Питер Страуб

Коко

Посвящается

Сьюзен Страуб и

Лиле Дж. Калнич, д. м. н.

Полагаю, вполне возможно и даже нужно играть блюз на чем угодно.

Фрэнк Морган, саксофонист-альтист

Peter Straub

KOKO

Copyright © 1988 by Seafront Corporation

© Александр Крышан, перевод, 2021

© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть первая. Имена

1. Вашингтон, округ Колумбия

1

Хмурился серый ветреный день середины ноября. В три часа пополудни детский врач по имени Майкл Пул смотрел из окон своего номера на втором этаже отеля «Шератон». Внизу, на стоянке перед отелем, микроавтобус «фольксваген» с полустертыми, напыленными баллончиком «пацификами» на бортах, управляемый то ли пьяным, то ли больным на всю голову, пытался развернуться в девяносто восемь приемов на узеньком пространстве между первым рядом припаркованных машин и однополосным въездом на парковку, уже сотворив своими маневрами пробку из вереницы нетерпеливо гудящих автомобилей. На глазах у Майкла «фольксваген» наконец завершил разворот, сокрушив передним бампером решетку радиатора и фары маленького пыльного «камаро» и погнув ему капот. Обиженно взвыл автомобильный гудок. Теперь микроавтобусу противостояла запертая и раздраженно-враждебная вереница машин. Водитель микроавтобуса сдал назад, и Майкл решил, что тот вознамерился удрать, смяв первый ряд автомобилей и тем самым освободив себе выезд на Вудли-роуд. К его удивлению, лихач умудрился втиснуть «фольксваген» на свободное место двумя машинами дальше. «Вот чертяка! – подумал Майкл. – Ради места на парковке не пожалел «камаро».

Уже дважды Майкл звонил на ресепшн справиться, нет ли для него сообщения. Однако ни один из троих, кого он ждал, еще не зарегистрировался в отеле. Если Конору Линклейтеру не придет в голову проделать весь путь из Норуолка на своем мотоцикле, они наверняка воспользуются челночным рейсом из Нью-Йорка. Однако на мгновение Майкл порадовал себя фантазией – вот прямо сейчас, стоя у окна, он увидит, как все трое выбираются из того самого «фольксвагена»: Гарри «Боб» Биверс, он же Чокнутый Босс и худший на свете лейтенант; Тина Пумо, или Пумо-Пума, которого Андерхилл называл Леди Пума, и неистовый маленький Конор Линклейтер – все, кто остался в живых из их взвода. На самом-то деле они наверняка приедут каждый по отдельности, на такси, прямо к входу в отель, но ему очень хотелось, чтобы сейчас именно они вылезли из микроавтобуса. Майкл даже не подозревал, насколько сильно ему хотелось, чтобы они поскорее приехали: в первую очередь он хотел сам осмотреть Мемориал, но еще больше хотелось сделать это чуть позже вместе с друзьями.

Двери микроавтобуса скользнули назад. Сначала показался кулак с зажатым в нем горлышком бутылки – Майкл тотчас опознал кукурузный виски «Джек Дэниелс». За «Джеком Дэниелсом» медленно появилась толстая рука, вслед за ней – голова, скрытая мятой армейской тропической панамой. Вылезший наконец целиком мужчина, грохнувший водительской дверью, казался много выше шести футов и весил никак не меньше двухсот тридцати фунтов. На нем был тигровый камуфляж[1]. Двое мужчин помельче, одетых так же, выбрались из-за левой сдвижной двери салона, а крупный бородач в поношенном разгрузочном жилете закрыл пассажирскую дверь «фольксвагена» и обошел его спереди, чтобы забрать у водителя бутылку. Он рассмеялся, помотал головой и опрокинул бутылку в рот, прежде чем передать другому. Все вместе и каждый по отдельности они выглядели в точности так же, как и десятки солдат, которых он прежде знал, – подумалось Пулу: прижавшись лбом к оконному стеклу, он пристально смотрел вниз.

Конечно же, из этих парней он не знал никого. Сходство было типическим. Здоровяк не был никаким Андерхиллом, как и все остальные – его однополчанами.

Просто ему хотелось, чтобы стоявшие внизу были ими – вот и вся такая простая истина. Ему хотелось грандиозной торжественной встречи, воссоединения со всеми до единого, кого помнил он по Вьетнаму, – с живыми либо павшими. И еще ему хотелось взглянуть на Мемориал, и чтобы тот тронул ему душу, и хотелось этого так страстно, что он почти страшился увидеть его. Судя по снимкам, которые попадались Майклу, Мемориал – мощный, мрачно-суровый в своей строгой красоте – стоил того, чтобы полюбить его. Мемориал представлялся Майклу неким символом разобщенности, принадлежащим каждому по отдельности, а на самом деле он принадлежал и ему, и этим «ковбоям» там, на парковке, потому что Вьетнам навсегда отделил их от этого мира, как навсегда отделил павших. Майкл остро почувствовал, что все они существовали в какой-то своей, не видимой другим стране.

Ему хотелось отыскать имена на Мемориале – имена, на месте одного из которых могло быть начертано и его имя.

Ковбой-здоровяк достал из кармана рубахи листок бумаги и принялся что-то писать, полусогнувшись над капотом микроавтобуса. Остальные взялись выгружать вещмешки из задней части салона. «Джек Дэниелс» гулял по кругу до тех пор, пока водитель не прикончил виски и не убрал пустую бутылку в один из мешков.

Майклу захотелось выйти и прогуляться. Если верить программе праздника, которую он прихватил внизу на стойке ресепшн, парад на Конститьюшн-авеню уже начался. Он успеет сходить взглянуть на Мемориал и вернуться до того времени, как подъедут в отель друзья. Если, конечно, Гарри Биверс не умудрился напиться в баре ресторана Тины Пумо и не сидит сейчас там, настойчиво выпрашивая «последний ма-а-аленький стаканчик водки-мартини, и необязательно ведь лететь в четыре, мы можем и в пять, и в шесть, а то и в семь»… Тина Пумо, единственный из их старой компании, с кем Пул виделся относительно регулярно, рассказывал ему, что Биверс порой проводит в его баре весь день. С самим Гарри Биверсом Пул за четыре или пять лет виделся лишь однажды – когда тот позвонил ему, чтобы зачитать статью из «Старз энд страйпс», которую ему прислал брат. Статью о серии не связанных между собой убийств на Дальнем Востоке, которые совершил некто, называвший себя Коко.

Пул отошел от окна. Не до Коко сейчас. Гигант в тигровом камуфляже и армейской панаме закончил строчить записку и пристраивал ее под один из дворников пострадавшего «камаро». Что он мог в ней нацарапать? «Извини, приятель, я раскурочил твою тачку, приходи, пропустим по стаканчику „Джека“»…

Пул присел на краешек кровати, снял трубку телефона и после секундного колебания набрал номер школы, в которой работала Джуди. Когда она ответила, Майкл проговорил:

– В общем, я на месте, но остальные ребята еще не подъехали.

– Мне, наверное, надо сказать: «Бедняжка Майкл»? – спросила Джуди.

– Нет, просто думал, тебе интересно, что здесь и как.

– Майкл, у тебя что-то особенное на уме? К чему этот разговор? Какой в нем смысл? Ты собрался провести пару дней в компании своих армейских друзей – пьянствовать, сентиментальничать и вспоминать былые дни. Я-то здесь с какой стороны? Какое отношение к этому имею я? В моем присутствии ты просто будешь чувствовать себя виноватым.

– И все же мне бы очень хотелось, чтобы ты была рядом.

– Знаешь, Майкл, я считаю, что прошлое должно оставаться в прошлом, потому что только там ему и место. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Думаю, говорит…

Повисла пауза, показавшаяся слишком долгой. Джуди молчала, и Майкл заговорил сам.

– Ладно, – произнес он наконец. – Вечером, наверное, увижу Биверса, Тину и Конора, а завтра намечаются кое-какие церемонии, хотелось бы в них поучаствовать. Домой вернусь в воскресенье, часам к пяти-шести.

– Твои пациенты на удивление терпеливы.

– Потничка редко приводит к смертельному исходу, – сказал Майкл, и Джуди выдохнула дым сигареты со звуком, который можно было бы принять за смешок. – Позвонить тебе завтра?

– Не беспокойся. Очень мило, что предложил, но – не стоит беспокоиться, ей-богу.

– Ей-богу… – невольно повторил Майкл и повесил трубку.

2

Майкл неторопливо пересек вестибюль «Шератона», поглядывая на выстроившихся в очередь у стойки регистрации мужчин – среди них гигант-ковбой в камуфляже и трое его приятелей, – и на группки людей, занимавших мягкие темно-зеленые стулья и банкетки. «Шератон» принадлежал к типу отелей, в которых бара как такового не имелось. Здешние официантки, казалось, происходили из одной семьи. Привлекательные, высокие, томные и неторопливые – этим принцессам больше пристало подавать джин-тоник и «Перье» с лаймом холеным мужчинам в темных костюмах с модными стрижками (такими, как, например, соседи Майкла Пула в округе Уэстчестер), – они же ставят рюмки с текилой и бутылки пива перед дикарями в армейских куртках и широкополых шляпах, в вонючей линялой военной робе и драных бейсболках защитного цвета.

