наше представление? Тогда ему нечего будет защищать. Он будет только отнимать у людей возможность отдохнуть и развлечься.

– Нам нужно, чтобы у нас на представлениях было как можно больше женщин. Полный аншлаг. Конечно, мы можем пригласить всех своих знакомых, но будет ли этого достаточно? – Софа почесала затылок.

Почувствовав сквозняк, я повернулась к окну, но затем сообразила, что воздух привела в движение стремительно вскочившая Морехшин.

– Продолжайте говорить, – беззвучно изобразила губами она.

– Выпьем еще джина! – повысила голос я.

Асиль, успевшая научиться подыгрывать странным причудам путешественницы, подхватила так же громко:

– Да, давайте выпьем!

Морехшин бесшумно подкралась к двери, и у нее в руке сам собой появился многофункционал.

– Я схожу в кабинет за новой бутылкой. – Софа разыграла целое представление, шумно пройдя по залу и хлопнув дверью.

И в этот момент Морехшин быстро повернула ручку. Мерцающий луч света вырвался у нее из руки в полумрак коридора и тотчас же погас. В его умирающих отсветах я увидела рухнувшего на пол Эллиота, с вывалившимся из руки слуховым рожком. Он нас подслушивал.

Не успели мы опомниться, как Морехшин уже затащила Эллиота внутрь и захлопнула дверь.

Мы склонились над бесчувственным телом.

– Вам это очень кстати, – задумчиво произнесла Морехшин, легонько тыча Эллиота ногой, чтобы привести в чувство. – Подозреваю, что этому шпиону известны замыслы Комстока и много чего еще.

– Я ничего не скажу вам, похотливые блудницы! – Во время потасовки идеально напомаженные усы Эллиота смялись, отчего его лицо как-то скособочилось.

– Ничто не мешает мне убить тебя прямо сейчас, трутень, не имеющий самки. Ты сто́ишь меньше, чем твоя сперма, которая, в свою очередь, не сто́ит ничего. – Злоба, прозвучавшая в голосе Морехшин, придала ее странно подобранным словам зловещий оттенок. Она направила указательный палец Эллиоту в грудь, и многофункционал под согнутым большим пальцем запульсировал красным.

Я схватила ее за руку, направляя многофункционал в стену.

– Нельзя никого убивать! Мы поступим иначе!

– Он не понимает ничего, кроме смерти.

– Нет, Морехшин! – Софа встала перед нами, заслоняя собой Эллиота. – Нельзя идти к добру дорогой зла.

Лежащий на полу Эллиот сплюнул.

– Изо дня в день я лелею воспоминания о той линии времени, в которой у вас, безголовые сучки, никогда не будет права голоса! Вы ни в чем не можете найти согласия. Вы пререкаетесь между собой относительно правил ведения войны. «Гав, гав, гав!» Словно блудливые шавки, каковыми вы и являетесь! Вот как вы разрушили Америку.

Поставив ногу в домашней тапочке ему на горло, Асиль слегка надавила.

– В таком случае тебе не повезло, что сейчас ты находишься в этой линии времени. Помолчи, пока мы проголосуем, что с тобой делать.

– Замечательно, убивать мы никого не будем, – проворчала Морехшин, опускаясь на корточки рядом с Эллиотом. Прежде чем мы успели ее остановить, она направила многофункционал ему в грудь.

– Нет!.. – воскликнула я.

Но Морехшин лишь пришила рукава его рубашки к груди и сшила вместе штанины.

– Бежать так будет труднее. А теперь, трутень, говори нам, когда твой босс придет в «деревню».

Эллиот упорно отказывался говорить, и тут меня осенила одна мысль.

– Этот тип – путешественник. Проверь его метку. Я хочу узнать, из какого он времени.

Еще одно молниеносное движение многофункционала, и рубашка Эллиота разошлась, открывая татуировку. Год рождения 2379. То есть он был современником убийцы Беренис. Мне захотелось узнать, правда ли Эллиот помнит то время, когда женщины были лишены избирательного права. Это один из отростков того ветвления, которое имела в виду Морехшин? Или же речь идет о другой пугающей возможности, известной только одним «комстокерам», ради которой они и пытаются пересмотреть все редактирования?

– Он из эпохи Эстиль. Очень хорошо, – презрительно усмехнулась Морехшин. – Это означает, что тебе известно, что́ я могу сделать с помощью вот этого. – Стащив с ноги Эллиота ботинок, она прижала многофункционал к босой пятке.

Впервые у Эллиота на лице появился страх.

– Ты же знаешь, что это… Что тебе это запрещено!

Морехшин оскалилась, и в этом выражении не было ничего похожего на улыбку.

– Я ела мясо. Как ты думаешь, мне есть какое-либо дело до запретов?

Многофункционал пролил несколько капель зеленого света на бледную щиколотку Эллиота, и он начал вырываться.

– Что ты делаешь? – в страхе спросила я.

– Не беспокойся. Он не ранен.

Искры зеленого света поднялись по щиколотке под штаны, зажглись под рубашкой, затем сияние медленно обволокло горло, после чего погасло.

– Итак, когда Комсток придет в «деревню»?

– Я… Он… Нет! – Эллиота била дрожь, однако боль тут была ни при чем. Дело было в чем-то другом.

– Говори, когда.

– В-вечером в среду.

– А теперь говори, что вы делаете с Машинами, – вмешалась я.

Теперь Эллиот уже почти не брыкался, словно осознав, что ему неизбежно придется выложить все начистоту. Софа встретилась со мной встревоженным взглядом.

– Мы стремимся обратить время вспять. Мы боремся… За права мужчин! За право голоса! За полный доступ к воспроизводству потомства! За все те дарованные природой права, которые вы, стервы, у нас украли!

– Так что насчет вашего плана вывести из строя Машины?

У Эллиота из горла вырвался свистящий выдох. Его взгляд рассеянно блуждал. Когда он заговорил снова, я усомнилась в том, что Морехшин не сделала ему ничего плохого.

– Скоро мы получим полный контроль над Машинами и восстановим моральные нормы. – Его лицо стало пепельно-серым. Зеленые точки, как булавочные уколы, продолжали свою игру под кожей. – И вы больше не сможете исказить назначенный нам исторический путь!

– Как вы собираетесь установить контроль над Машинами?

– Меч… В камне… – прохрипел Эллиот. – Вы… Вы… – Он посмотрел на меня своими идеально правильными глазами. – Вы этого никогда не поймете! Эта судьба уготовлена мужчинам… – У него вывалился язык, словно его душили.

– Немедленно прекрати! – Бросившись к Эллиоту, Софа пощупала его пульс. – Разве ты не видишь – он умирает!

– Ладно. – Морехшин небрежно махнула многофункционалом. – Теперь можешь спать.

У Эллиота из ушей вырвались клубящиеся струйки мерцающей пыли, и он захрапел. Лицо снова порозовело. Еще несколькими движениями многофункционала Морехшин вернула его одежду в исходное состояние. Лишь натянув ему на ногу ботинок, она подняла взгляд на нас. Увидев у Софы на лице ужас, она пожала плечами:

– В чем дело? Он ничего не вспомнит.

– Черт побери, что это за… штуковина? – Мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы Асиль не могла подобрать нужное слово.

– Это мой многофункциональный инструмент. Ты назвала его набором для шитья.

– Ты его мучила? – Я вспотела от тревоги и кое-чего похуже. От воспоминаний из прошлого, которые хотела забыть.

– Нет. Я заставила его рассказать правду.

– Что, вроде Чудо-женщины? – Я смутилась, запоздало сообразив, что проговорилась о будущем.

– Не вроде Чудо-женщины, – склонила голову набок Морехшин. – Скорее, вроде матки.

– Но ведь ты говорила, что у матки нет власти.

– Услышать правду – это еще не власть. Как-либо использовать правду – совсем другое дело. Вот где в игру вступают «Дочери Гарриэт». А теперь помогите мне вытащить этот мешок с картошкой на улицу.

Завернув храпящего Эллиота в старое одеяло, мы стащили его вниз по лестнице, после чего довольно бесцеремонно сбросили в сточную канаву.

Морехшин окинула критическим взглядом нашу работу.

– Он проснется с головной болью и кратковременной амнезией.

Облив бесчувственное тело джином, Софа положила рядом пустую бутылку.

– Это довершает картину, вы согласны?

Мы вернулись в комнаты Софы. Настроения пить не было больше ни у кого, кроме Морехшин. Та опрокинула еще один стаканчик, после чего довольно потерла руки.

– Теперь нам известно, когда Комсток придет в «деревню», поэтому пригласим всех наших сестер присоединиться.

У меня из головы по-прежнему не выходили слова Эллиота о порче Машин.

– Как ты думаешь, что он имел в виду, говоря про «меч в камне»?

– Он использовал игру слов, чтобы сказать правду, но при этом ничего не раскрыть, – пожала плечами Морехшин. – В настоящий момент мы не можем забивать себе этим голову: мы находимся в реальном времени. Машины гораздо прочнее, чем думают люди. Давайте сосредоточимся на устранении Комстока. Как мы можем связаться со всеми женщинами?

Я нахмурилась, однако Морехшин была права. В нашем распоряжении было всего пять дней.

– Для этого нужно будет проделать огромную работу. Нам придется связываться с каждой женщиной физически, в отличие от того, что предлагают шарлатаны-спиритисты.

– О! – сконфуженно произнесла Морехшин. – Конечно. В этом гаплотипе[55] нет нейромагнетиков.

Что это было – еще один плохой машинный перевод? А может быть, идеальное изложение концепции, о которой мы еще не имели понятия? Асиль недоуменно посмотрела на Морехшин.

– Полагаю, нет. Софа, у тебя, наверное, большой список подписчиков на твои рассылки.

Та кивнула.

– Я разошлю открытки, извещающие о том, что вечером в среду в «Алжирской деревне» собираются ангелы. Не сомневаюсь, многие придут, охваченные любопытством. К тому же можно будет раздавать мою статью во время нашего представления!

– Она наконец вышла из печати? – улыбнулась я, вспоминая, как Софа говорила о своей статье еще при нашей первой встрече.

Кивнув, Софа, красная от смущения, показала нам номер «Нью-Йорк уорлд» со своей заметкой.

Асиль тоже улыбнулась.

– Отличная мысль! Я распространю приглашения среди женщин из других театров «Мидуэя». Достаточно будет собрать человек пятьдесят, чтобы получилась толпа.

Мне вспомнилась Люси Парсонс и ее пламенная речь. Пусть она не хотела говорить о проблеме рас и полов, она все равно оставалась нашим союзником.

– Я напишу афиши и развешу их в зале собраний, – сказала я. – Кроме того, можно будет раздать приглашения в женских общежитиях университета.

На следующий день обязанности швеи взяла на себя Морехшин, а я отправилась раздавать листовки в студенческий городок Чикагского университета. Два года назад, едва университет открылся, наблюдательный совет занял радикальную позицию в вопросе совместного обучения юношей и девушек. Я застала в городке множество девушек в юбках с разрезом или костюмах для езды на велосипеде, несмотря на то что еще продолжались летние каникулы. Я не сдержала улыбки, увидев студентку с толстенным учебником по геологии в соломенной корзине, закрепленной на руле велосипеда. Однако моя радость была приправлена горечью: перед глазами было первое поколение американских женщин, получающих высшее образование. Наше положение оставалось еще очень хрупким; нас еще запросто можно было стереть новым редактированием.

* * *

Вечер в среду выдался влажным. Закат расползся по воде красной сыпью, вонь гниющих свиных внутренностей в реке смешивалась с запахом жареных орехов. Когда я подошла к театру, у входа уже выстраивалась очередь. К тому времени как открылись двери, толпа была вдвое больше, чем обычно, и в ней было полно не мужчин. Прибывавшие зрители занимали места в зале, разбирая брошюры Софы о духовном значении танцев. Среди публики были артисты из других театров «Мидуэя», некоторые по-прежнему в сценических нарядах. Здесь были спиритистки в черной одежде, здесь были «новые женщины» из университета в спортивных костюмах, с сигаретами в зубах. Пришла даже ватага юных анархисток в духе Люси Парсонс, свирепых на вид, в одинаковых поясах. Здесь были люди с темно-коричневой кожей, с бледно-розовой кожей и с кожей всех промежуточных оттенков; среди них встречались иммигранты и путешественники. Мы устроили настоящее представление и наслаждались этим.

Всего собралось не меньше ста женщин; они смеялись и шутили, и находящиеся в толпе мужчины неуютно озирались по сторонам. Почему в зале так много дам? По их мнению, весь смысл этого представления заключался в том, чтобы смотреть на женщин, а не вместе с ними.

Наконец появился Комсток, с вышедшими из моды бакенбардами, обрамляющими его круглое лицо подобно грозовым тучам. Следом за ним шли три самые состоятельные женщины-управляющие, блистающие в свете супруги промышленников и владельцев гостиниц. Одна из них принесла с собой салфетки, чтобы расстелить их на деревянных скамьях, перед тем как опустить на них свои спрятанные под пышными юбками задницы. Коренастые мужчины грубого вида с сигарами в зубах, занимавшие первый ряд, уступили свои места дамам, а Комсток пристально смотрел на седовласую суфражистку в белых кружевах шестидесятых до тех пор, пока та не освободила свое место рядом с ними. Софа пожертвовала своим стулом, отдав его суфражистке, и, мило улыбнувшись женщинам-управляющим, раздала им свою брошюру. Минут двадцать все четверо с вежливым вниманием следили за танцами. Никто не корчил гримасы отвращения и не падал в обморок. Я внимательно наблюдала за ними, предельно бдительная: нам нужно было знать их местонахождение на тот случай, если наш план пойдет наперекосяк.

Когда на сцене появилась Асиль, мужчины, забыв про свое первоначальное стеснение, начали дружно топать ногами. «ПРИН-ЦЕС-СА А-СИ-НА-ФА!» Мы хором распевали имя, хлопая на каждый слог. Асиль покорила зрителей своими движениями, и весь зал (мужчины, женщины – все) засыпали ее градом монет. Какое-то время Комсток и женщины-управляющие с каменными лицами смотрели на происходящее, затем встали и попытались пробраться к выходу сквозь возбужденную толпу.

Держась в стороне, мы с Софой украдкой подали нашим подругам знак следовать за нами. Наш план заключался в том, чтобы подстеречь наших особых гостей, когда те будут проходить мимо кассы. Но тут из своего кабинета неожиданно выскочил Сол и направился прямиком к Комстоку. Разумеется, он находился здесь. Солу было прекрасно известно, какой репутацией пользовался поборник морали, но он, как всегда, рассчитывал, что профессиональная напористость ему поможет.

На улице стало прохладно, на небе вслед за Венерой появился колдовской серп луны. Шумные толпы спешили к аттракционам «Улицы Каира» и колесу обозрения.

– Надеюсь, представление вам понравилось! – приветливо протянул Комстоку руку Сол. – Я очень горжусь всеми своими артистами. Они первые принесли эти прекрасные восточные танцы в Америку. Это расширяет кругозор и повышает образованность. Вы не согласны?

Комсток не пожелал пожать протянутую руку.

– Не согласен, сэр. Это грязное распутство.

Мы окружили их, словно этот разговор являлся частью развлекательной программы.

Улыбка у Сола на лице погасла.

– Что вы хотите сказать? В наш театр приходят целыми семьями!

– Вы растлеваете всех, кто входит в эти про́клятые двери! – яростно брызжа слюной, заявил Комсток.

– Возможно, эти танцы кажутся вам непривычными, но, смею вас заверить, они абсолютно невинные. Ими наслаждаются жители Африки и Ближнего Востока точно так же, как мы наслаждаемся балетом.

– Должно быть, вы принимаете меня за дурака! – Голос Комстока надломился, достигнув высокой нотки. – Необходимо сровнять с землей весь «Мидуэй», чтобы положить конец этому натиску на женские добродетели. Мы направляемся прямиком в полицию!

Почувствовав легкое прикосновение к локтю, я обернулась и увидела за собой Софу, подхватившую меня под руку. Вокруг нас «новые женщины», спиритистки, танцовщицы «Мидуэя» и анархистки сплетали руки, окружая плотным кольцом Комстока и женщин-управляющих. Сол с ужасом взирал на происходящее. Это были те самые смутьяны, которых он советовал нам с Асиль и близко не подпускать к театру. У меня мелькнула мысль, что завтра же нас уволят.

Мы стояли молча, десятки женщин из десятков разных мест.

– Ты один. Нас много, – заговорила Морехшин. – Ты не заставишь нас прочувствовать твой стыд.

У Комстока так сильно побагровело лицо, что я испугалась, как бы он не свалился в обморок.

– Освободите нам дорогу, грешницы! Суд не позволит вам осквернять Господа вашими… вашими… хучи-кучи!

Почему-то эти слова вызвали у меня смех. Наверное, я никак не ожидала услышать «хучи-кучи» от этого краснолицего мужчины с растопыренными в стороны бакенбардами. Другие женщины начали хихикать, а Морехшин трубно расхохоталась. Раздалась канонада криков, произнесенных с самыми разными акцентами.

– Ты совсем один!

– Убирайся в свой Нью-Йорк!

– Никто тебя не любит! Никто тебя не поддерживает!

– Твое время кончилось, лицемерный моралист!

– Нас много! Ты – один!

– Стыдись!

– Да здравствует хучи-кучи!

Последняя фраза оказалась заразительной, и все стали дружно скандировать: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ХУЧИ-КУЧИ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ХУЧИ-КУЧИ!» Пьяные работяги из «Мидуэя» подхватили наш клич. Украдкой оглянувшись на Сола, я с удивлением обнаружила, что он подхватил под руки двух танцовщиц-бедуинок и присоединился к нашему кругу.

Направившись прямо на Морехшин, Комсток попытался вырваться из круга между нею и полной женщиной в кепке разносчика газет. Расправив плечи, толстушка презрительно поморщилась.

– Сил не хватит, жалкий слабак!

– Расступитесь, сатанисты!

Морехшин не двинулась с места.

– Твоему богу неподвластен ход истории. Его определяют только люди. Ты это понимаешь? – Ее глаза вспыхнули двумя многофункционалами.

Комсток заколебался, краска схлынула с его лица. Похоже, до него дошло, что он оказался в кругу путешественников. Развернувшись, он бросился в противоположную сторону кольца, своей массой растолкав в стороны двух женщин. Оцепенение прошло, и мы расступились, пропуская женщин-управляющих.

– У тебя ничего не получится! – крикнул вдогонку удаляющемуся Комстоку Сол. – Если ты подашь на меня в суд, я добьюсь вынесения судебного запрета! В Чикаго никому нет дела до твоего проклятого… Черт… Нью-йоркского общества порока – или как там оно, твою мать, называется!

Комсток и женщины-управляющие даже не оглянулись.

На следующий день в утреннем выпуске «Трибьюн» появилась заметка: «Разъяренная толпа прогнала Комстока». В той линии времени, которую я помнила, такого не происходило. Наше редактирование начинало оказывать свое действие.

Глава 19

Бет

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния…

Ирвин, Верхняя Калифорния (1993 год н. э.)

Мамонтенок кричал, взывая к своему отцу, которого медленно затягивало в бурлящую трясину битума. Гигант выгнул хобот, беспомощным криком прощаясь со своим детенышем. Возможно, саблезубые тигры прикончат его еще до того, как он задохнется в битуме. Но и тигров также засосет в трясину, и они погибнут. Эта сцена, увековеченная в инсталляции в натуральную величину под открытым небом у битумных озер Ла-Брея, явилась одной из главных причин, пробудивших во мне любовь к науке. Сначала меня заворожил ужас этого древнего мгновения. Даже в детстве я хорошо понимала чувство безысходности. Стоя на краю зловонной лужи, крепко вцепившись в отцовскую руку, я говорила себе, что ни за что не допущу, чтобы подобное произошло с нами. Я буду пристально следить за признаками того, что Земля начинает таять. Я буду бдительной.

Но когда мы вернулись туда по прошествии многих лет, я спустилась на дно раскопанных озер, где посетители могли увидеть груды костей, покрытых темно-бурым налетом битума, уничтожившего и в то же время сохранившего их. Я смотрела, как битум пенится вокруг длинных бедерных костей мамонта, верблюжьих ребер и оскалившихся волчьих черепов. Едкий запах щипал мне нос, а я представляла себе мирный процесс превращения костей в ископаемые останки. За тысячи лет боль той древней сцены с мамонтенком испарится вместе с нефтью. Останутся лишь кости, превратившись в объект научных исследований. Я опустошила скудный запас книг школьной библиотеки, посвященных науке о Земле. Мы с Лиззи подружились, пытаясь определить, какие камни нам удалось выковырять из растрескавшегося асфальта на краю детской площадки.

И точно так же я подружилась со своим отцом. Он был более счастливым, когда я была маленькой, а еще он пытался получить университетский диплом на вечернем отделении. Обнаружив, что я интересуюсь камнями, отец стал дарить мне толстые книги для взрослых с обилием иллюстраций, по палеонтологии, химии и геологии. Я часами изучала таблицу геологических эпох Земли, мысленно прокручивая в голове миллионы лет, наблюдая за тем, как материки объединяются и раскалываются, извергая лаву.

Мне страстно хотелось снова поговорить с отцом из моего детства, а не с тем человеком, которым он стал. Был жаркий, ветреный апрельский день, и впервые за много лет мы с отцом снова посетили битумные озера Ла-Брея. Я только что подала документы в Калифорнийский университет, и отец решил перед возвращением домой заглянуть сюда. И вот сейчас мы стояли перед музеем Пейджа[56], фасад которого был украшен барельефами с изображением сцен эпохи плейстоцена.

Прогуливаясь среди нисколько не изменившихся диорам, мы остановились перед детской площадкой. Здесь можно было испытать свою силу, вытаскивая различные предметы из ведра с битумом. Таблички услужливо разъясняли, что мы воспроизводим отчаянные попытки древних животных, пытающихся выбраться из толщи вязкой жижи. Кроме нас, на площадке никого не было, и, казалось, весь музей был полностью предоставлен в наше распоряжение.

Похоже, отец был счастлив. Здесь на него не давил груз нудной работы, здесь не было ковров, чтобы проявлять заботливую одержимость. Отец повернулся ко мне, и его глаза зажглись улыбкой.

– Ты знаешь, почему мой отец попал в тюрьму?

Я застыла. Об этом мы никогда не говорили. Это тест? В котором искренний ответ приведет к тому, что я буду кричать, смытая потопом отцовского гнева? Я крепко стиснула пластмассовую рукоятку, торчащую из битума, вдавливая перстни в пальцы, прижимая нервные окончания к кости.

Разумеется, мне хотелось узнать, за что дедушку посадили в тюрьму. Он умер, еще когда я была совсем маленькой, однако он постоянно присутствовал в сознании моего отца как причина всех его несчастий. Уставившись на черную жижу в ведре, я следила за тем, чтобы у меня на лице не дрогнул ни один мускул. Быть может, отец забудет о том, что задал мне этот вопрос, и мы повеселимся, разглядывая покрытого пылью волосатого мамонта.

– Он был умен, но при этом страшно ленив. – За исключением местоимения мужского рода, это были те самые слова, что отец говорил про меня. – Как только работа становилась напряженной, она ему надоедала. Бросал одно дело и начинал другое, понимаешь? Сначала торговал клетками для птиц, затем музыкальными инструментами. И каким-то образом ему всегда удавалось раздобыть денег, чтобы начать новое дело. И вот однажды к нам в дом нагрянула полиция. Мне тогда было девять лет. Как выяснилось, он поджигал свои магазины, чтобы получить страховку. – Отец умолк, лицо расчертили горькие складки. Я представила себе мальчика, каким он был тогда, – невинного, возмущенного. – Отец был поджигателем, а в то время это было… Тебе знакомо выражение «еврейская молния»?

Я молча покачала головой.

– Есть такой миф, будто евреи ради страховки поджигают свои магазины и винят во всем удар молнии. Это ложь, как и то, что у нас якобы есть рога или мы убили Иисуса. Но мой отец был настоящим жидом-поджигателем. – Отец буквально выплюнул эти слова. – Судья решил, что должен спасти всех добрых христиан Лос-Анджелеса от нас. Пострадавших не было, однако отцу предъявили обвинение в поджогах с отягчающими обстоятельствами, что случается только тогда, когда есть погибшие или пострадавшие. Отец использовал при поджогах часовой механизм, и формально это явилось «отягчающим обстоятельством», поэтому наказание было увеличено с трех лет до десяти. Снова я увидел его уже после того, как женился на твоей матери.

Я была потрясена. Дедушку и бабушку я почти не помнила. Это были два старика, говоривших с сильным акцентом, которые умерли до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы вести с ними серьезный разговор.

– Но как ты получил автомастерскую?

– Один из деловых партнеров отца пришел нам на помощь, сказав, будто выкупил у него мастерскую. Он дал нам с твоей бабушкой возможность работать там, чтобы твоим дядьям было что есть, после чего взял меня в долю, когда мне исполнилось восемнадцать.

– Я этого не знала… – Я смущенно посмотрела отцу в глаза.

– Вот почему нам приходится постоянно тебя подталкивать, Бет. Чтобы ты не ленилась. Я волнуюсь, что ты хочешь получить все самым простым способом. Ты слишком много времени проводишь со своими подругами, и это сказывается на твоей учебе.

Я уже привыкла слышать от отца подобные обвинения, и они неизменно парализовали меня не имеющей выхода яростью, однако сейчас, в данном контексте, они приобрели совершенно иной смысл. Отец стремился предостеречь меня – а может быть, задним числом, предостеречь своего отца. «Не поджигай! Не уходи!»

– Давай посмотрим что-нибудь еще. – Я указала вперед, где за стеклянной витриной от пола до потолка группа ученых очищала ископаемые останки.

– Что они делают с этими кучками грязи? – Похоже, отец также был рад возможности переключиться на что-нибудь другое. – Они ведь должны искать кости.

– На самом деле это не грязь – они разбирают микроостанки. – Радуясь возможности объяснить, я быстро вывалила все, что мне было известно: – Вместе с мамонтами в битуме увязает масса мелких предметов. Зубы, насекомые, растения и ракушки. И все это может многое рассказать нам об экосистеме ледникового периода. – Я завелась, возбужденная дорогой моему сердцу темой.

– Мало кто знает о микроостанках, – вмешалась стоящая рядом с нами женщина. – Вы изучаете палеонтологию?

– Я буду изучать геологию в Калифорнийском университете в следующем году.

– Я тоже там училась! Сейчас я оканчиваю там аспирантуру. – Говоря, женщина стянула волосы резинкой, и я поняла, что она всего на несколько лет старше меня.

– Вы изучаете микроостанки? – Окружающий мир провалился, и я могла думать только о том, чтобы узнать больше.

– Вам известно, что такое палеоботаника? Я изучаю пыльцу и семена эпохи плейстоцена. – Женщина заговорщически оглянулась по сторонам. – Не хотите заглянуть за стекло? Я могу вас туда провести.

Я едва не запрыгала от радости.

– Да! Это было бы классно!

Женщина повернулась к моему отцу:

– Вы ее отец?

– Нет. Я… Просто знакомый. – Его взгляд затуманился, и он попятился. Отец терпеть не может заводить разговор с незнакомыми людьми и неизменно выдумывает какую-нибудь вопиющую очевидную ложь, чтобы ничего не раскрыть о себе.

Несколько опешив от такого ответа, женщина тем не менее продолжала жизнерадостным тоном:

– Меня зовут Циань. Вы тоже увлекаетесь ископаемыми останками? Не желаете увидеть нашу кухню изнутри?

Отец с непроницаемым лицом отошел еще дальше. Циань его пугала. Такое иногда случалось с ним на людях, и я терялась в догадках, какой будет следующая его реакция. Не исключено было что-нибудь очень плохое.

– Знаете, пожалуй, мы не пойдем. Но спасибо за приглашение. – Мне хотелось надеяться, что Циань не оскорбит наше внезапное бегство. Мы оставили ее у двери в лабораторию, куда я так надеялась попасть, чтобы своими глазами увидеть то, что сохранилось от ледникового периода.

Каким-то образом мы с отцом очутились на улице, у сцены с мамонтами, объединявшей нас в прошлом.

Отец склонил голову набок. Взгляд у него снова прояснился. Казалось, впервые до него дошло, что он видит перед собой страшную смерть.

– Я вот тут подумал… Наверное, для маленьких детей это жуткое зрелище.

– А мне эта сцена всегда казалась классной.

Какое-то время отец продолжал разглядывать мамонтов, затем обнял рукой меня за плечи.

– Ты очень умная, Бет. – Под грубой кожей его рук, прикоснувшихся к моему затылку, чувствовались упругие мышцы. Отец одарил меня улыбкой, чего я очень давно не видела. – Но, надеюсь, ты знаешь, что только этим дело не ограничивается. У тебя есть талант. Ты не станешь нудной школьной учительницей. Ты совершишь какое-нибудь потрясающее открытие. Не сомневаюсь, через сто лет люди будут приходить в твой музей.

Меня захлестнуло чувство гордости, смешанной с грустью, и внезапно я почувствовала себя очень старой. Старше своего отца. Такой же, как Тесс. Обняв отца за пояс, я привлекла его к себе.

– Спасибо, папа!

Мамонтенок по-прежнему беззвучно кричал. Его отец по-прежнему тонул в битумной трясине. Все оставалось таким же, как и раньше; изменилась одна я. Я больше не верила в то, что смогу спасти своего отца от того, что глодало его изнутри.

* * *

Сооджин научилась довольно неплохо играть на электрогитаре. Еще она кричала и завывала в нужной тональности, из чего следовало, что она могла весьма прилично изобразить репертуар «Черной Образины». Однако родители не разрешали ей репетировать дома, поэтому у нас появился отличный предлог проводить обеденный перерыв в музыкальном классе, а не вместе с Лиззи и Хитер. Нужно признать, что и те больше не горели особым желанием общаться с нами. Мы взяли за правило по возможности избегать друг друга. Здоровались при встрече в коридоре, но о том, чтобы поговорить, речи уже не было. И мы перестали общаться по телефону.

Наверное, мне никогда не суждено было узнать, как Лиззи удалось замести свои кровавые следы на самой дерьмовой рок-тусовке в мире, но, похоже, это было что-то впечатляющее. Смерть Ричарда попала в «Лос-Анджелес таймс», но только в виде крохотной заметки. Если верить газете, он продюсировал несколько альбомов для звукозаписывающей фирмы «Эпос», после чего трагически погиб, приняв целую тонну наркотиков и спрыгнув с крыши здания в бассейн без воды. Мы с Сооджин предположили, что, скорее всего, тут не обошлось без содействия владельца дома. Ибо как еще Лиззи и Хитер смогли оттащить труп на крышу? Но даже если это каким-то образом им удалось, как выдать ножевые раны за травмы от падения?

– Богатым белым мужчинам сходит с рук все! – произнесла нараспев Сооджин под аккомпанемент жесткого аккорда. Она положила руки на корпус гитары. – А если серьезно, думаю, такое происходит сплошь и рядом. А фараонам наплевать.

– Однако когда умирает богатый белый мужчина, разве это не сводит уравнение на нет? Разве полиция не будет из кожи вон лезть, чтобы раскрыть убийство? – Мы уже миллион раз обсуждали эту тему, что стало для нас своеобразным ритуалом.

– В таком случае смотрят, кто богаче. Чувак, которому принадлежит дом, просто сверхбогат. Ну а чувак, который умер у него дома… Он вроде как еще только начинающий богач. Мама говорит, что в Корее можно выпутаться из любой истории, если дать фараонам достаточно большую взятку. Полагаю, здесь то же самое. Сверхбогатый берет верх над начинающим богачом. – Сооджин с силой воткнула кулак в ладонь, словно давя насекомое.

– Ты говорила с Хитер и Лиззи?

– Не-е-е-ет! – Подкрутив «Босс дэ-эс-1», Сооджин нажала на педаль и издала пронзительный искаженный аккорд.

Первые несколько недель после той вечеринки Лиззи звонила нам с Сооджин практически каждый день. Она извинялась и плакала. Умоляла встретиться с ней и Хитер в «Большом мальчике» и все обсудить. Всякий раз я ловила себя на том, что уже готова уступить, но затем вспоминала выражение лица Тесс (моего лица), когда она говорила, что Лиззи плохой человек. Тесс также сказала, что хочет спасти меня от чего-то еще, хуже убийств. Что не имело смысла, поскольку разве может быть что-нибудь хуже? Я находила все более страшные ответы на этот вопрос, после чего мне еще меньше хотелось говорить с Лиззи.

Слушая, как Сооджин подбирает аккорды песни «Брэтмобиль», я раскрыла учебник по геологии. Вообще-то, сегодня я собиралась изучать тектонические плиты, однако у меня из головы не выходила та встреча с Тесс. Удалось ли мне, разорвав дружбу с Лиззи, предотвратить катастрофу, о которой она меня предостерегала? Почему Тесс обратилась ко мне, вместо того чтобы напрямую остановить Лиззи? Быть может, ей не было никакого дела до тех мерзавцев, которые становились жертвами Лиззи? Мне хотелось верить, что это не так. Я хочу сказать, они действительно были ходячими мешками пенисов, но даже они не заслуживали такой участи.

Черт возьми, как я превратилась из подростка, который любит камни, в убийцу, путешествующую во времени?

Уставившись в учебник, я пыталась представить себе, как будет выглядеть история моей семьи в виде иллюстрации геологической линии времени. Слева с самого краю будет пестрый град стрел, изображающих геофизические силы, которые заставили моего деда поджечь свой магазин. Далее мы увидим, как эти силы воздействовали на подводную область вулканической активности – сердитое красное пятно, расплывающееся в мозгу отца подобно текущей лаве. Затем будет объяснение задействованных химических процессов. Мерзкие облака парниковых газов от извержения поднимались из бурлящих океанских глубин, изменяя состав земной атмосферы, повышая температуру, вызывая засухи. Извержение моего отца оставило израненную землю уязвимой к обширным лесным пожарам. Именно там я и жила. Окружающий меня мир продолжал полыхать из-за какого-то нароста на дне Атлантического океана, возникшего миллионы лет назад. Быть может, я стану Тесс вследствие того, что́ отец сделал со мной, где-то между бурлящими водами и сожженными лесами.

– Очнись, чудо! – Сооджин помахала рукой у меня перед глазами. Из громкоговорителей доносились пронзительные звуки звонка на пятый урок.

Оглушенная, я прошла в кабинет геологии, гадая, суждено ли мне опять увидеть Тесс. Стану ли я ею, когда вырасту, и вернусь ли обратно в прошлое, чтобы повидаться с собой? Из того, что я узнала из школьного курса геонауки, получалось, что подобные вещи могут случаться разве что в плохом псевдонаучном кино. Визиты Тесс перетасовывали линию времени, создавая новую историю и будущее. Только у нее самой в памяти оставалась та линия, которая существовала до ее редактирования.

Мне очень хотелось снова встретиться с Тесс. У меня было к ней столько вопросов.

Глава 20

Тесс

Чикаго, штат Иллинойс…

Ракму, владения Османской империи (1893 год н. э.)

Насчет судебного запрета Сол оказался прав. Ни одному из театров не пришлось закрывать свои двери. Как только Комсток и женщины-управляющие подали свой иск, Сол прибыл в суд и добился его отмены. «Мидуэй» приносил неплохие деньги, привлекая в Чикаго больше туристов, чем когда-либо. После того как наш протест получил освещение в газетах, местные судьи не могли позволить какому-то занюханному жителю Нью-Йорка подорвать новообретенный статус города как всемирной достопримечательности. Последствия нашего редактирования разрастались, превращая кампанию Комстока в бесплодную глупость. Теперь уже не было и речи о репрессиях и массовом закрытии театров, что было мне знакомо по учебникам истории.

– Получилось! Мы победили! – Салина торжественно подняла в гримерной стакан привозного гранатового сока. Тем временем Софа разлила шампанское тем, кто употреблял спиртное.

– Мы одержали победу в этом сражении, – тяжело вздохнула Морехшин. – Но мы вызвали у Комстока ярость. Он нам просто так этого не спустит.

Отпив глоток пузырящегося напитка, я с беспокойством посмотрела на нее. Да, мы осуществили редактирование, но это еще не означало, что мы изменили ход истории.

Асиль добавила в свой стакан с шампанским немного сока.

– По крайней мере, Комсток убрался обратно в Нью-Йорк.

Однако в этом было мало утешения: у Комстока были способы превратить Нью-Йорк в чудовище, раскинувшее щупальца по всей стране. В конце концов, он являлся специальным агентом почтовой службы Соединенных Штатов. Наши подруги продолжали отмечать победу, а меня захлестнула паранойя. Я гадала, кто еще может подслушивать за дверью и вскрывать нашу переписку.

* * *

Появившись на страницах «Нью-Йорк уорлд», Софа перешла на другой уровень известности. Вся страна становилась одержима танцами живота, а ее статья была одной из немногих на английском языке с их нормальным описанием. Местное чикагское издательство выпустило еще двести экземпляров статьи отдельной брошюрой в твердом переплете. В салон Софы спешили новые приверженцы, ищущие просветления.

Как-то раз вечером в конце августа Софа с гордостью похвасталась нам, что художники и писатели со всего света пишут ей по поводу брошюры. Я, Асиль и Морехшин заглянули к ней в салон, чтобы покурить перед отходом ко сну.

– А ты не боишься отправлять письма по почте? – встревоженно тронула Софу за руку я.

Ее лицо тотчас же стало серьезным.

– Разумеется. Но разве мы не этого хотим? Теперь люди сами могут решить, является ли танец живота чем-то непристойным, вместо того чтобы полагаться на категоричные суждения Комстока, изреченные им со своего адского престола.

Асиль также не на шутку обеспокоилась.

– Совершенно верно, но, может быть, тебе все же следует перестать пользоваться почтой для обсуждения этой темы.

– Не вздумайте забыть о том, что Комсток желает вашей смерти! – добавила Морехшин.

– Я больше не собираюсь молчать! – с вызовом рассмеялась Софа.

Я украдкой взглянула на нее, вспоминая, как Комсток похвалялся тем, что доводил до самоубийства сторонниц абортов. Среди них была и подруга Софы. Сейчас Софа старалась показать себя храброй, однако она, несомненно, понимала все риски.

Морехшин недовольно загасила сигарету.

– Если Комсток тебя убьет, тебе не останется ничего другого, кроме как молчать.

– Да сохранит нас Богиня!

– Что ты вообще знаешь о Богине? – спросила Морехшин так, словно этот вопрос был чисто техническим, а не религиозным.

– Я посвятила свою жизнь изучению Богини во всех ее проявлениях. Не стану притворяться, будто мне известна ее воля, но, по-моему, я узнала ее благожелательность. – Бледные щеки Софы залились краской. – В ваше время люди продолжают изучать древние набатейские надписи, посвященные ей?

– Да, – кивнула Морехшин. – В Ракму.

– Я провела там несколько лет, работая в библиотеках и хранилищах, изучая набатейский, древнегреческий и арабский языки. Именно там началась моя научная карьера.

Я встрепенулась, внезапно охваченная любопытством.

– Как ты пришла к этому?

– Моя мать была очень благочестивой, и она воспитывала меня одна. По вечерам мы много читали Библию, и, хоть я не сказала бы, что ей было известно сострадание… – голос у Софы дрогнул, и она быстро отпила глоток. – Пусть, наверное, она не была доброй, зато она была по-своему довольно прогрессивной. Мать учила меня, что Бог появился во вселенной еще до разделения полов. Наши местоимения не могут в полной мере передать его сущность. Достигнув совершеннолетия, я покинула наш дом в Массачусетсе и отправилась искать другого Бога.

– Ты добралась до Ракму? – Я не смогла сдержать в своем голосе сомнение. – Как ты смогла себе это позволить?

Асиль бросила на меня сердитый взгляд, у Морехшин на лице появилось оскорбленное выражение, и только тут я запоздало и со стыдом поняла, как прозвучал мой вопрос.

– Я много чего прочла. Говорила мужчинам то, что они желали услышать. И делала то, что приходилось.

– Прости, Софа. Я не хотела тебя обидеть. Просто мне любопытно, поскольку ты пошла таким необычным путем.

Софа ласково прикоснулась к моей руке, и это напряженное мгновение прошло.

– Я принимаю твои извинения. За время своего обучения я редко встречала других женщин, поэтому понимаю, какая это большая редкость. Я была благословлена.

– Еще одна женщина, которая не следует законам своего времени, – почесав подбородок, повернулась ко мне Морехшин. – Хорошенькая группа у нас тут собралась.

– Я рада, что вы меня одобряете, – произнесла Софа серьезным тоном, в котором, тем не менее, прозвучал намек на улыбку.

* * *

Уже ночью я проснулась от громких криков. Двое полицейских колотили в дверь Софы. Отстранив меня, Морехшин приближалась к ним сзади, одной рукой запахивая полы свитера. В другой руке, сжатой в кулак, сиял красный огонь.

– Софрония Коллинс, вы арестованы за непристойность! Немедленно выходите, иначе мы применим силу!