От едкого разговора с женой Майклу захотелось приземлиться за столик среди «дикарей» и заказать выпить. Но подобное действо чревато: он непременно во что-нибудь ввяжется. Кто-нибудь заведет с ним разговор, и он закажет выпивку собеседнику, который воевал в тех же местах, что и он, либо где-то поблизости от тех мест, или же у того был друг, побывавший рядом с теми же местами. Ну, а потом собеседник угостит выпивкой его. После чего непременно последуют рассказы, воспоминания, размышления, новые знакомства, клятвы в нерушимом братстве. Кончится все тем, что он присоединится к параду в составе команды совершенно не знакомых людей и увидит Мемориал сквозь комфортную пелену алкогольного дурмана. Майкл не стал останавливаться и проследовал дальше.

– Спецназ навсегда! – раздался пьяный выкрик за спиной.

Через дверь служебного входа Майкл вышел на парковку отеля. В твидовом пиджаке и свитере было, пожалуй, холодновато, но возвращаться в номер за пальто он не стал. Мрачное, набрякшее тучами небо грозило дождем, но Майкла это не слишком заботило.

С улицы вверх по пандусу шли машины: номерные знаки Флориды, Техаса, Айовы, Канзаса и Алабамы, автомобили любых типов и моделей – от тяжелых «Дженерал моторс» до миниатюрных импортных японцев. Ковбой из «фольксвагена» и его дружки прибыли сюда из Нью-Джерси, Садового штата[2]. На клочке бумаги, прижатом дворником ветрового стекла «камаро», красовалась надпись: «Ты стоял у меня на пути, мать твою!!!»

На улице Майкл поймал такси и попросил отвезти его на Конститьюшн-авеню.

– Собираетесь участвовать в параде? – тотчас поинтересовался водитель.

– Совершенно верно.

– Значит, тоже ветеран, были там?

– Именно так, – Майкл поднял взгляд на таксиста. Со спины того можно было бы принять за одного из искренних, безрассудных, слегка чокнутых юношей, обреченных на отчисление из медицинского колледжа: очки в бесцветной пластиковой оправе, светло-русые волосы, нежная бледная кожа. На идентификационной табличке сообщалось, что водителя зовут Томас Страк. Засохший потек крови из огромного прыща красовался на воротнике его рубашки.

– И участвовали в боевых действиях? Типа, в перестрелке или что-то в этом роде?

– Случалось.

– Я вот всегда хотел спросить… вы только не подумайте, не в обиду вам…

Майкл уже знал, о чем хотел спросить таксист:

– Коль не хотите, чтобы я обиделся, не задавайте обидных вопросов.

– Ага, – парень на мгновение обернулся взглянуть на Майкла, затем снова стал смотреть на дорогу. – Только не злитесь, ладно?

– У меня не получится объяснить вам, каково это – убивать человека, – ответил Майкл.

– То есть, хотите сказать, вам не приходилось?

– Нет, хочу сказать, что не смогу объяснить.

Остаток пути таксист вел машину в возбужденном молчании. «Мог бы и сказать пару слов. Подпустить немного „расчлененки“, что тебе стоит? Увидеть, почувствовать, как грызет тебя застарелая вина, как шевелится в душе то жуткое упоение…» – Майкл будто читал его мысли.

«Прошлое должно оставаться в прошлом. Не стоит волноваться, ей-богу. Ты стоял у меня на пути, мать твою».

«Мне, пожалуйста, тройной мартини с „Финляндией“, со льдом, поменьше оливок, поменьше вермута, поменьше льда и, пожалуйста, то же самое моим четырем сотням приятелей, что здесь со мной, прошу вас. Они, может, выглядят странновато, но все они – мой клан».

– Здесь нормально? – предложил высадить его таксист: рядом с машиной стояла стена людей, в толпе Майкл видел флаги и баннеры, растянутые между парами шестов.

Он расплатился и вышел из такси. Через головы стоявших на тротуаре Майклу хорошо было видно происходящее. Да, собрался весь его клан. Люди, бывшие когда-то солдатами, одетые так, словно солдатами и оставались, заполняли всю ширину Конститьюшн-авеню: группами численностью до взвода, перемежаемые школьными оркестрами, они нестройно шествовали по улице. Горожане стояли на тротуарах и смотрели, как колонна следует мимо, – они одобряли то, кем те были в прошлом и что сделали. Люди смотрели и аплодировали. До сих пор, вдруг пришла в голову Майклу мысль, он сопротивлялся тому, чтобы окончательно поверить в реальность этого парада. Здесь не было торжественного кортежа с серпантином и лимузинами на Пятой авеню, как при возвращении из Ирана освобожденных заложников[3],– но во многом это действо ощущалось более проникновенным, искренним и всеобъемлющим, менее эйфорическим, но гораздо душевнее. Майкл стал пробираться сквозь толпу на тротуаре. Он сошел с края тротуара и пристроился за ближайшей многочисленной и нестройной группой. К удивлению Майкла, глаза его вдруг наполнились слезами.

Шагавшие перед ним на три четверти состояли из воевавших в джунглях бойцов, которым не хватало разве что «клейморов»[4] и М-16, и на одну четверть – из пузатых ветеранов Второй мировой, внешне смахивающих на бывших боксеров. Лишь заметив их длинные тени, протянувшиеся к нему по улице, Майкл понял, что выглянуло солнце.

Он представил себе, что видит шагающего перед ним Тима Андерхилла – еще одну длинную тень: круглый животик впереди, дымок сигары тянется следом. Тим на ходу цедит сквозь зубы уморительные непристойные замечания обо всех, кто попадает в поле его зрения. На нем летняя военная форма, свободные форменные штаны и пестрая бандана. На левом плече краснеет мазок от раздавленного москита.

Несмотря ни на что, Майклу остро захотелось, чтобы Андерхилл в самом деле очутился сейчас рядом. Внезапно он осознал, что Андерхилл не вдруг вспомнился ему – Тим жил в его подсознании все это время с того самого момента, когда в конце октября Майклу позвонил Гарри Биверс и поведал о газетных статьях, что прислал ему брат с Окинавы.

В двух не связанных между собой происшествиях в Сингапуре с интервалом примерно в семь-десять дней были убиты три человека: английский турист чуть старше сорока и пожилая чета из США. Убийства по времени почти совпали с возвращением домой иранских заложников. Труп англичанина обнаружили на территории отеля «Гудвуд парк», а тела американцев – в пустующем бунгало в районе Орчард-роуд[5]. Все три тела были изуродованы, а на двух из них были найдены игральные карты с небрежно нацарапанным причудливым и загадочным именем – Коко. Шесть месяцев спустя, летом 1981 года, в Бангкоке в номере отеля были найдены трупы двух французских журналистов, изувеченные таким же образом; на телах лежали игральные карты, подписанные тем же именем. Единственное отличие этих убийств от имевших место полтора десятилетия назад в Я-Туке, состояло в том, что карты были не полковыми (т. е. не из военного снабжения), а обычными игральными, «гражданского образца» картами, доступными везде.

Майкл полагал, что Андерхилл в Сингапуре, – во всяком случае, Тим всегда утверждал, что после демобилизации собирается переехать туда и остаться жить. Но обличить Андерхилла в убийстве – такое Майклу даже в голову не приходило.

За время службы во Вьетнаме Пул узнал двух удивительных личностей – двух человек, которых он выделял на фоне остальных как заслуживающих уважения и симпатии среди того полубалагана, полулаборатории человеческого поведения, которыми становится сложившееся боевое подразделение. Одним из них был Тим Андерхилл, другим же – паренек из Милуоки по имени М. О. Денглер. Храбрейшие из тех, кого он когда-либо знал, Андерхилл и маленький Денглер, казалось, чувствовали себя во Вьетнаме как дома.

Действительно, сразу же после войны Андерхилл вернулся на Дальний Восток и стал достаточно успешным автором детективных романов. М. О. Денглер из Азии так и не вернулся: находясь в кратковременном отпуске в Бангкоке, он погиб в довольно странном дорожном происшествии вместе с другим солдатом по имени Виктор Спитальны.

О, Майкл скучал по Андерхиллу. Ему так не хватало их обоих – Андерхилла и Денглера.

Майкла постепенно нагоняла группа ветеранов – такая же нестройная и разношерстная, как и та, за которой он пристроился. Он заметил, что шагает уже не один, но двигается между толпами, выстроившимися на тротуарах по обе стороны улицы, в которых ему почудились несколько Денглеров, – таких же низеньких «панамочников», с пышными усами, одетых в полиэстер ВЗВ[6].

Будто прочитав его мысли, один из таких малышей-панамочников, шагавший неподалеку от Майкла, подошел бочком к нему и что-то прошептал. Майкл нагнулся к нему, приставив ладонь к уху.

– Я был чертовски крутым бойцом, братан, – чуть громче прошептал бывший солдат. В глазах его блеснули слезы.

– Сказать по правде, – отозвался Майкл, – вы напоминаете мне одного из лучших солдат, каких я когда-либо знал.

– Ясен пень, – отрывисто кивнул «Денглер». – В каком «хозяйстве» служил?

Пул назвал номера дивизии и батальона.

– В каком году? – ветеран вскинул голову и заглянул Майклу в лицо.

– В шестьдесят восьмом, шестьдесят девятом.

– Я-Тук, – мгновенно среагировал «Денглер». – Да, помню… Значит, то были вы, ребята? Журнал «Тайм» и прочее дерьмо?

Пул кивнул.

– Уроды. Они должны были наградить лейтенанта Биверса гребаной Медалью Почета, а затем отобрать ее за то, что распустил язык перед этими шакалами журналистами, и все дела, – бросил малыш в панаме и «отстегнулся» в сторону неуловимым плавным движением, которое не произвело бы ни малейшего шума, если бы они шли по хрупким веточкам в зарослях.

Две полные женщины с прическами-одуванчиками, в пастельных брючных костюмах и с просветленными, как на церковном пикнике, лицами несли красный баннер с надписью резко выделяющимися черными буквами: «ВОЕННОПЛЕННЫЕ, ПРОПАВШИЕ БЕЗ ВЕСТИ». Отстав от них на несколько шагов, двое моложавых бывших солдат несли баннер: «КОМПЕНСАЦИЮ ЗА ЭЙДЖЕНТ ОРАНЖ»[7]. «Эйджент оранж»…

Виктор Спитальны запрокидывал голову и высовывал язык, изображая, насколько хорош вкус этой дряни. «Ну-ка, ублюдки, пейте до дна! Эта хренотень – настоящий бальзам для души!» Вашингтон и Спэнки Барридж, чернокожие солдаты, прикомандированные в их отряд, валились с диким хохотом на густые кусты у тропы, хлопая друг дружку по спине и бокам, повторяя «бальзам для души» и беся этим Спитальны, который, как все прекрасно знали, верный своей дурацкой привычке, всего лишь пытался шутить. Прилипчивая вонь «Эйджент оранжа» – нечто среднее между бензином и техническим растворителем – преследовала их до тех пор, пока не была смыта либо тело не покрывалось пленкой: пот, репеллент от насекомых и въевшаяся в кожу тропическая грязь.

Пул вдруг поймал себя на том, что вытирает ладони, однако смывать «Эйджент оранж» было слишком поздно.

Каково это – убивать человека? Я не могу объяснить этого. Не могу просто потому, что не могу, вот и все. Кто знает, может, меня самого убили, но не раньше, чем я убил своего сына. Ты обделался, чувак, потому и ржешь до колик.

3

К тому времени, когда Майкл Пул достиг парка, парад растекся в неторопливо бредущую толпу – колонна участников и зеваки теперь все вместе двигались через лужайку. Разрозненные, не связанные между собой группки брели напрямую, огибая редкие деревья, заполняя все видимое пространство парка. Еще не видя Мемориала, Майкл чувствовал, где именно тот находится. Примерно в сотне ярдов перед ним толпа стекала по склону в естественную чашу, озарившуюся невидимым ореолом энергии неисчислимого количества людей, а внизу, под ногами этих людей, лежал Мемориал. У Майкла зазвенело в ушах, и побежали мурашки.

Небольшая группа ветеранов в инвалидных колясках с усилиями пробивались через траву лужайки перед чашей. Одно из кресел опрокинулось набок, и из него выпал худой черноволосый мужчина без обеих ног. Лицо его показалось поразительно знакомым. Сердце Майкла замерло – Гарри Биверс! Майкл рванулся было на помощь, но в следующее мгновение одернул себя. Упавшего уже окружили друзья, да в любом случае он никак не мог оказаться бывшим лейтенантом Пула. Двое поправили кресло и держали его ровно, пока упавший опирался на свои культи. Затем он рывком поднялся на металлические подставки для ног, потянулся, ухватился за подлокотники и с ловкостью гимнаста поместил себя в кресло.

Мало-помалу мужчин в колясках нагнала и стала огибать толпа. Майкл огляделся по сторонам. Почудившиеся знакомыми в первое мгновение лица оказывались абсолютно чужими. Всевозможные бородатые гиганты-двойники Тима Андерхилла двигались то здесь, то там к поросшей травой низине-чаше, от них не отставали несколько жилистых Денглеров и Спитальны. Сияющий круглолицый Спэнки Барридж «дал пять» чернокожему мужчине в спецназовской кепке. «А как же дэп[8]?» – задался вопросом Пул, подразумевая сложную серию рукопожатий, которым во Вьетнаме приветствовали друг друга чернокожие солдаты, относясь к этому ритуалу с замечательной смесью безудержного веселья и сохраняя при этом каменные, бесстрастные лица.

А люди все стекали и стекали в чашу Мемориала. Пожилые женщины и детишки с крохотными флажками в кулачках. Справа от Майкла двигались двое молодых парней на костылях, за ними дедок с плешивой, белой-белой головой, над левым нагрудным карманом клетчатой рубахи позвякивал ряд медалей. Рядом с ним шагал краснолицый, далеко за семьдесят мужчина в пилотке ВЗВ, с трудом переставляя блестящие четырехопорные ходунки. Пул искал людей примерно одного с ним возраста и вглядывался в их лица, попадая под «перекрестный огонь» ответных разочарованных взглядов: будто его тоже пытались узнать и – не узнавали. Перестав озираться, он зашагал по вытоптанной траве и стал смотреть только вперед.

Отсюда Мемориал казался длинной прерывистой полосой чисто черного цвета, словно связывающей головы и тела людей перед ней. Вдоль верхнего края Стены, как бы упирающегося в лужайку коротко стриженной травы, некоторые стояли или прохаживались, будто меряя его шагами. Другие ложились на траву и, вытягивая шеи, пытались прочитать имена, выгравированные на полированном камне. Пул сделал еще несколько шагов вперед, и переполненная чаша вдруг распахнулась перед ним, явив взору картину всего комплекса.

Огромное черное изломанное крыло Мемориала было окружено человеческой массой, не будучи поглощенным ею. Чтобы полностью загородить его, подумалось Пулу, потребуется слишком много народу. Виденные прежде фотографии не передавали всего масштаба Мемориала[9], массы, от которой исходила его мощь. Высотой всего в дюйм на концах, уже к центру, на изломе крыла, Стена вздымалась на два человеческих роста. На расстоянии примерно фута от нее на земле, уже усыпанной маленькими флажками, веточками с приколотыми к ним письмами, венками и фотографиями погибших, – тянулась под отлогий уклон по всей длине дорожка из гранитных блоков.

Люди медленно шли вдоль этого выразительного шрама, вдоль все более и более высоких панелей. То и дело кто-нибудь останавливался, чтобы наклониться и коснуться имени на них. Многие обнимались. Ветеран – тощая версия нелюбимого сержанта курса базовой военной подготовки, – зажав в руке горсть маленьких красных диких маков, вставлял их один за другим в щели меж гранитных блоков. Непосредственно перед Мемориалом клин огромной толпы рассыпался вверх по склонам покрытой травой чаши лужайки. Майкл почти физически ощущал исходящую от этих людей плотную волну эмоций.

Вот и все, что осталось от Вьетнамской войны. Десятки тысяч имен на черных плитах Мемориала, да толпы бредущих мимо либо застывших перед ними людей. Для Пула реальный Вьетнам ныне стал просто местом – одним из многих, – где-то далеко-далеко, за тысячи миль отсюда, со своей трудной историей и непостижимой культурой. История и культура этой страны драматически пересеклись с нашими. И все же истинный Вьетнам был здесь, в начертанных на камне именах павших и в лицах тех, кто пришел поклониться им.

Андерхилл-призрак вновь материализовался рядом с Майклом, разминая мясистое плечо окровавленными пальцами, – яркие пятна раздавленных насекомых алели на загорелой коже.

«А, леди Майкл! Все они классные парни, просто дали втянуть себя в эту войну, только и всего, – сухой смешок. – Но мы-то здесь ни при чем, не так ли, леди Майкл? И должны быть выше всего этого, верно, леди Майкл? Ведь я прав, скажи».

«Мне показалось, я видел, как ты, паркуясь, разбил чужую машину», – мысленно ответил Пул воображаемому Тиму Андерхиллу.

«Я разбиваю машины только на бумаге».