В тот момент, когда Морехшин подошла к полицейским, Софа распахнула настежь дверь своей квартиры. Она была облачена в свадебный наряд, который иногда надевала, вызывая Богиню. Ее светлые волосы спутанными прядями ниспадали на плечи, придавая ей дикий и опасный вид.

– Нет необходимости проявлять насилие! Я пойду с вами по своей воле, поскольку не сделала ничего дурного.

Увидев позади полицейских Морехшин, Софа едва заметно покачала головой. Многофункционал перестал светиться, однако я отметила, что Морехшин не стала его убирать.

Несмотря на заверения Софы, полицейские грубо схватили ее и защелкнули на запястьях тяжелые наручники.

– Это еще что за наряд, шлюха?

– Он доставляет радость Богине.

– Расскажешь это судье! – презрительно фыркнул один из полицейских. – Он разглядит блудницу под твоими белыми кружевами!

Схватив Софу за руки, они буквально подняли ее в воздух в своем рвении стащить ее вниз. Затем эти двое заметили Морехшин.

– А это твоя ручная обезьянка? Эй, обезьянка, обезьянка!

Не обращая на них внимания, Морехшин пристально смотрела на Софу. Та беззвучно пошевелила губами.

Застыв в беспомощной ярости, я смотрела на то, как полицейские уводят Софу.

– Скажи Асиль, – улыбнулась та. – Она знает, что делать. Пожалуйста, Тесс, не переживай!

– Мы тебя вытащим, Софа. – Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал твердо.

Как только нашу подругу увели, я ощутила в груди ледяной холодок страха. Несмотря на то что я сама предостерегала Софу как раз о таком, я оказалась не готова к тому, чтобы ее схватили прямо у меня на глазах и преследовали. В наш план такое не входило.

Прошлепав босиком обратно в комнату, Морехшин тяжело опустилась на груду одеял и подушек, которую использовала в качестве постели.

– Ее убьют.

– Нет, не убьют. Нет. Нет, здесь дела делаются не так. Завтра мы найдем адвоката. Вот что мы сделаем. Для начала. – Мои слова вырвались дрожащим потоком.

– Адвоката… – Морехшин повторила это слово так, словно не знала его значения; или, возможно, знала, но была настроена крайне скептически.

* * *

По просьбе Асиль Сол нашел одного молодого приверженца Первой поправки[57], который согласился взяться за дело безвозмездно. Сидя в полумраке кабинета Сола, адвокат сообщил нам именно то, чего я опасалась.

Люди Комстока отслеживали все брошюры, доставляемые в Нью-Йорк из Чикаго. Также они перехватили несколько статей Софы – в частности, статью о том, что ангелы подарили нам «резинки», потому что секс становится более одухотворенным, когда нет страха забеременеть. Как только информация о контроле рождаемости пересекла границы штата, дело стало федеральным и оказалось в юрисдикции Комстока как специального агента почтовой службы. Адвокат был возбужден перспективой борьбы с цензурой, но, похоже, ему не было никакого дела до того, чтобы вызволить Софу из тюрьмы. Тем временем друзья Софы в газетах обрушились на Комстока кричащими заголовками.

КОМСТОК АРЕСТОВАЛ ЖИТЕЛЬНИЦУ ЧИКАГО ЗА НЕПРИСТОЙНЫЕ КНИГИ!

ПОЧЕМУ КОМСТОК ЗАКОВАЛ В ЦЕПИ ЭТУ НЕСЧАСТНУЮ ЖЕНЩИНУ?

Затем адвокат дал несколько интервью, и вечерние выпуски газет были уже о нем:

КОМСТОК ГОВОРИТ, ЧТО ЭТО ГРЯЗЬ, НО ЧИКАГСКИЙ АДВОКАТ НАЗЫВАЕТ ЭТО СВОБОДОЙ СЛОВА!

ЗАЩИТНИК ОБЕЩАЕТ БОРОТЬСЯ С КОМСТОКОМ «ДО САМОГО КОНЦА»!

Утром на следующий день мы пришли к нему в контору, чтобы узнать, когда Софу освободят под залог. Откинувшись на спинку кресла, адвокат пригладил волосы и посмотрел на нас с нескрываемым удовлетворением.

– Дамы, дело продвигается весьма хорошо. Вы читали газеты? – Он указал на лежащие на столе газеты со своей фамилией крупным шрифтом на первых полосах. – Но я не стану вас обманывать. Вашей подруге придется нелегко. Ее перевели в психиатрическую лечебницу округа Кук. Потому что, знаете ли, у нее истерические припадки. Она страдает нимфоманией.

Я пристально посмотрела на адвоката Софы, недоумевая, зачем он взялся за это дело, если верит во весь этот бред Викторианской эпохи насчет того, будто все женщины, интересующиеся сексом, страдают психическими расстройствами. Психиатрическая лечебница округа Кук размещалась в кишащем клопами здании в Даннинге, к югу от города, и печально славилась жестоким обращением с больными.

– Нам нужно как можно быстрее вызволить ее оттуда!

– Это было бы идеально, однако такой диагноз означает, что в первые несколько дней лечения к ней никого не пускают. – Адвокат махнул рукой. – Мне нужно заниматься другими делами, так что загляните на следующей неделе.

Затем он попросил подождать еще неделю, а потом еще одну. Наконец Морехшин буквально поселилась перед дверями его конторы, вынуждая его признать, что благополучие его клиентки важно не меньше, чем конституционные законы.

Нам потребовалось больше месяца, чтобы вызволить Софу из психлечебницы.

* * *

В тот день, когда Морехшин привела Софу обратно в театр, над городом висел особенно зловонный смрад. Отходы скотобоен гнили в сточных канавах, и смыть их мог только сильный дождь. Обычно солнечное лицо Софы стало мертвенно-бледным; когда она обнимала нас в чайной перед «Алжирским театром», руки у нее тряслись.

– Милая моя! – воскликнула потрясенная Асиль. – Что они с тобой сделали?

Морехшин обвела нас мрачным взглядом.

– Вы знаете, что делают в подобных местах.

– Мне кажется, я видела… настоящий мрак… – Софа говорила хриплым шепотом, словно сорвала голос от криков, от болезни или чего-то похуже.

Я сделала заказ. Стулья были железными, жутко неудобными чудовищами, а стол представлял собой шаткий хлам, оставшийся после праздника, однако чай с мятой оказался превосходным. Официантка устроила настоящее представление, разливая его с большой высоты по крохотным изящным чашкам. Нам в лица приятно пахнуло па́ром. Какое-то время мы молча потягивали чай.

– Я не могу туда вернуться. – Голос Софы немного окреп. – Понимаю, наша борьба значит гораздо больше, чем одна моя жалкая жизнь, и женщины будущего рассчитывают на нас… – Она схватила Морехшин за руку. – Но я скорее умру, чем буду терпеть это… зло. – Глаза у нее наполнились слезами, и она тряхнула головой, повторяя это движение снова и снова до тех пор, пока Асиль не прикоснулась к ее щеке, пробормотав что-то ласковое.

– Сейчас тебе ничто не угрожает. Адвокат говорит, что, если только не будет обвинительного приговора, тебя туда не вернут.

– Теперь я понимаю, почему Пенни свела счеты с жизнью. – Окунув палец в чашку, Софа вывела на столе пятиугольник остывающим напитком. – Есть вещи страшнее смерти. И их… много… Очень много.

Мне уже приходилось видеть Софу восторженной и завороженной, пьяной и разгневанной. Однако такой я ее еще никогда не видела. Все ее тело было искажено от ужаса, сосредоточенно на какой-то неясной опасности. Проблема заключалась в том, что в ближайшие месяцы ей не следовало ждать никакого облегчения. Угроза нового заточения в тюрьму оставалась очень серьезной. Наблюдая за тем, как Софа сбивчиво говорит с Асиль и Морехшин, я подумала, что психиатрическая лечебница подорвала ее самосознание. Она не сможет опереться на холодную отрешенность, подпитанную твердой уверенностью в правоте своего дела, которая помогла Эмме Гольдман не потерять рассудок в тюрьме. Софа черпала силы из ритуалов, восхвалявших любовь и общение с людьми. Она погибнет в этой битве, если мы будем вести ее здесь, на таких условиях.

Я ощутила во рту горечь желчи. Эта война – эта долбаная дуга истории – уже уничтожила много хороших женщин и стерла свидетельства их существования. Пенни, Беренис, Асиль или Софа – но законам Комстока суждено было просуществовать еще больше столетия. Этот бескорыстный адвокат, назвавший Софу нимфоманкой, удостоится статьи в «Википедии» как борец за гражданские свободы. Меня захлестнуло воспоминание: у меня на глазах девушка падает с большой высоты и разбивается насмерть. Все произошло настолько быстро, что я не успела выкрикнуть ее имя. И вся моя безрассудная храбрость была порождена этим мгновением, этой девушкой, покончившей с собой, которую я тщетно пыталась забыть изо дня в день. Были вещи, которых я не могла изменить, но было и то немногое, что я еще могла исправить.

– Софа, нам нужно увезти тебя отсюда. Ты провела несколько лет в Ракму, изучая древние набатейские тексты о женской духовности, так?

Оторвав от стола взгляд своих все еще красных глаз, Софа слабо, гордо улыбнулась.

– Ну да.

– Сколько именно лет ты там пробыла?

– Почти шесть.

Облегченно вздохнув, я посмотрела на Морехшин. Та медленно кивнула. Сама не догадываясь об этом, Софа уже отбыла «четыре долгих года».

– Я немного говорю по-набатейски, – продолжала Софа, – хотя, наверное, глупо говорить, что человек владеет мертвым языком.

– Он не мертвый. По крайней мере, не там, куда мы отправимся. Есть безопасная гавань в Набатейском царстве, около двух тысяч лет назад, куда последователи Комстока не смогут добраться.

Широко раскрыв глаза, Софа снова залилась слезами. Однако теперь это уже не были судорожные, безнадежные рыдания. Казалось, она изгоняет дьяволов из своего тела. От их возвращения Софа оградилась, просыпав соль сквозь пальцы на свежие следы от ожогов на своих предплечьях.

Воспользовавшись организаторскими способностями, Асиль смогла как можно более скрытно переправить нас к черту из Америки. У Сола были знакомые в пароходных компаниях, и он готов был оказать нам еще одну любезность – особенно после того, как Асиль согласилась заняться оформлением прав на песню, когда «Мидуэй» закроется в конце октября. Нам предстояло добраться на поезде до Нью-Йорка, затем приплыть на пароходе в Лиссабон, там сесть на другой корабль, следующий в Тель-Авив. Недавно построенная железная дорога должна была доставить нас из Тель-Авива на восток, в Ракму, находящийся на захваченных Османской империей территориях, в мое время известных как Иордания.

Процветающий город Ракму кишел учеными, путешественниками, рабочими и шпионами. Здесь находилась первая Машина из тех, чье обнаружение было задокументировано; ее величественные каменные сооружения насчитывали не меньше четырех тысяч лет. Укрытый горами, окруженный высокими обрывистыми скалами золотисто-розового цвета, город был защищен от нападений извне, но открыт для бесчисленных ручьев, несущих свежую горную воду.

За многие столетия инженерная мысль человека направила воду из диких потоков, бегущих по склонам гор, в сложную систему каналов, водопадов и бассейнов, которая орошала сады города, способствуя росту численности его населения. Здешняя архитектура гармонировала с мягким песчаником стен ущелий, окружающих долину; здания уходили вглубь скал, образуя обширные дворцы-пещеры. Величественные фасады вырезались прямо из камня. Многие поколения зодчих создали второй уровень улиц и тротуаров над дном ущелья, к которым вели ступени, петляющие среди остроконечных скал. Как следствие, создавалось впечатление, будто город заполнил ущелье и выплеснулся на его стены.

Попасть в это чудо архитектуры и искусства можно было только через узкий проход под названием Аль-Сик, петляющий среди плоских холмов, утыканных сторожевыми башнями. Ни одному захватчику еще никогда не удавалось ворваться в Ракму.

На железнодорожном вокзале мы наняли носильщика, чтобы тот доставил в город наш скудный багаж. Когда мы проходили по Аль-Сику, полоски солнечного света озаряли изящные резные двери, окна и фасады, обозначавшие входы в Пещеры архивов, новых и старых. Одни казались скромными и заброшенными, другие были увешаны флагами и охранялись вооруженными часовыми. Здесь было много запрещенного, официальных документов, государственных секретов и непереведенных трактатов на давным-давно забытых языках. В одних архивах содержались противоречивые воспоминания знаменитых путешественников, повествующих о сильно ветвящихся линиях времени, чьих зловещих дуг нам удалось избежать с огромным трудом. В других содержались такие эфемерные труды, как договоры о купле зерна и рабов, составленные две тысячи лет назад, или правила настольных игр семнадцатого столетия.

В рукописях древних набатейцев описывалось, как первые жители рыли кельи в каменных стенах, окружающих их укрытое от чужих глаз поселение, – и как они обнаружили, что любые символы, помещенные внутри них, остаются нетронутыми, вне зависимости от того, как изменялась история.

Налетали порывы ветра, разрушая Аль-Сик, один микрослой за другим. Рожденные из осадочных пород, скопившихся на дне Мирового океана, эти стены из песчаника восходили к ордовикскому периоду. Розовые скалы Ракму впервые увидели солнечный свет на побережье голого суперматерика Гондвана, медленно дрейфующего в районе Южного полюса. Хотя человечество обнаружило эту Машину первой, на настоящий момент она считалась самой молодой из известных. И только она породила вокруг себя россыпь архивных пещер. Остальные четыре Машины были на миллионы лет старше и заключены в каменные породы, которые образовались полмиллиарда лет назад, в кембрийский период, когда только появились первые многоклеточные формы жизни. Уникальность Ракму поднимала вопросы, не имеющие ответов. Была ли эта Машина более совершенной по сравнению с остальными? Нам достались в наследство технологии древних инженеров, способные создавать и программировать «червоточины»? Машины были созданы одной из ранних форм жизни, давным-давно исчезнувшей? Или это творение внеземных цивилизаций? А может быть, Машины – совершенно естественное явление, но только, чтобы его понять, потребуется еще два тысячелетия геонаучных исследований?

Мы сняли уютную комнату на постоялом дворе, пользующемся любовью англоязычных ученых. Из крошечного окошка открывался вид на древний храм Аль-Хазна, чьи тщательно обработанные колонны выступали из грубой поверхности скалы подобно какому-то архитектурному видению. За фасадом скрывались Машина и техники, обеспечивающие ее работу. Мы находились во времени на несколько десятилетий раньше образования Хронологической академии, поэтому здесь путешественникам приходилось иметь дело с бюрократией Османской империи в лице многочисленных чиновников, военных и священнослужителей.

Устроившись в комнате, мы немного развлеклись, прогулявшись по городу в поисках места, где можно было бы поужинать. Вечерело, и вертикальные улицы Ракму кишели людьми из самых разных времен и самых разных мест. Высокие украшенные скалы наполовину скрывали закат, заполняя дно ущелья розовыми сумерками, в то время как верхушки минаретов у нас над головой сияли оранжевым. За столиками кафе, которыми были сплошь усеяны улицы, сидели ученые, куря и наслаждаясь сладким черным кофе, а тем временем уставшие после трудового дня чиновники запрыгивали в визжащие вагоны трамваев, расползающихся по окраинам города. Местные жители нынешней эпохи, в европейских и восточных одеждах, двигались сквозь толпы, одетые в полихронологическую мешанину из вискозы, льна, конопли и каких-то непонятных тканей, сотворить которые мог, вероятно, только многофункциональный инструмент. Несомненно, Ракму был самым хронологически пестрым городом в мире и, как оказалось, попал в число немногих мест, где я чувствовала себя дома. Здесь никто даже не пытался делать вид, будто история строго зафиксирована. Да и как это было бы возможно, когда повсюду вокруг Пещеры архивов, свидетельствующие о бесчисленных редактированиях, изменяющих линию времени?

За ужином из сочной ягнятины с овощами Софа попросила меня рассказать подробнее о Пещерах архивов.

– А нельзя просто определить, где искривилась эта линия времени, изучив то, что здесь оставили другие путешественники? Выявив изменения, мы их отменим.

– Быть может, в этих пещерах осталась только ложь! – процедила Морехшин, не выпуская изо рта сигару. – Пропаганда из другой линии времени. – Она начала курить и пристрастилась к мясу, но по-прежнему не притрагивалась к кофе.

– Не думаю, что все настолько мрачно, – посмотрела на нее я. – Очевидно, люди предвзято рассказывают о своей собственной линии времени. История полна преувеличений и ошибочных толкований. Но, Софа, без этих пещер я бы никогда не узнала о том, что мне нужно побывать в «Алжирской деревне». Существуют неоспоримые свидетельства того, что Комсток стоит в центре глубокой ревизии, которая начнется после Колумбовой выставки.

Морехшин стряхнула пепел на брусчатую мостовую.

– Тесс я нашла также благодаря Пещерам архивов. «Комстокеры» появляются во многих линиях времени. Как и Гарриэт Табмен.

– «Дочери Гарриэт». – Софа выдохнула это название так, словно взывала к сверхъестественным силам. Затем она повернулась к Морехшин. – В твоем времени «Дочери» также существуют?

– Нет. Вот почему я вернулась в прошлое, чтобы их найти.

– Но Гарриэт Табмен является частью вашей линии времени?

Похоже, ее слова развеселили Морехшин.

– Все мы принадлежим одной и той же линии времени. Она всего одна.

– Но вы обе постоянно говорите о том, что линий времени много. И тот «комстокер», Эллиот… Он заявил, что помнит мир, в котором у женщин нет избирательного права. Где же тогда все эти остальные линии времени?

– На самом деле это… потенциальные возможности. Версии, которые были отброшены. Невидимые нарративной силе. – Очевидно, внутренний переводчик Морехшин работал на пределе своих возможностей.

– В определенном смысле линий времени много, – попыталась объяснить я. – Однако в нашей вселенной существует только одна линия. Все другие остаются лишь возможностями. Каждый раз, когда мы изменяем историю, мы словно вставляем в нашу линию времени фрагмент из какой-либо другой. Чем больше редактирований мы осуществляем, тем больше наша линия времени начинает походить на лоскутное покрывало. Вот почему путешественники помнят много линий времени. Каждый из нас помнит ту линию, которая существовала до внесения изменений. И в памяти каждого путешественника «лоскутное покрывало» свое, несколько отличающееся от всех остальных.

– Иногда сильно отличающееся, – добавила Морехшин.

– Такое случается крайне редко, – твердо возразила я. – Есть те, кто по-прежнему считает, что линию времени вообще невозможно изменить.

Софа широко раскрыла глаза.

– Но ведь так много свидетельств… Все ваши воспоминания…

Мне вспомнились научные конференции, на которых уважаемые ученые мужи категорически отрицали существование линии времени, в которой аборты были разрешены. И тут все сводилось к простой дилемме: наше слово против их слова. Вот только на их стороне было положение в научном сообществе.

– Софа… Очень трудно научно доказать, что какое-то событие имело место в предыдущем редактировании линии времени. Даже если в Пещерах архивов сохранились свидетельства этого. Как сказала Морехшин, это может быть сплошной ложью. Есть те, кто считает, что такие путешественники, как мы, фальсифицируют воспоминания, чтобы разрушить текущую версию истории. Вот почему мы должны верить друг другу.

– То, что я прочитала про Аниту в Пещере архивов подчиненных, – кивнула Морехшин, – является правдой.

Софа уставилась вдаль, на птичек, моющих перья в фонтане.

– Вы когда-нибудь задумывались над тем, что, возможно, существует много линий времени, являющихся настоящими? Быть может, всякий раз, когда вы изменяете историю, вы переходите на новую линию времени, оставляя своих сестер в старой, где им приходится… самим сражаться за себя. Без вашей помощи. – У нее в глазах мелькнула сильная боль. – В конце концов, единая вселенная и множественные вселенные, с нашей точки зрения, выглядят одинаково.

Я ласково обняла ее за плечо.

– Линия времени всего одна. Геоученые могут доказать это математически, но можно также представить все так, будто Машины подобны… нитям. Они сшивают отдельные лоскуты в единое «покрывало».

Морехшин ничего не сказала. Она сидела, угрюмо уставившись на брусчатку у себя под ногами, и, как я ни старалась, я не могла понять, в чем дело.

Глава 21

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния (1993 год н. э.)

Я осознавала, что рано или поздно это случится. Я спустилась на ужин босиком, и отец, вскочив со стула, схватил меня за руку с такой силой, что я ахнула.

– Поднимись наверх и обуйся! На первом этаже мы всегда ходим в обуви!

Возражать было бесполезно. И все же я не удержалась и украдкой посмотрела на мать – меня не покидала надежда, что однажды она обратит внимание на то странное, что творится в доме. Но мать читала методическое пособие и нас не замечала. Отец яростно сверкнул на меня глазами, а я подумала, поставил ли под сомнение кто-либо, кроме меня, эту счастливую семейную сцену. Из духовки доносился аромат чего-то с перцем, стол был накрыт. Свет клонящегося к закату солнца проникал сквозь листву апельсинового дерева у нас во дворе, по ограде из шлакоблоков, отделяющей наш дом от соседей, кралась кошка. Все казалось неумолимо нормальным, вплоть до жужжания кондиционера.

Быть может, я сумасшедшая, раз нахожу в этом что-то неправильное. Однако рука у меня болела. Отец утверждал, что мы всегда ходим на первом этаже обутыми, и я не могла поверить в то, что мать не знала об этом или ей это было не важно. Я подумала было о том, чтобы небрежным тоном сказать что-нибудь вроде «Помнишь, как вчера папа заявил, что обувь портит ковролин?» Затем мне захотелось закричать так, чтобы вся посуда на кухне разлетелась на мелкие осколки.

Я постояла еще какое-то мгновение, страстно желая, чтобы мать хотя бы оторвалась от книги и признала мое присутствие. Ничего. Или она действительно была поглощена чтением, или не хотела вмешиваться. Я даже не могла сказать, что хуже.

– Итак? – скрестил руки на груди отец. – Черт побери, где твоя обувь, Бет?

Пройдя в прихожую, я схватила сандалии. И мне не захотелось останавливаться. Не раздумывая, я распахнула дверь и вышла из дома. Быстро покинув наш тупик, я завернула за угол на дорожку, которая вела к общественному бассейну, находящемуся в нескольких кварталах от нас. Мне хотелось уйти как можно дальше к тому моменту, как родители сообразят, что меня нет дома. И не то чтобы прежде я никогда не нарушала правил, но раньше я хотя бы старалась делать это тайно. Я еще никогда не уходила из дома без разрешения родителей. Особенно сразу же после того, как отец на меня накричал.

У меня было такое ощущение, будто я попала в какую-то другую реальность, где никаких правил больше не существовало. Мои сандалии выстукивали по асфальту радостный ритм, со стороны бассейна доносились крики и плеск воды. Подойдя ближе, я увидела группу ребят из средней школы, играющих и толкающихся в воде. В двенадцать лет я летом занималась тем же, пережидая долгие недели, отделяющие детство от, как мне тогда казалось, совершенно взрослой жизни в старших классах. Я тогда была законченной конформисткой. Я обстригала ногти в идеальные параболы, носила бикини и выжимала на голову лимонный сок, чтобы на ярком солнце в волосах выгорали светлые пряди. Я носила жемчуг со школьными блузками и была абсолютно убеждена в том, что, если сброшу пять фунтов, стану наконец красивой. Но затем мы с Лиззи открыли для себя панк-рок.

Девочки в бассейне громко визжали, и даже издалека я видела, что у всех у них ногти на руках и ногах выкрашены одинаковым вишнево-красным лаком. Такой же в точности лак в свое время использовали и мы с Лиззи. За стеной шумозащитного экрана пронесся поезд, и моя ностальгия переросла в общую меланхолию. До меня вдруг дошло, что это, наверное, последняя возможность пройтись по железнодорожным путям, прежде чем я уеду в колледж и действительно стану взрослой.

Повернув в противоположную сторону от бассейна, я забралась на стену, вставляя босые пальцы ног в углубления в выщербленной штукатурке, и спрыгнула с противоположной стороны. Удар от приземления на пыльную землю разлился по ногам до самых легких. Вдалеке виднелся удаляющийся поезд. Это был товарный состав из бесчисленных прямоугольных вагонов, в которых могло быть все что угодно: товары, животные, ядовитые химикаты, нелегальные иммигранты. Следующий поезд должен был появиться не скоро, поэтому я поднялась по хрустящей под ногами насыпи и уселась на толстый рельс, нагревшийся на солнце. Размышляя, откуда взялась щебенка, я лениво покрутила в руке один камешек, изучая красноватые прожилки на темно-сером фоне. Вероятно, базальт – вулканическая порода, изобилующая минералами, которые при окислении дают рыжеватую ржавчину. Я швырнула камень обратно к его грубо обработанным собратьям. Какой-то вулкан миллионы лет назад извергнул горячие студнеобразные капли, а затем люди насыпали результаты этого извержения под безымянный отрезок железнодорожных путей в Ирвине, Верхняя Калифорния.

Звук шагов прервал мои размышления, и я, подняв взгляд, увидела Лиззи, идущую по путям ко мне. Она остановилась шагах в двадцати от меня. В одной руке у нее был зажат «Волкман», в другой дымилась сигарета. Ну разумеется, Лиззи была здесь. Нам нравилось приходить сюда. Выпустив долгую струйку дыма, Лиззи неуверенно помахала рукой.

Сердце у меня завибрировало так сильно, словно я стояла рядом с колонкой во время барабанного соло. А зубы у меня тоже клацали? Прикусив губу, я поднялась на ноги. Больше всего на свете мне хотелось поговорить с Лиззи – с прежней Лиззи, какой она была до убийств, когда мы вместе изучали камни и обменивались друг с другом кассетами. Вот уже несколько месяцев я не видела свою подругу, и еще больше времени прошло с тех пор, как мы сказали что-то кроме «Привет!», случайно столкнувшись в школьном коридоре. Я собиралась покинуть Ирвин навсегда. Быть может, это наша последняя возможность поговорить друг с другом. Быть может, все снова будет нормально – не так нормально, как у нас дома, а действительно нормально, как в книге Джуди Блум[58] про то, что пройти период полового созревания очень трудно, однако люди с этим справляются, а дальше все у них замечательно.

Подняв руку, я помахала в ответ. Лиззи сняла наушники, повесила их на шею, и мы неловко направились навстречу друг другу по затвердевшим останкам великого извержения.

– Привет! – Лиззи потеребила провод от наушников, избегая смотреть мне в глаза.

– Как дела? – постаралась как можно небрежнее произнести я.

– Да вот, решила прогуляться. Слушаю «Черную Образину». – Лиззи украдкой взглянула на меня.

– Круто.

Какое-то время мы продолжали в том же духе; балансируя на рельсе, обсуждали летние каникулы и планы на будущее. Мы обе устроились в общежитии Калифорнийского университета, но в разных корпусах. В первом семестре у нас обеих должен был быть курс химии, и мы поделились предположениями о том, каким он будет, трудным или легким.

В какой-то момент разговор перестал казаться странным, став таким, каким был всегда. Больше никто не хотел говорить со мной о науке, и мне этого очень не хватало.

– Похоже, у тебя все в порядке. – Лиззи слегка поморщилась, словно у нее оставались какие-то сомнения.

Я подумала о своих родителях, которые, вне всякого сомнения, сейчас кипели дома, обсуждая, как меня наказать.

– Да, у меня все хорошо. А у тебя как дела?

Лиззи опустила голову, и волосы упали ей на лицо.

– Нормально. Мне тебя не хватает. Я бы хотела и дальше общаться с тобой. Понимаю, ты по-прежнему на меня злишься и все такое.

– Я не злюсь. Просто… – Я постаралась подобрать нужные слова. – Просто мне кажется, что мы совершили что-то очень плохое.

– Что? – издала смешок Лиззи. – Это те парни были плохими. Мы оказали всему миру любезность.

– Нельзя просто так убивать людей. Это ничего не меняет. Ну, это все равно как нельзя вернуться назад в прошлое и убить Гитлера, потому что вместо него будет какой-нибудь Битлер или Цитлер. Его место займет другой, и Вторая мировая война все равно разразится. Как нам рассказывали про путешествия во времени на уроках геонауки.

– Ну, после того как мы прикончили этих мерзавцев, они исчезли навсегда. Они больше никогда не смогут приставать к другим девушкам.

Я не нашлась что ответить на это, потому что это было правдой.

– Не понимаю, что ты так переживаешь! – раскрасневшись, продолжала Лиззи. – Я хочу сказать, я была рядом, когда ты делала аборт. Почему это противозаконно? Так постановили какие-то долбаные козлы, вроде тех, кого мы убили. Потому что они хотят, чтобы мы были беспомощны и до смерти их боялись.

– Как ты можешь это сравнивать, Лиззи! Убийство – это очень плохо!

– Вот как? А изнасилование – это плохо? А фотографировать голых девочек для своего альбома – это плохо? Кто остановит этих подонков? Полиции наплевать! Мы должны взять все в свои руки.

– Нет, не должны! – Выкрикнув это Лиззи в лицо, я поймала себя на том, что молочу руками в воздухе, изображая беспорядочные знаки препинания.

– Бет, Хитер изнасиловали у нас на глазах! – в бешенстве повысила голос Лиззи. – Как ты можешь полностью игнорировать реальность и делать вид, будто все в порядке?

Я вспомнила отца, схватившего меня за руку, и молчание матери. Это было уже слишком. Развернувшись, я двинулась по железнодорожным путям в противоположную сторону.

– Да пошла ты!.. – бросила я через плечо, желая и в то же время не желая этого.

– Бет! Прости меня! – Лиззи догнала меня, сотрясаясь в рыданиях. – Я понимаю, что наломала дров, но я даю слово, что больше никого не убью. Мне тебя так не хватает! Ну почему мы не можем сделать вид, будто ничего этого не было, и… не знаю… сходить в кино или на концерт?

Обернувшись, я посмотрела на нее, на свою лучшую подругу со времен начальной школы. Лицо Лиззи было искажено чувством, которое испытывала и я. Не раздумывая, я обняла ее. Мы уткнулись друг другу в плечо, всхлипывая, и это был сладкий яд, вроде черничного ликера, который пьешь, чтобы забыться. Но что я должна была сделать, черт возьми? Вернуться домой к своим родителям? По крайней мере, Лиззи не пыталась выдать себя за кого-то еще. К тому же она правда перестала убивать людей. Я на это надеялась.

– Прости меня, Бет! Прости! Пожалуйста, не злись на меня! – бормотала Лиззи, уткнувшись мне в рубашку, а я по-прежнему не могла ничего сказать. Наконец я отпустила ее, потому что у меня потекло из носа, и это было уже неприлично.

– Я на тебя не злюсь. Мне очень хочется верить, что впредь ты так больше никогда не сделаешь, однако я по-прежнему до конца тебе не доверяю. Понимаешь? – Расстегнув фланелевую рубашку, я вытерла ею лицо.

– Да, я все понимаю, – продолжала безвольно лепетать Лиззи. – Но ты понимаешь меня? Ты согласна с тем, что это были очень плохие люди?

Я положила свои влажные руки на худые плечи Лиззи, покрывшиеся мурашками.

– Да. Согласна. Но мы не должны никого убивать.

Лиззи кивнула, и ее губы скривились в хитрой усмешке.

– Может, нам вышибить всю дурь из каких-нибудь чуваков в фан-зоне?

– Отличная идея, – не смогла сдержать ответной улыбки я.

– Я на машине. Не хочешь поехать прямо сейчас? – Она неопределенно ткнула большим пальцем в ту сторону, где железнодорожные пути пересекали Калвер-драйв.

Я задумалась. Возвращаться домой у меня не было ни малейшего желания. Этот вечер можно провести с Лиззи, а дальше видно будет.

– Ладно. Давай найдем афишу и посмотрим, кто выступает.

– Да! – Подпрыгнув, Лиззи снова стиснула меня в объятиях. Мы направились в сторону Калвер, балансируя на рельсах, и она опять стала серьезной. – Ты правда моя лучшая подруга, Бет. Я не хочу тебя потерять.

– Да. – И все же я ощутила в груди укол сомнения. Возможно, Лиззи говорила искренне, но она опять использовала силу внушения. Лиззи знала, что́ я хотела от нее услышать.

Впервые в жизни я пожалела о том, что не могу воспользоваться Машиной. Мне захотелось пропустить весь тот промежуток своей жизни между настоящим моментом и тем днем, когда я стану ученым-геологом, изучающим толщу времени. Разумеется, Машины работали не так, однако это не помешало мне предаться фантазиям.

Глава 22

Си-эль

Выдержки из журнала экспериментальных работ, проводившихся на протяжении лета 2022 года, который был обнаружен в 2024 году в Пещере архивов подчиненных. Официальная версия этого журнала была приведена в приложении А к работе Си-Эль Ходжаевой «Неустойчивость в работе Машины времени в Ракму обусловлены антропогенным воздействием», сборник «Естествознание», том 624 за 2023 год.

ОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАЯВКА НА ПРОВЕДЕНИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ

В рамках данного проекта я постараюсь измерить возможное воздействие на работу Машин вмешательства человека. В частности, я собираюсь изучить связь между скальным интерфейсом и «червоточиной».

Многие исследователи, такие как Гилани, Берман, Каллаган, Гупта и другие, сообщали об аномальных случаях, связанных с работой Машин: путешественники прибывали мокрыми, испачканными сине-зелеными водорослями, диатомовыми водорослями, мелкими беспозвоночными и остаточными породами, относящимися к ордовикскому периоду (а может быть, и более ранним периодам). Проведенные Лопесом и другими исследования исторических данных показывают, что подобные, хоть и редкие, явления фиксируются с самых первых письменных документов, имеющих возраст пять тысяч лет. Моя гипотеза заключается в том, что недавний всплеск числа подобных необычных последствий может быть вызван вмешательством человека в связь между «червоточиной» и интерфейсом.

Самнер и Чжан предполагают, что можно оценить силу связи интерфейса и «червоточины», измерив различные виды редких излучений. В рамках своего проекта я собираюсь снимать показания уровня фотонной материи, испускаемой в момент открытия «червоточины». Самнер и Чжан представили данные типичных значений излучения открытой «червоточины», от которых я и буду отталкиваться. Дополнительное преимущество заключается в том, что датчики, закрепленные в инструментах на моем теле, смогут без труда регистрировать фотонную материю.

Собрав в Ракму с помощью Машины образцы излучения фотонной материи за период в пятьсот миллионов лет, я смогу определить, бывают ли случаи усиления или ослабления связей между интерфейсом и «червоточиной» в момент открытия последней. Я также выскажу предположения относительно того, что может вызывать подобные колебания.

С методологической точки зрения я собираюсь выбирать случайным образом один образец в каждом промежутке продолжительностью двести тысяч лет.

ЗАМЕЧАНИЯ О ХОДЕ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫХ РАБОТ

Техническое обеспечение работ будет осуществлять Брендан Чоу. Ему предстоит отправлять меня из Ракму во все выбранные точки в прошлом и обрабатывать полученные данные. Я научилась самостоятельно выстукивать стандартную последовательность возврата в настоящее, описанную у Ханнифорда и в других местах.

…

Мы начинаем с настоящего и движемся назад в прошлое. Мой первый образец поступает из 670 года н. э. Ничего необычного, все показания в пределах стандартных границ.

…

Я получила первые свидетельства чего-то необычного, 85 миллионов лет назад (м. л. н.). Точная дата приводится в отчете. Я вернулась в настоящее мокрой, покрытой диатомовыми водорослями начала ордовикского периода, 480 м. л. н. Совершенно верно – эти живые организмы существовали приблизительно за четыреста миллионов лет до мелового периода, цели моего путешествия. Эмиссия фотонного вещества значительно изменилась, опустившись гораздо ниже стандартных значений. Я считаю это свидетельством слабой связи, а может быть, даже обрыва связи. После моего возвращения мы с Чоу провели краткий анализ. Мы пришли к выводу, что эти флюктуации очень напоминают те, что наблюдались во Флин-Флоне во время аналогичных сбоев.

…

Впервые я смогла взглянуть на более сложный интерфейс в конце силурийского периода, 420 м. л. н., на мегаконтиненте Гондвана в Южном полушарии. Поразительно было увидеть интерфейс до того, как эрозия превратила его в гладкую каменную поверхность. В этот период еще хорошо видно не имеющее объяснений каменное кольцо, своими двумя половинами охватывающее периметр круглого отверстия «червоточины», подобно защитным барьерам. Жидкий навес к этому времени уже разрушился. Я надеюсь более подробно рассмотреть кольцо и навес, по мере того как буду путешествовать дальше в прошлое.

…

Еще одна сильная флюктуация в излучении фотонной материи отмечалась в начале хирнантского века ордовикского периода, приблизительно 446 м. л. н. Здесь эрозия навеса минимальная; я вижу небо сквозь рябь на поверхности жидкого купола, возвышающегося над кольцом. В этой эпохе кольцо очень прочное, гораздо толще, чем в силурийском периоде. На поверхности кольца имеются необычные отметки, приведенные на цифровых снимках. Мне не известны никакие другие объекты данного периода, на которых имелись бы похожие отметки. Судя по виду, они процарапаны или высечены. Тестирование показывает незначительные следы металла – возможно, от инструмента, которым были сделаны отметки. Они имеют слишком регулярный вид, для того чтобы быть естественного происхождения. Быть может, какой-то путешественник пытался изменить интерфейс?

…

В начале ордовикского периода, 480 м. л. н., интерфейс полностью находится под водой. Это еще одно поразительное зрелище: интерфейс, функционирующий в океанской среде, где, вероятно, он был создан или каким-либо образом появился (более подробную информацию о спорах относительно версий искусственного происхождения или спонтанного возникновения можно найти у Ба и других исследователей). Данная Машина, как, вероятно, и все остальные, первоначально находилась в водах древнего океана Земли.

К счастью, в этом месте океанский шельф расположен неглубоко. Появившись из «червоточины», я тотчас же вынырнула на поверхность и прошла по мелководью к навесу, который кажется теплым, мягким барьером примерно в метре над кольцом. Здесь кольцо сверху плоское, как консоль. На нем еще различимы органы управления интерфейсом, похожие на светящиеся кнопки на игровой приставке. Пол также покрыт подсвеченными «клавишами». Их свет напомнил мне высококачественные белые светодиоды, без труда различимые под водой. Чтобы вернуться в настоящее, я запрограммировала интерфейс без стука! Это был очень волнующий момент. Я ввела нужную комбинацию, нажав пальцами кнопки на полу. Для этого мне пришлось задержать дыхание, что оказалось чрезвычайно трудно.

Показания здесь нормальные.

…

Сбор данных подходит к завершению, и у нас есть предварительная гипотеза, согласно которой мы будем проводить дальнейший анализ. Мы наблюдали значительные колебания излучения фотонного вещества в момент соединения «червоточины», кратковременные, в случайные моменты времени. На основании полученных материалов, с учетом анализа живых организмов, прибывающих вместе с путешественниками, мы можем предположить, что этот промежуток времени относится к началу ордовикского периода, приблизительно 480–470 м. л. н. «Червоточина» Машины Флин-Флона, по-видимому, в ордовикском периоде была связана с Ракму; по материалам Вармы (частная корреспонденция), живые организмы ордовикского периода были обнаружены в Тимбукту. Я считаю, что ослабевание соединения «червоточины» с интерфейсом ведет к «провалу» этого самого соединения, что возвращает к предыдущему местоположению. Для Ракму это океан ордовикского периода.

Это выходит за рамки наших исследований, однако любопытно рассмотреть данные находки в свете утверждения Андерса, что Ракму является своеобразным главным центром управления, которому подчинены другие, более древние, Машины. Быть может, интерфейс в Ракму способен открывать другие «червоточины» или осуществлять удаленный контроль над ними.

Все это требует дальнейшего изучения и анализа, и я собираюсь подать заявку на продление экспериментальных исследований. На основании обнаруженных мною вырезанных отметок я делаю предположение о том, что какие-то неизвестные путешественники нанесли Машине повреждения (умышленно или неумышленно), влияющие на ее работу. Также, если Андерс прав относительно того, что Машина в Ракму является главной, возможно, существуют механизмы, влияющие на четыре остальные Машины.

Мы с Чоу согласились с тем, что мне следует отправиться в хирнантский век, последний ярус ордовикского периода, и более подробно исследовать эти флюктуации и вырезанные отметки.

Глава 23

Тесс

Ракму, владения Османской империи (1893 год н. э.)…

Набатейское царство (13 год до н. э.)

Утро нашего первого дня в Ракму девятнадцатого столетия было наполнено теплым светом. Мы с Софой разделили на двоих, прижавшись друг к другу, одну койку, и ее распустившиеся волосы щекотали мне нос. Я осторожно отделилась, стараясь ее не разбудить. Сегодня мы должны были начать поиски нужных чиновников, которые выделили бы для нас место в Машине.