«Андерхилл, убийства в Сингапуре и Бангкоке – твоих рук дело? Это ты оставил на их трупах игральные карты с надписью „Коко“?»

«Не стоит вешать это на меня, леди Майкл».

– За десантуру! – заорал кто-то.

– Да здравствует десантура! – подхватил другой голос.

Пул протиснулся к Мемориалу сквозь почти неподвижную толпу. Сержант, напомнивший Майклу его сержанта из учебки в Форт-Стилл, сейчас вставлял маленькие красные маки в щель между двумя последними высокими плитами – два крошечных красных дротика отбрасывали каждый по две черные тени на каждую плиту. Крупный, с растрепанными волосами мужчина держал огромный, размером с Техас, флаг с развевающейся золотой бахромой. Пул прошел рядом с мексиканским семейством, расположившимся рядом с гранитной дорожкой, и впервые увидел отражение в черной панели высокой плиты: плыли отраженные в ней люди, сидело отраженное мексиканское семейство – мужчина и женщина, пара девочек-подростков и маленький мальчик с флажком в руке, и все пристально смотрели в одну точку на Стене. Между ними отраженные родители держали перед собой фотографию в рамке молоденького морпеха. Отраженный Пул, приподняв голову, пытался, как и многие здесь, отыскать конкретное имя. И тут, словно в жутковатой оптической иллюзии, от черной плиты отделились имена и поплыли прямо на него. Дональд З. Павел, Мелвин О. Элван, Дуайт Т. Паунсфут. Он перевел взгляд на соседнюю панель. Арт А. Маккартни, Сирил П. Даунтейн, Мастерс Дж. Робинсон, Билли Ли Барнхарт, Пол П. Дж. Бедрок, Говард К. Хоппе. Брюс Г. Хиссоп. Все имена казались в равной мере знакомыми и незнакомыми.

Кто-то за спиной у него проговорил: «Альфа-Папа-Чарли»[10], и Майкл обернулся, в ушах у него зазвенело. Неширокая чаша Мемориала и пологий скат лужайки позади него заполнились людьми. «Альфа-Папа-Чарли». Без расспросов невозможно было определить, кто из них – лысых, седых, с затянутыми в конский хвост длинными волосами, с возбужденными взволнованными лицами, чистыми либо с отметинами шрамов, – проговорил позывные. Из компании четырех-пяти мужчин в армейских тропических панамах и зеленых форменных куртках прилетел другой, погрубее, голос:

– …потеряли его под Данангом.

Дананг. Его Вьетнам. Первый корпус. На несколько мгновений Пул замер, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами, жадно впитывая названия мест, которые он не вспоминал четырнадцать лет. Чу Лай, Тамки. Пул будто наяву увидел грязный узкий проход за рядком хижин; нос уловил запах пучков сушащейся конопли, свисающих с потолка убогой лачуги, в которой жила и процветала сутенерша с неотразимым именем Си Ван Во. Драконова долина, боже мой! Фу-Бай[11], высадка десанта с вертолетов в Сью, Хью, Куангчи… Альфа-Папа-Чарли. По другую сторону от стайки крытых пальмовыми листьями хижин через топкую долину к горной тропе двигалась вереница азиатских буйволов. От мириадов жуков темнел напитанный влагой воздух. Мраморные горы. Все эти очаровательные местечки между Аннамскими Кордильерами и Южно-Китайским морем, в розоватой пене которого лениво крутился труп Коттона – полицейского из подразделения охраны, подстреленного снайпером по прозвищу Элвис. Долина Ашау[12]: да, если проскочу…

«Да, если проскочу долину Ашау, мне сам черт не брат». Майкл видит, как М. О. Денглер пританцовывает по узкой и крутой горной тропке, оборачиваясь через плечо и ухмыляясь ему, спина перечеркнута крест-накрест пулеметными лентами. Радостная физиономия Денглера маячит на фоне зеленого пейзажа изысканной, даже неправдоподобной сочности и глубины цвета, погруженного на тысячи футов в дымку, окрашенную в десятки оттенков зеленого и уходящего в зеленую же небесную бесконечность.

«Дрейфишь? – будто только что спросил его Денглер. – Если нет, тогда тебе не о чем беспокоиться. Да, если проскочу долину Ашау, мне сам черт не брат…»

Пул наконец осознал, что плачет.

– Поляки служили и вашим и нашим, – проговорила шедшая рядом с ним пожилая женщина. Пул вытер глаза, но они вновь наполнились слезами так быстро, что не видели перед собой ничего, кроме цветных размытых пятен. – Весь район был польским, с обеих сторон, там и сям. Отец Тома воевал на Второй мировой, но эмфизема не позволила ему сегодня прийти сюда, он остался дома. – Пул достал из кармана носовой платок, прижал его к глазам и попытался унять рвущиеся наружу рыдания. – А я сказала, старик, делай, что хочешь, но лично меня ничто не удержит и в День ветеранов я буду в округе Колумбия. Не переживай, сынок, никто здесь тебя не осудит, хоть все глаза выплачи.

До Майкла не сразу дошло, что последняя фраза адресована ему. Он опустил руку с платком. Тучная седовласая женщина лет шестидесяти смотрела на него с бабушкиной заботой. Рядом с ней стоял чернокожий мужчина в линялой куртке спецназа и анзакской шляпе[13] поверх непослушной копны волос в стиле «афро».

– Спасибо, – проговорил Пул и жестом показал на Мемориал: – Меня все-таки пробило…

Чернокожий ветеран кивнул.

– Вообще-то я слышал, как кто-то что-то сказал, но сейчас никак не могу вспомнить, что именно…

– Вот-вот, – подхватил чернокожий собеседник, – я тоже услышал, как кто-то вроде сказал: «Километрах в двадцати от Анкхе», и я… и меня как громом поразило.

– Второй корпус, – сказал Майкл. – Вы стояли малость южнее нас. Меня зовут Майкл Пул, приятно познакомиться.

– Билл Пирс. – Они пожали друг другу руки. – Эта леди – Флоренc Маджески. Ее сын служил в моей части.

Пул вдруг ощутил острое желание обнять пожилую женщину, но он знал, что опять не выдержит и расплачется, и спросил первое, что пришло ему в голову:

– Где это вы раздобыли шляпу АНЗАК?

Пирс ухмыльнулся:

– Да ехал на джипе и сорвал у одного с головы. Бедолага…

И тут Майкл понял, что на самом деле хотел спросить у Пирса.

– Как в такой толпе вам удается отыскать нужные имена?

– С одного и другого конца Мемориала стоят морпехи, – ответил Пирс. – У них книги со всеми именами и номерами плит, на которых те выбиты. А еще можно спросить у одного из ребят в кепках с желтыми козырьками. Они здесь только сегодня, из-за большого наплыва народу, – Пирс глянул на миссис Маджески.

– В такой вот книге они и нашли нам Тома, – подтвердила она.

– Глядите, вон там один из «козырьков», – Пирс показал направо от Майкла. – Он найдет вам, кого надо.

Посреди небольшой группки людей высокий бородатый белый молодой человек в желтой «кепке-утконосе», справляясь с записями на листах планшета, находил спрашиваемые имена и затем жестами указывал на конкретные гранитные панели.

– Да хранит тебя Бог, сынок, – проговорила миссис Маджески. – Если случится тебе когда-нибудь побывать в Айронтоне, штат Пенсильвания, непременно загляни навестить нас.

– Удачи! – напутствовал Пирс.

– И вам обоим того же, – с улыбкой пожелал Майкл и повернулся уходить.

– Нет, я на полном серьезе! – крикнула ему вслед миссис Маджески. – Непременно приезжай к нам!

Майкл помахал ей и направился к волонтеру в желтой кепке. По меньшей мере две дюжины человек окружили парня, и все они, казалось, тянулись к нему.

– Я не могу заниматься всеми сразу, пожалуйста, по одному, – монотонно просил волонтер голосом жителя Среднего Запада. – Прошу вас, наберитесь терпения.

«А мои, должно быть, уже в отеле, – подумал Пул. – То, что я делаю сейчас, довольно нелепо».

Юноша в желтой кепке очередной раз сверился со своими записями, указал на гранитные панели, вытер пот со лба. Подошла очередь Майкла. На волонтере были голубые джинсы и расстегнутая наполовину джинсовая рубашка поверх взмокшей серой футболки. Его борода блестела от пота.

– Имя, – спросил он.

– М. О. Денглер, – назвал Пул.

Парень зашуршал страницами с именами на «Д», затем повел пальцем по столбцу.

– Вот. Единственный Денглер – Денглер, Мануэль Ороско из Висконсина. Кстати, я сам родом оттуда. Западная четырнадцатая панель, строка пятьдесят два. Вон там, – он показал направо. Яркие крохотные маки, словно маячки-ориентиры, алели по краям панели, перед которой замерла неподвижно большая толпа. «БОЛЬШЕ НИКАКИХ ВЬЕТНАМОВ», – провозглашал ярко-голубой баннер.

Мануэль Ороско Денглер? Какая неожиданность – испанские имена. Внезапная мысль остановила Майкла, когда он пробирался сквозь толпу к синему баннеру: волонтер назвал ему не того Денглера. Следом он вспомнил слова парня, что в его списках это единственный Денглер. И ведь инициалы совпадали. Значит, Мануэль Ороско и есть его Денглер.

Пул вновь очутился прямо перед Мемориалом. Его плечо касалось плеча лохматого плачущего ветерана с длинными, подкрученными вверх усами. Рядом с ним стояла женщина с платиновыми волосами до пояса своих синих джинсов – она держала за руку такую же светленькую девочку. Ребенок без отца – почти как и Майкл теперь навсегда останется отцом без ребенка. По другую сторону перепаханной тысячами ног полоски дерна, усаженной флажками и скрепленными деревянными палочками венками и фотографиями молодых солдат, перед ним высилась западная четырнадцатая панель. Майкл принялся отсчитывать строки, пока не дошел до пятьдесят второй. Высеченное на черном граните имя «Мануэль Ороско Денглер» бросилось ему в глаза. Пул невольно залюбовался почти хирургической точностью и неприукрашенным достоинством гравировки букв. Он знал, что у него никогда не было иного выбора, кроме как стоять перед именем Денглера на плите.

Денглеру нравились даже армейские сухпайки, которые проклинали все остальные бойцы. Он утверждал, что отдающая собачьей едой индюшатина из банки, законсервированная в 1945-м, вкуснее, чем любая снедь, приготовленная когда-либо его мамашей. Денглер любил ходить в дозор. («Парни, да я все детство провел в дозоре»). Жара ли, холод или сырость – все это мало занимало его. Денглер вещал, будто во время ледяных дождей в Милуоки радуги вмерзали в землю, и детишки, выбегая из домов, отламывали каждый по кусочку своего любимого цвета и лизали их, пока те не становились белыми. Ежели разговор заходил о насилии или страхе смерти, то Денглер говорил, мол, во вьетнамских перестрелках столько же насилия и жестокости, сколько перед любым кабаком в Милуоки, а если сунуться внутрь – увидишь кое-что и покруче.

В Драконовой долине Денглер под огнем вытащил с поля боя Тротмана, дотянул его до санинструктора Питерса, не умолкая при этом, – спокойной, юморной своей болтовней поддерживая раненого. Денглер был уверен: его не убьют во Вьетнаме.

Пул сделал шаг вперед, стараясь не наступить на фотографию или венок, и пробежался пальцами по острым граням букв имени Денглера, высеченных в холодном камне.

Перед глазами вдруг мелькнула до жути знакомая картина: Спитальны и Денглер бегут вместе сквозь густые клубы дыма ко входу в пещеру в Я-Туке.

Пул отвернулся от Стены. Ему стало настолько тяжко, что он боялся разрыдаться снова. Блондинка с девочкой подарила ему сочувственную, осторожную полуулыбку и притянула дочурку к себе, давая Майклу пройти.

В огромной толпе Пул чувствовал себя совсем одиноким. Ему остро захотелось увидеться со своими боевыми товарищами.

2. Записка

1

Майкл был настолько уверен, будто в отеле его уже ждет сообщение от друзей, что, вернувшись и миновав вращающуюся дверь, он прямиком зашагал к стойке регистрации. Гарри Биверс заверил его, что вместе с остальными прибудет «во второй половине дня». Часы показывали без десяти пять.

Пул еще на ходу стал искать глазами записку в ячейках на стене за спиной портье, едва различая цифры номеров под ними. Когда он миновал почти три четверти вестибюля и подошел к стойке, то увидел один из белых фирменных бланков сообщений отеля, лежавший по диагонали в ячейке его номера. Усталость как рукой сняло. Биверс и двое других прибыли.

Майкл подошел к конторке и поймал взгляд клерка.

– Для меня оставили записку. Пул, номер двести четыре, – сообщил он и, достав из кармана пиджака громадных размеров ключ, предъявил его клерку. Тот принялся рассматривать стену за своей спиной с неторопливостью, едва не взбесившей Майкла. Наконец нужная ячейка отыскалась, и клерк, вытянув из нее записку и передавая Майклу, попутно взглянул на нее, затем улыбнулся.

– Сэр.

Майкл взял бланк, взглянул сначала на имя и, повернувшись спиной к клерку, прочитал. «Пыталась перезвонить тебе. Ты правда бросил трубку, не дав мне договорить? Джуди» Время 3:55 было проставлено на бланке фиолетовыми чернилами – Джуди перезвонила тотчас после того, как он вышел из номера.

Майкл развернулся и встретился с безучастным взглядом клерка.

– Мне хотелось бы знать, заселился ли уже кое-кто из гостей, которые должны были прибыть к этому времени?

Пул проговорил имена друзей по буквам.

Клерк неторопливо поклацал клавишами компьютерного терминала, нахмурился, опустил голову, снова нахмурился и, ничуть не изменив позы, глянул искоса на Майкла и сообщил:

– Мистер Биверс и мистер Пумо еще не прибыли. Мистер Линклейтер номер не бронировал.

Конор, по-видимому, решил сэкономить, устроившись ночевать в номере Пумо.

Пул развернулся, сложил послание Джуди, убрал в карман пиджака и только сейчас обратил внимание, насколько изменился вестибюль отеля за то время, пока он гулял. Банкетки и столики теперь занимали мужчины в темных костюмах и галстуках в полоску. У большинства растительность на лице отсутствовала, на груди белели бейджики с крупно напечатанными именами. Они негромко переговаривались, справлялись с данными в блокнотах с линованной бумагой и заносили цифры в карманные компьютеры. В период восемнадцати фантастических месяцев после возвращения из Вьетнама Майкл Пул мог почти наверняка определить, побывал ли человек во Вьетнаме, по одной лишь осанке и движениям. С тех пор это его умение отличать ветеранов от гражданских почти угасло, однако сейчас он знал: насчет этой группы посетителей отеля не ошибся.

– Добрый день, сэр! – звонко прозвучало откуда-то рядом с его локтем.

Пул опустил взгляд на лучезарно улыбающуюся молодую женщину с фанатичным лицом в облаке взбитых светлых волос. Она держала поднос со стаканами, наполненными темной жидкостью.

– Позвольте поинтересоваться, сэр, являетесь ли вы ветераном Вьетнамского вооруженного конфликта?

– Я был во Вьетнаме, – ответил Пул.

– Компания «Кока-кола» вместе со всей Америкой благодарит вас лично за усилия, проявленные во время Вьетнамского конфликта. С радостью пользуясь возможностью выразить нашу благодарность, мы хотели бы представить вам наш новый продукт «Диет-колу» с надеждой, что напиток доставит вам удовольствие, которым вы поделитесь со своими друзьями и соратниками-ветеранами.

Пул поднял глаза и увидел, что высоко на стене над вестибюлем подвешен ослепительно-красный баннер из материала, напоминающего парашютный шелк. Белая надпись на нем гласила: «Корпорация „Кока-кола“ и ее „Диет-кола“ приветствуют ветеранов Вьетнама!» Он вновь опустил взгляд на девушку.

– Пожалуй, я пас.

Девушка включила обаяние улыбки на полную мощность и сделалась вдруг удивительно похожей на всех стюардесс рейса из Сан-Франциско, которым Пул летел во Вьетнам. Затем она отвела взгляд и отошла прочь.

Портье сообщил:

– Сэр, помещение для встреч ветеранов внизу. Вы можете спуститься – возможно, ваши друзья уже ждут вас там.

2

Управленцы в синих костюмах потягивали напитки, притворяясь, что не наблюдают за девушками, лавирующими между столиков с холодными улыбками на лицах и подносами с «Диет-колой» в руках. Майкл коснулся кармана пиджака, в котором лежала записка Джуди. Либо листок бумаги, либо кончики его пальцев были горячими. Хорошо бы сесть в баре вестибюля лицом к входной двери, чтобы понаблюдать за прибывающими, но если он так сделает, через пару минут его наверняка опять спросят, не воевал ли он во Вьетнаме.

Пул подошел к лифтам и дождался, пока странная компания нескольких ветеранов вперемешку с управленцами «Кока-колы» не покинула кабину, при этом каждая группа делала вид, что другой не существует. В лифт вместе с ним шагнул только один человек – гороподобное пьяное существо в тигровом камуфляже. Ветеран вгляделся в панель с кнопками этажей и нажал «16» четыре или пять раз, после чего привалился спиной к поручню задней стенки лифта и громко рыгнул, наполнив кабину густым духом бурбона. В этот момент Пул узнал в нем водителя микроавтобуса, смявшего на стоянке «камаро».