Однако в первую очередь я хотела получить новости из Америки. Почтовая служба Ракму работала настолько надежно, что в отделении нас уже ждала пачка писем и телеграмм. Я вернулась в нашу комнату с пухлым конвертом от Асиль, в котором помимо газетных вырезок лежало также несколько листков, исписанных ее аккуратным почерком. Мы прочитали все за завтраком из яиц вкрутую с кунжутным хлебом. Асиль написала, что Софу признали виновной в аморальных действиях, а это было федеральным преступлением. Власти разыскивали ее, но без особого рвения: Комсток утверждал, что Софа предпочла утопиться, лишь бы не отправляться за решетку. Очевидно, он хотел добавить ее к списку других «распутных женщин», доведенных им до самоубийства. «Вопрос не в сочувствии к бедняжке или отсутствии такового, – сказал Комсток корреспонденту «Трибьюн». – Вопрос в том, чтобы защитить молодежь нашей великой страны от нравственного, духовного и телесного растления. На мой взгляд, никакая другая книга не содержит более опасных для молодежи вещей, чем та, которую опубликовала эта женщина».

Выронив газетные вырезки, Софа уставилась в пустоту.

– Наверное, именно такие чувства испытывает человек в загробной жизни.

– Нет! – решительно хлопнула по столу ладонью Морехшин. – Такие чувства испытывает человек, оставшийся в живых!

– Ну, в таком случае я напишу Асиль и дам ей знать, что еще не переступила порог. Полагаю, когда мы попадем в прошлое, у меня уже не будет возможности с ней связаться. – Софа с надеждой посмотрела на меня.

– Тут ты права. Я хочу сказать, конечно, можно будет оставить послание в Пещере архивов, но, если честно, нет никаких гарантий, что оно там сохранится. За прошедшие тысячелетия архивы неоднократно подвергались чисткам.

– А что насчет Пещеры архивов подчиненных, о которой говорила Морехшин?

– По дороге сюда я глянула, но ее нет на месте, – пожала плечами Морехшин. – Должно быть, ее вырыли позже.

– Ну хорошо, тогда за работу, – подавленным голосом произнесла Софа, роясь в сумочке в поисках бумаги.

Мне нужно было повидаться кое с кем насчет допуска к Машине, поэтому я оставила своих подруг в общежитии. Подавленная Софа писала письмо, а Морехшин водила многофункционалом по стенам, проводя анализ, выходящий за рамки возможностей переводчика.

Моей целью было непримечательное двухэтажное здание, высеченное в скале недалеко от древнего театра, с фасадом, изобилующим аляповатыми викторианскими украшениями. Большая вывеска над двустворчатыми дверями гласила: «АМЕРИКАНСКИЙ ГЕОФИЗИЧЕСКИЙ СОЮЗ». Со временем этот архив геоученых разросся, превратившись частично в профессиональную ассоциацию, а частично в место встреч. Также в здании размещались несколько сотрудников, работающих за небольшую плату, которые обслуживали Машину в Ракму.

Когда я открыла дверь, зазвонил колокольчик, словно это была бакалейная лавка. За небольшой прихожей с письменным столом, за которым никого не было, находилась библиотека. Потрепанные столы и стулья здесь выглядели в точности так же, как и в 2022 году, только сейчас отсутствовала целая флотилия компьютерных терминалов. Я уже собиралась подняться по скрипучим ступеням наверх, когда меня громко окликнули по имени.

Голос очень напоминал голос Аниты, однако этого не могло быть.

– Тесс! Ты здесь!

Определенно Анита. Это еще что за чертовщина? Неужели произошел какой-то жуткий сбой? Пройдя в библиотеку, я застала Аниту и Си-Эль вместе с учениками, в окружении стопок книг. Несмотря на то что было крайне странно увидеть сразу и Аниту, и Си-Эль в другом времени, я внезапно почувствовала, что все будет хорошо. Моя лучшая подруга здесь. Я буквально налетела на стол, заключая Аниту в крепкие объятия.

– Как вы обе оказались в 1893 году?

– Мы… – смущенно кашлянули Си-Эль, – ну… Мы проводим кое-какие исследования.

– В чем дело? – встревожилась я. – У рабочей группы Прикладной культурной геологии какие-то неприятности?

Анита и Си-Эль украдкой переглянулись.

– Нам нужно кое о чем с тобой поговорить.

– Говорите.

– Наедине.

Ученики разыграли целое представление, шумно листая книги и делая вид, будто они нас не слушают. Анита сверкнула на них взглядом, и они вдруг разом решили, что им пора прерваться на обед и отправиться в Английский квартал.

Когда под какофонию звонка колокольчика входная дверь наконец окончательно захлопнулась, Си-Эль вскочили с места и принялись расхаживать взад и вперед. Я обратила внимание, что у них новый зрительный имплантат, образующий небольшую выпуклость в форме полумесяца над правым глазом.

– Я завершила экспериментальные исследования и установила, что аномалии в работе Машин случаются все чаще. Многие путешественники возвращаются, покрытые вымершими одноклеточными организмами, обитавшими в ордовикском периоде. Один признался мне в разговоре с глазу на глаз, что видел мельком Пещеру архивов, как это было с тобой. Поэтому я начала целенаправленно возвращаться назад в различные периоды с помощью Машины в Ракму, пытаясь определить, происходят ли какие-либо изменения в механизмах и оборудовании. Меня не покидает мысль, что «червоточина» сперва погружается в глубокое прошлое, прежде чем связаться с нужным моментом времени. Полагаю, подобное можно ожидать, если интерфейс… был подправлен.

– «Комстокерами»? – У меня похолодело в груди.

– Ну, быть может, все дело в износе. Все больше людей пользуются Машинами: область их применения значительно расширилась. Морехшин наглядно продемонстрировала нам, что есть функции интерфейса, о которых мы понятия не имеем, и нам следует исходить из предположения, что люди в будущем пользуются ими постоянно. Но… – Си-Эль неуверенно посмотрели на Аниту.

– Но что?

– Возможно, «комстокеры» ведут какую-то игру. Полагаю, они пытаются дестабилизировать работу «червоточин». Я отправлялась отсюда в ордовикский период и видела высеченные в камне отметины со следами металлических сплавов, которые могут быть только делом рук людей…

– Но каким образом порча Машины в Ракму влияет на ту, что во Флин-Флоне?

– Вам известна гипотеза о том, что Машина в Ракму управляет работой всех остальных Машин? Если это действительно так, «комстокерам» достаточно будет уничтожить только ее.

– И мы окажемся в полной заднице, – угрюмо пробормотала Анита. – Нам нужно остановить этих засранцев, пока они ничего не успели сделать!

– Я не могу взять в толк, зачем им это нужно. Если они запрут линию времени, то и сами не смогут осуществлять редактирование. И, быть может, застрянут где-нибудь там, где… Даже не знаю, все примерно так, как сейчас. Всеобщее право голоса для женщин.

Анита посмотрела на меня так, словно я у нее на глазах съела одну из книг.

– А тебе не кажется, что будет очень плохо, если мы застрянем в этой линии времени, где женщины не могут сделать аборт, а черных подростков прямо среди бела дня убивают полицейские? «Комстокерам» не обязательно отнимать у нас избирательные права, чтобы превратить нашу жизнь в ад.

Как всегда, она была права.

– Итак… Зачем вам понадобилось искать меня?

– Нам нужно, чтобы Морехшин отправила нас всех вместе в тринадцатый год до нашей эры. Мне нужно кое с кем там встретиться.

– Мы сами собирались направиться туда.

– Замечательно, – отрывисто кивнула Анита. – Я уже заказала нам места на Машине.

– Отлично, но я все равно не понимаю, как вы узнали, что мы будем здесь?

– А, ты еще не знаешь. – Лицо Аниты оставалось непроницаемым.

– Что вы помните? – недоуменно заморгала я.

– Некая спиритистка по имени Софрония Коллинс покончила с собой при весьма загадочных обстоятельствах, после того как Энтони Комсток добился того, что суд признал ее виновной в непристойном поведении во время Всемирной выставки. Полной уверенности у меня не было, но я предположила, что это твоих рук дело. Особенно после того, как ты написала статью о том, что путешественники инсценируют самоубийство, чтобы скрыть бегство из настоящего. Я рассудила, что ты спрятала эту Коллинс в прошлом, а это означало, что вы должны были направиться сюда. Я жду здесь уже две недели.

– А я прибыла пару дней назад, – добавили Си-Эль. – Анита сказала, что ты будешь здесь.

– А что насчет… Другие отличия есть? Законы Комстока?

– Аборты запрещены, – покачала головой Анита.

Война редактирований была далека от завершения, но я была опьянена сознанием того, что, по крайней мере частично, мое редактирование закрепилось. Я не могла в это поверить. Когда я изучала данный период, не было никаких упоминаний ни о какой Софронии Коллинс, восставшей против Комстока. Я случайно познакомилась с Софой в «Алжирской деревне». Я позволила себе на мгновение насладиться триумфом. Впервые мне удалось осуществить редактирование, имеющее значение, и это означало, что я, наверное, на правильном пути.

* * *

Рано утром на следующий день Анита постучала в дверь нашей комнаты на постоялом дворе.

– Нам выделили слот в половину десятого. Идемте!

Морехшин предстояло устроить еще одну демонстрацию техники коллективного путешествия для небольшой, но воодушевленной аудитории ученых и техников. Когда мы прибыли в машинный зал в Аль-Хазне, там уже было полно народа. Стены из песчаника были покрыты абстрактными узорами и надписями на языке, более древнем, чем набатейский. Отчасти этим объяснялись рудименты интерфейса, восходящие к тем временам, когда древние воспринимали Машины как магию, подчиняющуюся строгим правилам. Теперь здесь появились две приводимые в движение паровыми машинами наковальни, которым предстояло выстукивать рисунок, открывающий нам путь к цели назначения. Мы встали посреди неглубокой чаши, за тысячи лет вытертой в мягком камне ногами многих тысяч путешественников.

– Вы все должны прикоснуться ко мне. – Морехшин махнула рукой, призывая нас собраться в кучку.

Я обняла ее за талию, затем прижала Софу спиной к своей груди, а та обвила рукой Аниту. Анита втиснула между нами Си-Эль. Наконец все мы прильнули друг к другу, как можно плотнее прижимаясь к Морехшин. Сверху мы, вероятно, напоминали артистов, исполняющих танец, поставленный Басби Беркли[59]. Однако со стороны мы казались лишь группой путешественников, напряженных и немного вспотевших. Подняв руку, Морехшин провела ею по воздуху, открывая черный квадрат панели управления интерфейсом, что я уже видела один раз во Флин-Флоне. Внутри многофункционального инструмента слабый свет колебался, словно проходил через жидкость. Изобразив в воздухе зигзаг, Морехшин стиснула многофункционал, замигавший розовым цветом.

– Держитесь крепче!

Я никогда не обнимала своих сестер так крепко, как в это мгновение. С пола вверх хлынула жидкость, забивая мне нос и рот болотистой пеной, затем мы испытали свободное падение, попав в «червоточину», и вот уже вывалились из нее где-то в безлюдной глуши. Здесь не было ни чиновников, ни техников. Мы стояли на ярко освещенной скале из песчаника, девственно-чистой, если не считать пятен лишайника, похожих на подтеки черной грязи. Внизу простиралось изумрудно-зеленое мелководье, густо заросшее морскими растениями, торчащими над поверхностью. В воздухе стоял сильный запах морской соли. И тут я испытала шок, увидев грубую красную поверхность каменного кольца, окружающего нас. Навес над головой был похож на зонтик от солнца, состоящий из жидкости, сквозь который волнующейся рябью пробивался свет.

Вокруг висела странная тишина. Не сразу я сообразила, что не слышно крика птиц, перекрывающего шум моря. Единственными звуками были отдаленный гул прибоя да свист ветра, терзающего безграничное пространство голых желтых скал позади.

– Куда мы попали? – крепче стиснув Морехшин, пробормотала я, уткнувшись лицом ей в шею.

Си-Эль лихорадочно крутанули головой, озираясь по сторонам, при этом пощекотав волосами мне щеку.

– Матерь божья! По-моему, мы попали… В ордовикский период! – Оторвавшись от нашей группы, они указали на что-то здоровенное, покрытое панцирем, плавающее в море под нами.

– Не отходите! – Морехшин начала выстукивать ногой по земле рисунок путешествия, одновременно пытаясь выкрутить что-то из навеса над головой.

Из каменистой земли у нас под ногами хлынул горячий ливень, воздух сменился пустотой. Мы очутились в задымленной пещере, освещенной огнем факелов. Все мы были покрыты толстым слоем пыли, отчего меня охватил неудержимый кашель. Вокруг нас полукругом сидели восемь рабов, с корзинами, наполненными костями и камнями. Эти люди (одни – чернокожие африканцы, другие – с кожей всех оттенков средиземноморского загара) были античными барабанщиками. Собственность жрецов Машины в Ракму, они выстукивали ритмы, программирующие интерфейс. На каменной скамье, накрытой несколькими слоями ковров и шкур, перед нами сидел со скучающим видом смуглый мужчина с золотыми браслетами на предплечьях, чье тело было намазано маслом. Он кивнул, тряхнув заплетенной в косу бородой, и быстро сделал пометку на табличке из сырой глины.

– Добро пожаловать, путешественники! – сказал мужчина по-набатейски.

Когда мои глаза освоились в полумраке, я поняла, что мы наконец попали во время назначения. С большим трудом.

– Это было… просто ужасно! – Си-Эль были потрясены. – Ничего подобного я еще не видела!

Анита повернулась к Морехшин:

– Что ты сделала, чтобы вернуть нас назад?

– Осуществила сброс до последнего времени назначения.

– У Машины есть кнопка сброса? – встрепенулись Си-Эль.

– Это очень сложно.

– Освободите круг! Вы мешаете другим путешественникам! – раздраженно произнес чиновник. – И покажите мне ваши знаки.

– Мы приносим свои извинения, – запинаясь, обратилась к нему по-набатейски Софа. – Спасибо за гостеприимство.

Затем она смущенно вышла следом за нами из круга, обозначенного широкой красной линией на полу. Круг очерчивал границы отверстия «червоточины», точно так же, как когда-то это делало каменное кольцо.

– Вас так много! – продолжал удивленным тоном жрец. – Я и не знал, что такое возможно. – Сделав еще одну пометку на табличке, он проверил наши знаки. Когда Софа лишь покачала головой, жрец нахмурился. – Путешествовать без знака нельзя.

– Она моя ученица и путешествует под моим знаком, – решительно произнесла Анита, словно ей постоянно приходилось проделывать подобное.

– Я должен буду сообщить братству. – Чиновник имел в виду жрецов, обеспечивающих доступ к Машине в эту эпоху. – Путешественники, не имеющие знака, нарушают закон.

– Ну, вам ведь также еще не приходилось видеть, как пять человек выходят из «червоточины» одновременно, – сказала я. – Мы члены экспериментальной группы из 2022 года. – Мой набатейский, которым я не пользовалась со времен учебы в университете, порядком «заржавел», но, похоже, чиновник меня понял.

Нахмурившись, он встал, преграждая нам дорогу.

– Вам нужно будет вернуться завтра и переговорить с братством.

– Я обязательно приду. – Анита выпрямилась во весь рост, подавляя жреца всем своим видом.

В далеком прошлом люди обыкновенно были на целый фут ниже современного поколения, а Анита выглядит внушительно и в настоящем. Склонив голову, чиновник отступил в сторону.

– Я на вас надеюсь.

– Уходим отсюда, пока он не начал задавать новые вопросы, – шепнула нам по-английски Анита, выходя из камеры путешественников собственно в храм, в атриум под высоким сводом со стенами из красного кирпича. Свет проникал сюда в окна и дверь, озаряя ученых, изучающих глиняные таблички и папирусные свитки за деревянным столом. Над жертвенными курильнями в воздух поднимался дым благовоний. Чиновники, обслуживающие путешественников, приходили со всех сторон и уходили в разных направлениях, лишь мельком бросая взгляд на нас. Они давным-давно привыкли к нескончаемому потоку людей в одеждах других эпох, выходящих из Машины.

– Меня отправят обратно в мое время? – Софе приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за Анитой.

– Отправили бы, если бы мы завтра привели тебя сюда, однако мы этого не сделаем.

– Почему?

– Потому что, если все пройдет хорошо, – сказала я, – мы принесем тебя в жертву Богине Аль-Лат.

Глава 24

Бет

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (1993 год н. э.)

Я так давно не говорила с Лиззи, что сейчас, сидя с ней в машине, чувствовала себя так, будто снова попала на детскую площадку, где играла совсем маленькой. Все было знакомым, но только почему-то уменьшилось в размерах и стало не таким ярким по сравнению с тем, что я помнила. Лиззи вела машину по магистрали Ай-5, а я рассеянно листала «Лос-Анджелес уикли», задержавшись на статье о том, что геоученые отмечают странные явления в работе Машины. К сожалению, абзац из двух предложений о водорослях ордовикского периода затерялся в нудных рассуждениях о коррумпированности руководства Хронологической академии. Скомкав газету, я засунула ее под сиденье и вздохнула.

Было уже слишком поздно добывать приглашение на подпольную тусовку; к тому же сегодня был вторник. Концертные площадки также не могли предложить ничего дельного, поэтому мы в конце концов остановились на шоу в «Старлесс», кафе в Эхо-Парке, куда частенько заглядывали девчонки, с которыми мы познакомились на подпольных тусовках.

И действительно, войдя в зал, мы застали там Флаку и Митч, сидящих за одним из крошечных круглых столиков, шатающихся так сильно, что никто не рисковал ставить на них стаканы с выпивкой. Вот и сегодня столик служил лишь подставкой для пепельницы.

– Привет, девочки! – возбужденно замахала Митч, подзывая нас. Массивная цепочка, на которой висела ее сумочка, зазвенела, ударяясь о спинку стула. Здесь были еще незнакомые ребята, и Флака представила их, выпалив слившиеся в один поток имена. У всех девочек из Восточного Лос-Анджелеса были идеальные брови. Компания была поглощена обсуждением того, что звукозаписывающие студии не желали иметь дела с группой «На хрен диету».

– Это расизм! – скрестила руки на груди Флака.

– Говорят, это потому, что в названии есть «на хрен», – пожала плечами Митч.

– Но ведь сейчас это употребляют сплошь и рядом! Ну, могли бы забить сверху звездочками, – нахмурилась я. Однако на самом деле для меня было большой отдушиной обсуждать что-то помимо убийств и моего отца.

– О блин, это тот чувак с прошлой недели! – прошипела Флака, указывая на парня, только что вошедшего в зал вместе со своими приятелями. Он был похож на Билли Айдола, с торчащими в стороны обесцвеченными волосами и застывшей на лице ухмылкой.

– Этот придурок? – Лиззи бесцеремонно окинула парня взглядом. – Что такого он сделал?

Закурив сигарету, Митч начала рассказ.

– На прошлой неделе он появился тут и начал приставать к девочкам, заявляя, что ему нравятся чиканы[60], потому что они знают свое место и понимают, что мужчины – это мужчины. Обычная ахинея белых парней. Извини, Маркус! – Она виновато кивнула рыжеволосому парню, и тот пожал плечами. – Но дальше пошел уже просто бред, твою мать. Что он там тебе сказал, Флака?

– Он стал распространяться о том, что будет относиться ко мне как к царице, блин. Сказал, что у него есть отдельное помещение, где я смогу рожать детей и больше ни о чем не беспокоиться. От этого вздора мне стало плохо. Так говорят серийные убийцы. Этот парень явно спятил.

Слова Флаки о серийных убийцах вызвали споры о том, кто вызывает больший ужас, Джон Уэйн Гейси[61] или Ночной охотник[62]. А что насчет Джека-потрошителя[63], который путешествовал во времени, чтобы расправляться со шлюхами викторианского Лондона? Лиззи не отрывала глаз от того типа с самого начала шоу. На танцплощадке она то и дело натыкалась на него и тотчас же отскакивала назад, соблазнительно улыбаясь. Парень заглотил наживку целиком. Вскоре он уже бегал за Лиззи по всему залу, мягко шлепая ее по ягодицам.

Мы переводили дух у стойки в перерыве между выступлениями, когда «серийный убийца» решил действовать. Втиснувшись между нами, он забрал сигарету из руки Лиззи.

– Ты смотришься гораздо лучше, когда не куришь и не пихаешь мужчин по всему залу.

Фу! Ну разумеется, он был из тех, кто заигрывает посредством псевдооскорблений.

Фальшиво хихикнув, Лиззи отобрала у него свою сигарету.

– Ты так думаешь? Не сомневаюсь, то же самое ты говоришь всем девочкам.

На какое-то мгновение парень стал серьезным, и я вдруг заметила, какая невероятно гладкая кожа у него на лице. В прямом смысле ни одного угря или прыща, словно она из пластика.

– Я не разговариваю с девочками. Я разговариваю с царицами. Ты можешь стать моей царицей. – Улыбнувшись, парень продемонстрировал такие же неестественно идеальные зубы.

– Не хочешь выйти на улицу? Твоя «царица» просит аудиенцию.

Там, на железнодорожных путях, я должна была понять, что Лиззи лжет. Сейчас все было в точности так же, как и на той жуткой вечеринке с Ричардом. У Лиззи с собой снова был нож? Позади кафе находился темный переулок, куда все ходили, чтобы ширнуться или потрахаться. Этикет требовал, чтобы там никто не смотрел друг на друга: у тебя был свой темный, укромный закуток, и ты не мешал своему соседу иметь такой же. Идеальное место для того, чтобы убить мерзавца.

Вышеупомянутый мерзавец окинул Лиззи оценивающим взглядом.

– Меня зовут Эллиот.

Схватив Лиззи за руку, он поднес тыльную сторону ее ладони к своим губам, чтобы поцеловать. Другой рукой Лиззи поправила в заднем кармане что-то, по форме безошибочно напоминающее ножны с ножом. Я поняла, что должна вмешаться.

– Привет, Эллиот! Вау, классно познакомиться с тобой! Не сомневаюсь, ты крутой чувак, но, к сожалению, моя подруга сейчас просто суперзанята. Суперзанята. Ну, типа, до скончания века. – Я изо всех сил дернула Лиззи за руку, отлепляя ее от стойки.

Та настолько опешила, что я успела дотащить ее до двери, прежде чем она опомнилась и стала сопротивляться.

– В чем дело, Бет? Какого черта?

– Мы уходим! Прямо сейчас! – Я была так накачана адреналином, что мне казалось, будто я переживаю мгновение сверхсилы, когда люди поднимают машины, спасая зажатых под ними детей. Я буквально выволокла Лиззи в переулок, где, как я была уверена, она собиралась убить Эллиота, и приперла ее к исписанной похабщиной стене. – Кажется, ты говорила, что больше не будешь заниматься этим дерьмом. Помнишь, ты сказала это не более как три часа назад?

– Я ничего не сделала!

Я молча сверкнула глазами.

– Я собиралась только его припугнуть…

– Нет. Я видела у тебя в кармане нож.

– Замечательно. Быть может, я собиралась его отыметь. Но ты сама слышала, что сказала Флака. Ты сама слышала, как он говорил со мной. Этот тип – конченое дерьмо, просто эпических масштабов!

Дверь кафе с грохотом распахнулась, и в переулок вывалились Эллиот и его дружки.

– Вот где твоя маленькая феминаци[64]! – нетрезво протрубил один из них. – Небось, собиралась подергать тебя за яйца и послать на хрен!

Эллиот шагнул было к нам, затем передумал.

– Пойдем лучше в бар и найдем настоящих женщин.

– Точно. Терпеть не могу этих «изменниц»!

Они удалились прочь, их грязные ругательства затихли в глубине улицы.

– Он сказал «изменниц»[65]? О чем это он? Я изучаю молодежные неологизмы и должна понять, что он имел в виду. – Лиззи с умным видом наморщила лоб. Раньше она этим сражала меня наповал; сейчас я лишь почувствовала усталость.

– Я больше не могу с тобой дружить. – Когда я произнесла эти слова вслух, наш разрыв наконец стал реальностью. Более реальной, чем месяцы фальшивых любезностей. – Я возвращаюсь домой на автобусе.

– Бет, не надо тебе ехать на автобусе! Дай я хоть отвезу тебя домой!

– Я больше никогда в жизни не сяду к тебе в машину!

Мне не было никакого дела до того, что Лиззи ответила на это. Я не хотела видеть выражение ее лица. Выйдя из переулка на улицу, я повернула в противоположную сторону от той, куда удалились Эллиот и его приятели.

Я не знала, как добраться до дома на автобусе, однако настроение у меня было таким приподнятым, что на протяжении нескольких кварталов я не оценивала своего положения прагматически. Я шла по жилому району, где не было автобусных остановок, зато чаще стали встречаться ограды из проволочной сетки. Наверное, не лучшее место для прогулки одной в полночь. Я могла, конечно, позвонить из телефона-автомата в «Старлесс» и вызвать такси. На чрезвычайный случай у меня имелась мамина кредитная карточка, и, пожалуй, усугубить свое положение сегодня я уже не могла.

– Бет! – послышался голос у меня за спиной.

Замечательно. Теперь мне предстояло еще одно препирательство с Лиззи.

Однако, оглянувшись, я увидела Тесс, одетую так же, как и при нашей первой встрече. У меня перехватило дыхание.

– Какого черта! Откуда вы здесь взялись?

Но, прежде чем я успела добавить что-либо, Тесс сгребла меня в объятия.

– О господи, Бет, это ты! Ты жива! О господи! – У Тесс дрогнул голос, и она смущенно отстранила меня.

У меня внутри все перевернулось. Лицо Тесс было таким знакомым, как и ее голос. Таким же знакомым, как и мое собственное. Однако в то же время что-то было не так.

– Почему бы мне не быть живой? Вы ведь живы. Раз вы живы, я не могла умереть. – Я говорила рассудительно, но чувствовала совсем другое.

– Конечно, конечно. – Тесс опустила голову, и ей на щеку упала прядь волос. – Да, ты права.

С ужасом я вдруг осознала: я уже знаю, что было не так. Во время всех наших предыдущих встреч или было темно, или же я была настолько заведена, что не могла трезво мыслить. Сейчас я впервые смогла рассмотреть Тесс внимательно.

– Тесс, вы ведь не я, правда? – Я вгляделась в ее худые плечи, в то, как она закидывала волосы набок, ненадолго делая ирокез. – Вы Лиззи.

Когда она встретилась со мной взглядом, в ее в глазах было то же самое выражение, что и на железнодорожных путях. Несколько часов назад. Несколько десятилетий назад. Я подняла было руку, чтобы хлопнуть ее по плечу, но вместо этого стиснула кулак и ударила себя по бедру. – Почему вы мне солгали?

– Извини, Бет. Я очень перед тобой виновата. – Говоря, Тесс начала всхлипывать, и я удивилась, как же сразу не поняла, что это Лиззи. Сглотнув комок в горле, она взяла себя в руки. – Я знала, что ты не станешь меня слушать. Я была плохим человеком. Даже злым. Ты показала мне это. Я хотела, чтобы ты рассталась со мной до того, как… до того, как…

– До того, как что? – Так громко я еще никогда не кричала.

Отвернувшись, Тесс уставилась на погруженные в темноту дома.

– Давай поговорим там, где нам никто не помешает. Я могу отвезти тебя домой.

– Вы уже предлагали отвезти меня домой, только что, и я отказалась.

– Да, знаю. – Прижав ко лбу ладонь, Тесс поморщилась. – Я хочу сказать, я начинаю вспоминать. Твою мать, как же это больно! Пожалуйста, позволь мне отвезти тебя.

В ее голосе прозвучало что-то так не похожее на Лиззи, что я вздрогнула. Эта женщина вернулась в прошлое, чтобы найти меня, причем сделала это уже не в первый раз. Должно быть, дело было в чем-то более серьезном, чем убийства.

– Хорошо, – уступила я. – Где ваша машина?

Когда мы сели в машину, Тесс проглотила несколько таблеток «Аспирина», после чего поехала по петляющей дороге к автостраде. Она ничего не говорила до тех пор, пока мы не оказались на Ай-5, направляясь на юг. Я качалась между яростью и оцепенением, мысленно прокручивая наши предыдущие разговоры, но теперь уже с участием других действующих лиц. Значит, путешественницей стала Лиззи, а не я. Я по-прежнему не знала, кем стану. Для меня было большим облегчением узнать, что жизнь моя не расписана наперед и мне больше не нужно гадать, что превратило меня в женщину, которой нравилось имя Тесс.

Наконец Тесс оглянулась назад, затем снова сосредоточила внимание на дороге.

– Я не могу говорить тебе про твое будущее, но нет никаких правил, запрещающих рассказывать человеку о его альтернативном настоящем. – Она вздохнула. – Послушай… Я вернулась сюда, потому что помню линию времени, Бет, в которой ты покончила с собой. Прямо перед тем, как уехать в колледж. Ты спрыгнула с того моста в Пасадине, по которому мы любили гулять. Мост на Колорадо-стрит. Мы стояли там и курили, и вдруг ты исчезла. Я не смогла тебя остановить, и это… это меня уничтожило. – Тесс снова оглянулась назад, и я увидела блеснувшие у нее в глазах слезы. – Не знаю, можешь ли ты понять, потому что ты уже не та, какой была тогда… Но я не убила больше ни одного человека. После тебя… После того. Всю свою жизнь я посвятила тому, чтобы изменять историю ненасильственно. Мне пришлось очень нелегко. У меня по-прежнему те же самые устремления. Ты одна из немногих на всем свете, кто знает, с чем мне приходится бороться.

Я не знала, правда это или нет, но это было единственной для меня возможностью спросить то, что я хотела понять последние несколько месяцев.

– Лиззи, почему ты продолжала убивать людей? Я хочу сказать, насчет Скотта все понятно, но после этого… Что с тобой произошло?

Новые слезы расчертили блестящими полосками ее лицо, однако она не отрывала взгляда от габаритных огней машин впереди.

– В тот самый первый раз убить оказалось так просто. Я почувствовала… Даже не знаю. Как будто мы правда что-то исправили. Сделали мир лучше. Мне было очень хорошо. Это получилось естественно. – Лиззи задумчиво умолкла. – Помнишь тот документальный фильм, который мы смотрели вместе? Господи, наверное, для тебя это было лишь прошлым летом! Про то, как самки-львицы охотятся. Мы тогда еще шутили, как классно, твою мать, смотрелись бы наши омытые кровью лица, словно у той львицы, которая залезла всей мордой во внутренности антилопы? Вот как это было. Почетно и благородно. Но также… Естественно? Потому что мы делали это, защищая всех маленьких львят, а также больших лохматых львов-самцов, которым нравилось просто сидеть в тени деревьев и выглядеть красивыми. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать?

– Да, тот фильм я помню, – покачала головой я. – Но мы не львы, Лиззи. Мы люди. Нам для выживания не нужно пожирать насильников и извращенцев.

Она тихо фыркнула, и этот смешок точь-в-точь напомнил мне ту Лиззи до убийств, которую я потеряла.

– Бет, я так рада тому, что снова говорю с тобой. Так рада тому, что ты жива!

Рассказ Лиззи о львах на какое-то время отвлек меня от мыслей о той версии меня, которая покончила с собой. А что, если мы с Лиззи так подружились, именно потому что разделяли страсть к убийству? Возможно, мы направили свою общую страсть в разные стороны, но она все равно присутствовала, этот гребаный фундамент нашей взаимной любви. Затем убийства обострили все до предела. Каждая новая смерть подводила Лиззи все ближе к какому-то хищническому экстазу. Однако меня они погружали все глубже туда, куда меня хотел отправить отец, туда, где решением всех проблем была голая, саморазрушительная ярость.

И все-таки мои страдания ослабли, после того как мы с Тесс поговорили о том, что отец сделал со мной, когда я была младше. Эта мысль мгновенно отрезвила меня. Как Лиззи узнала об этом? Неужели моя другая версия выдала Лиззи эту тайну?

– Откуда ты узнала про то, что произошло у меня с отцом? По твоим словам, ты знала о том, что он сделал в ту ночь.

– Бет, твой отец психически болен. Он сотворил с тобой миллион ужасных мерзостей. Я всегда это знала. – Лиззи нежно прикоснулась к моему плечу, и мои глаза заполнились обжигающими слезами. – Да, я была дерьмовой подругой, но только не в этом отношении. Я тебя очень любила. Я понимала, что ты не хочешь об этом говорить, но я чувствовала, как тебе… плохо.

– Значит… тебе известно о том, что тогда произошло?

– Что именно? Ты про тот раз, когда отец заставил тебя дважды принять душ перед ужином, поскольку посчитал, что ты слишком потная, чтобы находиться в доме? Или тот раз, когда он взбесился, потому что мы обе были в обуви? Тот раз, когда он запретил тебе на три месяца выходить из дома, потому что ты получила «А-» по машинописи? Все те разы, когда он, отводя нас в кино, делал вид, будто ты не его дочь?

– Нет. – Мне сдавило грудь. – Я имею в виду другое.

– Ну хорошо. Этого я, наверное, не знаю.

– Ты думаешь, что действительно навсегда изменила линию времени? А что, если я наложу на себя руки в следующем году? – Мне стало страшно так, как не бывало никогда прежде. К этому примешивались смущение и меланхолия, и еще какое-то чувство, которое я не могла назвать.

Тесс долго молчала.

– Да, ты правда можешь так поступить. Я всегда считала, что, если бы ты не видела все эти убийства…

– Я их видела.

– Нет. Ты видела лишь некоторые из них. Ты не видела самых жутких.

Все мое тело задрожало от нереальности происходящего.

– Знаешь, напрасно ты мне солгала. Ты могла сразу сказать, кто ты такая, и я бы тебе поверила. Ну почему ты всегда лжешь?

– Это не… Я не лгу. Нет. Мне пришлось сказать, что я – это ты, чтобы ты поверила в то, что останешься в живых. Я хотела, чтобы у тебя даже не возникало мыслей о самоубийстве. Хотела дать тебе надежду.

– Тебе всегда казалось, что лгать проще, чем говорить правду.

– Нет!

– Ну вот, ты опять лжешь.

Я посмотрела на профиль Тесс, освещенный беспорядочно мелькающими огнями автострады, усилием воли призывая ее сказать что-нибудь еще. Но она этого не сделала. В этом она определенно стала другой. Лиззи спорила бы со мной несколько недель, утверждая, что она ни в чем не виновата, что она всегда говорила правду и никогда не солжет мне. Но Тесс знала, когда следует смолчать.

Глава 25

Тесс

Ракму, Набатейское царство (13 год до н. э.)…

Ракму, владения Османской империи (1893 год н. э.)

Все мои попытки забыть о Бет провалились. После того как в 13 году до н. э. все легли спать, я за полночь украдкой покинула постоялый двор и подкупила «стукачей», чтобы отправиться в будущее. Поскольку Машина находилась прямо здесь, в Ракму, я рассчитывала воспользоваться авиасообщением и провернуть ход из «Геологов»: я спасу Бет в ту ночь, когда она решит покончить с собой, и успею вернуться в Набатейское царство к жертвоприношению Софы. Быть может, для меня это будет последним шансом отправиться вверх по течению в 1993 год из эпохи с довольно неряшливым ведением архивов. Проблемы возникнут с возвращением назад, но я надеялась, что мне удастся как-нибудь договориться. Техники девятнадцатого столетия уже хорошо меня знали.

Я внутренне приготовилась к неудаче или к чему-то более неопределенному, но никак не ожидала такого яростного противостояния с Бет. Когда я выскользнула из «червоточины» в пещере в набатейском Ракму, было такое ощущение, будто меня исторгнул в рвоте древний океан. Солоноватый запах был просто отвратительным, а в промокших волосах у меня застряли хрустящие обломки граптолитов. Из всего этого следовало, что меня опять протащили сквозь ордовикский период – крошечные живые организмы, заключенные в хитиновые трубки из своих собственных выделений, граптолиты были широко распространены в океанах палеозойской эры.

– С возвращением!

Это был один из тех рабов, которых я подкупила, чтобы отправиться в будущее, здоровенный негр с зычным голосом, владеющий греческим языком. В путешествии я провела целую неделю, однако здесь прошло всего несколько минут. Поднеся руку к лицу, я поняла, что катастрофическая головная боль, мучившая меня в 1993 году, почти прошла. Это явилось таким облегчением, что я едва не расплакалась снова. Хотя в моей памяти было полно пробелов, я могла двигаться, не морщась от боли. Покинув круг, я вышла в полумрак атриума, гадая, удастся ли мне когда-либо примирить между собой две истории, боровшиеся за то, чтобы занять господствующее место у меня в рассудке.

Бет умерла. Бет жива. Я наконец изменила свое прошлое.

Оказавшись на улице, я обвела взглядом закрытые ставнями витрины лавок, пытаясь понять, кто я такая. Я точно знала, что делаю, вплоть до того мгновения, когда обняла Бет и в меня хлынули чужие воспоминания. Это было все равно что вспомнить красочный сон, но только на самом деле речь шла об альтернативной версии моей собственной жизни. Не совсем альтернативной, ведь я по-прежнему находилась здесь, по-прежнему выполняла то же самое задание «Дочерей». Я была путешественницей, преподающей в Калифорнийском университете. Однако налицо было острое ощущение эмоционального сбоя. Особенно когда я пыталась вспомнить первые годы учебы в университете, когда Бет была там и в то же время ее не было. Или, скорее, ее не было в двух различных смыслах, и новый оказался гораздо более болезненным, чем был прежний. Как спасение Бет могло причинять более сильную боль, чем ее гибель?

Блуждая между каменными домами, я искала дорогу к постоялому двору, где мы сняли комнаты. Сонный козел ткнулся мне в колени, и я споткнулась о подношения богам, разложенные перед чьей-то фамильной гробницей. Лунный свет слепил глаза.

Когда я, проскользнув в комнату, забралась в кровать, меня трясло от усталости. Прижавшись к Софе, я сразу же забылась крепким сном.

* * *

– Просыпайся! Уже середина дня! – Анита стояла надо мной, размахивая тремя свитками и маленькой корзинкой с зерном. – Я раздобыла все, что нам понадобится сегодня ночью.

Я вспомнила о наших планах принести Софу в жертву Богине Аль-Лат, и моя тревога нашла себе новую цель.

– Что это такое?

– Кое-какие материалы и подношения.

– Разве нашим подношением будет не Софа?

– Я очень на это надеюсь, и все же я рассудила, что не лишним будет захватить что-нибудь еще. Ведь все Богини любят зерно, правильно?

Не выдержав, я рассмеялась.

– Не знаю, как Богини, но лично я большая любительница зерна!

Головная боль, терзавшая мои нервные окончания, полностью прошла. Пока я оставалась сосредоточенной на недавней истории, на этом задании, мой рассудок был относительно ясным. Однако я по-прежнему чувствовала себя не совсем собой и пока не могла определить, насколько это серьезно.

* * *

Во время своего обучения в Ракму Софа написала статью о Богине Аль-Лат. Здесь, в Набатейском царстве, это многогранное божество ассоциировалось с плодородием и переменами. В другие эпохи и в других местах люди почитали эту Богиню под именами Мефитис, Изида, Венера, Кали и Богородица. Но нам с Анитой было известно об Аль-Лат кое-что такое, о чем Софа не догадывалась. Здесь, в древнем Ракму, ее храм предлагал защиту «не ведающим времени», которые не были мужчинами, – бежавшим, как Софа, из того момента времени, когда им угрожали смерть или жестокие преследования. В другие исторические периоды Софа, возможно, укрылась бы в монастыре или женском приюте. Но здесь ей предлагался другой выход.

Благодаря одному пробелу в набатейских законах религиозные общины могли принимать от города-государства золото для подношений. До тех пор пока беженка называла себя «подношением», храм Аль-Лат мог тратить деньги на то, чтобы ее накормить и одеть. Этому способствовало также то, что богатые женщины Ракму ежегодно щедро жертвовали в сундуки жриц храма, помогая им поддерживать беженок. Кроме того, поскольку «жертва» формально считалась мертвой, ее нельзя было арестовать за то, что она путешествовала без метки. Таким кружным и не вполне честным путем город превращал себя в приют для самых разных беглянок.

Вечером Анита отвела Софу, Морехшин, Си-Эль и меня в старую часть города, куда можно было добраться по длинной лестнице, ступени которой были высечены в стенах ущелья. Мы поднялись на второй уровень; здесь вдоль широкой пешеходной дороги тянулись жилые дома и торговые лавки, вырубленные в камне. Храм Аль-Лат находился поодаль, за садом фруктовых и ореховых деревьев, орошаемым посредством сложной системы бассейнов, водохранилищ и трубопроводов.

– Как же здесь красиво! – Лицо Софы буквально сияло от радости. Весь день она вместе с Морехшин читала древние свитки, заучивая церемонию вступления в ряды оберегаемых Богиней Аль-Лат «не ведающих времени». Я искоса взглянула на нее, оценивая подведенные колем брови, заплетенные в косы волосы и платье из отбеленного льна, которое Анита раскопала где-то в здании АГС. Когда я только познакомилась с Софой, я приняла ее за радикальную феминистку, использующую язык спиритизма для распространения своих убеждений. Но теперь я понимала, что Софа – искренне верующая. Быть может, не в обычном смысле этого слова, но все-таки настолько, что храм Аль-Лат означал для нее нечто большее, чем просто убежище.

Перехватив мой взгляд, Софа улыбнулась, и я взяла ее за руку.

Мы вошли в храм через зал с высокими окнами, под ярко раскрашенными сводами. Вдоль стен стояли скамьи, и перед ними толпились люди: кто-то оживленно разговаривал, жестикулируя, кто-то поглощал ужин, молча уставившись в пустоту. Анита представила нас смуглой женщине по имени Эстер, в расшитом кружевами платье, поверх которого была надета свободная белая блуза, отдаленно напоминающая пятнадцатый век. Пальцы Эстер были перепачканы зелеными чернилами, под мышкой она зажимала деревянный набор для письма. Эстер повела нас по длинному коридору, освещенному масляными светильниками. По мере того как мы углублялись в скалу, воздух становился прохладнее.

Примерно через минуту мы круто повернули налево и оказались в роскошном помещении, стены которого были заставлены деревянными полками со свитками, механическими инструментами и банками. В середине возвышалась пятидесятифутовая статуя Аль-Лат, три лица которой были обращены в противоположные углы. За спиной Богини, в дальнем конце помещения, возвышался помост, окруженный полукругом скамей, амфитеатром высеченных в стенах. Свежий воздух поступал сквозь порталы в сводчатом потолке. Проникающие в них лучи солнечного света, пронзая клубящуюся пыль, падали на пол с мозаичным изображением астрономических карт.

– Добро пожаловать, женщины и люди нового пола! – обратилась к нам Эстер на современном мне английском, но с акцентом, которого я не знала. – Церемония состоится в амфитеатре. – Она указала на возвышение, где какая-то девушка с очень уж скучающим видом расставляла свечи и наши подношения с зерном.

– Нам нужно пройти сюда и ждать? – Я много читала о храме Аль-Лат, однако сама в нем еще не бывала. По моим исследованиям получалось, что ритуал жертвоприношения должен был быть более торжественным. Однако атмосфера сейчас была такой будничной, словно Софа пришла сюда записаться в библиотеку, а не получить временный приют у космической Богини-матери.

Пропустив мой вопрос мимо ушей, Эстер постучала в полированную деревянную дверь.

– Ваше жертвоприношение здесь, мэм!

Вышла женщина с черными волосами, тугими кольцами затянутыми на голове, кутая свои темно-коричневые плечи в голубую шаль.

– Меня зовут Хугайр. Это мои ученицы, но вы можете не обращать на них внимания: они будут наблюдать. – Она говорила на безупречном набатейском, хотя, очевидно, понимала и по-английски. Следом за ней вышли три девушки, с такими же письменными приборами, как у Эстер. У всех троих на лице застыло одинаковое почтительное выражение. Мы прошли следом за Хугайр к амфитеатру, где ученицы зажгли свечи, после чего присоединились к другим женщинам, сидящим на скамьях. В воздухе стоял приятный запах воска.

Достав из складок платья три резных камня, Хугайр положила их на помост. Изображающие цветы камни испускали слабое голубоватое сияние, словно в их кристаллическую решетку были вставлены бесконечно маленькие светодиоды.

– Наверное, здесь соберется толпа послушниц, – предупредила Хугайр. – Надеюсь, вы ничего не имеете против. В год у нас случается всего пара жертвоприношений, поэтому для послушниц это редкая возможность набраться опыта.

После того как Хугайр пригласила Софу лечь на помост между камнями и свечами, в зал вошли другие девушки и расселись по скамьям, а кто-то встал и осторожно покинул зал. В результате собралось достаточно народа, чтобы ритуал стал выглядеть торжественно.

– Так, все готовы, можно начинать, – сказала по-английски Хугайр, и в ее голосе отчетливо прозвучал акцент южных штатов двадцатого столетия, после чего она снова перешла на набатейский: – Добро пожаловать, Софа. Аль-Лат довольна твоими подношениями и жертвой; Богиня дает приют женщинам и людям нового пола, выброшенным из того времени, в которое матери их родили.

– Хвала Аль-Лат! – сильным, отчетливым голосом произнесла Софа.

– Сейчас предстоит самая трудная часть, так что будьте внимательны, – обратилась к присутствующим Хугайр.

Кое-кто из послушниц достал свитки и чернила, послышался тихий скрежет тростниковых перьев по папирусу. Взяв в руки два каменных цветка, лежавших на помосте, Хугайр поднесла их Софе к груди и протяжно крикнула:

– УМРИ И ЖИВИ СНОВА!

Голубое пламя обволокло руки Хугайр, стекая на тело Софы каплями лавы. Набрав полную грудь воздуха, Хугайр издала крик, полный экстаза. Я внутренне напряглась. Происходящее слишком напоминало настоящее жертвоприношение, а никак не метафорическое, которого я ожидала. Однако присутствующие сохраняли полное спокойствие, так что, очевидно, все это являлось частью ритуала. Я присмотрелась внимательнее. Откуда исходил огонь? Он горел везде, однако ничего не сжигал. И тут до меня дошло: это были камни. Они испускали сияние подобно многофункционалу Морехшин. Каким-то образом древние жрицы получили доступ к технологиям, которые должны были появиться только спустя тысячелетия. Я постаралась расслабиться. Никакого кровавого жертвоприношения не случится. С Софой все будет в порядке.

– ПРИЗОВИ ВОДУ В КАМНЯХ, СОФА! ПРИЗОВИ ЕЕ! – Хугайр разжала кулаки, и камни ярко вспыхнули. Хотя сперва мне показалось, что они вырезаны в форме цветков, быть может, лепестки на самом деле были языками пламени.

Выпрямившись во весь рост, Софа всплыла вверх, облаченная в огонь.

– Я ПРИЗЫВАЮ ВОДУ!

Воздух тотчас же наполнился туманом и пролился дождем, и я снова ощутила запах ордовикского периода. Светящиеся угли быстро погасли.

– Все будет хорошо? – не удержавшись, прошептала я.

Сидящие рядом со мной Си-Эль широко улыбнулись, буквально дрожа от радости.

– Да! В этом месте находится своя мини-«червоточина». Сейчас сама все увидишь.

Софа поплыла вперед, волосы растрепались в стороны. Камни внизу испускали струи дыма и пара. Хугайр дала знак своим послушницам вытереть воск и пролитую воду. Поднявшись до уровня лица изваяния Богини, Софа медленно повернулась к нему. Теперь она находилась в добрых тридцати футах над помостом. Вокруг ее тела шипело и искрилось статическое электричество.

– БОГИНЯ, ТЫ ПРИНИМАЕШЬ МОЮ ЖЕРТВУ?

В том месте, где парила Софа, вспыхнул ослепительный огненный шар. Софа исчезла и тотчас же появилась на помосте в потоке морской воды.

– ПУСТЬ СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ СОЕДИНЯТСЯ В ТЕЛЕ «НЕ ВЕДАЮЩЕЙ ВРЕМЕНИ»!

Хугайр подняла руки вверх, и воздух снова стал прозрачным. Я услышала, как с одежд Софы стекает на пол вода. Послушницы лихорадочно протирали все тряпками и губками. Си-Эль возбужденно захлопали, и все присоединились к ним, причем кто-то еще щелкал пальцами или топал ногами.

– Всем спасибо! Контроль полный! – Сияющая Хугайр скрестила руки на груди. – Ты теперь «не ведающая времени», Софа. Добро пожаловать!

Улыбаясь, Софа выжала свои мокрые волосы. Меня по-прежнему слегка трясло, но я присоединилась к остальным, заключая ее в крепкие объятия. Послушницы стали расходиться, возвращаясь к работе.

Проследив взглядом за тем, как Хугайр убирает в складки платья камни, Морехшин обратилась к ней на незнакомом мне языке.

– Это английский? – склонив голову набок, снова заговорила с южным акцентом Хугайр. – К сожалению, я владею только языком атомной эры.

– Где ты достала эти многофункциональные инструменты? – перешла обратно на набатейский Морехшин.

– Этот храм принадлежит женщинам Ракму и людям нового пола этой эпохи, – сверкнула глазами Хугайр, поправляя шаль. – Это понятно? Мы укрываем у себя «не ведающих времени», но это место принадлежит нам. Вы не имеете никаких особых привилегий только потому, что вы из будущего. Если у вас есть желание узнать наши тайны, присоединяйтесь к нам и больше никогда не путешествуйте.

Достав свой многофункционал, Морехшин смущенно показала его Хугайр:

– Не возражаешь, если я задам тебе несколько вопросов об этом устройстве?

Напряженность тотчас же улетучилась, и женщины принялись вполголоса обсуждать технические характеристики своих игрушек.

Не обращая на них внимания, Си-Эль тронули за локоть Аниту, указывая на то место, где Софу поглотила молния:

– Это Машина, которая ведет только в настоящее. Классно, правда? Вероятно, пробная версия, которую забыли отключить полмиллиарда лет назад.

– Почему ты так уверена, что это не магия? – Спрыгнув с помоста, Софа стянула с себя промокшее насквозь платье и надела свежие шаровары и тунику, принесенные послушницей Хугайр.

– Потому что она каждый раз работает совершенно одинаково, – убежденно промолвили Си-Эль. – Рисунок повторяющийся.

– А разве про магическое заклинание нельзя сказать того же? – возразила Софа.

Анита лишь молча закатила глаза.

Послушница сложила мокрую одежду в корзину.

– Прошу прощения за то, что перебиваю вас, но я должна проводить вас в общежитие. – Она смерила нас взглядом. – Доступ туда разрешен только «не ведающим времени» и жрицам.

– А ты жрица? – спросила Софа.

– Стану со временем. Хугайр учит меня.

– Ну, раз ты училась, скажи, то, чему мы сейчас были свидетелями, это наука или магия?

Послушница испуганно оглянулась на Хугайр.

– Я не знаю, что вы понимаете под «наукой».

Софа употребила два набатейских слова, буквально обозначающих «устройство знаний».

– Ты не знаешь слово «наука»? – спросили по-английски Си-Эль.

Пожав плечами, послушница продолжала по-набатейски:

– Изучать английский язык я еще не начала. Но я говорю по-еврейски и по-гречески.

– А что насчет Платона? Ты о нем слышала? Мы сейчас говорим о его методе логической дедукции. – Си-Эль владели набатейским ужасно, однако послушница их поняла.

– Платон терпеть не может женщин. От его работ нам нет никакого толка.

– Я имела в виду не его самого. Я имела в виду его метод.

– Говорить с другими, чтобы постигнуть истину?

Я улыбнулась. В чем-то послушница была права. Си-Эль бросили на меня хмурый взгляд.

Вмешалась Анита. Она попробовала сформулировать вопрос так, чтобы он прозвучал понятно по-набатейски.

– Полагаю, Софа спросила: ты думаешь, это устройство механическое или духовное? – Она указала на помост.

– А, поняла! – Послушница поставила корзину. – Мы часто обсуждаем этот вопрос. Это один из путей созерцать сразу все три лика Аль-Лат, который представляет многие виды силы, сочетающиеся в женщине. Эта Богиня является зодчим, она мать, и она знает объяснения загадок космоса. Так что полагаю… Иногда Аль-Лат бывает механическим устройством, а иногда она дух.

– Сказано очень хорошо, Ахид. – Как оказалось, Хугайр внимательно слушала наш разговор.

Девушка почтительно склонила голову, стараясь сдержать довольную улыбку.

– Благодарю вас, госпожа!

– И тебе тоже спасибо, Ахид. Я готова увидеть свой новый дом. – Подобрав корзину с мокрой одеждой, Софа взяла послушницу под руку. – Наверное, это нужно отнести в прачечную?

– Да, давайте.

– Рада была познакомиться с вами, путешественники, – кивнула нам Хугайр. – Полагаю, нам есть о чем поговорить.

Пройдя к ней в покои, мы расселись на подушках, и Анита изложила наше дело.

– Мы считаем, что группа мужчин пытается уничтожить Машины. – Она помолчала, вглядываясь в непроницаемое лицо жрицы. – Я слышала, тебе может быть известно что-то на этот счет.

Хугайр молча кивнула. Достав из складок платья многофункционал, она задумчиво покрутила его в руках. У меня мелькнула мысль, что жрица, вероятно, получила инструмент от какой-нибудь беглянки, вроде Морехшин, спасающейся от будущего, в котором царит подправленный биоинженерией патриархат.

– Такое уже происходило, – наконец усталым голосом произнесла Хугайр. – У нас есть документальные свидетельства этого, дошедшие из разных времен.

– Как удавалось остановить этих людей раньше? Ты можешь нам что-нибудь посоветовать?

Убрав многофункционал, Хугайр расправила плечи.

– Очевидно, их нужно убить. Найти и убить.

Я ощутила в груди остроконечный осколок.

– Этого делать нельзя. Если убить этих мужчин, возможно, станет только хуже. Должен быть какой-то другой способ.

– Не говори глупостей! Никакого другого способа нет! – Хугайр начинала терять терпение. – Или вы хотите запереть нас в линии времени, которую нельзя изменить?

– Мы не убийцы. – Эти слова отозвались болью у меня в сердце. Мне так хотелось, чтобы это было правдой.

– Убивать ради Аль-Лат – не то же самое, что убивать ради себя.

Я начала было говорить что-то еще, но Анита ущипнула меня за руку.

– Благодарю тебя, жрица. Ты дала нам богатую пищу для раздумий.

Возвращаясь по длинному коридору, мы молчали, не желая обсуждать то, что сказала Хугайр. Для меня явилось большим облегчением, когда Си-Эль начали ворчать по поводу нашего разговора с Ахид после жертвоприношения.

– Я полагала, Аль-Лат – Богиня плодородия. Так написано в «Википедии». Она не зодчий, не инженер.

Анита искоса взглянула на Си-Эль.

– Знаете, по-моему, вам лучше выйти из игры, пока еще можно. Вы начинаете заводиться, обсуждая то, о чем понятия не имеете.

– Точно. Полагаю, Хугайр будет недовольна. – Достав многофункционал, Морехшин встряхнула его, словно ребенок, пытающийся превратить бутылку с газировкой в пульверизатор. – Взгляните, что она мне показала.

В пяти футах впереди нас с треском вспыхнула шаровая молния, и я почувствовала, как все волосы у меня на теле встали дыбом.

– Твою мать, Морехшин, это еще что такое?

– А? – Морехшин пожала плечами. – На таком расстоянии это безопасно.

Я предпочла ничего не говорить о том, что на стенах остались следы копоти.

* * *

Представительница жриц приняла жертвоприношение Софы. Сделав пометку на глиняной табличке, она выделила нам следующий слот в Машине. После недолгих споров мы решили вернуться в 1893 год, чтобы разобраться с «комстокерами» без насилия. Если не считать Морехшин, все мы инстинктивно отвергли совет Хугайр: должен был быть какой-нибудь способ остановить наших врагов, не прибегая к убийству.

Шесть рабов стучали по полу камнями и костями, активируя интерфейс, а еще двое добавляли быстрый ритм маленькими железными молоточками. Воспользовавшись своим многофункционалом, Морехшин направила на панель управления яркий палец голубой плазмы.

Резко покинув «червоточину», я не сразу сообразила, что на этот раз непредвиденного крюка в ордовикский период не было.

– С этими установками получилось гораздо проще! – торжествующе воскликнула Морехшин. – Хугайр просто гений!

У меня ныла шея. Здесь воспоминания о Бет стали ближе, и отмахнуться от них было труднее. Сквозь окна в машинный зал доносился приглушенный грохот трамвая. Рабов сменили молоточки, приводимые в действие паровым двигателем, а писцы с заплетенными в косы бородами и глиняными табличками в руках преобразились в аккуратно составленные в ряд четыре стола, за которыми сидели люди во всевозможной одежде девятнадцатого столетия, от белых восточных халатов до твидовых костюмов.

Вернувшись в общежитие в квартале ученых, мы поужинали козьим сыром, бараньим горохом с лимоном, плоскими лепешками и финиками, вымоченными в вине. Затем запили все это порцией вина. Начался дождь, и на улице громко ругался возница, едущий на повозке по брусчатке, покрытой лужами и навозом. Это напомнило мне Чикаго, когда я туда приехала в начале весны.

– Полагаю, нам следует сосредоточиться на Всемирной выставке, – сказала я. – Именно там орудуют Эллиот и его приятели. К тому же, если нам удастся провести еще одну массовую акцию против Комстока, у нас появится возможность добиться легализации абортов.

– Комстока во что бы то ни стало нужно остановить! – возбужденно кивнула Морехшин. – Его законы лежат в основе дивергенции. Он собирается вдохновить своих последователей в Европе.

– Я все равно никак не могу понять, почему Комсток так важен для этих путешественников, – сказала Анита, беря кубик козьего сыра.

– Он является для них источником вдохновения…

Я хотела добавить кое-что еще, однако Морехшин меня перебила.

– Комсток сделал мужчин главными в вопросе воспроизводства потомства. Понимаете? Это слишком большая власть, чтобы сосредоточивать ее в руках какой-то одной группы.

Она подошла к вопросу прямиком, но ее мысль была мне понятна.

– Морехшин права. Комсток добивается того, чтобы одни только мужчины определяли свое будущее. Больше того, будущее человечества как биологического вида. – Мне вспомнилась статья в журнале Эллиота о том, что неполноценность женщин является лишь вопросом эволюционной биологии. Из намеков Морехшин следовало, что в ее настоящем заправляли те, кто с помощью науки контролировал рождаемость в соответствии с законами Комстока.

– Все это не будет иметь никакого значения, если «комстокеры» уничтожат Машину в Ракму, – отпив глоток вина, покачали головой Си-Эль. – Я думаю, они где-то в ордовикском периоде пытаются вывести ее из строя.

В это мгновение в окно ударил заряд дождя, и меня захлестнул поток мучительно болезненных двойных воспоминаний. Бет погибла, ее самоубийство острой иглой впивалось в мои внутренности; и в то же время она была жива и говорила мне, что не желает больше иметь никаких дел со мной. Называла меня лгуньей. У меня в груди поселилось незнакомое чувство стыда. Я действительно собираюсь устраивать акции против Комстока, в то время как Машины в опасности и линия времени может застыть навсегда?

Я задумалась над тем, какие у нас есть варианты. Я хорошо разбиралась в том, что такое редактирования и ревизии, смежные конфликты и ортогональные удаления. Но я не могла понять, какими последствиями остановка Машины разнесется по линии времени.

– Разве с технической точки зрения мы находимся не в той линии времени, где «комстокеры» потерпели неудачу? – спросила я. – Я хочу сказать, Си-Эль видели на камнях вырезанные следы, однако Машина по-прежнему работает.

– Вопрос хороший, и в настоящий момент я могу предложить лишь гипотезу. – Си-Эль поставили бокал на стол. – То, что я видела, вероятно, является частью высшей стадии смежного конфликта. Я полагаю, что произошло много ветвлений в какой-то момент до того, как были сделаны эти надрезы. Мы находимся в той версии, где «комстокеры» потерпели неудачу, однако подходим все ближе и ближе к той, где они преуспели. Вот почему сбои интерфейса происходят с возрастающей частотой. По сути дела, это свидетельство того, что мы живем в линии времени, где Машины постоянно ломают. Вскоре мы окажемся там, где Машины не работают вообще.

– Как скоро это случится? – с тревогой спросила Анита.

– На основании моих данных могу предположить, что это может произойти где-то через полгода-год. Пока что «комстокеры» продвигаются вперед медленно и методично. Но, возможно, они случайно «нажмут нужную кнопку». Я подозреваю, что в действительности механизм гораздо более сложный и такое вряд ли возможно, однако точно ведь не знает никто.

Анита опустила подбородок на кулаки.

– Нам необходимо вернуться в прошлое непосредственно перед тем моментом, когда «комстокеры» сделали эти углубления, и остановить их. В этом случае мы возвратимся в ту линию времени, где Машины не повреждены.

– Мы сделаем то, о чем говорила Хугайр? – мрачно спросили Си-Эль.

– Нет! – твердо заявила я. – Должен быть другой способ.

– И какой же? – искоса взглянула на меня Морехшин. – Ты собираешься уговорить «комстокеров» отказаться от своих попыток?

– Полагаю, нам нужно признать, что в любом случае кто-то из нас из этого путешествия не вернется, – сказала Анита. – А может быть, не вернется никто.

Когда до меня дошел смысл ее слов, я поняла, что это, вероятно, наша последняя возможность остановить Комстока.

– Нам понадобится не больше шести месяцев на то, чтобы осуществить наше редактирование здесь, в 1893 году. После того как мы это сделаем, можно будет заняться тем, что нас ждет в ордовикском периоде.

– Все это не будет иметь никакого значения, если «комстокеры» установят свой контроль над Машиной. – Си-Эль начинали заводиться.

– Это будет иметь значение в том случае, если мы не вернемся из ордовикского периода. – Эмоции приглушили мой голос до едва слышного шепота. – Я хочу оставить после себя более светлую линию времени. Не просто открытую, но такую, в которой контролировать рождаемость смогут не только мужчины.

– Я отправлюсь вместе с тобой! – крепко стиснула мне руку Морехшин. – Мы разгромим Комстока, после чего займемся теми, кто пытается вывести из строя Машины.

– Это очень опасно. – Анита переглянулась с Си-Эль.

– Риск есть всегда. Давайте завершим редактирование, начатое на Всемирной выставке. – Теперь я чуть ли не умоляла своих подруг. – Быть может, последствия этого распространятся в будущее и устранят наших «комстокеров».

– Это очень похоже на теорию о роли личности в истории. Если ты остановишь Комстока, это еще не будет означать, что затихнет общественное движение, породившее его. И тогда через полгода нам нужно будет отправиться в ордовикский период. – В голосе Аниты прозвучало сомнение, однако я чувствовала, что она склоняется на мою сторону.

Си-Эль по-прежнему стояли на своем.

– Я останусь здесь, чтобы следить за Машиной. Если выбросы фотонной материи достигнут опасных значений, я вернусь в прошлое и… И что-нибудь сделаю.

– Я останусь здесь вместе с вами, Си-Эль, – перебила ее Анита. – И, если дело дойдет до этого, мы вместе отправимся в ордовикский период. Давайте используем 1893 год в качестве нашего базового времени, чтобы никто из нас значительно не опередил Тесс, когда мы вернемся в 2022 год.

– Да. Когда мы вернемся в 2022 год, – подтвердила я, – окажется, что это счастливое редактирование. – Произнеся вслух этот расхожий штамп, я вдруг поняла, что никогда прежде не задумывалась о его истинном смысле. Счастливое редактирование было чем-то неподвластным воле человека, побочным следствием равноценной линии времени – иногда благоприятным, иногда плохим. Но, разумеется, в действительности никакого везения не было. Были только тщательные ревизии, добытые с огромным трудом изменения, а также их непреднамеренные последствия. Головная боль распространилась по позвоночнику до лопаток. Я поняла, что очень хочу спать.

Все согласились с тем, что пришла пора прерваться. Морехшин с Си-Эль отправились в спальню, а я растянулась на толстом ковре рядом с Анитой. Закуток у столовой был полностью в нашем распоряжении.

– Анита, я должна тебе кое-что сказать. – Я не смогла скрыть в своем голосе беспокойство.

– Похоже, это что-то серьезное, – приподнялась на локте Анита.

– Помнишь, я рассказывала вам, что встретила того «комстокера» на концерте в 1992 году? Так вот… На самом деле, находясь там, я сделала кое-что еще.

– Ты осуществила редактирование?

– Нет. Я хочу сказать, да… Но это случилось позже. На том концерте была я – молодая, и после того, как я ее увидела, ничего страшного не произошло. Поэтому… Я снова вернулась вверх по течению. Один раз из Флин-Флона, затем, пару дней назад ночью, из древнего Ракму. Я кое-что подправила в своем прошлом.

– Тесс… – Я почувствовала, что Анита с большим трудом удержалась от того, чтобы высказать мне все, что хотела.

– Знаю. Это было глупо. Но мне показалось… Даже не знаю. Я надеялась, что все будет хорошо. Но нет. И вот сейчас мне просто жутко плохо. Мне очень-очень больно.

– Твою мать! Ты должна рассказать мне все.

Я обхватила голову руками. Всю свою взрослую жизнь я отчаянно хотела осуществить какое-нибудь значительное редактирование и мечтала о том, чтобы спасти Бет. И вот теперь я понимала, что обе эти цели были частью одной и той же фантазии. В юности я втянула Бет в нечто страшное, жуткое. Но один раз я ей помогла – когда она сделала аборт. Быть может, все это время я старалась сквозь годы донести до Бет свой подарок. Если наше редактирование Комстока закрепится, больше никогда не будет девушки-подростка, доведенной до отчаяния законами, превратившими ее тело в судьбу, которую она не может изменить.

Посмотрев на Аниту, ждущую, когда я изолью ей свою душу, я решила перестать лгать себе. Под современной политической риторикой и академическими теориями истории во мне жила древняя надежда, неотличимая от спиритизма. Если мое редактирование закрепится, быть может, все то хорошее, что я сделала, перевесит злое.

Глава 26

Бет

Ирвин, Верхняя Калифорния…

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (1993 год н. э.)

Я стояла перед двустворчатыми дверями нашего дома, которые на самом деле были простой дверью, отделанной так, чтобы создать иллюзию, будто мы живем во дворце, а не в обычном кондоминиуме. Светила полная луна, и в окнах не горел свет. Я поежилась. Было два часа ночи, и у меня из головы не выходили слова Тесс о том, что мой отец «психически болен». Не сумасшедший, не психопат, не спятил. Использование научного термина сделало это реальностью. Это также означало, что Лиззи видела то, чего кроме нее не видел никто. Она понимала, что у меня семья не нормальная.

Как можно тише я отперла дверь, сняла сандалии и в темноте прокралась на второй этаж. Дверь в спальню родителей была закрыта, и я беспрепятственно добралась до своей комнаты. Внезапно меня охватила такая усталость, что я не раздеваясь забралась под одеяло и тотчас же заснула.

Утром на следующий день в доме царила та же самая пугающая тишина, что и ночью. Натянув джинсы и кроссовки, я спустилась вниз, напряженная, готовая к бою. Однако отец уже уехал в мастерскую, а мать разговаривала по телефону, обсуждая предстоящие выборы совета попечителей школ округа Орандж. Она лишь на секунду оторвалась от блокнота, исписанного ее аккуратным почерком, очень разборчивым, чтобы упростить для учеников списывание заданий с доски. Почувствовав на себе ее взгляд, я задержалась, ожидая реакции, однако мать практически сразу же вернулась к своему блокноту.

Я налила себе кофе и сделала тосты, войдя в привычную роль – притворяться, будто все в порядке. На столе валялась «Лос-Анджелес таймс», и я усилием воли заставила себя прочитать раздел юмора, прежде чем с тревогой перешла к новостям. Здесь была более пространная, чем в «Уикли», статья о новом поведении Машин, однако в основном говорилось о том, что Индия, скорее всего, выйдет из Хронологической академии и создаст свой собственный регулирующий орган. Собственно о науке в статье речь не шла, и у меня не осталось ничего, чтобы отвлечь внимание от тревоги по поводу событий прошлой ночи. После моего ухода Лиззи проследила за этим типом Эллиотом и убила его? Что означало заявление Тесс о том, что она помнила линию времени, в которой я покончила с собой?

– На тебя наложены строгие ограничения до самого твоего отъезда в университет, – вдруг заговорила мать. Завершив телефонный разговор, она перешла на тот безликий тон, каким предпочитала раздавать наказания. – Мы с отцом поговорим с тобой о твоем поведении вечером.

Я была готова к этому, особенно к тому, что родители оставили крики на вечер, когда оба вернутся с работы. Умом я понимала абсурдность ситуации, поскольку уже на следующей неделе мне предстояло переселиться в общежитие, и все-таки поймала себя на том, что на глаза наворачиваются слезы. Такое случалось всегда, когда у меня возникали неприятности в отношениях с отцом. Подобно рвотным позывам, эту физическую реакцию я не могла контролировать. Но по крайней мере сейчас мне удалось очистить глаза, моргнув несколько раз, и избавиться от комка в горле, сглотнув его, после чего я кивнула матери.

– Ты понимаешь, что это значит? Ты не выйдешь на улицу до тех пор, пока мы не вернемся домой. Не будешь говорить по телефону, никого не пригласишь в гости.

– Да, я все понимаю.

Пока мать выезжала из гаража, я думала о Тесс. По крайней мере, где-то там, в будущем, был человек, который понимал, какая дерьмовая обстановка у меня в семье. Пусть даже на самом деле это была Лиззи или какая-то ее версия. Я до сих пор не совсем разобралась, как все это работает. Мне было страшно думать о какой-то другой линии времени моей жизни. Со слов Тесс получалось, что я продолжила дружить с Лиззи и убивать людей. И, наверное, этого хватило, чтобы у меня возникло желание свести счеты с жизнью. И все-таки я гадала, чем еще я отличалась от той, другой, Бет, о чем Тесс не знала. Например, возможно, где-то на пути ждал новый жуткий кошмар, еще один побочный эффект, порожденный нашей дружбой. Быть может, прыжок с моста явился эмоциональным рефлексом, таким же, как слезы, неконтролируемой реакцией, охватившей мое тело. Или же я планировала это на протяжении нескольких недель.

Вероятно, мне было не суждено это узнать. Я не знала, какие именно перемены произошли, но эта версия меня умирать не хотела. А хотела я как можно скорее покинуть отцовский дом и больше никогда сюда не возвращаться. В понедельник мне предстоял переезд в общежитие Дикстра-Холла. То есть пять дней ограничений, и меня здесь не будет.

* * *

Эти мысли поддерживали меня несколько часов спустя, когда настала пора ужина и все было готово для «разговора». Отец всегда начинал с того, что они с матерью видят некий рисунок в моем поведении, говорящий о том, что в основе своей я ужасный человек. Мое непослушание являлось симптомом всех моих недостатков. Я была скрытной, ленивой, лживой и, несмотря на свой юный возраст, уже начала скатываться.

Во время всех таких нравоучений я держалась, сосредоточенно уставившись в угол обеденного зала. Эта точка находилась у отца над головой, поэтому со стороны казалось, будто я внимательно его слушаю, однако на самом деле я размышляла о содержании кальция в белой извести, о цементной штукатурке под ней, о целлюлозе и минералах, составляющих скелет дома. Когда это надоедало, я вспоминала, как впервые увидела «Черную Образину» на сцене, как впервые услышала «ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ!» в исполнении Великолепной Гарсии. Я размышляла о рисунке на обложке альбома «Наше время украли», с изогнутой каменной стеной Машины, стоявшей нетронутой миллионы лет назад, задолго до того, как человечество научилось вмешиваться в свою историю. Если мне удавалось полностью сосредоточиться, отцовское лицо исчезало, как и его голос. Оставались только я, молекулярная структура нашего дома и песни о том, как разбить вдребезги хронопатриархат.

– Мы настроены серьезно, Бет. Если ты не возьмешься за ум, все будет кончено. Ты можешь распрощаться с общежитием. Мы не станем за него платить. Ты останешься жить здесь и будешь ездить на занятия вместе с отцом. А если ты это не потянешь, мы перестанем платить и за обучение. – Мать скрестила руки на груди.

Я подумала про свой крошечный счет в банке, подпитываемый деньгами на карманные расходы, которые мне выдавали каждую неделю, и летними подработками. Если родители отрежут мне финансирование, сама платить за место в общежитии я не смогу. Я в ужасе уставилась на мать, не в силах вымолвить ни слова. Надежда поступить в университет и уехать от родителей была тем единственным, что позволяло мне сохранять рассудок. Что, если я буду вынуждена остаться здесь, без спасительной лазейки?

– Ты должна заслужить право учиться в университете, Бет, – медленно, раздельно произнес отец. – Ты должна доказать нам, что у тебя есть желание учиться. Раз ты нарушаешь правила, очевидно, ты еще не готова к такому уровню ответственности.

Я больше не могла отключиться от этого разговора. Если я не сделаю то, что говорят родители, моя жизнь будет кончена. Меня охватила такая паника, что я никак не могла взять в толк, чем же именно мне угрожают. Родители уже приняли решение прекратить мое финансирование? Они сейчас говорят, что я вообще не буду учиться в университете или только что не смогу жить в общежитии? У меня разом отняли все, на что я опиралась.

– Я все понимаю, – натянув лицо примерной дочери, истово закивала я.

– Мне хотелось бы тебе верить, однако ты уже столько раз подводила нас. – В отцовском голосе прозвучала грусть. – Ну как мы можем верить тебе после того, что ты сделала?

Вот в чем заключалась проблема настроиться на то, что говорили родители во время подобных нравоучений. В определенный момент становилось невозможно понять, чем именно они расстроены. Очевидно, родители не «грохнули» бы мое высшее образование только за то, что я ходила в доме без обуви. Но до сих пор я еще никогда не уходила из дома без разрешения, поэтому сейчас не понимала этого «уже столько раз». Тесс назвала моего отца психически больным, однако трудно было поверить в это, когда он сидел передо мной, а мать во всем с ним соглашалась. Они оба говорили так убедительно. Я порылась в памяти, ища другие преступления, возможно, совершенные мною, проступки настолько вопиющие, что заслуженным наказанием за них было лишение возможности учиться в университете. А что, если родители прознали про все те концерты, на которые мы с Лиззи тайком ходили на протяжении последнего года? Прознали про аборт? Или я совершила что-то такое, о чем не помню?

У меня по щекам потекли слезы, и я ничего не могла с этим поделать. Я чувствовала, что, если попытаюсь заговорить, голос у меня будет так дрожать, что это станет дополнительным унижением. Поэтому я молча сидела и слушала, как отец подробно объясняет, что я ничто и абсолютно ничего не заслуживаю. Если бы я не слушала, если бы скрылась в зияющем отверстии древней Машины, я навлекла бы на себя дальнейшие наказания. Мне не оставалось ничего другого, кроме как впитывать в себя родительские нотации. Каждое слово.

* * *

В кино отъезд в университет изображают слезным расставанием, когда родители суют своим детям пакеты с выпечкой и говорят что-нибудь вроде «Не забывай писать!». По дороге от Ирвина до Лос-Анджелеса мои родители не промолвили ни слова. Мать составила своим аккуратным почерком список, перечислив все наши новые правила и соглашения. Мне нужно будет каждый вечер звонить из телефона-автомата в общежитии домой, подтверждая, что я на месте. Мне нужно будет отправлять родителям ксерокопии своих конспектов, чтобы они могли отслеживать, как я занимаюсь. Я должна буду учиться только на «отлично». Перед тем как выйти из машины, я должна была подписать соглашение. Эту мысль мать почерпнула из какой-то книги о том, как вести себя с «проблемными» учениками.

Отец помог мне отнести вещи в комнату в общежитии, где мне предстояло жить вместе с еще одной девушкой. Когда мы вошли, моя новая соседка стояла посреди комнаты, разглядывая двухъярусную кровать.

Ее лицо тотчас же расплылось в широкой улыбке.

– Привет, соседка! Меня зовут Роза Санчес, я из Салинаса. Для тебя есть разница, верхняя или нижняя? Потому что мне все равно. – Ее черные волосы были острижены в клин, ниспадающий на выбритый затылок. Мне она сразу понравилась.

– Привет! Я Бет Коэн. Из Ирвина. Я бы хотела сверху.

– Лады! А это, должно быть, твой отец?

Отец осторожно опустил вещи на пол.

– Нет.

Роза смущенно посмотрела на меня.

– Ну, все равно, рада с вами познакомиться!

Он не обращал на нее никакого внимания.

– Бет, помни наше соглашение.

– Хорошо.

Не попрощавшись, отец развернулся и вышел. Я выглянула в грязное окно, стараясь разглядеть, как уезжают родители. Но увидела лишь внутренний двор, окруженный корпусами других общежитий.

– Это был твой дядя или кто? – Усевшись на нижней койке, Роза принялась разбирать вещи и доставать книги.

– Это мой отец. Просто ему почему-то не нравится в этом признаваться.

– Странные они, родители.

– Это точно! – Я рассмеялась, радуясь такому простому способу представить состоявшийся разговор прикольным моментом из подросткового комедийного сериала. – Очень странные. Никогда не знаешь, чего от них ожидать.

* * *

Мы с Розой и еще с десяток студенток с нашего этажа также вместе ходили на занятия по химии. Все говорили, что в Калифорнийском университете на первом курсе химия – самый жуткий предмет, что в нем намешано невероятно много чего и что только единицы сдают его на оценку выше «С+». И задавать вопросы преподавателям было практически невозможно, потому что первокурсников обучали потоками по несколько сот человек. Казалось, делалось абсолютно все для того, чтобы отбить у большинства студентов интерес к предмету.

Но по крайней мере, это упростило задачу избегать Лиззи. Как-то раз я увидела ее в другом конце лекционного зала, но она была полностью поглощена конспектированием. Обычно я садилась рядом с Розой и другими девушками из нашего корпуса. Поскольку в лекционный зал набивалось столько народа, проще было учиться и общаться группами. Дни для меня стали расплываться в однообразную рутину. Каждый вечер я выходила из читального зала библиотеки, оставив учебники на попечение Розы, и звонила родителям из телефона-автомата в коридоре. В зависимости от настроения отца я оказывалась на пути или к научной славе, или к бездонной пропасти. Я старалась сохранять свой тон ровным и дружелюбным, повинуясь всем правилам. У меня из мыслей не выходили жуткие картины того, что станется со мной, если родители прекратят оплачивать мое проживание в общежитии. Однажды я обнаружу, что все мои вещи выбросили в коридор, а на верхней койке уже другая студентка.

Однако сейчас мне приходилось сосредоточиваться на учебе. Ночью накануне промежуточного экзамена по химии казалось, что весь пятый этаж Дикстры бодрствовал при помощи крепкого кофе, «Нодоза»[66], сладкого печенья и метамфетаминов. В коридоре я увидела девушку, втягивающую носом дорожку белого порошка, насыпанную на учебнике. Перехватив мой взгляд, она пожала плечами.

– Что ты так на меня смотришь? Это всего лишь «скорость»[67]. Если тебе нужен «кокс», ступай в соседнюю общагу.

Мы с Розой держались на сигаретах. После обязательного вечернего звонка родителям я взяла зажигалку и толкнула Розу в бок.

– Предлагаю устроить перекур.

Спустившись на лифте, мы вышли в усыпанную окурками курилку на улице, обсуждая отличие органических кислот от неорганических. До экзамена оставалось около пятнадцати часов, и было самое время вдохнуть какие-нибудь газы и аэрозоли.

– Как думаешь, ты готова к экзамену? – Выдохнув дым, я стряхнула пепел в сторону урны.

– Ага. Я наловчилась сдавать тесты. Знаешь, именно так я попала в университет.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня тысяча пятьсот пятьдесят баллов на подготовительных курсах.

У меня глаза вылезли из орбит.

– Ого! Это же потрясающий результат!

– Точно. Вот как меня приняли на бюджет. Но мне все равно приходится подрабатывать, чтобы платить за все остальное. – Роза выпустила колечко дыма.

– И где ты работаешь?

– Устроилась на полставки в библиотеку. Денег хватает на общежитие, и еще остается. – Роза упорно не смотрела мне в глаза. – А за твою учебу, я так понимаю, платят родители?

– Да. Пока что платят. – У меня в голове появилась одна мысль. – Но долго так продолжаться не будет.

– Это очень дорого, да? – подняла на меня взгляд Роза. – Я знаю многих, кто начинает подрабатывать со второго курса. Конечно, ведь на первом курсе полно сложных предметов и нужно сосредоточиться на учебе. Работать и учиться тяжело.

Я предложила Розе еще одну сигарету, и мы продолжили разговор о подработке. Слушая свою подругу, я думала, как же все это доступно. Быть может, я тоже найду подработку и смогу обеспечивать себя. Я мысленно представила себе будущее без ежедневных звонков домой. Без страха. У меня появился слабый проблеск надежды.

На следующий день после экзамена по химии я отправилась в бюро трудоустройства университета. Администратор с фирменным университетским галстуком предложил мне заполнить несколько анкет, после чего заверил, что со второй половины семестра я уже смогу работать.

– Пусть родители дадут свое письменное согласие.

– Я живу независимо от родителей. Точнее, я хочу, чтобы меня считали независимой от них.

Администратор задумался.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– То есть у вас есть все необходимые юридические документы? Вам нужно доказать, что родители не поддерживают вас в финансовом плане.

– Что, если я не смогу получить от них документы? Есть какой-нибудь способ объявить себя независимой?

– По-моему, нет, – пожал плечами администратор. – Но вам лучше проконсультироваться у юриста. У нас есть юристы, работающие со студентами. Вы можете записаться на прием в регистратуре.

Направляясь по выложенному плиткой коридору в регистратуру, я чувствовала себя так же, как когда уходила из дома без разрешения. Я понятия не имела, куда направляюсь и чего ожидать. Я опять нарушала правила.