– Ты же знаешь ее, а? – спросил его человек-гора и, выпрямившись, начал горланить песню, которую Пул, как и все ветераны до единого, знали наизусть. – «Дорога домой, как бы я хотел вернуться домой!..»[14]

Пул подхватил его песню со второй строки, тихонько и фальшиво подпевая, но тут лифт остановился и двери раскрылись. Гигант, прикрыв глаза, продолжал петь, пока Пул делал шаг с коричневого ковролина лифта на зеленый палас холла. Двери сомкнулись. Лифт пошел вверх: из шахты, затихая, неслась песня.

3. Воссоединение

1

Северовьетнамский солдат, выглядевший как двенадцатилетний мальчик, стоял над Пулом, тыча ему в шею стволом контрабандного шведского пулемета, который он, должно быть, заполучил, убив кого-то. Пул притворился мертвым, чтобы боец ВНА[15] не застрелил его: глаза Майкла были закрыты, но он отчетливо видел лицо солдата. Жесткие черные волосы падали на высокий, без единой морщинки лоб. Черные глаза и резко очерченный, почти безгубый рот – ничего не выражающее бесстрастное лицо казалось почти безмятежным. Когда ствол пулемета больно вдавливался в шею, Пул, расслабив мышцы, позволял своей голове безвольно скользить по жидкой грязи, в реалистичной, как он надеялся, имитации смерти. Ему нельзя было умирать – он был отцом и просто обязан жить. Огромные жуки кружили в воздухе над его лицом, ему казалось, будто их радужные крылья клацают, словно ножницы.

Ствол перестал давить ему шею. Огромная капля пота выползла из-под правой брови Пула и сползла в маленькую впадину между переносицей и уголком глаза; одно из мерзко скрежещущих насекомых на лету врезалось ему в губы. Когда боец ВНА не перешел от него ни к одному из валявшихся рядом «настоящих» трупов, Пул понял, что умрет. Жизни его конец, и он никогда не узнает своего сына Роберта. Он остро почувствовал любовь к своему мальчику, которого никогда не видел, и следом – так же остро, – что прямо сейчас, здесь, на узеньком, заваленном мертвецами поле, вьетнамец разнесет ему голову.

Однако выстрела не последовало. Еще один из рыжих жуков шлепнулся ему на лоснящуюся от пота щеку, как пуля на излете, и прошло безумно долгое время, прежде чем насекомое, повозившись, стало на лапы и свалилось на землю. Затем Пул услышал негромкий щелчок и шорох, будто некий металлический предмет доставали из кожуха. Ноги вьетнамца чуть сдвинулись, когда он перенес вес своего тела: Майкл понял, что тот опускается на колени подле него. Действуя уверенно и безразлично, вьетнамец тоненькой, как у девушки, рукой вдавил его голову в жидкую грязь, а затем резко потянул за правое ухо. Видимо, Майкл так удачно сымитировал смерть, что боец ВНА решил заполучить его ухо в качестве трофея. Глаза Пула распахнулись как бы сами по себе и там, по ту сторону длинного серого лезвия ножа – где должны были увидеть небо, – уткнулись в застывшие черные глаза солдата врага. Северовьетнамец потрясенно ахнул. На полсекунды воздух между ними наполнился тошнотворным запахом рыбного соуса.

Резко согнувшись пополам, Пул слетел с кровати, и боец ВНА растаял. В номере звонил телефон. Первое, что Пул ясно осознал, было то, что его сына больше нет. Не стало также и трупов, и ковыляющих жуков. Пул нащупал рукой телефон.

– Майк? – звонко прозвучало из трубки.

Оглянувшись через плечо, он увидел безвкусные выцветшие обои, картину с туманным китайским ландшафтом над кроватью. Следом отметил, что может свободно дышать.

– Да, это Майкл Пул, – проговорил он в трубку.

– Майки! Привет! Что-то голос у тебя какой-то стремный, дружище, – Пул наконец узнал голос Конора Линклейтера; отвернувшись от микрофона, тот проговорил кому-то: – Эй, я дозвонился до него, он у себя в номере. Я же говорил, помнишь, Майкл будет в своем номере. – Затем снова в трубку: – Старик, а ты что, не получил нашу записку?

Майкл вспомнил, что разговоры с Линклейтером, как правило, носили более эмоциональный характер, чем с большинством других людей.

– Выходит – нет… А вы когда приехали? – он взглянул на часы и понял, что проспал полчаса.

– Примерно в полпятого, старик, и сразу же тебе позвонили, а нам сначала сказали, что здесь таких нет, а Тина заставил их проверить еще разок, и тогда они сказали, что да, здесь, но телефон у тебя в номере не отвечал. А что это ты не ответил на наше послание?

– Я ходил к Мемориалу, – ответил Пул. – Вернулся почти в пять, заснул, и вы вытащили меня из жуткого кошмара.

Конор не попрощался и не повесил трубку. Более мягким тоном он сказал:

– Старик, ты говоришь так, будто этот кошмар здорово тебя напугал.

Грязная рука тянет его за ухо, силясь оторвать; напитанная кровью земля… В памяти Пула всплыла картина: поле в голубоватой дымке раннего утра, смертельно уставшие люди несут тела убитых к нетерпеливо поджидающим вертолетам. На головах некоторых трупов чернели кровавые дыры в тех местах, где прежде были уши.

– Похоже, я снова побывал в Драконовой долине, – проговорил Майкл, вдруг поняв, что ему снилось.

– Ладно, не дрейфь, – сказал Конор Линклейтер. – Мы уже идем.

В ванной Пул плеснул в лицо водой, наспех вытерся полотенцем и всмотрелся в свое отражение в зеркале. Несмотря на краткий сон, выглядел он бледным и усталым. Рядом с его зубной щеткой на полочке лежал прозрачный блистер с поливитаминами. Он выдавил одну таблетку и проглотил.

Прежде чем прогуляться по коридору к льдогенератору, он набрал номер для прослушивания сообщений.

Мужской голос доложил, что для него оставлены два сообщения.

– Первое зарегистрировано в три пятьдесят пять, и в нем говорится: «Пыталась тебе перезвонить…».

– Это сообщение я забрал на ресепшн, – не дал договорить Пул.

– Второе – время регистрации четыре пятьдесят, его текст: «Мы только что прибыли. Ты где? Когда вернешься, набери 1315. Подпись: Гарри».

Они позвонили ему в тот момент, когда он был еще внизу, в вестибюле.

2

Майкл Пул расхаживал между окном, выходившим на парковку отеля, и дверью. Всякий раз подходя к двери, он останавливался и прислушивался. В шахтах, гудя, трудились лифты, по коридору персонал проворно возил тележки, повизгивающие колесиками. Вскоре на его этаже коротко дзинькнул остановившийся лифт, и Майкл, распахнув дверь номера, выглянул в коридор. К нему спешил подтянутый седовласый мужчина в белой рубашке и голубом костюме с именным бейджем на лацкане, на несколько шагов опережая высокую блондинку в сером фланелевом костюме и узорчатом платке, повязанном на шее замысловатым бантом. Пул втянул голову назад и закрыл дверь. Он слышал, как в коридоре мужчина возится с ключом у своего номера. Пул вернулся к окну и взглянул на автостоянку. С полдюжины мужчин, одетых в несочетаемые элементы военной формы, расселись на капотах и багажниках припаркованных автомобилей с банками пива в руках. Отсюда создавалось впечатление, будто они поют. Пул вернулся к двери и стал ждать. Едва заслышав, что лифт снова остановился на его этаже, он открыл дверь и высунулся в коридор.

Высокий возбужденный Гарри Биверс вместе с Конором Линклейтером шагнули из лифта в коридор, а через секунду за ними следом появился Тина Пумо – у последнего был какой-то опустошенный, задерганный вид. Конор заметил Майкла первым и, подняв сжатый кулак, расплылся в улыбке и крикнул:

– Майки, детка!

В отличие от того Конора Линклейтера, которого Майкл видел последний раз, этот был гладко выбрит, рыжеватые волосы были подстрижены коротко, почти как у панка. Как правило, Конор носил мешковатые синие джинсы и рубашки в клетку, однако нынче на удивление тщательно позаботился о своем гардеробе. Раздобыл где-то черную футболку с трафаретной надписью большими желтыми пляшущими буквами «Эйджент оранж» и поверх нее напялил свободный, с множеством карманов, черный джинсовый жилет с экстравагантной, отчетливо различимой белой прострочкой. Наряд довершали черные брюки с отлично заутюженными стрелками.

– Конор, я не сплю? Ты классно выглядишь! – Пулвышел в коридор, придерживая вытянутой левой рукой открытую дверь номера. Линклейтер, ростом на полфута ниже Майкла, подошел к нему и крепко обнял.

– Дружище, – проговорил он куда-то в подбородок Майклу и игриво поцеловал его. – Услада глаз моих печальных!