Вскоре я сидела на потертом кожаном диване перед женщиной с седыми волосами и в растянутых чулках.

– Я пытаюсь выяснить, как я могу объявить себя независимой от родителей, чтобы без их согласия найти подработку.

– Ну, с таким мне приходится сталкиваться нечасто. – Мельком взглянув на меня, женщина черкнула что-то в блокноте. – Какие у вас причины?

У меня в голове промелькнул миллион «причин», но затем я вспомнила слова Тесс.

– Мой отец… Он психически нездоров. Мне нужно быть самостоятельной. – Я едва слышала свои собственные слова за стуком крови в висках.

Юрист кивнула, и мне показалось, что складки у нее на лице наполнились сочувствием.

– Понятно. Давайте я изучу этот вопрос подробнее, и мы с вами встретимся снова. Я думаю, мы сможем что-нибудь придумать.

Она еще что-то записала в блокнот, как будто все было нормально. Меня захлестнуло облегчение. Реакция юриста не казалась фальшивой, к чему я привыкла у себя дома. Быть может, она действительно собиралась мне помочь.

* * *

Мне оставался еще один промежуточный экзамен, самый страшный. Культурная геология была для меня одной из нелюбимых частей геонауки. Этот курс изобиловал гипотезами о путешествиях во времени, которые нельзя было доказать повторением результатов. И все же профессору Бисвас каким-то образом удавалось сделать свой предмет интересным. К тому же ничто не могло быть хуже химии. Проблема заключалась в том, что Бисвас дала задание подготовить к промежуточному экзамену эссе со сравнением теорий о роли личности и роли масс в истории. Я до сих пор плавала в этих концепциях, не имеющих ничего общего с молекулярной структурой кислот и разрушением металлов с течением времени. Взглянув на часы, я увидела, что еще успеваю на консультацию к Бисвас.

Геологический факультет размещался в комплексе старых кирпичных зданий, окруженных высокими соснами и обвитых густым плющом. Верхние этажи представляли собой лабиринт узких коридоров, в которые выходили двери кабинетов. На одних гордо красовались таблички с именами профессоров, другие были облеплены репродукциями картин, ГИС-картами[68], схемами разрезов осадочных слоев и обложками научных журналов. Я стала ждать своей очереди поговорить с профессором Бисвас, подсев к группе студентов, устроившихся на прохладном линолеуме пола перед дверью в ее кабинет с приколотой к ней картой островов Карибского моря, которую составили двести лет назад. Через несколько минут из кабинета выглянула довольно молодая женщина и пригласила меня войти. Кабинет выходил окнами на унылый внутренний двор, использующийся по большей части для хранения особенно крупных образцов пород.

– Красивый у вас вид из окна, профессор Бисвас. – Я тотчас же пожалела о своей жуткой попытке сострить, однако женщина улыбнулась.

– Пожалуйста, зовите меня Анитой. «Профессор Бисвас»… Я привыкла, что так обращаются к моему отцу. Чем могу вам помочь?

Сидя напротив Аниты, я подумала, что для профессора она еще очень молода – лет тридцать с небольшим.

– Я не понимаю разницы между двумя историческими теориями. Разве коллективные действия не являются следствием действий нескольких влиятельных людей? Я хочу сказать, массовые протесты – это одна из форм коллективных действий, но ведь люди протестуют, потому что недовольны деятельностью нескольких политиков.

Покрутив в руке карандаш, Анита кивнула.

– Хороший вопрос. Разница заключается в том, что, согласно теории о роли личности, в данный конкретный момент изменить линию времени могут лишь единицы, причем, как правило, мужчины. – Она презрительно фыркнула. – Однако теория о роли масс предполагает, что процесс изменений сложный и порождается множеством факторов, обусловленных деятельностью многих людей. Так что конечный результат внешне может выглядеть одинаково, однако пути его достижения совершенно разные.

– Но все равно получается, что изменить линию времени может только очень влиятельная личность.

– Возможно. Со своей точки зрения путешественника, я вижу это так: главное преимущество теории о роли масс заключается в том, что в ней учитывается контекст. Позвольте привести пример. В 1993 году я профессор и даю вам задание подготовить эссе к промежуточному экзамену, и вы его выполняете. Для вас я влиятельный человек. Но если я вернусь на Большие Антильские острова восемнадцатого века, где провожу свои исследования, большинство людей сочтут меня рабыней. В лучшем случае меня примут за свободную цветную женщину, потому что я метиска. Все это я говорю для того, чтобы показать: в ту эпоху не может быть и речи о том, чтобы я стала влиятельной личностью, какими бы выдающимися способностями ни обладала объективно. Если я хочу что-либо изменить, мне необходимо найти общество, которое признает мои таланты. И тут в дело вступает теория масс. Человек не может стать выдающимся, если его не признает общество. Однако теория о роли личности утверждает, что некоторые люди являются выдающимися независимо от контекста.

Я задумалась над ее словами.

– То есть коллективные действия означают, что нескольким людям нужно объединиться, для того чтобы отредактировать линию времени, или же… это могут быть не связанные между собой люди, осуществляющие множество отдельных независимых редактирований?

– Вероятно, в какой-то степени верно и то и другое, однако честный ответ – точно этого никто пока не знает. – Анита провела рукой по коротко остриженным волосам, и я заметила, что ногти у нее выкрашены бордовым лаком. – Вас интересуют путешествия?

– Мне нравится ваш курс, однако больше меня интересует физическая сторона. Я хочу исследовать возникновение жизни в кембрийский период.

– Ну, похоже, бо́льшая часть Машин также появилась в этот период, так что, возможно, в конечном счете вы и к ним немножко присмотритесь. У нас в университете ведутся серьезные исследования «червоточин».

До сих пор я никогда не задумывалась об изучении Машин времени, и внезапно эта мысль очень меня заинтересовала.

– Как вы полагаете, откуда появились Машины?

– Вообще-то, это не совсем моя область, – выразительно пожала плечами Анита, – но ясности в этом вопросе определенно нет. Кое-кто считает их естественным проявлением свойств земной коры, которые мы пока не понимаем. Однако такой подход не объясняет работу интерфейсов, а также то, почему Машины отсеивают инструменты, но оставляют одежду. Лично я склонна считать, что это работа внеземных цивилизаций.

– Вот как? – удивилась я. – Есть и такая теория?

– Разумеется. А может быть, их создала цивилизация, существовавшая на Земле в далеком прошлом. Достоверной информации так мало, что можно выдвигать любые гипотезы. Большинство геоученых сходятся в том, что Машины были созданы искусственно, или, по крайней мере, были созданы искусственно управляющие ими интерфейсы. За ними стоит какой-то разум. Это не природное явление, следствие тектонических сдвигов, погодных условий или каких-либо других известных на настоящий момент геофизических процессов.

– Но какой-то физический процесс был задействован. Сама линия времени…

– Конечно. Похоже, Машины используют силы, притягивающие потенциальные линии времени в нашу. Но и тут возникает одна загадка. Предположим, существует некая космическая сила, осуществляющая постоянное смещение линий времени во вселенной. Она подобна силе притяжения или какой-то другой неизвестной форме энергии – она вызывает непрерывные изменения истории. Если это действительно так, возможно, Машина лишь смотровое окошко, позволяющее нам увидеть перемены. Поэтому мы воображаем, будто что-то изменяем. Но на самом деле это иллюзия. Мы просто наблюдаем или запоминаем перемены, которые в противном случае оставались бы незаметными.

Меня охватило отчаяние.

– То есть никто не знает, как исторические изменения происходят в физическом или культурном плане? Как мы можем… Я хочу сказать, чем мы вообще занимаемся?

– Вам правда следует познакомиться поближе с Машинами времени, – улыбнулась Анита. – Все мы начинаем с ощущением «это еще что за чертовщина». Пожалуй, это и есть главный двигатель научной мысли.

Я ни на шаг не приблизилась к пониманию того, что написать в своем эссе, но зато меня захватила мысль заняться изучением Машин. Гуляя по улицам, залитым вечерним солнцем, я размышляла обо всех возможных линиях времени, перемешанных появлением Тесс. Это естественный процесс, который она может наблюдать с помощью Машины? Или какая-то крохотная частица непостижимо сложных коллективных действий, вызывающих изменения? Я направилась на юг в сторону Уэствуда, не замечая, как студенческий городок сменился городской застройкой. Я прошла мимо нескольких баров и здания звукозаписывающей студии «Тауэр», прежде чем оказалась перед закусочной «Фалафель кинг» и поймала себя на том, что жутко проголодалась.

В «Фалафель кинг» предлагают лучшие пита-сэндвичи в Лос-Анджелесе, с хрустящими ломтиками картошки и по меньшей мере пятью видами пряных салатов. Я сделала заказ, с тоской гадая, смогу ли позволить себе это заведение, когда стану зарабатывать на жизнь сама.

Все столики в зале были заняты, поэтому я уселась на корточки на тротуаре, наблюдая за очередью каких-то «укурков» к «Пончиковой Стэна» (всем нужно «топливо»). Я вытирала тахини с футболки, когда услышала знакомый голос:

– Привет, Бет!

Подняв взгляд, я тотчас же пожалела о том, что у меня в руке недоеденный сэндвич, с которого капает соус.

– Привет, Хамид!

Поднявшись на ноги, я украдкой вытерла руки о джинсы.

– Никак не ожидал встретить тебя здесь. – У него была та же самая кривая улыбка, от которой мне захотелось его поцеловать, и я постаралась не думать об этом, комкая обертку.

– Куда ты направлялся?

– Хотел купить пончиков для своих приятелей. Запарка с промежуточными экзаменами.

– Вот как? Какой предмет?

– История кино.

Это оказалось неожиданностью.

– А как же медицина или бизнес?

– Да как-то все забываю ходить на эти курсы. – Хамид непринужденно прислонился к стене, и до меня вдруг дошло, что он больше не излучает ту неуверенную меланхолию, что прежде. Теперь он, казалось, знал, чего хотел. Он выглядел счастливым.

– Я тоже готовлюсь к промежуточным экзаменам. Мне нужно написать эссе о роли масс в истории, но, как выясняется, никто понятия не имеет о том, как творится история.

Мы поговорили о линиях времени, о технике киномонтажа, о том, какие пончики лучше, с шоколадом или глазированные. Доев сэндвич, я решила взять и пончик у «Стэна». Хамид сказал, что он с приятелями занимается в библиотеке. Это было примерно в той же стороне, что и общежитие, поэтому имело смысл вернуться в студенческий городок вместе.

– Я так рад, что наконец встретил тебя. Я очень надеялся, что рано или поздно мы с тобой увидимся. – Хамид смущенно опустил голову. – Не то чтобы я повсюду тебя искал…

– Я тоже рада, что мы встретились.

– Слушай, а у тебя есть… электронная почта? – Хамид произнес «электронная почта» так, словно речь шла о чем-то жутко непонятном и редком.

– Конечно. Я завела ее в первый же учебный день.

– И я только что завел! Я могу отправить тебе свое первое сообщение?

– Правда? Первое сообщение? Твои родители не подключены к интернету?

– Думаю, у сестры интернет есть. Но я им никогда не пользовался. Мне казалось, там в основном пишут про подростковые поп-группы.

Я закатила глаза.

– Ну, в таком случае позволь познакомить тебя с прелестями электронной почты. Мой адрес: elizabethc@magma.ucla.edu[69].

– Запомнить легко. Я отправлю тебе на почту несколько электронов! – Быстро обняв меня, Хамид убежал в сторону библиотеки.

Я постояла, размышляя об этом объятии и о том, какой смысл хотела в нем найти. Затем вернулась в общежитие кружным путем, гадая, что написать в эссе. Добравшись до своей комнаты, я все еще не знала, что написать. Я знала, что историю можно изменить, однако ни одна из гипотез не соответствовала моему опыту. Ну почему не было ни одной научной теории, в которой описывалось бы, как изменить свою собственную жизнь и жизнь своих друзей?

Глава 27

Анита

Выдержки из воспоминаний Аниты Бисвас, обнаруженные в Пещере архивов подчиненных, Ракму, Иордания (2030 год н. э.)

Есть воспоминания, которыми я никогда не смогу поделиться с «Дочерьми Гарриэт», и это одно из них. Я помню страну, в которой женщины были лишены избирательного права. Я родилась и выросла в такой. В начале семидесятых еще маленькой девочкой мне посчастливилось перебраться в Лос-Анджелес. Верхняя Калифорния дала женщинам право голоса за несколько лет до 1968 года, когда я родилась, а в Калифорнийском университете совместное обучение ввели еще в пятидесятые. Когда я училась в школе, мы с матерью каждую неделю смотрели мыльную оперу «Геологи», потому что в ней были два героя-африканца, которые путешествовали с помощью Машины в Тимбукту. Открытая либеральным идеям, получившая высшее образование, я не сомневалась в том, что такая женщина, как я, может стать путешественником. Я получила хорошее место во Флин-Флоне. Затем провела «четыре долгих года» в составе группы ученых под названием «Встречи в прошлом», анализировавшей деятельность вашингтонских политиков на основе задокументированных фактов.

Впервые я отправилась в путешествие в Миссисипи, в конец 1860-х годов. Передо мной стояла простая задача: собрать на месте доказательства деятельности одной группировки, пытавшейся доказать, что борьба женщин за избирательные права всегда обречена на неудачу.

Руководитель отправил меня в период, непосредственно предшествующий принятию Пятой поправки к Конституции. Это было время острых дебатов в Конгрессе после окончания Гражданской войны о том, следует ли распространить предоставление гражданских прав на бывших рабов-мужчин (только на ограниченную подгруппу, так называемых «образованных» бывших рабов), или же на оба пола, независимо от расы. Консерваторы пришли в такую ярость, что стали массово переходить на сторону еще совсем недавно малочисленной Демократической партии, стоявшей на платформе белого национализма. Республиканцы Линкольна, испугавшись перспективы уступить демократам Юг, в отчаянии спешно составили план всеобщего избирательного права, привлекательный для своих колеблющихся однопартийцев.

Первым делом группа республиканцев, сторонников отмены рабства, убедила героя войны, идола борьбы за равные права Гарриэт Табмен выдвинуть свою кандидатуру на пост сенатора от штата Миссисипи. Разумеется, сама она не имела права голоса и, следовательно, формально не могла баллотироваться на этот пост. Однако Табмен смогла собрать на митинги огромные толпы женщин и бывших рабов, где те заполняли заявления о «временной регистрации» в Республиканской партии. Либерально настроенные республиканцы рассчитывали на то, что в результате подобных действий активисты соберут на Юге тысячи таких заявлений. Подумать только: такое количество неучтенных избирателей, готовых встать под знамена партии! Это могло склонить консервативное руководство Республиканской партии к поддержке всеобщего избирательного права. Увеличение количества избирателей, голосующих за республиканцев, было несомненным плюсом, независимо от того, о каких сомнительных людях шла речь.

Я была единственной чернокожей в группе «Встречи в прошлом», поэтому мой руководитель рассудил, что я идеально подхожу на роль наблюдателя за этим уникальным историческим процессом.

«Тебе будет легко сойти за свою, – сказал он. – Тебе поверят».

Вот только он не понимал, что у мулатки из Калифорнии, с высшим образованием общего с недавно освобожденным рабом из Миссисипи не больше, чем у него самого. Я не могла возражать, потому что мне очень хотелось получить это задание; поэтому я послушно кивнула и промолчала. Разумеется, я оказалась права. На протяжении всех шести месяцев моего путешествия активисты постоянно спрашивали у меня, кто я такая. Иногда это спрашивали и местные жители. Южане привыкли к мулатам, поскольку у многих бывших рабов были белые отцы, дяди или деды. Однако отца-индуса, как у меня, не было ни у кого.

Я примкнула к группе молодых активистов из Нью-Йорка, обращавшихся со мной как с драгоценным, но чужим им существом из будущего. В конце 1869 и начале 1870 годов я стала свидетелем того, как активисты, разъезжая по Миссисипи в повозке с нарисованным сбоку портретом Гарриэт Табмен, собрали тысячи заявлений. К сожалению, мне так и не довелось лично встретиться с этой выдающейся женщиной: кандидат в сенаторы была полностью поглощена избирательной кампанией, а также обустройством дома для пожилых бывших рабов под Джексоном.

Наша кампания завершилась сокрушительным провалом. Мужчины получили избирательное право, а женщин принесли в жертву единству Республиканской партии. Место в Сенате от Миссисипи занял освобожденный раб по имени Хирам Ревелс. Гарриэт Табмен была сломлена; ей пришлось умолять Конгресс выделить ей военную пенсию, которую до того ей не назначали, потому что она была женщиной. Я возвратилась в 1991 год, переполненная яростью. Мы были так близки к победе! Быть может, если бы я вмешалась, осуществила одно маленькое редактирование, это изменило бы судьбу половины населения Соединенных Штатов. Я чувствовала последствия этого поражения в своем настоящем. Женщины по-прежнему оставались лишены избирательного права в Миссисипи, почти по всему Югу и Среднему Западу.

Мой руководитель остался очень доволен доставленными мною данными, которые он тотчас же использовал для своей статьи о том, почему у борцов за избирательные права женщин долгая история неудач. Я была упомянута в списке тех, кто помогал работать над статьей, и руководитель сразу же предложил мне новое задание – на этот раз наблюдать за работой комиссии государственного департамента, оценивающей, следует ли финансировать деятельность правозащитных организаций на Гаити.

– Возможно, ты сделаешь карьеру, наблюдая за ключевыми политическими неудачами, – задумчиво произнес он. – Как ты отнесешься к тому, чтобы отправиться на Гаити в конец восемнадцатого века и задокументировать то, как было подавлено восстание рабов[70]? Там ты также легко сойдешь за свою.

Посмотрев в его водянистые голубые глаза, я перестала думать, что это все от неведения и на самом деле он хочет как лучше. Руководитель издевался надо мной, при этом бесцеремонно пользуясь результатами моих исследований. Именно тогда я решила для себя, что смысл путешествий – не наблюдать историю, а менять ее.

Я записала свои впечатления от революции на Гаити в другом документе. Хочется надеяться, что, раз вы читаете эти воспоминания, вы в той линии времени, где мои редактирования не были отменены. Восстание завершилось победой, хотя в боях я едва не лишилась руки. По линии времени разбежалась волна преобразований. Семьдесят лет спустя сторонники отмены рабства и борцы за избирательные права женщин торжествовали вместе, когда Гарриэт Табмен избрали в Сенат Соединенных Штатов. Когда я вернулась в 1991 год, мой руководитель встретил меня совершенно иначе. Он сразу же предложил упомянуть мою фамилию первой в списке авторов статьи о том, что́ делает успешным восстания рабов. В кабинете я увидела еще несколько темнокожих. В результате даже мелочи оказали очень сильное воздействие.

Я не верю, что я одна ответственна за изменение линии времени. Я была лишь одной из многих, кто осуществлял редактирование на протяжении нескольких поколений. Из путешествия на Гаити я усвоила то, что сейчас пытаюсь донести до своих студентов и до «Дочерей Гарриэт»: нет ничего неминуемого, и всегда приходится возвращаться в прошлое глубже, чем ожидалось.

Но, как я уже говорила, я не рассказываю им о путешествиях вниз по линии времени все, что помню. Я не хочу, чтобы мои студенты и «Дочери» знали, насколько близки мы были к другой версии истории. Я хочу, чтобы у них была надежда.

Глава 28

Тесс

Ракму, территория Османской империи… Чикаго, штат Иллинойс… Нью-Йорк, штат Нью-Йорк (1893–1894 годы н. э.)

Мы отвели себе шесть месяцев на то, чтобы завершить редактирование Комстока, но целых три недели нам с Морехшин не удавалось найти каюту на борту судна, отплывающего в Америку. Задержка крайне раздражала нас, но зато она дала мне возможность побыть дольше с Анитой, обдумывая все случившееся. Для того чтобы зарабатывать на жизнь, дожидаясь нас, Анита устроилась на работу в Американский геофизический союз, а также взялась вести занятия в Техническом университете Ракму. Тем временем Си-Эль путешествовали в прошлое и обратно, проводя анализы и стараясь получить представление о том, что могут означать сбои в работе интерфейса Машины.

Пока я занималась исследованиями в библиотеке АГС, мне удавалось отодвигать в сторону эмоциональное головокружение, порожденное тем, что произошло с Бет. Местный аптекарь привык к моим просьбам приготовить отвар ивовой коры, от которого у меня в желудке все горело, но зато хоть чуточку уменьшалась практически постоянная головная боль. По прошествии двух недель дела стали так плохи, что для борьбы с болью мне пришлось купить немного опиума.

Я старалась держать все в себе, однако обманывать Аниту долго было очень непросто, ведь мы жили вдвоем в маленькой комнате. Как-то раз Анита вернулась из университета рано и застигла меня сидящей у окна: я курила опиум и выпускала дым на улицу.

– Тесс! – всплеснула руками Анита. – Ты же знаешь, как быстро возникает привыкание к этой гадости!

– Извини. Я прибегаю к этому нечасто. Иногда боль такая, что я не могу спать.

– У тебя по-прежнему болит голова? От двойственных воспоминаний?

Анита присела на край койки, а я убрала остатки опиума в серебряную табакерку. Я выкурила совсем немного, однако резкая боль уже приглушилась до ноющего зуда. Наверное, я была не совсем в том виде, чтобы вести серьезный разговор, но я понимала, что Анита от меня не отстанет.

– Корреляция еще не означает причинно-следственную связь, поэтому нельзя утверждать, что боль связана с моими воспоминаниями, – пробормотала я. – К тому же воспоминания – это не самое страшное. Скорее, это… чувства.

– Что ты имеешь в виду?

– Я была уверена в нашей миссии. В том, что мы определенно сделаем нашу линию времени лучше. Но теперь… У меня двойственные ощущения. Что, если мы только сделаем хуже?

– То же самое не раз испытывала я, после того как умерла моя мама, – вздохнула Анита.

– Подожди, что ты сказала? – Опиумный дурман немного развеялся. – У тебя умерла мать? Почему ты мне ничего не сказала?

– Это случилось сразу после того, как ты отправилась в путешествие, и навалилось еще столько всего… Наверное, мне просто не хотелось тебя втягивать.

Я вспомнила мать Аниты – суровую женщину по имени Ивонна, которая воспитала Аниту одна, работая в больнице сначала медсестрой, затем, когда у нее появилось время, чтобы продолжить обучение, врачом. Когда Ивонна приезжала в Лос-Анджелес, я частенько ужинала с ней и Анитой. Я слышала рассказ о том, как Ивонна связалась с отцом Аниты, путешествуя по Великобритании вместе с друзьями-хиппи. Я не совсем понимала отношения родителей Аниты, ярких представителей поколения бэби-бума, наполовину традиционные, наполовину свободные. Официально они так и не поженились, но отец Аниты поддерживал семью материально, дал дочери свою фамилию, а на лето приглашал ее в Лондон, Мумбай и Сингапур. Он появлялся в жизни Аниты и снова исчезал, но Ивонна была рядом постоянно. Анита регулярно ей звонила и писала. Я не могла поверить в то, что мы говорили о моих дурацких головных болях, в то время как Аните приходилось нести такое горе.

– Анита, прими мои соболезнования. Что произошло?

– Знаешь… Просто старость. Мама умерла во сне. Но почему-то от этого только хуже. Вроде бы пришло время, все получилось мирно и естественно, однако я оказалась к этому не готова. Мне кажется, будто я не в той линии времени, даже несмотря на то что умом я понимаю – рано или поздно это должно было произойти. Внезапно я не могу понять, кто я такая, черт возьми. Понимаешь, кроме меня самой, только мама и помнила меня в детстве. Мне постоянно хочется спросить у нее совет, и мне кажется, что я ее вижу… – Голос Аниты дрогнул, однако она не расплакалась. Но почему-то от этого ее лицо показалось мне даже более горестным и скорбным.

Обняв подругу, я долго ее слушала. Мы говорили о том, что, когда умирает близкий, тебя как будто бросили, особенно если речь идет о матери.

– Мать – это первозданная сила, соединяющая человека с его прошлым, – сквозь слезы промолвила Анита. – Когда мать умирает, кажется, прошлое тоже умирает.

Близился рассвет, но мы продолжали устало шептаться. Я высказала мысль, что линия времени – это бесконечно повторяющийся цикл потерь, отделяющий человечество от себя самого, и Анита кивнула, утыкаясь влажным от слез лицом мне в плечо. Укутавшись в одеяло, взявшись за руки, мы наконец начали забываться сном.

– Анита, больше никогда так не делай, хорошо?

– Ты о чем?

– Не молчи, если у тебя случилось что-то важное. Ты моя лучшая подруга. Я не хочу быть героиней дурацкого кино, в котором «черная» девушка решает проблемы «белой» девушки, а заодно разгребает и свое собственное дерьмо.

– То есть ты хочешь сказать, что я должна делиться с тобой всеми своими проблемами, чтобы облегчить твое «белое» чувство вины?

Вот теперь она говорила как та Анита, которую я любила. Я сонно рассмеялась.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду. Я здесь ради тебя. Я понимаю, что не смогу заменить тебе твою мать, но ты для меня родной человек.

– И ты для меня тоже родная, Тесс!

– Прости за то, что я застряла в своем собственном дерьме и не спросила раньше, как у тебя дела.

– И ты меня прости за то, что не рассказывала. – Анита крепко обняла меня, стирая этим столько боли, сколько опиум никогда бы не смог.

* * *

Мы с Морехшин вернулись в Чикаго в декабре. Был уже самый канун 1894 года, Всемирная выставка завершилась, и теперь, когда «Алжирская деревня» закрылась, Асиль перебралась в комнаты, которые прежде занимала Софа. Она расстелила нам с Морехшин на полу. Мы рассказали ей про жертвоприношение Софы.

– Наверное, ей это понравилось. Она просто обожала взывать к Богине. – Асиль потупилась. – Мне ее очень не хватает.

– Софа тоже по тебе скучает. Извини, что все так получилось.

– Мы сделали то, что нужно было сделать. «Смерть» Софы возмутила людей, наглядно продемонстрировав всю гнусность Комстока. Вы видели карикатуру на то, как он исполняет хучи-кучи?

Достав номер «Сент-Луис пост диспатч», Асиль развернула газету на ковре, где на подушках сидели мы. Держа в руке лампу, чтобы было лучше видно, она показала большую заметку о борьбе Комстока с танцовщицами на Всемирной выставке. По-видимому, он попытался закрыть еще один театр в Нью-Йорке и устроил пресс-конференцию, чтобы рассказать о своих усилиях. Чтобы наглядно продемонстрировать «ужасный танец», Комсток встал и выполнил несколько неуклюжих движений, позабавив присутствующих. Карикатурист тотчас же изобразил беднягу Комстока, в расстегнутой жилетке, раскрасневшегося, трясущего своим задом. Эта карикатура явилась более страшным ударом, чем двадцать дюймов газетной полосы с комментариями к статье. Комсток из борца за моральные устои превратился в недалекого ретрограда.

Это был значительный прогресс. Но, к сожалению, политикам не было никакого дела до того, что писали о Комстоке в газетах. У него по-прежнему оставались влиятельные сторонники, в том числе состоятельные жители Нью-Йорка, вливавшие деньги в Конгресс.

– Нам нужно организовать еще одну акцию против Комстока, – предложила я, – и более масштабную, чем предыдущая.

– По-моему, от этих акций не будет никакого толка, – скорчила гримасу Асиль.

– Но в прошлый раз у нас получилось просто замечательно! У меня есть кое-какие задумки…

– Нам необходимо сменить тактику. Если мы снова организуем какую-нибудь акцию, уже не на полях Экспо, мы выставим себя неразумными детьми. Никто не обратит на нас внимания.

Это стало болезненным уколом, особенно когда Морехшин согласно кивнула.

– Ну хорошо, Асиль, в таком случае что предлагаешь ты?

– Я начала думать об этом еще несколько месяцев назад, когда девицы из варьете украли наши танцы… и нашу песню. – Асиль потупилась на мгновение, и я вспомнила ее бессильную ярость в тот вечер в «Персидском дворце». – Теперь, когда мы с Солом продаем ноты в магазине, она стала невероятно популярной. Что, если мы устроим какое-нибудь событие в честь хучи-кучи? Люди искренне ненавидят Комстока за то, что он ополчился против танцовщиц, исполняющих хучи-кучи. Это самая большая его ошибка. Можно будет устроить в Нью-Йорке что-нибудь такое зрелищное, что даже богатые светские Асторы[71] придут посмотреть. Комстоку придется что-то предпринимать против нас, и это выставит его просто одиозным.

– Он окажется в очень сложном положении, – кивнула Морехшин. – Он испортит себе репутацию, если попытается нас остановить, и тем более ее испортит, если ничего не сделает.

Представив себе протест хучи-кучи, я ощутила прилив такой радости, что это едва не прогнало прочь мою головную боль.

– Да! – воскликнула я, вскидывая вверх кулак, словно была на концерте.

* * *

Сол и Асиль назвали свое новое начинание «Независимой музыкальной компанией», сократив название на нотах до «Нез. музыка». Контора разместилась среди высоких кирпичных зданий на Уобаш-стрит в прибрежном районе, далеко к северу от нашего прежнего логова в «Мидуэе». За окнами грохотали трамваи, на театре по соседству красовалась огромная афиша, возвещающая: «Здесь выступают танцовщицы из “Мидуэя”». По утрам, когда улицы благоухали свежим хлебом и беконом, квартал производил весьма респектабельное впечатление. Но когда наступал вечер, зазывалы начинали предлагать десятицентовые билеты на представления, и улицы заполнялись молодыми парнями с сигарами, с пеной от пива на усах. От воды тянуло гниющим мясом. Вот когда становилось очевидно, что «Мидуэй» прочно обосновался в Чикаго. И все же город еще не стал для него родным домом. Пока нет.

Витрина «Независимой музыкальной компании» пестрела тщательно расставленными в алфавитном порядке на деревянных стеллажах нотами, с пометками «ПОПУЛЯРНЫЕ ПЕСНИ» и «КОМИЧЕСКИЕ КУПЛЕТЫ». Почти всю мраморную крышку прилавка занимал огромный кассовый аппарат с бронзовой фурнитурой, а на полках красовались самые разные товары: струны для скрипки, медиаторы для гитары, средство для полировки мебели, патентованные «Капли братьев Смит» от кашля для певцов. Уютное, хорошо освещенное заведение привлекало нескончаемый поток музыкантов и рекламных агентов. Однако сердце совместного начинания Асиль и Сола находилось не здесь. Оно скрывалось в глубине зала, за дверью, которая вела в просторный склад. Предыдущие владельцы хранили здесь бочки со спиртными напитками, и в углу оставалось несколько разбитых бочонков, источающих слабый аромат хереса. Но теперь одну половину помещения заняли печатный станок и кипы бумаги, а во второй разместилась столярная мастерская, где бывший барабанщик «Алжирского театра» мастерил скрипки. А винтовая лестница вела наверх, в контору, где за большим столом для совещаний в любимом кресле Сола восседала Асиль.

Эта комната стала нашей неофициальной штаб-квартирой. Впервые мы встретились в холодный, промозглый вторник. Асиль разбирала макеты нот нового танцевального хита. Обложка должна была стать двухцветной, и Асиль красной чернильной ручкой отмечала, где должно находиться название, выведенное затейливым шрифтом с завитушками и цветочками. Наконец она подняла взгляд на нас с Морехшин, выжидающе застывших перед столом. Здесь, в самом сердце процветающего музыкального предприятия, было как нигде очевидно, что Асиль принадлежала к тем немногим женщинам конца девятнадцатого столетия, кому удалось освободиться от рамок своего времени. Отчасти это произошло благодаря ее таланту и энергии, но также сыграло свою роль удачное редактирование, вследствие которого ее начальник-мужчина признал оба этих качества и возблагодарил за них Асиль.

Я не сомневалась в том, что она изогнет историю, освобождая место для других таких женщин, как она сама.

Асиль жестом предложила нам сесть за стол, и мы какое-то время обсуждали ее планы насчет акции в Нью-Йорке.

– Но как мы сможем это устроить? – спросила я. – Комсток просматривает почту. Памятуя о том, что произошло с Софой, мы должны исходить из предположения, что он все еще следит за нашей перепиской. Если Комсток шпионит за нами, мы не можем ни с кем связаться по почте.

На лестнице загромыхали шаги, один из наборщиков постучал в дверь.

– Мисс Асиль! Сколько экземпляров «Чикагской танцевальной польки» нам нужно?

– Отпечатайте два десятка. – Асиль махнула рукой, отпуская наборщика.

Это навело меня на одну мысль.

– А что, если мы разошлем по почте нечто, с виду совершенно невинное? Можно выпустить специальное издание песни хучи-кучи, но под новым названием, совершенно безобидным, вроде… Ну, например, «Парень из села». А в брошюру с нотами включим описание нашей акции.

У Асиль загорелись глаза.

– Что, если мы устроим танцевальный конкурс? Двадцать пять долларов за лучшее исполнение… «Парня из села». – Она хихикнула. – Не сомневаюсь, мы сможем уговорить кого-нибудь из «Четырех сотен» снять помещение и выделить призы. – Асиль имела в виду группу наиболее влиятельных нью-йоркских аристократов, чье число предположительно никогда не превышало четыре сотни. В бульварной прессе крутились слухи о том, что на закрытых вечеринках группы выступали танцовщицы, подражающие принцессе Асинафе.

– И как мы это провернем? – Морехшин своим многофункционалом сверлила в столешнице дырки, после чего заделывала их. Когда Асиль, заметив это, гневно сверкнула глазами, она обиженно промолвила: – А в чем дело? Я тренируюсь.

Я задумчиво покрутила в руке карандаш.

– В Нью-Йорке должны найтись богатенькие глупцы, горящие желанием пригласить к себе девушек, исполняющих хучи-кучи.

– Знаете, кто по-настоящему глуп и при этом близок к «Четырем сотням»? Арчибальд Фрезер, сын того типа, который устраивает представления с животными. – Асиль возбужденно отложила макет нот. – Его отцу принадлежат дрессированные тюлени и слоны, он продает миллионы билетов. Сол с ним знаком и может нас ему представить. Если мы провернем такое, это благоприятно скажется на его бизнесе.

Затем мы с Асиль обсудили, когда устраивать акцию. Проблема заключалась в том, что я не была в Нью-Йорке уже больше десяти лет, с тех пор как общалась с группой Эммы Гольдман. Асиль же знала город только по рассказам Сола и из газет.

Как это ни странно, выяснилось, что Морехшин обладает глубокими познаниями по части Нью-Йорка Золотого века.

– Вам известен банкетный зал «Шеррис»? – спросила она. – Именно там любят собираться «Четыре сотни». – Затем она рассказала нам о Луисе Шерри, чьи услуги были настолько востребованы нью-йоркским бомондом, что ему дважды приходилось перебираться в более просторные помещения, способные вместить все больше и больше народа.

– Давайте нацелимся на этот зал или на что-нибудь в таком духе, – сказала я. После чего озадаченно повернулась к Морехшин. – Откуда тебе так хорошо известны обычаи высшего света Нью-Йорка этого периода?

– Английский язык атомной эры я учила по историческим романам. Никто не задает вопросов, если женщина увлекается древними гетеросексуальными любовными историями.

* * *

На протяжении двух следующих недель Асиль, Сол, Арчибальд Фрезер и администратор «Шеррис» обменялись целым потоком писем. Как и было обещано, Арчи оказался светским повесой, не знающим, куда потратить деньги. Своим предложением пригласить приятелей-холостяков, чтобы те стали «жюри» конкурса, Асиль купила его с потрохами. Она занялась хозяйственной стороной: деньгами, угощениями, организацией зала и оформлением сцены, а Арчи рассылал телеграммы с бесполезными советами насчет ленточек и призов. Все было как в старые добрые времена в «Алжирском театре».

Мы назначили конкурс на конец апреля. До этой даты оставалось еще пять месяцев; к тому времени станет тепло, и «Четыре сотни» будут готовы к шумным гулянкам после Великого поста, следующего за зимними балами. Это также дало нам уйму времени на то, чтобы покрыть все Восточное побережье «специальным памятным изданием» хита «Мидуэя» под названием «Парень из села», выпущенным компанией «Нез. музыка». Всю последнюю страницу заняло объявление о танцевальном конкурсе, который должен был состояться под председательством Арчибальда Фрезера в банкетном зале «Шеррис». Всем участникам предстояло собраться у служебного входа, после чего каждому будет выделен один сопровождающий и один музыкант.

Мы ни словом не упомянули про хучи-кучи и danse du ventre, чтобы наше объявление проскользнуло незамеченным мимо первой линии цензоров Комстока. Однако любой танцор, знакомый с песней, должен был сразу понять, о чем именно идет речь. Если все пойдет по плану, Комсток ничего не заподозрит до тех пор, пока мы не окажемся в Нью-Йорке, и тогда ему предстоит унизительное столкновение с нами в «Шеррис».

Голова у меня болела все сильнее, и я отсчитывала дни отваром ивовой коры и трубками опиума. Мы с Морехшин работали в музыкальном магазине. Мы сняли на двоих более просторную комнату над бывшим салоном Софы. У меня бывали ночи плохие и не очень плохие, но я чувствовала себя нормально только в те дни, когда получала очередное письмо от Аниты. Ей удалось заинтересовать нескольких учеников девятнадцатого столетия идеей коллективного действия, несмотря на то что в то время в геонаучных отделениях господствовала теория личности в истории. Мне хотелось снова оказаться вместе с ней в Калифорнийском университете, а затем вернуться в храм Аль-Лат к Софе. Быть где угодно, только не здесь, потому что тут я по утрам коченела от холода, а воспоминания черной сажей пачкали мой рассудок.

* * *

Самую мощную рекламную кампанию по продвижению нашего конкурса мы начали в конце марта, разослав по почте свежеотпечатанные приглашения и афиши. Я взялась за работу с дрожащей, изголодавшейся энергией медведя, проснувшегося после зимней спячки. Пресса окрестила предстоящий конкурс «Музыкальным ревю принцессы Асинафы», а «Четыре сотни» называли его «веселой гулянкой Арчи». В магазине бойко расходились ноты с «Парнем из села». К тому времени как мы перебрались в отдельную квартиру в Нью-Йорке, из печати вышел уже десятый тираж. Вот почему Сол, довольно попыхивая сигарой, без единого возражения оплатил нашу поездку.

Банкетный зал «Шеррис» внешне напоминал дворец, который без колебаний разорили бы крестьяне во время Великой французской революции. Высокий сводчатый потолок был украшен лепниной, отделанной бронзой, с которой органично сочетались массивные люстры. Темный полированный паркет застилали толстые ковры с расставленными на них обитыми гобеленом стульями. Ужин должен был начаться в этом просторном зале и плавно перетечь в более строгий обеденный зал рядом.

Профсоюз плотников прислал румяного молоденького подмастерья, который возбужденно объяснил, что сцена будет установлена к субботе и останется достаточно времени для ее оформления. Шеф-повар составил специальное меню из двенадцати блюд, включающее дюжину фазанов, несколько сотен устриц, артишоки из Иерусалима, морковный суп и потрясающее разнообразие тортов и десертных сыров. Разумеется, Арчи заказал два десятка бочонков спиртного. Администратор «Шеррис» любезно кивал, занося все это в обширный список. Глядя на его невозмутимый вид, я сообразила, что для него предстоящее событие является чем-то совершенно рядовым. От любого, кто арендовал роскошный банкетный зал, ждали телег, груженных деликатесами и ящиками с импортным шампанским. Наш конкурс должен был стать экзотическим угощением для детей воротил бизнеса, сколотивших себе состояние не вполне честным путем. От этой мысли меня охватило отвращение. Быть может, то, что мы связались с этими богатыми бездельниками, не было никаким коллективным действием – возможно, это было соучастием в преступлении.

Однако отступать было слишком поздно. Мне нужно было сосредоточиться на том, ради чего мы здесь находились. Я занималась этим ради женщин из «Мидуэя», ради их дочерей и матерей. Быть может, кто-нибудь из них придет сюда в субботу, чтобы показать танец хучи-кучи. Я очень на это надеялась. Мне хотелось еще раз увидеть всех их, прежде чем навсегда покинуть этот период.

* * *

В субботу мы устраняли катастрофические недочеты, всплывшие в самый последний момент. Сточные канавы вдоль Бродвея заполнились грязной ледяной водой. Коктейльная вечеринка началась после захода солнца в семь часов вечера и плавно перетекла в ужин. Гости прибывали и прибывали; казалось, каждый член «Четырех сотен» приводил с собой друга, а то и двух. Все были в сверкающих вечерних платьях, с перьями в волосах или смокингах с щегольскими жилетами.

Морехшин стояла у служебного входа, встречая танцовщиц и их сопровождающих, а я обеспечивала связь с обслуживающим персоналом. Наблюдая за ужином со стороны, я ловила обрывки разговоров, смутно отмечая, как белая кожа заливается краской от обильного употребления спиртного. Вчерашнее беспокойство вернулось. Эти люди пришли сюда для того, чтобы уничтожить нас, а не для того, чтобы присоединиться к нашей борьбе против моралистов, ущемляющих права женщин.