Ухмыляясь проявлению «зрелого линклейтеризма», к ним подкрался Гарри Биверс, окутанный облачком мускусного одеколона, и тоже неловко обнял Майкла, больно ударив уголком портфеля бедро.

– Майкл, мои «печальные глаза» тоже рады видеть тебя, – шепнул ему в ухо Биверс.

Пул деликатно отстранился, и его глазам предстал в увеличенном масштабе детальный вид крупных, перекрывающих друг друга желтоватых зубов Гарри Биверса.

А в это время Тина Пумо шагал перед ними по коридору взад-вперед, пряча свирепую ухмылку под густыми усами.

– Так ты спал, – спросил Пумо, – и не получал нашего сообщения?

– Виноват, можете меня расстрелять, – ответил Пул, улыбаясь Пумо.

Конор и Биверс отлепились от него и направились по отдельности к двери его номера. Пумо наклонил голову – в точности как Том Сойер, только не ковыряя носком ботинка ковер, – и проговорил:

– Черт, Майки, я бы тоже не прочь обнять тебя… – и обнял Пула. – Рад снова видеть тебя, дружище.

– Я тоже, – сказал Майкл.

– Давайте лучше зайдем внутрь, а то арестуют за организацию оргии, – предложил Гарри Биверс, стоя уже на пороге номера Майкла.

– Фу, противный, – схохмил Конор Линклейтер, тем не менее двинулся к дверному проему, глянув искоса на двух друзей. Пумо засмеялся, похлопал Майкла по спине, после чего выпустил из объятий.

– И что вы, ребята, поделывали с тех пор, как попали сюда? – спросил Майкл. – Помимо того что кляли меня на чем свет стоит?

Расхаживая по номеру, Конор ответил:

– Крошка Тина все парился о своем ресторане.

«Крошка Тина» было отсылкой к происхождению прозвища Пумо, которое поначалу было Тайни[16], когда он был маленьким ребенком в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, позднее поменялось на Тини и в конце концов – на Тина. Десяток лет проработав в различных ресторанах, Пумо сейчас имел свой собственный в Сохо: ресторан вьетнамской кухни. Несколько месяцев назад его заведение щедро расхвалили в журнале «Нью-Йорк».

– Представляешь, он уже два раза звонил куда-то. Он и Департамент здравоохранения, похоже, готовят мне бессонную ночку, – продолжил Конор.

– Да там на самом деле ничего серьезного, – заверил Тина. – Просто я выбрал неподходящее время, чтобы уехать. В ресторане оставались кое-какие дела, и я хочу убедиться, что все сделано как надо.

– Департамент здравоохранения? – переспросил Майкл.

– В самом деле, ничего серьезного. – Пумо растянул рот в бодрой улыбке, усы у него топорщились, радостные складочки в уголках глаз словно удлинились и сделались резче. – Дела у нас идут отлично. Почти каждый вечер аншлаг. – Он присел на краешек кровати. – Вон Гарри не даст соврать.

– Не дам, – сказал Гарри. – Ты воплощение истории успеха.

– Как вам отель, освоились? – спросил Пул.

– Сходили, взглянули на помещение для встреч ветеранов, побродили по отелю, осмотрелись, – рассказал Пумо. – Солидное намечается мероприятие. – Если есть желание, можем вечерком собраться посидеть.

– Тоже мне, солидное мероприятие! – сказал Биверс. – Куча мужиков собрались груши околачивать. – Он повел плечами, скинув пиджак на спинку стула, на котором сидел, и явив свету красные с белыми херувимчиками подтяжки. – Организации никакой, nada, rien[17]. Единственные, у кого здесь все более-менее организовано, – это Первая воздушная кавалерия[18]. У них есть свой выставочный стенд, они помогают ребятам своего подразделения найти друг друга. Да, мы осмотрелись здесь, но не уверен, что видели хоть кого-то из всей нашей чертовой дивизии. Мало того, нам отвели этот вонючий захламленный холл, который больше смахивает на школьный спортзал. Там, правда, тоже есть выставочный стенд – с «Диет-колой», если это кому интересно.

– Хм, школьный спортзал… – пробормотал Конор. Остановившимся взглядом он смотрел на прикроватный светильник.

Пул улыбнулся Тине – тот ответил улыбкой. Линклейтер поднял лампу и осмотрел внутреннюю часть абажура, затем поставил на место, провел пальцами по шнуру и, наткнувшись на выключатель, включил, а затем выключил ее.

– Да сядь ты уже, Конор, – попросил Биверс. – Ты меня нервируешь, когда вот так начинаешь возиться со всякой ерундой. Нам предстоит серьезный разговор, надеюсь, ты помнишь.

– Да помню, помню, – возмутился Конор, отворачиваясь от лампы. – А сесть, кстати, некуда: Тина занял кровать, а вы с Майклом – оба стула.

Гарри Биверс встал, сдернул со спинки стула свой пиджак и театральным жестом предложил Конору присаживаться.

– Если это поможет вам успокоиться, я с удовольствием уступлю свой стул. Это тебе, Конор, садись, – захватив свой стакан, он уселся на кровать рядом с Пумо. – Надеешься, что сможешь уснуть в одной комнате с этим типом? Он ведь наверняка до сих пор по ночам разговаривает сам с собой.

– Это наследственное, лейтенант, у меня в семье все разговаривают сами с собой, – сказал Конор. Он подвинулся вместе со стулом поближе к столу и принялся барабанить по столешнице пальцами, будто по воображаемым клавишам фортепьяно. – В Гарварде, полагаю, ведут себя несколько иначе…

– Я не учился в Гарварде, – вяло парировал Биверс.

– Майки! – с сияющей улыбкой Конор обратился к Пулу, будто только что заметил его. – Как же я рад видеть тебя! – Он хлопнул Пула по спине.

– О да! – подхватил Тина Пумо. – Как дела, Майкл? Давненько не виделись…

Сейчас Пумо жил с красавицей-китаянкой лет двадцати с небольшим по имени Мэгги. Ее брат работал барменом в «Сайгоне». До Мэгги у Тины была целая серия девушек, каждую из которых он, по его заверениям, беззаветно любил.

– Есть на уме кое-какие изменения, – ответил Майкл. – Забот полон рот, за день, бывает, так накрутишься, что ночью с трудом помнишь, чем занимался днем.

В дверь громко постучали.

– Обслуживание номеров, – пояснил Майкл и встал.

Официант вкатил тележку и расставил на столе бутылки и стаканы. Атмосфера в номере сделалась более праздничной, когда Конор открыл «Будвайзер», а Гарри Биверс налил в пустой стакан водку. Майклу не удалось поделиться с друзьями своим наполовину сформировавшимся планом продать практику в Вестерхольме и попробовать себя в каком-нибудь «суровом» районе – Южном Бронксе, например, – где детям действительно не хватает врачей. Всякий раз, когда дома он заводил разговор об этом, Джуди выходила из комнаты.

Когда официант ушел, Конор растянулся на кровати, перекатился на бок и спросил:

– Так, значит, видел имя Денглера? Там, на плите?

– Видел. Хотя кое-что стало для меня сюрпризом. Знаете, как его полное имя?

– М. О. Денглер, – ответил Конор.

– Не валяй дурака, – попросил Биверс. – Марк, если не ошибаюсь, – он взглянул на Тину, словно прося подсказки, но тот лишь нахмурился и пожал плечами.

– Мануэль Ороско Денглер, – объявил Майкл. – Сам себе удивляюсь, что не знал этого раньше.

– Мануэль? – поразился Конор. – Денглер был мексиканцем?

– Майкл, ты нашел не того Денглера, – со смешком проговорил Пумо.

– Черта с два, – отмел Майкл. – Там не просто один М. О. Денглер, там всего один-единственный с фамилией Денглер. И это наш.

– Мексиканец, значит, – задумчиво проговорил Конор.

– Кто-нибудь когда-нибудь слышал о мексиканцах с фамилией Денглер? Может, родители просто дали ему испанское имя. Кто знает? И кого это вообще волнует? Он был первоклассным солдатом, вот и все, что я знаю. Хотел бы я…

Не договорив, Пумо поднес к губам стакан, и все словно по команде умолкли, несколько секунд храня упругую тишину.

Линклейтер пробормотал под нос что-то невнятное, пересек комнату и уселся на полу.

Майкл встал, чтобы добавить в свой стакан свежих кубиков льда, и обратил внимание, что Линклейтер сидит, зажав меж коленей коричневую бутылку пива, привалившись спиной к стене, весь в черном – похожий на чертенка. Оранжевая надпись на его футболке была того же оттенка, что и его волосы. Конор смотрел на него с ответной загадочной полуулыбкой.