Собравшиеся наверху танцовщицы не ведали о том, что было на кону, – они прибыли сюда ради баснословно заманчивых призов в двадцать пять долларов, а может быть, ради славы. Они толпились в обеденном зале, переоборудованном в гримерку. Вдоль одной стены выстроились вешалки с костюмами, вторую занимали зеркала в полный рост. Музыканты ждали снаружи, в коридоре, куря и наслаждаясь шампанским из ящика, по моей просьбе принесенного снизу.

Постепенно состав участников ужина претерпел метаморфозу. Пожилые покинули зал вместе с парой десятков дам. Женщины, оставшиеся на шоу, были моложе, все как одна одетые по последней парижской моде. Они ели мороженое с розовым сиропом, в то время как мужчины расхаживали по залу с бокалами коньяка и сигарами. Происходящее все больше начинало напоминать «хипстерский джин-бар».

Прислуга убрала из танцевального зала столы. Как и было обещано, плотники соорудили низкую прочную сцену, которая теперь была заполнена коврами, барабанами и деревянными игрушками в виде верблюдов. Кроме того, «Шеррис» очень кстати обеспечил нас декорациями в духе «восточной экзотики», с оазисом, окруженным женщинами в паранджах, и пирамидами вдалеке. По-видимому, декорации остались от какого-то костюмированного представления, прошедшего втайне. Они помогли создать соответствующую атмосферу для нашего вечера, как бы подтверждая достоверность того, что произойдет.

В первом ряду главное место занимали шесть украшенных тронов для судей. Я со страхом посмотрела на них. Что нам предстоит – казнь или революция?

В гримерке наверху витал аромат безумия. Девушки толкались перед зеркалами, звеня нашитыми на наряды монетками и бусами, нанося косметику и блестки, поправляя шали и затейливые головные уборы. Среди них были белые танцовщицы, похожие на тех, что выступали в «Персидском дворце», добавившие несколько псевдобедуинских штрихов к своим ярким нарядам. Костюмы других весьма точно воспроизводили одежды коренных жителей Северной Африки. Танцовщицы репетировали свои движения, напевая вполголоса куплеты из песни Асиль. Невозможно было сказать, кто полностью вжился в свой образ, а кто только изображал культуру, о которой знал лишь понаслышке. Открытые участки тел с кожей различных оттенков коричневого указывали на то, что эти девушки могут быть уроженками Магриба, или Индии, или Мексики, или Бронкса. А может быть, всех этих мест.

Мы раздали танцовщицам номерки, записав сценические имена, чтобы Арчи мог их представлять. Многие использовали прозвища, представлявшие собой различные вариации на тему «принцессы Асинафы», что имело смысл, учитывая ее международное признание. Я насчитала двух принцесс Асинаф, двух мадмуазелей Асинаф, Сумеречную Асинафу и одну особенно знойную Асинафу-Соблазнительницу. Это сильно тревожило меня, после того как я стала свидетелем гнева Асиль в «Персидском дворце». Как она отнесется к этому? Как к оскорблению или знаку уважения? Ответить на этот вопрос могла только сама Асиль.

Я нашла ее в дальнем конце гримерки помогающей составлять список участниц.

– Многие из этих девушек используют твое сценическое имя. Может быть, нужно заставить их выбрать что-нибудь оригинальное?

– Я ничуть не удивлена, – закатив глаза, рассмеялась Асиль. – До меня доходили слухи, что многие танцовщицы выступают под именем «принцесса Асинафа».

– Ты ничего не имеешь против?

– В любой другой день я, скорее всего, была бы недовольна. Однако сегодня я воспринимаю это как комплимент.

– Ты навсегда останешься лучшей принцессой Асинафой! – склонившись, шепнула я ей на ухо.

– Знаю, – подмигнула Асиль. Она повернулась к танцовщицам: – Так, дамы, давайте начнем! Кто у нас первый?

Асиль назначила меня сопровождающей; это означало, что моей задачей было отводить участниц вниз и показывать им, где сцена. Сначала я сильно переживала, наблюдая за зрителями. Арчи восседал на самом большом троне, вместе с пятью молодыми мужчинами с усами и в смокингах. Они оценивали танцовщиц, поднимая карточки с написанными от руки цифрами. Когда я привела участницу под номером три, еще никто не получил оценки выше «7». Однако вскоре такое положение дел изменилось.

Третья участница прошлась по сцене. Под платком были видны лишь голубые глаза на белом лице. Затем девушка начала раскидывать в стороны слои прозрачной, словно паутина, ткани, и зал вместе с дымом от сигар наполнился восторженным ревом. Когда танцовщица особенно яростно тряхнула телом, одна грудь вывалилась из лифчика. Я едва успела заметить молниеносное движение, которым девушка этого добилась; это был запланированный элемент ее танца, и она выполнила его мастерски. Пока танцовщица, картинно покраснев, куталась в оставшиеся на ней одежды, судьи подняли свои оценки: «8», «8», «9», «10», «7» и «8». И таким образом стало очевидно, что́ требуется для получения высшего балла. Именно этого мы и добивались. Это непременно привлечет внимание «комстокеров». Однако у меня не было ощущения правоты своего дела, как тогда, на акции протеста на Всемирной выставке, когда мы взялись за руки, выкрикивая слова правды. Возможно, сейчас мы творили нечто более мощное, но при этом и более сомнительное.

К тому времени как я привела в зал участницу под номером двенадцать, мадмуазель Асинафу, собравшиеся уже распустились, словно узел галстука после бурной попойки. Мужчины кричали, требуя, чтобы танцовщицы садились к ним на колени. Прислуга откупорила очередной бочонок виски. Арчи пригласил мадмуазель Асинафу посидеть на коленях у членов жюри, заявив, что это является обязательной частью конкурса.

– Это будет вашим взвешиванием! – воскликнул он. – Как на скачках. Вы ведь прекрасная скаковая лошадь, милочка, не правда ли?

Его приятели разразились хохотом.

Я схватила танцовщицу за руку. Эта девушка была в традиционном восточном наряде, на гладкой смуглой коже ее шеи сверкали ожерелья.

– Вы не обязаны так делать, – сказала я громко, чтобы Арчи меня услышал. – В правилах этого нет.

Но танцовщица нисколько не смутилась.

– О, все в порядке, милая. Эти господа дают щедрые чаевые.

Опешив, я отпустила ее.

Арчи пришел в восторг.

– Правильно! Я плачу за своих девочек хорошие деньги!

Он покачал танцовщицу на коленях, а та ущипнула его за щеку, словно мальчишку-проказника.

– Любовь моя, ты еще никогда не оседлывал такую дикую лошадь, как я!

Проведя пальцем по расшитому блестками рукаву, Арчи потрепал девушку по руке и подмигнул сидящему рядом судье.

– По-моему, не чистокровка. Но я на ней с удовольствием прокачусь!

Хотя девушка сохраняла на лице застывшую улыбку, я почувствовала, что эти шутки больше не доставляют ей удовольствия. Арчи и его дружки начали распространяться о «породистости» танцовщицы, а я ощутила то, что уже давно успешно подавляла. Мне захотелось узнать, где в «Шеррис» хранятся ножи для разделки мяса. С тех самых пор, как Бет осталась в живых, мне становилось все труднее гнать прочь подобные мысли.

Эти мужчины казались нашими союзниками, но обращались они с нами как с животными. Добьемся ли мы своей цели? Или же мы допустили страшный просчет? Я обвела взглядом зал, полный холеных лицемеров, не отрывающих взглядов от сцены, – на их лицах была бесконечная радость. Они нас не уважали, но они любили нас. Мы распороли огромную греховную дыру в их дорогих одеждах, дав им возможность предаться сладостному мгновению хаотичной свободы.

– Пора исполнить танец, – сказала я, протягивая руку мадмуазель Асинафе.

Соскользнув с коленей Арчи, та выхватила у него из руки чаевые (быть может, резче, чем было необходимо). Началась музыка, девушка стала качать и трясти бедрами, изображая идеальный сплав стриптиза и хучи-кучи. Кружась перед тронами в пышных юбках, расшитых монетками, танцовщица сорвала с себя платки и лиф, открыв кружевной лифчик поверх изгибов обнаженного тела. Зал обезумел.

– Снимай его!

– Ах ты моя куколка!

– Покажи нам все!

– Да, да, да!

– Это десятка! Высший балл!

Пуская по животу рябь упругих мышц, танцовщица стучала кастаньетами, повелевая публике смотреть на нее. Мне вспомнились изваяние Богини Аль-Лат в Ракму и концерт «Черной Образины». В девушке было столько невыразимой эротики и красоты, что собравшиеся в зале мужчины не могли прочувствовать это в полной мере. Я рассмеялась. Воистину Асиль создала настоящее зрелище. Пусть «Четыре сотни» считали, что это исключительно для них; просто они полагали, что весь мир исключительно для них, и даже не могли себе представить ничего иного.

Какофония криков в зале достигла лихорадочного пика, и тут вместе с восторгом зазвучал гнев. Со своего наблюдательного поста рядом со сценой я увидела резко выделяющуюся фигуру, которая продвигалась из глубины зала вперед, с раскрасневшимся лицом, трясущимся от негодования, покрытым густой немодной растительностью. Наше блюдце с медом привлекло самого главного трутня, ведущего за собой остальных трутней. Зрители расступились, пропуская Энтони Комстока в сопровождении Эллиота и парней из «Общества борьбы с пороками», в простых пуританских костюмах. Двое сотрудников нью-йоркской полиции расталкивали членов «Четырех сотен». Момент, которого мы ждали, наступил.

– ЭТА АМОРАЛЬНАЯ ГРЯЗЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ НЕМЕДЛЕННО! – воскликнул Комсток, забираясь на стул. – ВСЕМ ПРЕДЛАГАЕТСЯ ПОКИНУТЬ ЗАЛ, В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ВЫ БУДЕТЕ АРЕСТОВАНЫ!

Со всех сторон послышались гневные возгласы. Арчи грозно двинулся на Комстока, угрожая столкнуть его со стула, однако тот сам спустился на пол.

– Что это все означает? У нас здесь частная вечеринка! Вы не имеете права врываться сюда и…

– А вот тут, сэр, вы ошибаетесь! Это «представление» является гнусным нарушением моральных устоев, и для соблюдения закона я захватил с собой сотрудников полиции. Ни один человек, даже самый богатый, не может ставить себя выше закона!

– Позволю себе не согласиться с вами. Вы знаете, кто мы такие? – Арчи пьяным жестом обвел зал. Наступила полная тишина, и я понятия не имела, что произойдет дальше. Запрыгнув на сцену, я укутала танцовщицу в шелковый халат, собираясь по-тихому ее увести.

Однако Эллиот пристально следил за нами.

– ОСТАНОВИТЕСЬ, МАДАМ! – повысив голос так, чтобы было слышно всем, заявил он. – ЭТА ШЛЮХА НАРУШАЕТ ЗАКОНЫ БОГА И НЬЮ-ЙОРКА. ОНА ПРОЙДЕТ С НАМИ!

После этих слов Арчи пришел в ярость. Скрестив руки на груди, он натянул на лицо выражение богатого мальчика, которому позволено все. Я вынуждена была признать, что получилось у него весьма впечатляюще.

– Никто никуда с тобой не пойдет, никчемный человечишко! Комиссар полиции ужинал с нами на прошлой неделе. Не сомневаюсь, он найдет что сказать на это вопиющее вторжение на частную вечеринку!

В толпе раздались приглушенные восклицания одобрения. Кое-кто из танцовщиц высунулся из гримерки, наблюдая за происходящим. Девушки столпились у сцены, и это напоминало сумерки, внезапно опустившиеся на искрящийся костер ярких тканей в зале. Похоже, Комсток почувствовал, что почва уходит у него из-под ног, однако продолжал стоять на своем.

– Лично против вас, сэр, я ничего не имею, если только вы немедленно покинете зал. Однако я вынужден потребовать, чтобы вы выдали так называемую принцессу Асинафу, которая поставила это омерзительное представление. У меня есть ордер на ее арест!

Стоящий рядом с ним Эллиот ехидно ухмыльнулся мне, помахав листом бумаги. Мне захотелось узнать, как много он помнит из того вечера, когда подслушивал наш разговор.

– ГДЕ ПРИНЦЕССА АСИНАФА? – снова повысил голос Комсток.

У меня в груди заколотилось сердце. Что нам делать?

И тут вперед выступила Асиль. Она переоделась в вечернее платье из бледно-желтого шелка с рукавами-буфами, перетянутое широким поясом. В свете свечей в люстрах ее кожа сияла сочным золотисто-коричневым цветом.

– Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА!

Что она делает, черт побери? В наш план не входило отправить Асиль в тюрьму. И тут произошло нечто неожиданное. Оторвавшись от меня, мадмуазель Асинафа спустилась со сцены и встала рядом с Асиль.

– НЕТ! ЭТО Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА!

И тут вперед шагнули другие девушки, все эти вариации на тему принцессы Асинафы. Подняв руки вверх, они выкрикнули ее имя.

– ЭТО Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА! ЭТО Я!

Внезапно одна светская дама залезла на стул и присоединилась к общему хору:

– Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА! АРЕСТУЙТЕ МЕНЯ!

Еще одна, подвыпившая, оперлась на спинку стула, поддерживаемая своим кавалером.

– Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА!

И тут я заметила в конце зала Сола. Он курил сигару, глядя прямо на меня. Подмигнув, Сол постучал пальцем по виску, напоминая мне о том, что сказал в прошлом году на Всемирной выставке: «Изменить сознание человека можно, показав ему что-то хорошее». Быть может, он случайно наткнулся на странное, неизвестное следствие гипотезы о коллективных действиях. Эти люди пришли сюда за развлечениями, пощекотать себе нервы или в поисках справедливости, и, может быть, правильным было то, что мы смотрели на происходящее на сцене разными глазами. Так что́ с того, что эти пьяные мужчины на тронах не видят связи между танцовщицами хучи-кучи и правом женщин самим контролировать рождаемость? Это не имело значения. Потому что в одном все мы соглашались: мы все здесь были заодно.

– Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА! – крикнула со сцены я.

Присутствующих в зале охватило бесшабашное единение, и все новые и новые голоса выкрикивали это имя. Один из судей неловко забрался на сцену и завыл поставленным фальцетом:

– Я ПРИНЦЕССА АСИНАФА, И Я ЗАСЛУЖИВАЮ ВЫСШИЙ БАЛЛ!

Арчи был в полном восторге. Завтра это будет в разделе сплетен всех газет. Словно звезда телевизионного реалити-шоу двадцать первого века, он жаждал славы и приглашений на светские вечеринки, идущих рука об руку со скандальной репутацией.

– Что ж, полагаю, вам придется арестовать нас всех, – громко заявил Арчи. – Не сомневаюсь, комиссар полиции несказанно обрадуется, услышав об этом.

Комсток оглянулся на Эллиота, затем на полицейских.

– Еще ничего не кончено! Я предъявлю обвинения!

– Милости прошу, – сверкнул глазами Арчи. – Жду не дождусь возможности разорить вас в суде.

Моя головная боль прошла, пьянящее чувство разлилось по всему телу. Арчи делал то, на что мы не смели надеяться даже в самых дерзких мечтах, и его никчемные светские дружки всеми силами ему помогали. На одно торжествующее мгновение я позволила себе представить, как из происходящего сейчас идеальной, ровной дугой раскручивается история. Страсть «Четырех сотен» к сексуальным развлечениям бросит вызов законам о борьбе с непристойностью, носящим имя Комстока. А когда он лишится возможности люстрировать почту, информация о контроле рождаемости и абортах снова начнет свободно распространяться по всей стране. Как оказалось, нам с самого начала требовалось редактирование с танцовщицами хучи-кучи.

Я оглянулась на Морехшин. Та не скрывала широкой улыбки. Быть может, через несколько столетий, считая от настоящего момента, матки из ее времени станут полноценными людьми.

* * *

Страницы светской хроники воскресных газет были полны вульгарных карикатур и приукрашенных описаний событий прошлого вечера. Устроенная Арчи «гулянка» надлежащим образом осуждалась, называясь декадентской и не вполне пристойной, однако главной мишенью сплетен становился Комсток. Газеты высмеивали все, начиная с поношенного костюма и заканчивая акцентом. Его моральные требования объявлялись абсурдными, относящимися к эпохе до изобретения электричества. Джордж Бернард Шоу, придирчивый английский театральный критик, косвенно упомянул скандал в своем широко растиражированном эссе о том, как «комстокерство» разрушает американскую культуру. Морехшин с восторгом наблюдала за безжалостным уничтожением репутации Комстока. Сол и Арчи раздали щедрые чаевые всем, в том числе танцовщицам, оставшимся без призов.

На следующий день я по-прежнему не сомневалась в том, что мы достигли поворотной точки. Теперь против кампании морального очищения, начатой Комстоком, протестовала уже не какая-то «разъяренная толпа». Это были самые богатые и влиятельные люди Нью-Йорка, которые просто хотели приятно проводить время. Нам удалось вбить клин между «Четырьмя сотнями» и моралистом, зависевшим от них.

Возможно, мне было не суждено узнать о результате вчерашнего столкновения. Для этого мне нужно было вернуться в 2022 год, а я не могла этого сделать до тех пор, пока мы с Морехшин не отмотаем назад миллионы лет, чтобы разобраться с теми, кто по-прежнему пытался украсть у нас нашу историю.

До меня вдруг дошло, что мы, возможно, в последний раз видим Асиль, и я расстроилась, прощаясь с ней. Уставшие, но счастливые, мы встретились в ресторане гостиницы, чтобы позавтракать омлетом, рулетами и кусками мяса в желе, излюбленным блюдом той эпохи. Налив себе немного кофе, Морехшин задумчиво уставилась на него.

– Ты собираешься это выпить? – весело спросила Асиль.

– В ее время кофе не пьют, – попыталась объяснить я.

– Кое-кто пьет, – нахмурилась Морехшин. Она сделала маленький глоток. – Фу, какая гадость! Наверное, некоторые правила все-таки лучше не нарушать.

Мы рассмеялись, и я отметила, что Асиль больше не злится. Работа в магазине полностью устраивала ее, она издавала много музыки, выходящей за рамки обычной европейской ерунды.

– Какие у тебя планы насчет «Независимой музыкальной компании»? – спросила я.

– Мы с Солом долго беседовали вчера ночью, после того как все разошлись. Продажа нот приносит неплохой доход, и Сол хочет, чтобы я занялась организацией выступлений, подобных тем, что были в Чикаго. – У нее на лице появилось мечтательное выражение. – Можно было бы пригласить кое-кого из танцовщиц, выступавших в «Мидуэе», например, Салину, и устраивать шоу в залах по соседству. На Уобаш-стрит открывается несколько заведений.

– Это просто фантастика! «Алжирская деревня» живет!

Асиль кивнула.

– И я получила солидную прибавку в жалованье. Я могу купить собственный дом.

– Очень хорошо! – заговорила с набитым ртом Морехшин. – Дом – это очень важно. У моих сестер есть пословица: «Если у тебя есть собственность, ты сама не можешь стать собственностью».

Асиль вопросительно посмотрела на нас.

– Не знаю, правда ли это, но я, несомненно, буду чувствовать себя более надежно.

Мы обсудили, куда она собирается переехать и то, что Сол даст ей полную свободу в приглашении танцовщиц, и наконец настало время расходиться. Асиль направилась на железнодорожный вокзал, чтобы уехать в Чикаго, а мы пошли в порт. Нас ждало долгое путешествие.

* * *

Прибыв в Ракму, мы обнаружили аккуратные стопки с новостями, ждущие нас на постоялом дворе в квартале ученых. Литераторы и общественные деятели рьяно подхватили термин «комстокерство». Он стал означать что-то вышедшее из моды, сумасбродное и просто глупое. Кроме того, после своего визита в «Шеррис» Комсток лишился нескольких богатых покровителей, поспешивших дистанцироваться от его кампании. Когда он преследовал сторонников абортов, торговцев порнографическими открытками и низкопробные представления, они считали своим долгом поддерживать его, но не теперь, когда он попытался запачкать репутацию Арчи и других богатых повес, которые просто хотели хорошо повеселиться. Деятельность Комстока всегда находилась на скудном финансировании, а сейчас средств у него стало мало как никогда. Если он собирался и дальше продолжать судебные тяжбы с непристойностями, то уже не мог осуществлять регулярные шумные акции на улицах.

Знакомая Софы написала, что ребята Комстока из «Общества борьбы с пороками» сразу же после вечеринки в «Шеррис» прекратили приставать к сторонникам абортов. В настоящий момент женщины в Нью-Йорке и Чикаго получили доступ к «предохранительным средствам контроля рождаемости» – достаточно было искать нужные эвфемизмы в нужных каталогах или обращаться к сочувствующим акушерам.

Комсток, еще недавно похвалявшийся тем, что доводил до самоубийства просветителей женщин в вопросах секса и привлекал последователей со всей линии времени, быстро терял популярность среди американских «брюконосцев». Его должность специального агента в почтовой службе давала ему ровно столько власти, сколько ее давала элита. Без поддержки «Четырех сотен» и их политиков ему предстояло быстро скатиться до положения докучливого религиозного фанатика, кричащего перед зданием Конгресса.

Я представила себе, какой будет жизнь Бет, если законы Комстока действительно рухнут. Что, если аборт станет совершенно обыденной медицинской операцией для всех, у кого есть матка? Что, если Бет не придется рисковать тем, что ее арестуют и осудят просто за желание вести нормальную подростковую жизнь, не обремененную ранним материнством? Быть может, ей уже не понадобится моя помощь, как и всем тем девушкам, которым не посчастливилось иметь такую мать, как моя.

Разумеется, реальность будет более сложной, чем та золоченая дуга, которую я представила себе вчера вечером, произнося вслух имя принцессы Асинафы. Возможно, в будущем изворотливые моралисты изобретут новые юридические закавыки, чтобы вторгаться в личную жизнь людей и контролировать процесс рождения детей. До тех пор пока существуют Машины, никакое редактирование не будет окончательным. Нам нужно будет оставаться на шаг впереди, подробно описывая все их лазейки, сноски, свободы.

Глава 29

Бет

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (1994 год н. э.)

Войдя в свой аккаунт через платный интернет-терминал в общежитии, я открыла ящик электронной почты. Там было два сообщения: одно от университетского юриста, другое от Хамида. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит, я открыла сообщение Хамида.

Привет, Бет! Мое первое электронное письмо!!! Я ломаю голову, куда сходить в выходные, на «Короткие истории» или на «Киборга-полицейского». Если пойдешь со мной, твой голос станет решающим! Что скажешь?

Хамид.

Мое сердце откликнулось на это как обычный внутренний орган, а не захватчик-инопланетянин. Я ответила:

Привет, Хамид! У тебя неплохо получилось бросаться электронами. Я голосую за «Киборга-полицейского».

Бет.

Затем я прочитала письмо от юриста. Она написала, что провела кое-какие исследования и я могу в любое время зайти и обсудить то, что ей удалось найти. Я попыталась сосредоточиться на промежуточном экзамене по предмету Аниты, но осилила лишь несколько абзацев, после чего заснула, свернувшись на койке клубком.

Я отправилась к юристу на следующий день после занятий.

Та похлопала по лежащей на столе папке.

– Ситуация весьма необычная, но есть такая штука, как «отмена положения о несамостоятельности», которая позволяет студенту, не достигшему двадцати четырех лет, подавать заявление о подработке без согласия родителей.

– По-моему, это как раз то, что нужно, – кивнула я.

– Я не стану упрощать ситуацию, Бет. Процесс этот сложный, и к нему прибегают только в исключительных случаях. Но во время нашего предыдущего разговора у меня сложилось впечатление, что вы… чувствуете отчужденность в отношениях с родителями. Это так?

Казалось, мне ткнули кулаком в горло.

– Я не… Я хочу сказать, я не знаю, что это означает.

– В настоящий момент ваше обучение оплачивают родители?

– Да, но я хочу, чтобы они перестали это делать.

Юрист пристально посмотрела на меня.

– Вы должны быть со мной полностью откровенны, Бет. Вы уже говорили, что ваш отец психически болен. Это ваши собственные слова. Существует какая-либо причина, по которой родители не могут о вас заботиться?

Не зная, что сказать, я уставилась на свои руки, стиснувшие деревянный стул.

– Отец жестоко обращается с вами?

Я залилась краской при мысли о том, как мой отец вел себя на битумных озерах Ла-Брея. А потом еще его ярость по поводу обуви в доме. Можно ли это считать жестоким обращением? Само выражение казалось мне какой-то крайностью, чем-то таким, после чего по всему телу остаются синяки.

– Отец вас бил? – попробовала еще раз юрист, уже мягче. – Или приставал к вам?

Ощутив прилив тошноты, я вспомнила ту ночь, о которой Тесс, как оказалось, ничего не знала. Может быть, ничего этого не было. Заерзав на стуле, я уставилась на муравья, ползущего по полу. Когда я заговорила снова, мой голос прозвучал чужим, донесшимся откуда-то издалека.

– Не знаю.

Юрист пододвинула мне папку.

– Если ваш отец жестоко обращается с вами, полагаю, у нас есть основания требовать отмены положения о несамостоятельности. Особенно если вы устроитесь на работу и покажете, что уже сами себя содержите. Предлагаю вам ознакомиться с этими документами и подумать, хорошо? – Я украдкой взглянула на нее, и она подалась ко мне. – Я не знаю, какая у вас ситуация дома, но, если вам понадобится помощь, я сделаю все возможное. Не бойтесь постоять за себя.

– Хорошо. Я посмотрю и напишу вам на электронную почту.

Запихнув папку в рюкзачок, я вышла на улицу, в невозможно прекрасный вечер. Ветер гнал по небу облака и разрушал поверхность планеты – так же, как делал это на протяжении миллионов лет.

* * *

«Киборг-полицейский» оказался правильным выбором. Фильм был ужасным по всем критериям, и после его окончания у нас появилось много причин для шуток. Мы сидели на скамейке у библиотеки и смотрели на студентов, проходящих в конусах света от фонарей. Закурив, я принялась считать, сколько сцен было содрано с «Робокопа» и «Терминатора».

– И еще, действие фильма происходит на Карибских островах, но почему совсем нет чернокожих? Всех негров что, превратили в белых киборгов? – Я покачала головой, и Хамид рассмеялся.

Но затем он стал серьезным.

– Если честно, я думал, после того, что произошло в прошлом году, ты больше никогда не захочешь со мной говорить.

Выпустив длинную струю дыма, я попыталась выразить словами все то, о чем думала много месяцев.

– Понимаю. Я напрасно порвала с тобой. Я хочу сказать… Ты не сделал ничего плохого. – Загасив сигарету, я подняла взгляд на луну, чтобы не смотреть Хамиду в лицо. – Но ты собирался возвращаться в университет, я тебя почти не знала, вот я и подумала, что лучше будет просто разбежаться, понимаешь?

– Ты меня почти не знала! Мы же… Мы же были друзьями. Ты говорила, что я тебе нравлюсь!

– Ты мне правда нравишься. Очень. Вот почему мы здесь, правильно? – Я ткнула плечом ему в плечо. – Но тогда я делала много глупостей. Мне нужно было разобраться с тем дерьмом, в котором я оказалась.

– О чем ты? Каких еще глупостей? Ты перестала разговаривать со мной. Хитер сказала, что ты хочешь притвориться, будто я умер.

Я на самом деле сказала что-то в таком духе, вскоре после того как мы убили мистера Расманна.

– Честное слово, я очень сожалею. Я…

– Пыталась разобраться, что к чему. Точно. – Хамид лепетал, и я вдруг поняла, что в какой-то момент его настойчивость выварилась в поражение.

– Больше этого не повторится, хорошо? Я приняла решение… попытаться изменить линию времени к лучшему. Даже несмотря на то что никто не знает, как работает история. – Взяв Хамида за плечи, я заглянула ему в лицо. – Можно тебя поцеловать?

Кивнув, он подождал, когда я склонюсь к его губам. И лишь затем меня обнял. Мы вернулись в мое общежитие, держась за руки, ничего не говоря.

У меня из мыслей не выходило то, как Хамид отвез меня в клинику делать аборт, когда вернулся из «Диснейуорлда». Теперь мне было как-то странно оглядываться на это: казалось, мои воспоминания разбились вдребезги и соединились из осколков. Воспроизводя в памяти цвета и звуки того времени, я чувствовала, будто они нашиты на какую-то другую последовательность событий. Я вздрогнула, гадая, имеет ли это какое-то отношение к самоубийству, о котором я ничего не помнила.

Тогда, подходя к центру планирования семьи, мы столкнулись с группой уродов, протестующих против абортов. Женщина в футболке с надписью «Иисус спасает» держала в руках мешок с обломками кукол, вымазанных красной краской. Она бросила в меня несколько пластиковых рук, а толпа принялась скандировать: «Убийство! Убийство! Убийство!» Я опустила взгляд на асфальт под ногами, сосредоточившись на происхождении глины и мела, из которых он состоял. И тут Хамид, не замедляя шага, поймал летящую окровавленную руку и сделал вид, будто ест ее.

– На вкус совсем как курица!

С трудом сдержав улыбку, я открыла стеклянную дверь. Жест Хамида вызвал у протестующих энергичную версию христианского гимна «О, благодать», а меня внезапно охватил дух панк-рока.

– АБОРТЫ РАЗРЕШЕНЫ ЗАКОНОМ, ЧТОБ ВЫ ЗНАЛИ! – крикнула я. – А ВЫ ЗАСТРЯЛИ В 50-Х!

Отповедь была не ахти, но Хамид рассмеялся. Хлопнув дверью, я прошла в фойе, и секретарша в регистратуре, с пурпурной прядью в волосах, записала меня на прием. Сам аборт явился чередой заботливых, дружелюбных лиц, вопросов о том, удобно ли мне, и благодатно действенных обезболивающих. Когда я вернулась в приемную, испытывая легкое головокружение, Хамид помог мне пройти к машине, после чего катал меня до тех пор, пока я полностью не пришла в себя, чтобы можно было вернуться домой.

Хамид был прав: я действительно знала его тогда, и он мне определенно нравился. Однако после того дня я никак не могла совладать с собой. У меня из головы не выходили кровавые причуды Лиззи и непрекращающиеся угрозы со стороны отца. Я не была готова к еще одному слою чувств, особенно после того как нам пришлось вдвоем разбираться с абортом. События развивались слишком напряженно и слишком быстро. Чем больше я размышляла о том, какой была тогда, тем меньше могла представить себе место Хамида в моем прошлом.

Однако сейчас в моей жизни было место для него. Резко остановившись, я поцеловала Хамида в щеку.

– Это за что? – улыбнулся он.

– Я подумала, как было бы здорово, если бы мы познакомились сейчас, а не тогда. Мы сможем притвориться? Ну, что я наткнулась на тебя в «Пончиковой Стэна» и мы решили, что нам определено судьбой посмотреть вместе «Киборга-полицейского»?

Лицо Хамида стало серьезным.

– Думаю, попробовать можно. Особенно если на следующей неделе мы посмотрим вместе «Короткие истории».

– Этот фильм тоже про суперсолдат?

– Вероятно. Или про динозавров. Вообще-то, Роберт Олтман[72] предпочитает динозавров. – И Хамид снова поцеловал меня, так, что это показалось мне знакомым и в то же время не похожим на все то, что было в истории нашей планеты.

* * *

Я тянула с эссе до последнего и села за него только в воскресенье вечером. Ничего страшного. Я не лягу спать, утром сдам экзамен, и дальше можно будет завалиться на весь день. Промежуточные экзамены почти закончились, и в коридорах общежития стояла непривычная тишина. Роза куда-то ушла, поэтому я включила новый альбом «Шиканистов», чтобы наполнить комнату чем-нибудь более вдохновляющим, чем стук пальцев по клавиатуре.

Меня по-прежнему не покидало прочно поселившееся раздражение тем, что никто понятия не имел, как работает история. Именно это чувство, в большей степени, чем кофеин и сигареты, помогло мне продержаться на плаву всю ночь. Я осознавала, что после разговора с Анитой моя точка зрения изменилась. И не то чтобы я перестала верить в теорию о роли личности, однако теперь я видела, что каждый выдающийся человек на самом деле являлся крошечной частицей чего-то значительно большего: общественного движения, организации, а может быть, группы не связанных между собой людей. Быть может, единственным существенным отличием между теориями о выдающейся личности и коллективных действиях было то, что у великого человека были последователи, а не круги по интересам.

В школе нас учили, что для изменения истории требуются масштабные сражения и главы государств. Но к половине восьмого утра я поняла, что это не так. Я перечитала заключительные строки своего эссе, напечатанного на лазерном принтере, прежде чем опустить его в ящик перед кабинетом Аниты:

Коллективные действия означают, что любой человек, совершая что-то незначительное и личное, также может изменить историю. Даже если это сводится лишь к тому, чтобы изучать древние камни или слушать друга.

Две недели спустя мы с Хамидом лежали обнявшись на моей койке, а Роза занималась в коридоре. Мы с ним проводили вместе много времени, и я уже начинала подумывать, что, может быть, он мой парень. Пожалуй, сейчас было самое подходящее время для того, чтобы завести «разговор». Глядя на Хамида, я размышляла, как получше сформулировать вопрос о наших отношениях, не прибегая к штампам.

– Бет, я хочу спросить тебя о чем-то очень важном, можно?

Похоже, я напрасно ломала голову над тем, как начать «разговор».

– Конечно. В чем дело? – Кивнув, я поцеловала Хамида в подбородок.

– Помнишь, как ты сказала, что в прошлом году оказалась в дерьме и потому перестала со мной общаться?

Я поймала себя на том, что у меня напряглись мышцы плеч.

– Да.

– Что с тобой случилось? Я знаю, что ваша дружба с Хитер также расклеилась. Ты можешь не говорить, если это что-то очень уж личное, но… Я правда хочу лучше тебя понять. Для меня это очень важно.

Собравшись с духом, я начала в шутливой форме говорить, что мои подруги стали серийными убийцами. Затем я уклончиво заметила, что порой родители оказываются худшими врагами. И, наконец, незаметно для себя перешла к тому, о чем до сих пор рассказывала лишь себе и мысленно.

– Я была настроена… ну… антисоциально. В основном потому, что мой отец был… Ну, он очень строгий. У меня строгие родители. Типа, у нас дома множество правил о том, как себя вести. Есть вещи, о которых мне нельзя говорить, и… не знаю, разные придурочные требования насчет того, как мне убирать у себя в комнате и где ставить в буфете чашку. И если я нарушала правила, родители надолго запирали меня дома. Обычно на пару месяцев. Я хочу сказать, в школу я ходила, но остальное время должна была оставаться у себя в комнате.

Я так думаю, эти правила родители придумали из-за того, что произошло давным-давно, еще когда я училась в шестом классе. Я была тогда бунтаркой, понимаешь? Маму на несколько дней положили в больницу, потому что у нее было это состояние… Не важно. В общем, отец очень разозлился на меня, потому что я плохо вымыла посуду, перед тем как сложить ее в посудомоечную машину. Он сказал, что я буду сидеть дома целый месяц. Потому что непослушание вошло у меня в привычку. А я… я очень разозлилась. Я заявила, что отец поступает несправедливо, обозвала его сумасшедшим и еще не знаю как. Я помню, что кричала, а отец… Он схватил меня за лицо, очень больно. После чего стащил с меня штаны и принялся пороть ремнем. И это было ужасно. Я была вся в крови.

И вдруг отец сломался, расплакался, и стал просить прощения, и повел меня в душ, чтобы смыть кровь, и сам тоже залез. Это было просто жутко… Я хочу сказать, мы стояли под душем голые, отец тер меня мылом, оно щипало, а отец засовывал пальцы… Мне внутрь… И говорил, что любит меня больше, чем мою мать…

Хамид крепко прижал меня к себе, и голос его дрогнул.

– Понимаю, со стороны кажется, будто ничего страшного не произошло. У родителей ведь могут быть какие-то причуды, правда? Это было давно, и с тех пор отец ничего подобного никогда не делал. Но он всегда вел себя так, будто имел право так поступать, а в последний год такое определенно происходило чаще. Поэтому я просто не могла больше ни о чем думать. Отец постоянно мне угрожал…

Хамид молча кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым. Внезапно мне отчаянно захотелось кое-что узнать.

– Тебе это кажется нормальным? Я хочу сказать, родители постоянно шлепают своих детей, и отец поступил так лишь однажды… Многие родители строгие…

– Нет, – прошептал Хамид, уткнувшись губами мне в волосы, крепко сжимая меня в объятиях. Щеки у меня стали влажными. – Это не нормально, Бет. Абсолютно ненормально. И я сожалею, что с тобой случилось такое, а я ничего не знал.

Я вжалась лицом ему в рубашку, захлестнутая облегчением по поводу того, что кто-то это знал. Знал с самого начала. Вот почему она спасла мне жизнь.

* * *

На следующий день я пришла к юристу.

Та улыбнулась, когда я уселась напротив нее на деревянный стул.

– Рада снова вас видеть. Что вы надумали?

– Я долго размышляла и решила, что хочу получить отмену положения о несостоятельности. Мой отец уже длительное время жестоко обращается со мной, и мне необходимо освободиться от него.

– Вам нужно будет дать показания под присягой на этот счет. Вы готовы?

Я сглотнула комок в горле.

– Да. Я готова.

Глава 30

Тесс

Ракму, территория Османской империи (1894 год н. э.)…

Западное побережье Гондваны (447,1 м. л. н.)

Я с огромным облегчением возвратилась в Ракму после целого месяца, проведенного в море и в поездах. Регулярных пассажирских маршрутов в Ракму было значительно больше, чем во Флин-Флон, и все-таки путешествовать в девятнадцатом веке было крайне утомительно. Мы с Морехшин разместились в тех же комнатах на постоялом дворе, которые Анита сохранила для нас в наше отсутствие. Я сварила для нас с Анитой крепкий кофе, а тем временем Морехшин с помощью своего многофункционала приготовила завтрак. Внезапно в комнату ворвались Си-Эль.

– Рада, что вы вернулись, потому что я провела еще один анализ, и мы в глубокой заднице!

Си-Эль выкрасили волосы в ярко-зеленый цвет, в тон ногтям. На вид Си-Эль заметно постарели.

– Как долго вы трудились над этим? – удивилась Анита.

Си-Эль почесали за ухом.

– Мне удалось продлить период экспериментальных работ, так что, полагаю, год путешествий плюс-минус. В основном – в прошлом. Но в настоящем я где-то на месяц впереди вас. Мне приходилось время от времени возвращаться, чтобы воспользоваться компьютерным залом в геонаучной лаборатории. Приношу свои извинения.

Ничего страшного тут не было; это означало лишь, что первый месяц после возвращения нам нужно будет держаться от Си-Эль подальше, чтобы избежать смежных конфликтов.

– Что вы обнаружили? – спросила Морехшин.

– «Комстокеры» очень близки к тому, чтобы вывести из строя механизм, который поддерживает «червоточину» открытой с обеих сторон. Все данные у меня вот здесь. – Си-Эль похлопали себя по груди.

– Вы заучили их наизусть?

– Нет, конечно же. Это было бы безумием. Я загрузила их в свою рубашку.

Настал черед Морехшин выразить бурный восторг.

– Вам удалось взломать интерфейс?

– Совершенно верно, – просияли Си-Эль. – Пронести через Машину времени какой-либо инструмент или компьютер невозможно, правильно? Интерфейс пропускает только одежду и имплантаты. Вот как Морехшин пронесла свой многофункционал – она может вживить его в свое тело. Ну, по крайней мере, это мое предположение.

– Вы правы. – Морехшин разжала руку, и из нее появился многофункционал, разрастаясь, словно пузырь в вязкой жидкости, прежде чем стать твердым. Я не догадывалась, что она способна это делать.

– Ну а у меня есть один знакомый, – продолжали свою лекцию Си-Эль, – который раздобыл для меня прототип «умной» рубашки, над которой сейчас работает «Алфавит»; в основе лежат вплетенные в ткань проводники, соединяющие процессор, датчики и память, так что это часть моей одежды. Мне требуется лишь выход на внешнее устройство, вот для чего у меня этот имплантат. – Си-Эль постучали себя пальцем по брови. – Я могу сохранять и считывать данные на месте, используя сверхширокополосную связь. Самое классное, что это можно применять в любых экспериментальных работах, а не только при путешествиях во времени, правильно? Я собираюсь использовать эту рубашку в своем проекте по изучению содержания двуокиси углерода в воде тающих ледников Антарктики, потому что она работает под управлением операционной сети «Фуксия», а один из моих коллег по лаборатории написал прекрасную программу для газовых хроматографов. Да, девочки, я вам говорила, что Национальный научный фонд наконец выделил мне на это грант? Это будет…

– Ладно, ладно, Си-Эль, – замахала руками Анита. – Об этом мы поговорим как-нибудь потом. Переходите к делу.

– Точно. Я измерила уровни фотонной материи в Машине в нескольких критических точках линии времени. Насколько мне удалось установить, любое изменение тотчас же отражается на остальных Машинах. То есть мои данные показывают, что гипотеза о том, что Ракму воздействует на другие Машины, верна. Существует очень реальная вероятность того, что уничтожение Машины в Ракму полностью положит конец путешествиям во времени.

– Проклятье!

– Также я предположила, чем именно занимаются «комстокеры». Приблизившись в путешествиях к точке ветвления, я обнаружила лагерь с каменной кузницей. Они куют стальные мечи, чтобы частично воспроизвести старые органы управления интерфейсом, еще когда Машины имели консоли с клавиатурами. Вот почему «комстокеры» вроде бы наугад режут скалы – они пытаются активировать триггер. Существует какая-то установка интерфейса, которая отрезает его от «червоточины». Вероятно, это делается для обслуживания или чего-то подобного. В любом случае в результате остаются «червоточина» и интерфейс, но уже не связанные между собой.

– И каким боком тут замешана плавка стали? – Голова у меня раскалывалась от обилия информации, наложенной на головную боль, но, к счастью, Си-Эль любили все досконально разъяснять.

– Для того чтобы отпереть интерфейс, нужен металлический сплав. Увидев, как использует свой многофункционал Морехшин, настраивая навес, я сообразила, что мы пользуемся не теми инструментами. Я хочу сказать, не просто не теми, но и не в тех местах. Интерфейсы никуда не делись, просто со временем разрушилась та их часть, которая облегчала взаимодействие со стороны пользователя. Ну, это все равно как стереть с клавиш клавиатуры цифры и буквы. Пользоваться ею по-прежнему можно, но отыскивать нужную клавишу – тот еще геморрой. Но только в нашем случае это не клавиатура, а невероятно сложный механизм, управляющий физическими свойствами вселенной, для которых у нас еще нет названий. Я тут подумала, что, возможно, Машины предназначены вовсе не для путешествий во времени…

– Очевидно, «комстокеры» еще не нашли выключатель, разрывающий связь, – перебила их Морехшин. – То же самое не удалось и нам в мое время. Но чего-то они все же добились. Тот раз, когда мы оказались в ордовикском периоде… Перезагрузка исправила проблему, но, боюсь, нельзя надеяться на то, что так будет продолжаться и дальше.

– Не будет, – подтвердили Си-Эль. – Эмиссия фотонной материи зашкаливает.

– Почему эти борцы с путешествиями вообще вынуждены возвращаться обратно? – высказала вслух свое недоумение я. – Разве они не могут уничтожить интерфейс из своего настоящего?

– Тесс, – устало вздохнули Си-Эль, – «комстокерам» необходимо вернуться в период, когда интерфейс был еще внешне различим, но уже не скрыт под водой, чтобы можно было с ним работать, не рискуя захлебнуться. Так что, по сути, это ограничивается хирнантским веком. Понимаете, непосредственно перед тем, как вспышка гамма-излучения выжгла поверхность Земли, вызвав стремительное оледенение, которое привело к гибели миллионов живых организмов в мировом океане.

– Разумно, – кивнула Анита с таким видом, будто слова Си-Эль все объяснили.

– Ну и что мы сделаем, когда вернемся в прошлое? – Я перевела взгляд с Морехшин на Аниту, затем на Си-Эль. – Мы же не знаем, сколько «комстокеров» там окажется.

– У меня есть одна мысль, – самодовольно заявила Морехшин.

– И какая же?

– Вернемся в прошлое и убьем его. Как говорила Хугайр.

– Во-первых, мы не будем никого убивать. – У меня дрогнул голос. В первую очередь я пыталась убедить себя. – И, во-вторых, почему «его»?

– «Комстокеры» не знают, как одновременно переправить несколько человек, – вмешались Си-Эль. – Так что, скорее всего, в прошлое отправился только один человек. В крайнем случае, двое.

– А мы не сможем силой вернуть этого человека в 2022 год? – Меня охватило отчаяние. – Порча Машин является противозаконной, а у Си-Эль есть цифровые доказательства того, что он сделал.

– Ты действительно считаешь, что Академия купится на это? – с сомнением произнесла Анита. – По-моему, в лучшем случае «комстокера» отправят обратно в его время.

– Я могла бы отправить его обратно в его время, – неохотно промолвила Морехшин. – То, чем он занимается, в эпоху Эстиль по-прежнему считается преступлением. Я имею в виду последнюю американскую демократию до ульев.

– Ты это сделаешь? – встрепенулись Си-Эль. – Я могу оставить доказательства в Пещере архивов подчиненных.

– Как мы можем быть уверены, что ты не убьешь «комстокера»? – спросила я.

– Полной уверенности у вас не будет. Но ты можешь не сомневаться: если мы ничего не предпримем, он убьет нас и наших дочерей.

– Ну хорошо, – сдалась я. – Мы вернемся назад и произведем… гражданский арест. Можно будет оглушить и связать «комстокера», а потом отправиться обратно с Морехшин.

– Вы по-прежнему готовы к тому, что это может быть путешествием в один конец? – угрюмо спросила Морехшин.

Я подумала о Софе и Бет, живых и здоровых, представила себе Асиль, использующую музыкальный бизнес для того, чтобы сделать мир безопасным для женского тела. Мой затылок превратился в комок обжигающей боли. У меня здесь больше ничего не осталось, но были миллиарды людей, которым Машины требовались для того, чтобы история и дальше оставалась открытой для редактирования.

– Мы уже обсудили риски, – кивнула я.

Си-Эль и Анита также молча кивнули.

Мы вместе направились в АГС. К счастью, распределением мест в Машине заведовала ученица Аниты, отбывавшая «четыре долгих года», и она быстро пропустила нас без очереди. Когда мы уже уходили, она едва заметно склонила голову и шепнула:

– Желаю вам благополучного путешествия, «Дочери»!

* * *

Пройдя в камеру, мы застали там техника, протирающего пол.

– Должен вас предупредить: в последнее время Машины пачкают путешественников грязью и улитками.

– Как я и говорила, – кивнули Си-Эль. – Ситуация стремительно ухудшается.

Мы устроились вокруг Морехшин на все еще влажном полу. Техник расставил вокруг нас три маленькие наковальни; обтянутые войлоком молоточки застыли, готовые выстучать рисунок по камню. Когда теплая вода поднялась нам до колен, Морехшин с помощью многофункционала получила доступ к другой части интерфейса, которую я прежде еще не видела. Эта часть была похожа на банку с грязью и мелькающими огоньками, зависшую в воздухе примерно там, где когда-то находилось кольцо. Засунув руку в банку, Морехшин полностью погрузила ее в грязь, и я увидела голубые искры, сверкающие у нее между пальцами.

На нас пролился дождь, состоящий из крупных горячих капель и ледяных дробинок градин; мы прижались друг к другу в пустоте, означающей, что история по-прежнему оставалась подверженной переменам. Я сосредоточила внимание на своих подругах, на том, как их дыхание синхронизировалось с моим. Казалось, мы медленно вращаемся, подобно астероиду или сине-зеленой водоросли в океанском водовороте.

И наконец мы появились из «червоточины» на острой, как лезвие, скале, окруженной двумя гигантскими плавающими «скобками» сильно окислившейся горной породы цвета ржавчины. Насыщенный запахом соли воздух был сухим и разреженным, но пригодным для дыхания. У нас над головой висел переливающийся навес из перламутрового масла и воды, краски перетекали друг в друга, образуя психоделические узоры. Эта поразительная красота не поддавалась описанию. Неужели это действительно творение чьих-то рук? Сможем ли мы когда-нибудь его понять?

Морехшин оставалась невозмутимой.

– Полагаю, именно здесь находятся органы управления, разрывающие связь. – Она указала на сегмент кольца. – Однако найти их будет трудно, потому что механизмы находятся в постоянном движении.

Пнув ногой плавающий в воздухе камень, Си-Эль выразительно присвистнули.

– А он кажется твердым.

Я осторожно прикоснулась к камню пальцем. Он оказался теплым, покрытым тонким слоем ржавчины. Подсунув руку под камень, я ощутила лишь неровную поверхность, сглаженную ветрами. Структура парила в воздухе вследствие каких-то непонятных мне причин. Внезапно на уровне глаз появилось светло-багровое пятно.

– Не трогай! – разом воскликнули Си-Эль и Морехшин.

– Это еще что за чертовщина? – Присмотревшись внимательнее, Си-Эль осторожно ткнули пальцем светящийся край пятна.

– Похоже на элемент системы для выбора направления, – шагнула к ним Морехшин. – Как бы там ни было, сейчас нам нужно… Быстро промотать вперед. Вам уже приходилось это проделывать?

Для нас все это было впервые. Мы снова сгрудились в кучку и обнялись.

– Готовы? – Морехшин погрузила пальцы в маслянистую воду над головой, и узоры закружились расширяющейся спиралью. Мигнув, багровое пятно стало розовым. – Держитесь вместе!

Местность вокруг плавно менялась, тени удлинялись и укорачивались, сгустки водорослей окрасили воду в изумрудно-зеленый, затем в красный, потом в фосфоресцирующий желтый цвет, который можно увидеть только длинными зимними ночами. Мы быстро перемещались в будущее, наблюдая, как земная поверхность разрушается от эрозии, покрываясь пятнами лишайника.

– А я и не подозревала, что такое возможно! – воскликнули Си-Эль, стараясь развернуться так, чтобы было лучше видно.

– Ищите «комстокера», чтобы знать, когда остановиться.

– Вот он! – крикнула Анита.

Все вокруг затвердело, и я увидела в нескольких шагах остатки грубой каменной кузницы. Мы осторожно выбрались наружу, оглядываясь по сторонам. Морехшин убрала свой многофункционал. В плавающем камне виднелись глубокие ровные разрезы, на песке осталось множество следов.

Вдалеке я с трудом различила серо-голубую толщу ледника, ползущего по голой пустыне со стороны Южного полюса. Мы находились в последней стадии оледенения, о котором говорили Си-Эль, в эпоху, когда уровень мирового океана понизился и Машина оказалась на суше, открытая непогоде, которая со временем стерла все видимые части интерфейса.

Внизу на берегу как на ладони раскинулся лагерь «комстокера». Разложенные сети из водорослей сушились перед входом в пещеру, чуть дальше высилась куча отходов, состоящая из костей, панцирей и раковин рыб, моллюсков и ракообразных ордовикского периода. Из пещеры вышел мужчина, совершенно голый, волоча за собой большой мешок. На таком удалении разглядеть черты его лица было невозможно.

– Всем лечь, чтобы он нас не увидел! – Распластавшись на земле, Морехшин осторожно выглянула из-за гребня. – Вы можете с помощью своего имплантата видеть так далеко? – ткнула она Си-Эль.

Кивнув, те постучали пальцем по рукаву рубашки.

– Вид у него отвратительный.

Даже на таком расстоянии я разглядела, что бледная кожа мужчины покрыта волдырями, волосы спутались.

– Похоже, ему нечем защититься от палящего солнца, а здесь он находится уже довольно давно.

Зайдя в море, он побрел по мелководью прочь от берега. Вода не доходила ему до плеч. Нагнувшись, мужчина подобрал что-то размером с кулак и сунул в свой мешок.

– Чем он занимается?

– Судя по всему… охотится. – Си-Эль крутанули рукой, активируя какое-то устройство в рубашке. – Он собирает… улиток и трилобитов. Они любили мелководье, и по ископаемым останкам нам известно, что в ту эпоху их были сотни видов. Должно быть, он ими питается.

И действительно, вернувшись на берег, мужчина развел костер из водорослей в очаге у входа в пещеру. Зайдя внутрь, он вернулся с глиняным горшком, наполнил его морской водой, положил туда несколько улиток и ноги трилобитов и поставил горшок на тлеющие угли. Снова заглянув в пещеру, мужчина вышел в просторном сером балахоне, скрывающем почти все тело. В руке у него что-то блеснуло.

– Это нож, – выдохнули Си-Эль. – Судя по всему, он его выковал здесь.

Присев на корточки рядом с костром, мужчина вытащил из мешка еще одного трилобита, ножом отрезал ему ноги и отправил кусочки мяса в рот. Трилобиты являлись дальними родственниками паукообразных, но внешне были похожи на толстых зеленых лобстеров.

– Любопытно, что это больше напоминает по вкусу, паука или лобстера?

– Тесс, заткнись! – прошипела Анита.

– Мы можем застать его врасплох, – сжимая в руке многофункционал, хищно оскалилась Морехшин. – Затаимся и будем ждать.

Но тут из пещеры вышла женщина, также в балахоне, с младенцем на руках.

– Твою мать!..

– Проклятье!

Какое-то время никто не знал, что еще сказать.

– Как она сюда попала?

– Морехшин! – Си-Эль смерили взглядом путешественницу из будущего. – Она в точности похожа на тебя. Но у нее…

Морехшин издала сдавленный звук, что-то среднее между рычанием и всхлипыванием.

– Похоже… он взял себе королеву.

– У нее нет кистей рук, – недоуменно посмотрели на нас Си-Эль.

– Это твоя сестра? – ошеломленно спросила я.

– Да. Нас в роду много. Должно быть, ее отправили в прошлое к этому мужчине. Для размножения… Рожать работниц. – Ужас на лице Морехшин сменился стыдом, и она отползла прочь. Поднявшись на ноги, Морехшин добрела, шатаясь, до плавающих в воздухе камней, согнулась пополам, и ее вырвало на Машину. После чего она ахнула, словно получив удар в солнечное сплетение.

Мы с Анитой подбежали к ней, а Си-Эль остались дежурить у гребня.

– Смотрите! У интерфейса есть еще один уровень! – Забыв про отвращение, Морехшин указала вверх. Над зловонным подношением в навесе открылось отверстие. Оттуда вырвался луч яркого света, и каменистый пол Машины мгновенно поглотил рвотную массу.

– Еще один уровень? – Буквально навалившись на нас, Си-Эль взмахнули левой рукой. – Я записываю. Кто-нибудь может последить за «комстокером»?

– Я займусь им. – Анита вернулась к гребню.

Морехшин ткнула пальцем в столб света, и раздался звук, похожий на отдаленный колокольный звон.

– О да! – продолжали размахивать рукой Си-Эль. – Световой датчик?

Морехшин описала пальцем окружность по часовой стрелке, и колокольный звон продолжился.

– Должно быть, это реакция на наличие в рвотной массе следов ДНК, – продолжали комментировать происходящее Си-Эль. – Или каких-то аминокислот. Морехшин, ты что думаешь? Я с нетерпением жду возможности написать статью, в названии которой будет «активируемый блевотиной интерфейс». – Они хихикнули. – Научное сообщество назовет его АБИ.

– Нет, – рассеянно промолвила Морехшин, обращаясь не столько к Си-Эль, сколько к себе самой. – Похоже, это меню защиты.

Она полностью погрузила руку в столб света, словно призмой разлагая его на спектр. Маленькая зеленая искорка пробежала по ее локтю, повторяя его изгибы, напомнив мне то, как Морехшин допрашивала Эллиота. Она шумно втянула воздух.

– О… Это кое-что объясняет.

– Что ты сделала? – склонили голову набок Си-Эль. – Я зарегистрировала выброс элементарных частиц, обладающих высокой энергией. Ты будто… Испустила поток космического излучения.

Морехшин неопределенно хмыкнула, и свет погас. Ее рука в том месте, где она прикасалась к защитному приспособлению, продолжала светиться желтым.

– Эти органы контроля не позволяют оружию перемещаться в Машине. Кроме того, они отсеивают…

Но ей не дала договорить Анита.

– «Комстокер» поднимается сюда, и у него в руках меч!

Когда мужчина перевалился через гребень скалы, мы были готовы его встретить. Но когда Морехшин ударила его зеленым лучом своего многофункционала, он лишь рассмеялся.

– Это опять вы, стервы, да?

Даже несмотря на волдыри и спутанные волосы, я узнала Эллиота; теперь он был, по крайней мере, на пятнадцать лет старше, чем тогда, когда мы видели его в последний раз, в «Шеррис». Морехшин выпустила многофункционалом огненный шар, но тот лишь безобидно зашипел, ударив Эллиоту в грудь.

– Дважды вы меня не проведете! Я защищен!

Но оставались еще методы борьбы эпохи неолита. Мы окружили Эллиота со всех сторон. Си-Эль подняли с земли плоский камень. Анита попыталась было схватить Эллиота сзади за руки, но тот взмахнул мечом, и лезвие в опасной близости просвистело у нее над головой. У него тряслись руки, он шатался. И все-таки на близком расстоянии он оставался опасным противником. Его примитивный меч можно было считать усовершенствованной дубинкой – при удачном ударе им можно было сломать руку или раскроить череп.

– Нас больше, Эллиот! Мы разбили политическую карьеру Комстока, и нам… и нам известно, как починить Машину! – Мне хотелось надеяться, что он мне поверит. – Если ты пойдешь с нами, всем будет хорошо!

– Вы сражаетесь не на той стороне!

Эллиот сделал яростный выпад. Его меч рассек бы мне плечо, если бы Морехшин не отдернула меня в сторону. Однако при этом в нашем кольце открылся просвет, и Эллиот, воспользовавшись им, бросился к интерфейсу.

Морехшин перехватила его, когда он уже достиг парящих в воздухе камней, и оба они, переплетясь руками и ногами, повалились на пол Машины. Высвободившись, Эллиот поднялся на ноги, схватившись за поврежденный камень и воткнув лезвие в глубокую канавку. Меч в камне. В воздухе под навесом материализовалась черная сфера, и Си-Эль яростно взвыли. Бросившись вперед, они камнем сбили Эллиота с ног и вырвали меч из интерфейса. Двигаясь так быстро, как просто не мог двигаться человек, измученный голодом и обгоревший на солнце, Эллиот сделал Си-Эль подножку, повалив их на землю. Усевшись на них, он поставил колено им на грудь и занес меч острием вниз над их лицом.

Все застыли. И тут где-то позади послышался плач младенца.

Обернувшись, я увидела женщину без кистей, королеву, обрубками рук прижимающую ребенка к груди. У нее было лицо Морехшин; она яростно выпалила поток слов. Я не поняла ни слова.

– Нет! – подняв руку, шагнула вперед Морехшин.

Лицо Эллиота исказилось от шока, руки, сжимающие меч, задрожали. Женщина поднесла шею младенца ко рту и обнажила зубы, словно собираясь перегрызть сонную артерию. После чего выкрикнула еще несколько слов.

Морехшин ответила ей на том же языке. Я уловила слово, похожее на «сестра», однако гласные прозвучали чуть по-другому. Прищурившись, женщина начала погружать зубы в шею плачущего младенца.

Отпустив Си-Эль, Эллиот поднялся на ноги, продолжая крепко сжимать обеими руками меч, словно бейсбольную биту. Учащенно дыша, Си-Эль отползли прочь.

– Вы понятия не имеете, как пользоваться интерфейсом, – прошипел Эллиот. – Когда мои братья завершат редактирование, я навсегда его закрою. Комсток запретит ваши распутные представления, и вверх поднимутся королевы! – Повернувшись к женщине, он произнес что-то на ее языке, тем же самым высокомерным тоном.

Лицо женщины исказилось от ярости. Выкрикнув что-то (вне всякого сомнения, ругательство), она швырнула младенца Эллиоту. Наверное, эта уловка была стара как мир, однако она застигла врасплох всех нас – и в первую очередь Эллиота. Выронив меч, он подхватил ребенка, и в это мгновение две мои истории объединились в одну. Я больше не сдерживалась, чтобы почтить память ушедшей из жизни подруги. Я превратилась в кровожадного зверя. И я знала, как убивать. Метнувшись вперед, я подобрала с земли упавший меч и вонзила его Эллиоту в спину. Лезвие с хрустом расщепило кость, окровавленное острие вышло из живота. Эллиот рухнул на колени, а я со злорадной усмешкой смотрела, как он умирает. Си-Эль вырвали младенца у него из рук, и он повалился на землю.

– Ты убила меня, но это не имеет значения, – прохрипел окровавленным ртом Эллиот. – Придут другие. Я основал здесь колонию, с работницами…

– Заткнись, трутень! – лягнула его в подбородок я.

Это ругательство употребила Морехшин, и мне понравилось, как оно слетело с моих уст. Кровь Эллиота собралась аккуратной круглой лужицей под изогнутыми камнями интерфейса.

Младенец икал и дергал ручонками у Си-Эль в руках, Морехшин обнималась со своей сестрой-близнецом, а я не могла оторвать взгляда от распростертого тела Эллиота. Я уже давно никого не убивала, но сейчас мои чувства были другими. Это убийство не было бессмысленным, совершенным просто так, ради развлечения. Я не собиралась сжигать дотла Ирвин и мстить мужчинам за присвоенную ими власть, за счет которой они только и держались. Сейчас это действительно было самообороной. Я сделала выбор: или Эллиот, или все мы. Королевы или люди. Быть может, иногда смерть – единственный выход.

Подойдя ко мне, Анита молча посмотрела на труп Эллиота. Теперь его кровь впитывалась в камень. Я вспомнила, что произошло с рвотной массой, исторгнутой Морехшин. Быть может, продукты жизнедеятельности человеческого организма являются тем секретным ключом, которым отпираются высшие уровни интерфейса?

– Спасибо за то, что спасла мне жизнь. – Си-Эль протянули младенца сестре Морехшин, но та скрестила руки на груди и покачала головой. – Ты не хочешь забрать своего ребенка?

– Этот мужчина заставил ее родить ему работницу, – сверкнула глазами Морехшин. – С нее хватит.

Изумленные Си-Эль прижали младенца к груди, прикрывая пищащий комочек своей рубашкой.

Обменявшись парой слов с Морехшин, женщина провела нас вниз на берег по петляющей тропинке, вырубленной в песчанике, светящемся подобно дешевому розовому вину. Через сотни миллионов лет эти скалы образуют стены ущелья, в котором расположится Ракму. Мне захотелось узнать, где сейчас находятся Пещеры архивов.

– Это Китти, – бросила через плечо Морехшин. – Я буду переводить то, что она скажет.

– Что ей известно о целях «комстокеров»? – спросила Анита.

Морехшин и Китти обменялись несколькими фразами на своем языке.

– Китти считает, что Эллиот пробыл здесь уже несколько лет, но сама она здесь лишь полтора года. Ее прислали из моего настоящего, чтобы она рожала работниц здесь и те уже не могли сбежать в будущее. Пока что тут только она. – Морехшин указала на младенца в руках у Си-Эль. – Китти понимала, что Эллиот никогда не позволит ей убить ребенка, поскольку его задача заключалась в том, чтобы основать здесь колонию. Когда работниц набралось бы достаточно, Китти стала бы королевой для группы мужчин, которые включали и выключали бы Машину, чтобы сохранить свою власть.

– Ты можешь спросить у Китти, чего добивался Эллиот, делая углубления в камне? – спросили Си-Эль.

Морехшин и Китти долго о чем-то говорили между собой, и Морехшин не переводила до тех пор, пока мы не дошли до угасающих углей костра в очаге.

– Все как и предполагали Си-Эль. Эллиот считал, что эти камни являются остатками более крупной структуры; он пытался ее воссоздать. Что-то вроде железного рычага или кнопки.

Морехшин перевела лишь малую часть из того, что сказала Китти. Однако в тот момент во мне еще бурлил адреналин, эмоции били через край, и я была слишком перегружена, чтобы настаивать. Внезапно я поймала себя на том, что страшно проголодалась. И вареные улитки показались мне предпочтительнее тех яств, которыми нас потчевали в «Шеррис».

Китти знаком предложила нам подсесть к очагу, и мы единогласно решили сначала подкрепиться и лишь затем думать, что делать дальше. Пока мы ели, Морехшин с помощью многофункционала восстановила кисти рук Китти. Аккуратно извлекая частицы из сияющего устройства, она создала сначала прозрачный каркас из костей, натянула на него волокна сухожилий и наконец одела его слоем зеленых мышечных тканей и покрыла темно-коричневой кожей. Китти подставила свои культи, и Морехшин приладила на место правую кисть. Шов между биологической конечностью и искусственным протезом вспыхнул красным сиянием, и кисть оказалась присоединена. Выражение лица Китти напомнило мне выражение лица Морехшин в Манитобе, когда я предложила ей попробовать кофе.

– Королевам не положено иметь кисти рук. Они мешают воспроизводству потомства. – Потрогав новые пальцы Китти, Морехшин сказала ей что-то на языке, в который, как предположила я, через несколько сотен лет должен был превратиться английский. Кивнув, Китти осторожно оторвала от лапки трилобита кусочек бледного мяса и съела его. Морехшин кивнула. – Кажется, работает, – сказала она.

Левую кисть Китти приладила себе сама.

Солнце коснулось поверхности океана, и Анита вздохнула.

– Давайте хорошенько выспимся, а утром еще раз оценим обстановку, прежде чем возвращаться обратно.

Морехшин перевела ее слова Китти, и та кивнула. Она провела нас в пещеру, где они с Эллиотом устроили ложа из толстых тюков водорослей. Наконец она забрала младенца у Си-Эль и стала кормить его грудью. Повсюду стоял запах ордовикского океана, соли и водорослей, но я быстро к нему привыкла. Глядя на непривычное расположение созвездий на небе, клочок которого был виден в отверстие входа в пещеру, я незаметно для себя заснула.

Утром мы обнаружили, что Китти с младенцем исчезли.

Мы обыскали берег, окликая ее, после чего, отчаявшись, поднялись к Машине. Я провела пальцем по полуокружностям из красного камня, висящим под перламутровым волдырем жидкого навеса.

– Она могла воспользоваться Машиной, чтобы выбраться отсюда? – спросила Анита.

– Могла, но без младенца. – Си-Эль поправили настройки своей рубашки. – Ребенок, родившийся сейчас, не мог отправиться вместе с ней в будущее.

– Быть может, она знала, как перенастроить фильтр интерфейса?

– Возможно. – Такими мрачными я Си-Эль еще не видела. – А может быть, она избавилась от младенца. Бросила его в океан на корм кальмарам.

Морехшин молчала, и мне захотелось узнать, что ей было известно. Впрочем, в конечном счете это не имело значения. Нам предстояла работа: мы должны были собрать как можно больше данных, чтобы по возвращении представить «Дочерям Гарриэт» наш отчет. Официальный доклад группы Прикладной культурной геологии последует позже. Нам еще предстояло решить, какими сведениями мы не станем ни с кем делиться.

Прежде чем покинуть скалу, я сбросила с обрыва труп Эллиота, все еще пронзенный его собственным мечом. Пусть следующий Великий человек обнаружит его и увидит, что мы сделали.

Глава 31

Бет

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (1994 год н. э.)

Я не разговаривала со своими родителями две недели. Отсутствие их голосов в телефонной трубке напоминало те первые полчаса после концерта, когда я выходила на улицу и ощущала, что все звуки вокруг приглушенные; барабанные перепонки у меня продолжали вибрировать от оглушительного гула, теперь уже отсутствующего.

На пятнадцатый день, в пятницу, Роза сказала, что, когда я была на занятиях, в дверь комнаты постучал мой отец и туманно поинтересовался насчет своей «знакомой», живущей здесь.

– Я спросила: «Вы имеете в виду свою дочь Бет?» Он сильно смутился и сказал, что тебе нужно срочно позвонить домой.

Звонить домой не пришлось, потому что вечером отец заявился снова. Мы сидели в зале. Хамид работал над эссе по истории кино, а мы с Розой готовились к очередной жуткой лабораторной работе по химии. Подойдя к нам, отец окликнул меня по имени. Тон его говорил: «мы с тобой друзья»; держался он расслабленно, на лице витала спокойная улыбка.

Оглянувшись на Хамида, я вышла вслед за отцом в коридор.

– Идем в комнату за твоими вещами. Мы уезжаем немедленно! – Отец отбросил притворство, и в его голосе прозвучала угроза.

– Я никуда не поеду. – Посмотрев отцу в глаза, я усилием воли приказала себе не расслабляться.

– Нам с матерью известно о твоей грязной уловке. Мы получили уведомление из налоговой инспекции. Не знаю, какую ложь ты наплела, но это, несомненно, отговорка, чтобы не отвечать за последствия своих поступков. Лень, отсутствие дисциплины…

Внезапно до меня дошло, что я больше не обязана выслушивать эти вздорные обвинения. Университет выделил мне экстренный кредит на первое время. Этих денег должно было хватить, чтобы продержаться до конца семестра, а тогда, как заверил меня финансовый консультант университета, я уже смогу получить полноценный кредит. И знакомые отцовские нотации показались мне нелепыми.

– Я сама буду платить за свое обучение.

– Нет, не будешь! Мы связались с финансовым отделом. Без нашего разрешения тебе ничего не позволят.

От желания расплакаться не осталось и следа. Я не могла поверить в то, что отец так нагло врет мне в глаза. Неужели он всегда так врал?

– Кредит мне уже одобрен.

– Ты обманывала, скрытничала у нас за спиной, – прищурился отец. – Ты сама прекрасно понимаешь, что, если мы не будем контролировать каждый твой шаг, ты скатишься в пропасть. В своей жизни ты ничего самостоятельно не добилась!

Мне показалось, что крик пришел откуда-то издалека, словно он зародился в Ирвине, а может быть, шесть лет назад, прежде чем попасть ко мне в грудь и ударить по ребрам в отчаянной попытке вырваться наружу. Однако я сдержала его в себе. Крик рубанул топором мое сердце, вонзился ножом мне в кишки. Ощутив привкус его ярости во рту, я покатала его языком, после чего произнесла как можно спокойнее:

– Прочь от меня.

– Я еще не закончил…

– Нет, закончил.

Скрестив руки на груди, я прислонилась к доске объявлений, сминая спиной приколотые к ней листки. Мимо проходили студенты, из зала донесся пронзительный смех Розы, сострившей насчет ковалентных связей. Вокруг были совершенно нормальные люди – они просто общались, занимались, помогали друг другу. Я застыла, стараясь впитать в себя это ощущение нормальности.

Отец склонил голову набок, как делал, когда собирался объявить об очередном наказании. Затем он опустил взгляд и, переступив с ноги на ногу, нанес последний удар.

– Ты бредишь. И думаю, ты это прекрасно понимаешь. Мы ошиблись, поверив тебе и предоставив независимость, позволив жить не дома. – Отец обвел рукой зал. – Надеюсь, ты от нас больше ничего не ждешь – ни сейчас, ни в будущем.

Я молчала, уверенная в том, что во мне не осталось ничего, кроме этого крика. Не сказав больше ни слова, отец развернулся и пошел прочь. Какое-то мгновение казалось, что у него за спиной вспыхнул огромный огненный шар, заполнивший коридор обугленной плотью и криками. Наконец он скрылся из виду, оставив только слабый звон у меня в ушах.

Вернувшись в зал, я поймала себя на том, что совсем не могу соображать.

– Роза, ты меня сигареткой не угостишь?

– Конечно. По-моему, пора устроить перерыв. Я составлю тебе компанию.

Отрабатывая технику пускания колец дыма, мы наблюдали, как енот роется в мусорных баках.

– Как у тебя с отцом, все в порядке?

У меня защипало в глазах, и я сделала глубокую затяжку.

– Разбирались с финансовыми вопросами.

Роза положила теплую руку мне на плечо.

– Это всегда сильнейший стресс.

– Мы все уладили.

– А вот это замечательно!

После чего мы вернулись к разговорам о молекулах, о занятиях и о том, будет ли экзамен в конце семестра таким же сложным, как промежуточный. У меня мелькнула мысль, что к окончанию университета на мне будет висеть почти пятьдесят тысяч долларов долга. Но до этого было еще очень далеко, и выплаты я смогу начать еще через год после этого. Гораздо важнее было чувство облегчения – оно было таким огромным, что сравнить его можно было только с наркотическим опьянением. Меня захлестнула безумная любовь ко всему: к еноту, к ковалентным связям, к взрослой жизни, к университету и всем людям, населяющим нашу планету.

– Спасибо тебе, Роза, за то, что ты такая классная подруга и неисправимая курильщица. Ты лучшая из лучших!

– Да ты и сама не так уж плоха, Бет, – удивленно рассмеялась Роза. – Быть может, по итогам семестра ты обгонишь меня по успеваемости. Но я о-о-очень в этом сомневаюсь. – И с этими словами она пустила тлеющий окурок по идеальной дуге на дорожку, где тот взорвался безобидной вспышкой искр.

– Идем готовиться к дурацкой лабораторке.

* * *

Последовав совету Аниты, я записалась на следующий семестр на курс, посвященный Машинам времени. Хамид выбрал курс теории киноискусства, и мы с ним дурачились, придумывая названия для новых предметов. У нас были и «Теория силы взгляда Великого человека», и «Низшие “червоточины”», и «Историческая амнезия для начинающих». Посторонние не понимали наших шуток, и это нам особенно нравилось. Я по-прежнему изредка ловила себя на том, что скучаю по Лиззи, но теперь у меня было много новых друзей, которые не считали убийство чем-то восхитительным. Я надеялась, что Тесс преуспела в выполнении своей миссии, какой бы она ни была. Иногда я представляла себе ее, живущую с воспоминаниями о другой линии времени, в которой я покончила с собой. Была ли она тем же человеком, что и та Лиззи, которую я старательно избегала на лекциях по химии? Вряд ли. Чем больше я узнавала о том, как устроена линия времени, тем больше убеждалась – в моем будущем Тесс не будет. И никто не будет знать, где она окажется.

Глава 32

Тесс

Лос-Анджелес, Верхняя Калифорния (2022 год н. э.)…

Ракму, Набатейское царство (13 год до н. э.)

Головная боль прочно поселилась у меня в носовых пазухах, проникая вглубь черепа и вонзая стальные спицы в позвоночник. И это было еще самое легкое. Вывалившись из Машины в Ракму в 2022 году вместе с Анитой и Морехшин, я сразу же поняла, что долго здесь не задержусь. Свет ослепил меня, мои воспоминания снова расщепились, не позволяя сосредоточиться на том, чем я занималась в настоящую минуту. Мое прошлое напоминало скомканный лист бумаги, казавшийся другим всякий раз, когда я пробовала его разгладить.

С помощью болеутоляющих Анита довезла меня до местного аэропорта, откуда мы должны были вылететь в Тель-Авив, а уже оттуда вернуться в Лос-Анджелес. По дороге мы проверили свои телефоны, пытаясь определить, что изменилось. Одолжив у Аниты планшет, Морехшин покопалась в нем и довольно мяукнула. Когда она подняла взгляд, на лице у нее была такая мечтательная улыбка, что я с трудом ее узнала.

– Законы Комстока… Они были отменены в 1960-х.

Я ввела запрос в поисковую систему, переполненная сомнением и надеждой. Я долго проверяла и перепроверяла то, что мне удалось найти, чтобы убедиться в том, что правильно поняла прочитанное.

– Аборты разрешены практически во всех штатах! – наконец воскликнула я. На какое-то мгновение боль отступила, и мы обнялись, смеясь и плача от радости.

Продолжалось это недолго. Тревога за жизнь Бет вернулась вместе с другим чувством – мучительной болью, порожденной тем, что Бет отвергла меня в ту ночь, и эта боль оказалась сильнее горя, которое я испытала, когда она наложила на себя руки. После нескольких таблеток «Ибупрофена» я откинулась в кресле самолета и задумалась. После смерти Бет я круто перевернула свою жизнь, отказалась от насилия, поклялась искупить свою вину перед ней под своим новым именем. В каком-то смысле я попыталась стать Бет. Однако теперь эта мотивация сгорела дотла, превратившись в дым. Не было ни внезапного осознания истины, ни тревожного предупреждения. Бет была рядом – и осуждающе смотрела на меня на лекциях по химии на первом курсе. Вместо того чтобы отправиться в священный поход, я потопталась на месте, занимаясь какими-то несущественными мелочами, и в результате оказалась здесь.

Но, как я уже говорила Аните, моя боль, похоже, порождалась не тем, что я держала в сознании эти две истории. Причина ее была в раздвоении чувств. Та Тесс, чья лучшая подруга покончила с собой, знала, кто она такая. У нее была цель. Другая Тесс, чья лучшая подруга осталась в живых… испытывала по отношению к себе противоречивые чувства. Не постоянно. Она бывала счастлива, но в то же время ее всегда что-то печалило. Эта Тесс построила новую личность, опираясь на практически невыносимую двойственность, постепенно осознав, что ей никогда не суждено будет стать идеально хорошей и принципиальной. Эта Тесс всегда будет помнить о том, что совершила много плохого, и страдать от последствий. Вот какое ужасное новое чувство скреблось внутри моей черепной коробки: моя подруга, которую я любила больше всех на свете, отвергла лично меня, вместо того чтобы отвергнуть саму жизнь.

* * *

– Тесс, проснись! Мы прибыли. Хочешь, я отвезу тебя домой? Вид у тебя дерьмовый. – Анита мягко встряхнула меня, и я, очнувшись в аэропорту Лос-Анджелеса, обнаружила, что боль никуда не делась.

– Да. – Я отправила в рот еще несколько таблеток «Ибупрофена». – То чувство, о котором я тебе говорила… Здесь оно усилилось.

Анита отвела меня к своей машине, и мы попрощались с Морехшин. Геологический департамент разместит ее в общежитии для путешественников. Мы договорились встретиться на собрании «Дочерей Гарриэт» на следующей неделе, когда станут доступны Си-Эль, ведь мы вернулись в настоящее в тот промежуток времени, когда они отправились в прошлое собирать данные о работе Машин. Наши нынешние Си-Эль вернутся через несколько дней, через считаные секунды после отбытия Си-Эль прошлых.

Садясь в старенький «Приус» Аниты, я застонала.

– Похоже, чем ближе ты к нашему настоящему, тем тебе хуже, – принялась рассуждать вслух Анита. – В 1894 году боль была такой же острой?

– Нет. Мне было неуютно, но и только. – Я шаталась, когда шла за ней по парковке. Солнечный свет причинял боль, и куда бы я ни смотрела, у меня в глазах оставалось яркое неоновое пятно.

– Ну а в Ракму, когда мы вернулись в четвертый век до нашей эры, было больно?

– Нет. Я хочу сказать, мне бывало больно, но изредка и самую малость. Но по большому счету ничего серьезного. А в ордовикском периоде абсолютно ничего.

– Очень интересно, – подняла брови Анита.

С огромным трудом мне удалось пристегнуться ремнем безопасности.

– Я искренне надеюсь, что мне не придется жить в ордовикском периоде.

Когда я вернулась к себе в квартиру, все оказалось в точности таким, каким я оставила, и это странным образом подействовало мне на нервы. Я отсутствовала всего четверо суток в реальном времени. Я плюхнулась на диван, чувствуя, что хочу лишь утонуть в уюте музыкальной ностальгии. Взяла телефон, загрузила музыкальный сервис и стала искать редкий альбом «Черной Образины» – тот, на котором была «Увидеть шлюх». Странно. В моем списке его не оказалось. В нем вообще не было ни одного альбома «Черной Образины». Я предположила, что группа, по-видимому, разорвала отношения с музыкальным сервисом и мне придется искать какое-нибудь другое приложение, чтобы слушать «Черную Образину» онлайн. В настоящий момент у меня не было сил искать что-то в интернете, поэтому я опустилась на корточки перед тумбочкой с дисками. Недавно я обзавелась новой системой, и сейчас была прекрасная возможность ее опробовать.

Ни одного альбома «Черной Образины» в тумбочке не было.

Кто-то проник ко мне в дом и украл их? Наверное, каких-то денег они стоили, у меня имелось несколько редких альбомов, однако интерес они представляли только для небольшой группы любителей женского панк-рока начала 1990-х. Я покачалась на пятках, гадая, не убрала ли все альбомы «Черной Образины» куда-нибудь в другое место во время одного из приступов навязчивого наведения порядка, возможно, накатившего на меня несколько лет назад, считая время путешествий. Но затем в груди возникло страшное предчувствие…

Набрав «Черная Образина» в поисковой системе, я нашла в интернете лишь ссылки на мультфильм 1970-х годов про огромную злобную обезьяну и маленького щенка. И как бы я ни формулировала запрос, больше не появлялось ничего. И никакой Великолепной Гарсии.

Каким-то образом ортогональное стирание удалило «Черную Образину» из линии времени.

Мне было наплевать на то, что подумали соседи, услышав мой истошный вопль.

* * *

Через неделю «Дочери» встретились у Аниты дома. Не теряя времени на вступление, мы сразу же предоставили слово Си-Эль, подробно рассказавшим о том, как мы спасли Машину. Они впервые докладывали о проведенном редактировании. Их отчет изобиловал мельчайшими деталями и сопровождался тщательно подготовленной базой данных с подробным разъяснением того, как извлекать и анализировать из нее любую нужную информацию. Справедливости ради нужно сказать – новость была настолько хороша, что Си-Эль могли просто вывалить беспорядочный набор цифр, и мы все равно встретили бы их доклад восторженными аплодисментами.

И затем я произнесла слова, произнести которые так давно мечтала:

– Я помню линию времени, в которой аборты были запрещены законом.

– И я, – добавила Анита.

– Я тоже ее помню, – подхватили Си-Эль.

– Матерь божья! – изумленно уставилась на нас Энид. – Вы все трое помните линию времени, в которой в 2022 году аборты были запрещены?

– На федеральном уровне они запрещены до сих пор, – проворчала Швета. – В каждом штате принимают свой собственный закон.

– Однако юридически аборты больше не преследуются, – заметила Беренис. – И против выступает всего пара штатов.

– Аборты были запрещены везде, – твердо заявила я. – На всей территории Соединенных Штатов.

– Женщины вымирали, – вмешалась Морехшин. – Мужчины генетически изменили их, разделив на тех, кто рожал потомство, и работниц. Существовала целая отрасль биотехники, занимавшаяся разведением и содержанием женщин, а недавно был изобретен способ замены головы матки на… – Она осеклась, поймав на себе полный ужаса взгляд Си-Эль. – Извините, я не должна была говорить все это. Теперь это уже не наша линия времени. Это лишь то, что сохранилось у меня в воспоминаниях.

Наступило неловкое молчание.

Анита открыла бутылку газированного гранатового сока.

– Мы одержали победу в войне редактирований!

– Предлагаю выпить за Гарриэт Табмен!

– Да здравствуют ее дочери!

– И ее матери!

– И все ее небинарные последователи!

Встав с бокалом в руке, я почувствовала мучительную боль в носовых пазухах, и перед глазами все затянулось серой рябью статического электричества.

* * *

– Тесс, я собираюсь доставить тебя обратно в храм Аль-Лат в Ракму. Думаю, Хугайр знает, что делать.

Я лежала у Аниты в кабинете на надувном матрасе, который она держала там специально для гостей. Свет был выключен, и в окно, выходящее в сад, я видела последние обрывки заката. Пока я не напрягала ни одной мышцы, боли не было. Но как только я пыталась пошевелиться или повернуть голову, чтобы посмотреть на что-либо, боль с ревом накатывала назад. Никакого смысла спорить с Анитой не было.

Я была готова на все, лишь бы выйти из этого состояния.

– Кому-то придется взять на себя мою лабораторию. И довести до экзамена мой курс.

– Об этом пока не думай. Если все сложится удачно, мы вернемся через несколько дней.

* * *

Почти всю дорогу до Ракму я проспала, пытаясь бороться с болью настойкой марихуаны. Нам пришлось пройти через Машину по отдельности, а единственным «невыжженным» временем, куда мы могли прибыть с интервалом в несколько минут друг от друга, был период через три года после того, как мы оставили Софу в храме Аль-Лат.

У меня это было первое путешествие, после того как мы прервали деятельность Эллиота, и оно прошло совершенно гладко. Я опустилась на корточки, вода начала подниматься, затем я ощутила дуновение влажного воздуха и безошибочный запах земли, химический состав которой на протяжении миллионов лет изменяли растения и животные. Это была планета, которую я знала, – населенная покрытосеменными растениями, тетраподами[73] и крылатыми насекомыми. Та, где жизнь бурлила и в воде, и на суше. Интересно, сколько раз Си-Эль и ее коллегам пришлось возвращаться в прошлое, чтобы исправить вред, нанесенный ордовикскому периоду, и удалось ли им выяснить что-либо новое об интерфейсе. Возможно, мне никогда не суждено было это узнать.

Когда я вышла из «червоточины» в 13 году до н. э., все мое тело пело от облегчения. Пока жрец записывал мои имя и метку, я разминала руки и шею, наслаждаясь тем, что движения не сопровождаются невыносимой болью. Я снова чувствовала себя той, кем была. Или, возможно, точнее было бы сказать, что мое новое естество, каким бы оно ни стало, больше не причиняло мне такой боли.

Храм оказался в точности таким, каким я его запомнила: окруженным пышным садом с искусственными водоемами. Молодая послушница привела ко мне Софу; та держала под мышкой два свитка и шкатулку с письменными принадлежностями.

– Ты застала меня в самый разгар вечерних занятий, – улыбнулась Софа. Волосы у нее были заколоты по моде конца девятнадцатого столетия, однако одета она была в простую льняную тунику, какие предпочитало большинство живущих здесь женщин. – С чего это ты надумала пожаловать в гости?

– Я встречаюсь с Анитой. Нам нужно поговорить с Хугайр о том, что я сделала с линией времени.

У Софы округлились глаза, но она ничего не сказала.

– Я могу проводить тебя к Хугайр, но должна предупредить: сегодня она в отвратительном настроении.

Вспомнив, как жрица распоряжалась своими ученицами, я пожала плечами.

– Мне приходилось иметь дело с учеными советами, распределяющими ставки, так что, полагаю, я ко всему готова.

Для Софы с момента нашей последней встречи прошло три года, а для меня – лишь несколько недель, поэтому наши рассказы друг другу о том, что произошло за это время, получились асимметричными. Научившись свободно говорить по-набатейски, Софа сделала себя в храме незаменимым человеком. Начала она с того, что перевела несколько рукописей, но затем быстро перешла к написанию трактатов о том, как следует почитать Богиню в повседневной жизни. Ученые, приезжающие в Ракму со всего Средиземноморья, снимали копии с ее работ и увозили их к себе домой.

– Очень похоже на то, чем я занималась в своем настоящем, однако здесь к этому относятся гораздо серьезнее. – В голосе Софы прозвучала нескрываемая гордость. – И нет риска отправиться за решетку, что очень радует.

– Софа, я так рада, что мы вытащили тебя из той задницы!

– Но я по ней скучаю, – вздохнула она. – Скучаю по Асиль и подругам. Скучаю по своему салону. Скучаю по джину. Я даже скучаю по зловонию реки!

Я крепко ее обняла.

– У Асиль дела идут замечательно – она заведует музыкальным бизнесом Сола. Я еще никогда не видела ее такой счастливой. И такой занятой!

Затем я рассказала о танцевальном конкурсе, который изменил законы Комстока, о сестре Морехшин из будущего и о том, что собранные Си-Эль данные оказались настолько ценными, что их должны были опубликовать в «Естественной геонауке», а может быть, даже в журнале «Естествознание». Ее работы явились большим прорывом в понимании принципов работы интерфейса.

– Знаешь, мы изменили линию времени. Одержали победу в войне редактирований.

Софа остановилась на пороге зала с трехликой Богиней.

– Занимаясь здесь, Тесс, я усвоила одно: у войны редактирований нет конца, никогда нельзя будет утверждать, что победа окончательная. Линия времени постоянно изменяется. Как и мы сами. Я думаю… Можно надеяться лишь на маленькие поблажки. Одна спасенная жизнь. Одно доброе дело. Понимаешь?

Я всмотрелась в ее бледно-голубые глаза, гадая, правда ли ей известно больше, чем она говорит.

– Анита всегда говорила, что меняются лишь мелочи.

– Она права.

Мы постучали в дверь Хугайр, и одна из ее учениц тотчас же открыла. У нее за спиной я увидела, что Анита уже здесь, поглощена разговором.

– О, здравствуйте! Заходите! – Хугайр указала на подушки, разложенные вокруг низкого деревянного столика, отделанного бронзой. Затем она повернулась к ученице. – А ты принеси нам пива, после чего продолжай работу над рукописью. По-моему, у тебя неплохо получается.

Довольно улыбнувшись, ученица поспешно покинула комнату и тотчас же вернулась с керамическими кружками, наполненными пенистым напитком, от которого пахло ячменем и перцем. Я осторожно его пригубила. Вкус оказался не совсем таким, как у пива из моего настоящего, но довольно близким.

Хугайр поставила кружку на столик.

– Тесс, я уже сказала Аните. Ты не можешь вернуться домой: это тебя убьет.

Меня захлестнула паника.

– И ничего нельзя сделать?

– У нас в храме есть и другие «не ведающие времени», испытавшие нечто подобное. Редактировать что-то в своей жизни может быть очень болезненным делом. Так не у всех. Одни осуществляют редактирование, возвращают любимых людей и после этого живут счастливо. Другие испытывают небольшой дискомфорт, который быстро проходит. Но ты относишься к тем несчастным, жизнь которых полностью рушится.

– Почему это случилось со мной? Я ведь только вернула любимого человека, как ты и говорила.

На лице у Хугайр отразилось сомнение.

– Анита рассказала мне о том, что ты сделала. Ты создала крайне опасную линию времени. Разом отредактировала всю свою взрослую жизнь. Разумеется, от этого тебе стало плохо. Ты не предполагала ничего такого, когда принималась за работу?

– Ну… Да… Но мне казалось, все проходит гладко, до тех пор пока…

– Пока редактирование не закрепилось?

Я ухватила деревянную щепку на ножке стола.

– Не понимаю. Предполагалось, что изменение будет небольшим. Мы осуществили масштабное редактирование в вопросе о равноправии женщин и легализации абортов, и никому от этого не стало плохо. Разве это не должно было в корне изменить жизнь всех нас?

– Что такое аборт? – Хугайр взглянула на Софу за разъяснением.

– Прерывание беременности.

– Понятно. Вы изменили законы, составленные мужчинами. Изменили ли вы при этом жизнь хотя бы одной женщины?

– Пожалуй… Я изменила жизнь Бет.

– Наверное, мы также изменили жизнь Китти, – почесала голову Анита.

– Изменилась ли жизнь этих женщин исключительно вследствие того, что вы сделали с законами мужчин?

– Они лишь двое из миллионов женщин, чья жизнь переменилась. Право на регулирование рождаемости предоставляет нам возможность выбора, дает свободу, позволяет двигаться новыми путями… Это очень глубокий пересмотр истории… – Я осеклась, поймав на себе хмурый взгляд Хугайр, которым она обычно удостаивала только своих учениц.

– Задумайся, почему ты воспринимаешь значительную перемену не так остро, как маленькую?

Я подумала обо всех тех, кто взялся за руки, выражая протест Комстоку на Всемирной выставке, о танцовщицах из «Шеррис», о стратегической мудрости Сола, о представителях «Четырех сотен» на тронах судей.

– Это было коллективное действие. Многие из нас трудились над изменением законов, и последствия наших действий получили широкое распространение. Я думаю, каждый из нас в какой-то степени их почувствовал. Но что касается Бет… Я изменила мелочь, но только для одной себя.

– Когда мы говорим о маленьких изменениях, это вовсе не означает, что они незначительные.

Я отпила большой глоток пива, чтобы справиться с застрявшим в горле комком.

– В таком случае, полагаю, мне лучше остаться здесь. – Это откровение наполнило меня сладостной горечью. Мне будет не хватать двадцать первого века, однако здесь я чувствовала себя дома, чего не могла в полной мере объяснить.

– У меня здесь уютные покои, – тронула меня за плечо Софа, и мое сердце пропустило удар. – Если хочешь, можешь пожить какое-то время со мной.

– Ты можешь стать нашей следующей жертвой. – Хугайр произнесла это как нечто решенное. Достав свиток, она развернула его на коленях. – Давайте-ка придумаем, какую работу ты сможешь выполнять в качестве «не ведающей времени». Как ты смотришь на то, чтобы стать… Писцом? Садовником? Зодчим? Убийцей?

– Подожди, что ты сказала? У вас есть профессиональные убийцы?

Хугайр озабоченно протянула Софе свиток с текстом на набатейском.

– Я правильно перевела?

Прищурившись, Софа взглянула на свиток и покачала головой.

– Наверное, лучше было бы сказать «воин» или «защитник». Хотя лично мне больше нравится «убийца».

Я до сих пор чувствовала в руках тяжесть меча Эллиота. Я точно знала, как вонзить лезвие ему в спину. Быть может, это причина, по которой мое место в первом веке до нашей эры. В набатейском языке было слово для обозначения того, что получалось у меня лучше всего. В этом ремесле оптимально сочетались мои способности ученого и убийцы.

– Пожалуй, последнее.

– Замечательно! – улыбнулась Хугайр. – Нам очень нужен убийца. Что ж, давай назначим дату жертвоприношения.

Исторические источники:

Справочник

Как вы, возможно, заметили, эта книга является альтернативной историей. Однако многие люди и события в ней списаны с того, что существовало в нашей линии времени. Ниже приводится всеобъемлющий перечень фактов и источников для всех тех, кто пожелает выяснить, как глубоко уходит «червоточина».

Ордовикский период, свидетель величайшей диверсификации жизни на нашей планете, действительно завершился катастрофой, уничтожившей свыше семидесяти пяти процентов видов живых существ на Земле. Два оледенения обрушились на планету друг за другом (хотя бы по геологическим меркам), превратив многообразие прибрежных экосистем в ледяную пустыню. Никто точно не может сказать, отчего это произошло, но физик Адриан Мелотт и его коллеги считают, что виной всему была резкая вспышка гамма-излучения (https://www.nature.com/2003/030922/full/news030922–7.html).

До того как Соединенные Штаты установили контроль над Калифорнией, эта территория являлась частью провинции Калифорния, которая делилась на Верхнюю Калифорнию (на севере) и Нижнюю Калифорнию (на юге). Сначала эта провинция принадлежала Испании, затем Мексике. После окончания Американо-мексиканской войны в 1848 году Верхняя Калифорния отошла к Соединенным Штатам и в 1850 году вошла в их состав в качестве штата Калифорния. Нижняя Калифорния осталась во владениях Мексики.

Флин-Флон – реальный город на границе канадских провинций Манитоба и Саскачеван. После того как в тех местах были обнаружены залежи медной руды, один старатель назвал возникший поселок в честь персонажа дешевого научно-фантастического романа Дж. И. Престона Маддока «Город без солнца», который читал в тот момент.

Гарриэт Табмен – герой Гражданской войны, одна из руководителей «подземной железной дороги»[74], активистка и беглая рабыня, которая практически наверняка была бы избрана в Сенат, если бы женщины получили право голоса одновременно с освобожденными рабами. Но в нашей линии времени ей пришлось упрашивать правительство о назначении такой же пенсии, какая была положена мужчинам – участникам Гражданской войны. После окончания Гражданской войны Табмен перебралась в Нью-Йорк, где основала один из первых в стране домов ухода за пожилыми неграми. Узнать больше о жизни этой выдающейся женщины можно из биографии «Гарриэт Табмен: дорога к свободе», написанной историком Кэтрин Клинтон.

Движения за отмену рабства и за избирательное право женщин, связанные между собой до Гражданской войны, разделились, когда женщины не получили права голоса одновременно с освобожденными мужчинами. Во время Реконструкции[75] возникла объединившая белых националистов Демократическая партия как альтернатива Республиканской партии сторонников Линкольна, выступавшей за отмену рабства. Республиканцы сознательно выдвигали на Юге черных кандидатов, чтобы получить голоса недавно освобожденных рабов. Постепенно Юг стал вотчиной демократов и оставался таковой до середины двадцатого столетия. Более подробно о становлении Демократической партии можно прочитать в книге Брюса Бартлетта «Крутой поворот: погребенное прошлое Демократической партии».

Во время революции на Гаити в ходе успешного восстания рабов было свергнуто французское колониальное правительство, и власть взяли в свои руки бывшие рабы и свободные мулаты. Французское правительство потребовало от властей Гаити выплатить крупные репарации за «кражу» рабов и плантаций, что на многие десятилетия остановило развитие неокрепшей экономики молодого государства. Для более подробного ознакомления с историческими документами, относящимися к революции, рекомендую прочитать книгу Лорана Дюбуа и Джона Д. Гарригуса «Революция рабов на Карибских островах, 1789–1804»). Дюбуа также написал адресованную широкому читателю книгу о гаитянской революции под названием «Гаити: негативные последствия истории».

Энтони Комсток был назначен специальным агентом почтовой службы Соединенных Штатов, где его работа заключалась в том, чтобы вскрывать почту и искать непристойные материалы. Свою власть он укрепил, принеся на слушания в Конгресс чемодан, набитый порнографическими карточками, новыми товарами и резиновыми фаллоимитаторами, обнаруженными в почтовых отправлениях, чем наглядно продемонстрировал широкие последствия морального разложения общества. Совершенные им при активном содействии АМХ и активистов гражданские аресты тех, кто выступал за легализацию абортов и сексуальную грамотность, способствовали принятию в Соединенных Штатах законов о нравственности, продержавшихся почти целое столетие. В результате деятельности Комстока любая информация о контрацепции и абортах признавалась судами непристойной и, следовательно, запрещенной. В своих выступлениях он похвалялся тем, что довел многих женщин до самоубийства, и это действительно было так. О жизни и юридических тяжбах Комстока я многое узнала из замечательной книги Эми Уэрбель «Подсудное вожделение: цензура и расцвет разврата в Америке в эпоху Энтони Комстока». Некоторые фразы Комстока позаимствованы мною из его книги «Ловушки для молодежи», вышедшей в 1883 году в издательстве Роберта Бремнера.

Гонения и судебные преследования со стороны Комстока вынудили борца за здоровье женщин Иду Крэддок покончить с собой в 1902 году. Героиня этой книги Софрония (Софа) является данью уважения Иде, которая была арестована после выхода из печати ее книги с очень подробным описанием любовных отношений с ангелом по имени Соф. Несмотря на то что многие адвокаты (в том числе Кларенс Дарроу) бесплатно отстаивали интересы Иды, ссылаясь на Первую поправку к Конституции, ее все же признали виновной в разврате и приговорили к длительному тюремному заключению. Не желая отправиться за решетку, Ида наложила на себя руки. Кроме того, Ида выпустила пламенное эссе о чистоте танца живота, исполнявшегося в «Мидуэе», чем в первую очередь и привлекла к себе внимание Комстока. Работы Крэддок, в том числе эссе о танце живота, можно найти в сборнике ее произведений «Сексуальная преступница, эротический мистик: основные работы Иды Крэддок», составленном Верой Чапелл.

* * *

Вместе с женщинами-управляющими Комсток действительно посетил представление с танцем живота в «Мидуэе», после чего убедил генерального директора выставки добиться судебного решения о закрытии «Персидского дворца». Однако представителям «Персидского дворца» суд тотчас же выдал судебный запрет, и ни одно из танцевальных представлений «Мидуэя» закрыто не было. Более подробно об этом можно прочитать в книге Лизы Криссофф Боэм «Популярная культура и устойчивые мифы Чикаго, 1871–1968».

Описание театров «Мидуэя» и Всемирной выставки, приведенные в данной книге, основываются на планах Экспо, составленных во время работы выставки.

Многие, с виду незначительные, подробности жизни Чикаго 1893–1894 годов основаны на правде нашей собственной линии времени, почерпнутой из исторических документов, доступных в интернете. Портнихам действительно платили примерно полтора доллара в день, а строительные рабочие, занятые на объектах Экспо, провели успешную забастовку, добившись повышенной оплаты работы в сверхурочные часы и выходные дни. После закрытия «Мидуэя» на Уобаш-стрит в большом количестве возникли музыкальные магазины, торгующие нотами, и театры, предлагающие номера с участием танцовщиц «Мидуэя». Многие современники жаловались, что во всем городе стоял сильный смрад вследствие того, что скотобойни сбрасывали отходы в сточные канавы и в реку. Эта проблема существовала до 1900 года, когда только созданное Санитарное управление Чикаго изменило русло реки Чикаго.

Ракму, сердце Набатейского царства, – так, возможно, и по сей день называлась бы иорданская Петра, если бы древние греки и римляне не захватили город больше двух тысяч лет назад. Петра – греческое название города, который его жители когда-то называли Ракму.

Люси Парсонс (один из самых уважаемых в Чикаго вождей анархистов) основала организацию «Индустриальные рабочие мира». Хотя сама она утверждала, что в ней течет испанская кровь, современные исследователи считают, что она была негритянкой, рожденной в рабстве. Огромную роль в этом сыграла историк Жаклин Джонс, написавшая книгу «Богиня анархии: жизнь и судьба Люси Парсонс, американской радикалки» (которую прочитала Тесс и на которую впоследствии ссылалась в разговоре с Асиль и Софой). Люси и Эмма Гольдман действительно вступили в бурную перепалку относительно вопроса сексуального раскрепощения женщин, сравнимую с крупнейшими «железнодорожными катастрофами» в сегодняшнем «Твиттере». И у Эммы действительно был любовник по имени Саша (Александр Беркман), совершивший неудачное покушение на Генри Фрика. Эмма продолжала отношения с Сашей после его освобождения. Ее Комсток также неоднократно арестовывал за речи и публикации о сексуальной жизни.

Принцесса Асинафа, второе «я» Асиль, восходит к некой Маленькой Египтянке, лучше всех исполнявшей танец живота в «Мидуэе» (по отзывам современников). После окончания Всемирной выставки многие исполнительницы называли себя Маленькой Египтянкой (в первую очередь белые танцовщицы, присвоившие себе танец кочевников Северной Африки для выступлений в бурлеск-клубах). Образ Асиль срисован со многих танцовщиц, описанных Донной Карлтон в своей замечательной книге «В поисках Маленькой Египтянки», посвященной истории танца живота. Одна из них, Фареда Мазар Спиропулос, предположительно приехала в «Мидуэй» из Аризоны, а затем обосновалась в Чикаго и заведовала рестораном своего мужа. Однако Карлтон не смогла найти никаких свидетельств того, что кто-либо со сценическим именем Маленькая Египтянка выступал в «Мидуэе». Судя по всему, это имя стало популярным среди танцовщиц водевилей и бурлеска уже после Всемирной выставки. Самой знаменитой из тех, кто выступал под ним, была Эйша Уэйб. В 1896 году два внука Ф. Т. Барнума[76] (члены «Четырех сотен») пригласили Уэйб исполнить танец живота на холостяцкой вечеринке в клубе «Шеррис». После этой вечеринки ее арестовали по обвинению в стриптизе, что стало громким скандалом, окрещенным в прессе «великим глупым ужином». Впоследствии Уэйб стала известной танцовщицей и сколотила себе на этом состояние. Она умерла в 1908 году, отравившись газом; скорее всего, это было самоубийство.

Придирчивый театральный критик Джордж Бернард Шоу действительно придумал термин «комстокерство», обозначающий излишнюю щепетильность или чрезмерный ханжеский морализм, хотя произошло это приблизительно через десять лет после событий, описанных в данной книге. Впервые этот термин он употребил в письме в газету «Нью-Йорк таймс» в 1905 году (https://timesmachine.nytimes.com/timesmachine/1905/09/26/1179551415.pdf). В начале двадцатого века этот термин был популярен для высмеивания невежд и тех, кто стремился насадить цензуру в искусстве.

Примечательно, что Соломон Блум (Сол) реальный человек. В возрасте двадцати с небольшим лет он привез в Соединенные Штаты из Франции танцевальную труппу для «Алжирской деревни» и вскоре получил должность управляющего всеми заведениями «Мидуэя». Известно, что Блум не хотел этой должности и запросил жалованье выше, чем у президента США. К его изумлению, городской совет Чикаго удовлетворил его требование. После весьма успешной карьеры в музыкальном бизнесе Блум стал американским сенатором и до самой своей смерти боролся на этом посту за права иммигрантов. Он написал книгу о своей жизни, назвав ее просто «Автобиография Сола Блума».

Песня, написанная Асиль, является вариацией на тему той, которая в нашей линии времени приписывается Солу Блуму. Песню Блума можно послушать здесь: https://www.youtube.com/watch?v=6A5yJ5Z2Ezw. Я предпочитаю вариант Асиль, в первую очередь потому, что в тексте есть смысл. Блум всегда сожалел о том, что действовал нерасторопно и не успел издать ноты своей песни и тем самым закрепить свои права на нее. Песню быстро подхватили другие танцевальные группы, она стала поистине народной, и оформить на нее права было уже невозможно. Если вы выросли в англоязычной западной стране, вам, вероятно, знакома ее мелодия, ассоциирующаяся с популярной музыкой для стриптиза и восточными танцами. В одной из распространенных версий есть строчки (предположительно относящиеся к Солу Блуму) о том, что «этот танец для них (девочек) сочинил какой-то жид». И да, эта мелодия действительно используется в чудесной песне Кеши (Ke$ha)«Разденься».

Американский геофизический союз (АГС) – реальная международная организация, в которую входят ученые, исследователи и общественные деятели, занимающиеся изучением Земли, ее атмосферы и космического пространства. Они неустанно требуют от правительств признания реальности климатических изменений. Если мы когда-нибудь обнаружим в земной коре машины времени, за этим наверняка будут стоять члены АГС.

Большинство мест в Ирвине и Лос-Анджелесе, которые посещают Лиззи и Бет, списаны с того, что я знала подростком в конце двадцатого века. Нет, я никого не убивала, хотя, должна признаться, подобная мысль возникала у меня несколько тысяч раз. Как мы тогда говорили: «Ирвин – полный отстой». Кое-что из семейной истории Бет списано с моей собственной. В начале двадцатого века мой прапрадед отбывал тюремный срок за поджог, а мой дед до конца 1980-х владел в Лос-Анджелесе авторемонтной мастерской. Мой отец покончил с собой много лет назад, после долгой безуспешной борьбы с депрессией. Они с матерью вместе учились в Калифорнийском университете, и отец частенько возил меня на битумные озера Ла-Брея.

Я помню мир, в котором в нашей стране аборты разрешены законом. Надеюсь, вы тоже его помните.

Слова признательности

Эта книга – плод коллективного действия, и я должна выразить благодарность многим, кто обсуждал ее со мной, читал предварительные наброски и вообще на протяжении двух лет выслушивал, как я бесконечно говорила о ней.

В первую очередь спасибо многим ученым, исследователям и друзьям, подсказавшим мне различные идеи. Физик Адам Беккер говорил со мной о невозможности путешествий во времени, а космолог Шон Кэрролл, согласившись с тем, что путешествия во времени невозможны, любезно предложил мне подумать о «червоточинах» и «нарративных силах», создающих линию времени. Исследователь-геолог Джош Циммт порассуждал о том, чем могли бы питаться люди в ордовикском периоде и какой запах стоял бы тогда в воздухе. Специалист по этномузыке К. Голдшмитт поведала мне про музыкальную индустрию девятнадцатого века и присвоение чужих произведений. Археолог Сара Веннер рассказала про Набатейское царство первого века до нашей эры. Историк Карен Ордаль Купперман ответила на мои вопросы об общественных изменениях на протяжении столетий, а исследователь бытовой культуры Линн Перил выдала мне кучу материала об одежде девятнадцатого века и «новых женщинах». Адрианна Крю, создатель неподражаемой группы «Скверные ангелы» в «Инстаграме», поделилась тем, каково было быть чернокожей девушкой в панк-роке в Лос-Анджелесе конца 1980-х. Эстер Инглис-Аркелл, страстная любительница истории науки, предложила мне сделать главным злодеем этой книги Энтони Комстока. Писательница Джесс Циммерман обсуждала со мной колдовство и ведьм. Критик Линн Рапопорт и кинопродюсер Файвстар неоднократно засиживались со мной допоздна, рассказывая про инди-музыку, инди-порно и все хорошее в промежутке. Л. А. Кауффман несчетное число раз вдохновляла меня своими статьями и выступлениями.

Также я получала массу откликов от чрезвычайно благожелательных и терпеливых читателей. Миллион благодарностей Темпест Брэдфорд и Джейми Го за дельные замечания, а также Клэр Лайт, Чарли Джейн Андерс, Мег Элисон, Крис Палмер, Мэгги Токуда-Холл и Кате Лопес, прочитавших предварительный вариант книги и высказавших свои пожелания.

Я очень многим обязана своему потрясающему редактору Линдси Холл, которая прочитала три пробных наброска и поспособствовала тому, чтобы книга стала многократно лучше. Также спасибо Лиз Горински за то, что первой поверила в эту книгу, и Деви Пиллай, которая помогла ей осуществиться. И, разумеется, спасибо моему замечательному агенту Лори Фокс.

Особая благодарность Майку Бернсу за совет о Флин-Флоне, а также Питеру Бернсу за рассказы о том, как добраться туда (и дальше) на лодке.

Спасибо Кэтлин Ханне и группе «Бикини килл» (а также Ле-Тигр и Джули Руин), Паулин Блэк и группе «Селектор», Элис Бэг и группе «Бэгс», «Л7», Поли Стайрин и группе «Куин Латифа», а также всем девчонкам, которые так громко вопили в мои юные уши, помогая утопить страх и пережить подростковый возраст.

Как всегда, я не написала бы эту книгу без не знающих границ любви и поддержки Джесс Бернс, Криса Палмера и Чарли Джейн Андерс.

Примечания

1

В действительности первая женщина была избрана в сенат США только в 1932 году (прим. пер.).

2

Национально-исторический парк Чако, расположен на северо-западе штата Нью-Мексико, США; один из важнейших археологических районов Северной Америки (прим. пер.).

3

Оззи Осборн – английский рок-музыкант; известен своим эпатажным поведением на сцене – в частности, на одном концерте он откусил голову летучей мыши (прим. пер.).

4

Направление в рок-музыке 90-х, объединившее тяжелый металл и эстетику панка (прим. пер.).

5

Энтони Комсток (1844–1915) – американский общественный деятель, борец за чистоту нравов (прим. пер.).

6

Общественная организация, целью которой являются укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение их для общественно полезной деятельности, воспитание уважения к общечеловеческим ценностям (прим. пер.).

7

Американский рок-музыкант, который известен своей эпатажной внешностью и поведением (прим. пер.).

8

Супергероиня комиксов, по мотивам которых впоследствии были сняты художественные фильмы и выпущены мультфильмы (прим. пер.).

9

Имеется в виду шкала магнитуд Рихтера для измерения силы землетрясений (прим. пер.).

10

The Bags (прим. ред.).

11

Жаргонное название фенциклидина, сильного синтетического наркотика (прим. пер.).

12

Американский музыкант, был одним из самых скандальных персон в рок-музыке. На своих концертах выступал без одежды, разбивал себе о голову бутылки, бил себя микрофоном (или же вводил его себе в анальное отверстие), мочился на сцене, совершал акт дефекации, после чего ел свои экскременты, а также нередко избивал зрителей (прим. пер.).

13

Линн Маргулис (1938–2011) – американский биолог, создательница современной теории симбиогенеза (прим. пер.).

14

Полная цитата: «Предположительно в голоцене, то есть десять-двадцать тысяч лет назад, жизнь достигла максимального видового разнообразия. Затем появились мы. Мы являемся огромным метеоритом» (прим. пер.).

15

В пер. с англ. grunge – «грязь», «мусор» (прим. пер.).

16

Империя Тан – империя в Китае, существовавшая с VII века по начало X века. Танский период стал эпохой расцвета средневекового Китая, однако период прогресса и стабильности в первой половине эпохи Тан завершился опустошительным восстанием военачальника Ань Лушана (755–763) и сменился упадком центральной власти во второй (прим. пер.).

17

Имеется в виду Петра, древний город в Иордании, известный по фильму «Индиана Джонс и последний Крестовый поход»; во времена Набатейского царства он назывался Ракму (прим. пер.).

18

Английский музыкант, участник скандально известной группы «Секс пистолс», считающейся основоположником панк-рока (прим. пер.).

19

Газета анархистского толка, выходила в 1880-х годах в Чикаго (прим. пер.).

20

Эмили Харви Томас Табмен (1794–1885) – видная американская филантроп, борец за права негров и женщин. На самом деле Табмен никогда не избиралась в органы государственной власти (прим. пер.).

21

В пер. с англ. seacake дословно «морское печенье» (прим. пер.).

22

Одна из старейших компьютерных сетей для общения и обмена файлами, создана в 1980 году (прим. пер.).

23

Джон Хьюз (1950–2009) – американский кинорежиссер, сценарист, продюсер (прим. пер.).

24

Система городских пассажирских железных дорог на эстакадах, открыта в Чикаго в 1892 году (прим. пер.).

25

Люси Парсонс (1851–1942) – активистка американского рабочего движения конца XIX – начала XX века революционно-социалистического, анархистского и синдикалистского толка (прим. пер.).

26

4 мая 1886 года на площади Хеймаркет в Чикаго на митинге протеста против состоявшегося накануне расстрела полицией рабочей демонстрации прогремел взрыв. Несколько человек были признаны виновными в этом, хотя все свидетели утверждали, что эти люди не имели к взрыву никакого отношения. Четверо, в том числе А. Р. Парсонс, муж Люси Парсонс, были казнены (прим. пер.).

27

Начиная с 1889 года чикагские женщины-активистки продвигали идею сделать Чикаго местом проведения Всемирной выставки. Как признание их заслуг, к закону Конгресса о проведении выставки была принята поправка о создании совета женщин-управляющих, вошедшего в состав правления по организации выставки. Совет женщин-управляющих размещался в так называемом «Женском центре», специально для этой цели возведенном по проекту архитектора Софии Хейден (прим. пер.).

28

Эмма Гольдман (1869–1940) – американская политическая активистка и писательница, сыграла ключевую роль в развитии политической философии анархизма в Северной Америке и Европе в первой половине XX века (прим. пер.).

29

23 июля 1892 года Александр Беркман, любовник Э. Гольдман, совершил покушение на Г. Фрика, управляющего сталелитейной компанией, который жестоко подавил забастовку. Беркман был осужден, виновность Гольдман не была доказана (прим. пер.).

30

Чтобы избавиться от нежелательной беременности, американские девочки-подростки засовывают во влагалище крючок «плечиков» и протыкают зародышевый мешок, что часто приводит к трагическим последствиям (прим. пер.).

31

В пер. с фр. «танца живота» (прим. пер.).

32

Сборник молитв и благословений, связанных с темой исхода евреев из Египта и ритуалом праздника Песах (прим. пер.).

33

На ритуальной трапезе по случаю начала Песаха дети должны задать четыре вопроса, выразив недоумение по поводу уникальности пасхальной ночи. Ответом на них становится рассказ об исходе из Египта (прим. пер.).

34

Black Flag, Dead Kennedys, Bad Religion – соответственно (прим. ред.).

35

В переводе с идиша «единоверец», «верующий» (прим. пер.).

36

В пер. с идиша «неверные», «не евреи» (прим. пер.).

37

В американском праве это задержание, производимое лицом, не наделенным для этого специальными полномочиями (не являющимся представителем исполнительной власти – например, полицейским), но готовым аргументировать обоснованность ареста (прим. пер.).

38

На самом деле принятая после Гражданской войны в 1866 году Четырнадцатая поправка лишь устанавливает американское гражданство любому лицу, родившемуся на территории США, а также запрет на лишение прав иначе как по приговору суда. Женщины получили право голоса только в 1920 году в соответствии с Девятнадцатой поправкой, а негров окончательно уравняли в правах лишь с принятием Закона о гражданских правах в 1964 году (прим. пер.).

39

Настоящее имя Элизабет Джейн Кокран (1864–1922) – американская журналистка, писательница, предпринимательница (прим. пер.).

40

Общее обозначение эзотерических индийских традиций, использующих особые тайные практики и инициации, которые ведут к освобождению и духовному развитию (прим. пер.).

41

Буквально «новая эра»; общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера (прим. пер.).

42

В пер. с лат. «Венерину гору» (прим. пер.).

43

Бренд электронных сигарет (прим. пер.).

44

В пер. с лат. «ради общественного блага» (прим. пер.).

45

Гамма-оксимасляная кислота – сильное психотропное средство, действие которого особенно усиливается при совместном употреблении с алкоголем (прим. пер.).

46

Препарат седативного и снотворного действия (прим. пер.).

47

Индийская киностудия, занимавшаяся выпуском фильмов на английском языке (прим. пер.).

48

Grape ape, Che mart, Xicanistas, Brat punxxx – соответственно (прим. ред.).

49

Тяжелые черные ботинки (прим. пер.).

50

Иностранец (в первую очередь американец) в Латинской Америке (прим. пер.).

51

Высший балл в системе оценивания знаний; здесь – буквенной («А», «B», «C», «D», «E»); «А» – эквивалент пятерки в пятибалльной системе (прим. ред.).

52

Скорее всего, имеется в виду сэр Видиадхар Сураджпрасад Найпол (1932–2018), английский писатель индийского происхождения, лауреат Нобелевской премии (прим. пер.).

53

Непереводимая игра слов: английское выражение queen bee дословно означает «пчела-царица» (прим. пер.).

54

Дэвид Пол Кроненберг (род. 1943) – канадский режиссер, сценарист и актер, прославился в первую очередь своими фантастическими триллерами и фильмами ужасов (прим. пер.).

55

Подгруппа генетически родственных организмов с одинаковой фенотипической реакцией на физический агент, будь то лекарство, токсин, пища и др. (прим. пер.).

56

Музей Джорджа Пейджа – музей, в котором представлены экспонаты, рассказывающие об истории битумных озер Ла-Брея, а также обнаруженные при раскопках находки (прим. пер.).

57

Первая поправка к Конституции США гарантирует свободу вероисповедания, свободу слова, свободу печати и свободу собраний (прим. пер.).

58

Джуди Блум (род. 1938) – американская писательница, известна своими книгами для детей и подростков; один из первых авторов подростковой литературы, затрагивающих в своих романах табуированные темы: от мастурбации и менструации до подросткового секса и контрацепции (прим. пер.).

59

Басби Беркли (настоящее имя Уильям Беркли Инос, 1895–1976) – американский кинорежиссер и хореограф, известен постановкой масштабных костюмированных танцевальных номеров с большим количеством участников и неожиданными перестроениями их по принципу калейдоскопа (прим. пер.).

60

Девушка мексиканского происхождения, живущая в США (прим. пер.).

61

Джон Уэйн Гейси (1952–1994) – американский серийный убийца, в 1970-х годах изнасиловал и убил тридцать три молодых парня, шесть из которых до сих пор не опознаны (прим. пер.).

62

Ричард Рамирес (1960–2013) по прозвищу Ночной охотник – американский серийный убийца, на счету у которого почти два десятка жертв (прим. пер.).

63

Джек-потрошитель – псевдоним, присвоенный неустановленному серийному убийце, который действовал в Лондоне во второй половине 1888 года, жестоко расправляясь с проститутками (прим. пер.).

64

Уничижительное название радикальных феминисток (прим. пер.).

65

Автор обыгрывает похожие по звучанию в английском языке cuck («рога»), cock («член») и duck («утка»). (Прим. ред.)

66

Фирменное название лекарственного препарата, содержащего кофеин; отпускается по рецепту врача (прим. пер.).

67

Жаргонное название сильного нейростимулятора из группы амфетаминов (прим. пер.).

68

Геоинформационная система (ГИС) – система сбора, хранения, анализа и графической визуализации пространственных (географических) данных и связанной с ними информации о необходимых объектах (прим. пер.).

69

Ucla.edu – домен Калифорнийского университета (прим. пер.).

70

В действительности 1 января 1804 года в результате успешного восстания чернокожие гаитяне образовали независимое государство. Восставшими было вырезано почти все белое население страны, включая женщин и детей (прим. пер.).

71

Крупнейшие, наряду с Рокфеллерами и Вандербильтами, представители американской буржуазной аристократии XIX – начала XX веков (прим. пер.).

72

Роберт Бернард Олтман (1925–2006) – знаменитый американский кинорежиссер. Несмотря на огромное разнообразие и неровность фильмов Олтмана, его имя ассоциируется главным образом с саркастическими групповыми портретами того или иного социального или профессионального слоя (прим. пер.).

73

Надкласс позвоночных, имеющих четыре конечности: классы земноводных, пресмыкающихся, птиц и млекопитающих (прим. пер.).

74

Обозначение тайной системы, применявшейся в США для организации побегов и переброски негров-рабов из рабовладельческих штатов Юга на Север. Действовала вплоть до начала Гражданской войны в США в 1861 году (прим. пер.).

75

Реорганизация федеральным правительством государственно-правового устройства мятежных штатов в ходе и после Гражданской войны 1861–1865 годов (прим. пер.).

76

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – американский шоумен, антрепренер, крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века. Снискал широкую известность своими мистификациями, организовал цирк своего имени. Аллюзией на этот факт являются слова Асиль, что Арчи Фрезер – «сын того типа, который устраивает представления с животными» (прим. пер.).

Content

Аннали Ньюиц
Альтернативная линия времени

Глава 1 Тесс

Глава 2 Бет

Глава 3 Тесс

Глава 4 Бет

Глава 5 Тесс

Глава 6 Бет

Глава 7 Тесс

Глава 8 Бет

Глава 9 Тесс

Глава 10 Бет

Глава 11 Тесс

Глава 12 Энид

Глава 13 Бет

Глава 14 Тесс

Глава 15 Бет

Глава 16 Тесс

Глава 17 Бет

Глава 18 Тесс

Глава 19 Бет

Глава 20 Тесс

Глава 21 Бет

Глава 22 Си-эль

Глава 23 Тесс

Глава 24 Бет

Глава 25 Тесс

Глава 26 Бет

Глава 27 Анита

Глава 28 Тесс

Глава 29 Бет

Глава 30 Тесс

Глава 31 Бет

Глава 32 Тесс

Исторические источники: Справочник

Слова признательности

Примечания