3

«Может, Боб Биверс и не учился в Гарварде или Йеле, – размышлял Конор. – Но несомненно побывал в таком заведении, где окружающие просто принимали все как должное». Конор полагал, что в Соединенных Штатах процентов девяносто пять людей всерьез озабочены лишь тем, где и как раздобыть денег, – их нехватка сводит американцев с ума. Они завязывали с выпивкой, пускались во все тяжкие и совершали грабежи: забвение, конфликт, забвение. Остальные пять процентов населения скользили над этой суматохой, как пена на гребне волны. Они ходили в школы, которые посещали их отцы, они вступали в брак и разводились, как Гарри женился и развелся с Пэт Колдуэлл. У них была работа, на которой они перекладывали с места на место бумажки и трещали по телефону. Сидя в кабинетах за рабочими столами, они наблюдали, как деньги текут в открытую дверь, возвращаясь домой. Даже работу свою они передавали друг другу: Гарри Биверс, который проводил за барной стойкой ресторана Пумо столько же времени, сколько и за рабочим столом, трудился в юридической фирме, которой руководил брат Пэт Колдуэлл.

Когда Конор был мальчишкой в Южном Норуолке, своего рода удивление и возмущенное любопытство заставляли его крутить педали своего старенького «швинна» по шоссе 136 до Маунт-авеню в Хэмпстеде. Жители Маунт-авеню были настолько богаты, что почти невидимы, как и их скрытые от посторонних взглядов дома: с дороги можно было рассмотреть лишь отдельные кусочки кирпичных или оштукатуренных стен. Могло показаться, что большинство этих стоявших на побережье особняков пустует и населяют их одни лишь слуги, хотя время от времени взгляд юного Конора подмечал очевидного жильца-владельца. Из своих кратких наблюдений Конор узнал, что хотя владельцы обычно носили такие же серые костюмы и синие рубашки, как большинство обитателей Хэмпстэда, иногда они красовались в рубашках разгульно-розового и кислотно-зеленого оттенков, уморительных галстуках-бабочках и тусклых двубортных костюмах. Происходящее напоминало сказку «Новое платье короля»: никому не хватало смелости сказать миллионерам-протестантам, насколько нелепо они выглядят. (Отчего-то Конор был уверен, что ни один из этих людей не может быть католиком.) Это ж надо, галстук-бабочка! Красные подтяжки с ангелочками!

Конор не мог не улыбнуться про себя: вот он я, почти без гроша в кармане, однако считаю преуспевающего адвоката достойным моей жалости. На следующей неделе у него работа – обшивка кухни гипсокартоном, за которую он может получить пару сотен долларов. Хотя Гарри Биверс, пожалуй, в состоянии заработать вдвое больше, просто сидя на барном стуле и болтая с Джимми Ла. Конор поднял глаза и встретился взглядом с Майклом Пулом – тот глядел на него с таким выражением, будто думал о том же.

Биверс как всегда припас в рукаве какую-нибудь ахинею, подумал Конор, но Майклу хватало ума не попасться на удочку.

Конор вновь улыбнулся про себя, вспомнив, как Денглер называл людей, которые никогда не испытывали страха и принимали все как должное, – мультяшными. Теперь мультяшные заправляли всем, они карабкались вверх, сшибая все на своем пути. В наши дни казалось, что половина посетителей «У Донована», любимого бара Конора в Южном Норуолке, имели дипломы MBA[19], пользовались муссом для волос и пили исключительно коктейли. У Конора было ощущение, что эти кардинальные изменения произошли все разом, что все эти новые люди только что выпрыгнули из экранов собственных телевизоров. И Конор почти жалел этих людей – настолько убогими и извращенными оказались их нравственные ценности.

Мысли о «мультяшках» удручили Конора. Ему захотелось как следует добавить, хотя он знал, что по количеству выпитого он уже близок к своей предельной норме. У них же встреча боевых друзей, разве нет? Тоже мне – сидят в гостиничном номере, как кучка старикашек. Он допил остатки своего пива.

– Майки, а налей-ка мне водки, – попросил он и ловко бросил пустую пивную бутылку в корзину для мусора.

– Молоток! – похвалил Пумо, отсалютовав ему стаканом.

Майкл приготовил Конору выпивку и пересек комнату, чтобы передать ему стакан.

– У меня тост, – объявил Конор и встал. – И мне чертовски приятно его произносить. – Он поднял стакан. – За М. О. Денглера. Даже если он был мексиканцем, в чем я сомневаюсь.

Конор отпил обжигающе ледяной водки и тотчас проглотил. Он почувствовал себя настолько лучше, что не медля допил остаток.

– Черт, я порой настолько отчетливо вижу всю ту хрень, что творилась с нами там, будто это происходило вчера. А что произошло именно вчера, хоть убей, припомнить не могу. В смысле, я о том парне, что заправлял клубом в Кэмп-Крэндалл, помните, он еще соорудил гигантскую стену из пивных ящиков…

– Мэнли, – рассмеялся Пумо.

– Мэнли! Долбаный Мэнли. И как вспомню, так сразу начинаю ломать голову, как он умудрялся добывать все это пиво там? А затем начинает вспоминаться всякая мелочовка – что и как он делал.

– Этот парень словно родился за барной стойкой, – вставил слово Биверс.

– В точку! Держу пари, у него сейчас свой маленький бизнес, в котором все выстроено как надо, а еще жена, дети, хорошая тачка, а к стене гаража прикручено баскетбольное кольцо…

Конор на секунду устремил взгляд в пространство, как бы наслаждаясь своим видением нынешнего образа жизни Мэнли. Где-нибудь в провинции или пригороде Мэнли катался бы как сыр в масле. Этот человек мыслил как преступник, не будучи на самом деле таковым, и потому, наверное, сейчас зарабатывал кучу денег, занимаясь чем-то вроде установки систем безопасности. Затем Конор вспомнил, что в некотором смысле именно с Мэнли и начались все их беды там, во Вьетнаме…

За день до того, как они вошли в Я-Тук, Мэнли отбился от колонны и оказался в джунглях один. Не отдавая себе отчета в том, что он всех демаскирует, Мэнли вдруг поднял страшный шум, словно запаниковавший шестифутовый шмель. Все в колонне замерли. Снайпер, известный по кличке Элвис, преследовал их уже два дня, и переполох, устроенный Мэнли, оказался именно тем, что было нужно снайперу для фарта. Конор уже давно понял, как уметь «раствориться» на фоне джунглей. В этой его способности было что-то мистическое. Конор мог становиться практически невидимым (и по себе знал, как это работает: дважды вьетконговские патрули смотрели прямо на него и – не замечали). Почти так же, как Конору, удавалось прятаться Денглеру, Пулу, Пумо и даже Андерхиллу, но Мэнли маскироваться совсем не умел. В ярости и готовый прибить Мэнли, если это только заставит того замолчать, Конор начал беззвучно пробираться через джунгли на шум. В течение ничтожной доли секунды он – нет, не услышал, а словно телепатически понял, что за ним по пятам следует Денглер.

Мэнли они обнаружили в зарослях: тот прорубался через зеленую завесу с мачете в одной руке и М-16 у бедра – в другой. Конор начал было бесшумно скользить к нему, раздумывая, не перерезать ли ему глотку, когда рядом с Мэнли материализовался Денглер и перехватил его руку, сжимавшую мачете. На секунду оба замерли. Конор прокрался вперед, опасаясь, что Мэнли может вдруг заорать, как только его отпустит «столбняк». И в этот момент услышал одиночный выстрел справа от себя, где-то под зеленым пологом зарослей, и увидел, как Денглер упал навзничь. Конор ощутил такой внезапный и глубокий шок, что почувствовал, как вмиг похолодели руки и ноги.

Вместе с Мэнли они повели Денглера обратно к колонне. Несмотря на то что выстрел сбил его с ног и кровотечение не останавливалось, ранение оказалось лишь поверхностным. Пуля вырвала из левой руки кусок плоти размером с мышь. Петерс заставил его лечь на землю, тампонировал и перевязал рану и объявил, что он способен передвигаться самостоятельно.

Не будь Денглер ранен, даже так легко, Я-Тук мог бы остаться просто очередной брошенной деревней на их пути. Вид страдающего от боли Денглера ожесточил всех, усилив нервозность и страх. Быть может, дурную службу сыграла их слепая вера в неуязвимость Денглера. Увидев его раненного и окровавленного на земле, Конор вновь испытал тот же шок, как и в момент ранения. После этого ничего не стоило сорваться, потерять контроль над собой и начать все крушить в Я-Тук. После этого изменилось все и никогда уже не было как прежде. Изменился даже Денглер – возможно, из-за огласки и военного трибунала.

Сам Конор постоянно пребывал под таким сильным кайфом, что до сих пор не в состоянии вспомнить кое-что из того, что происходило в течение нескольких месяцев между событиями в Я-Туке и датой его возвращения домой по демобилизации. Одно он помнил точно: перед самым заседанием военного трибунала он отрезал уши у мертвого северовьетнамского солдата и сунул ему в рот игральную карту с надписью «Коко».

Конор понял, что рискует снова впасть в депрессию. Он пожалел, что вообще упомянул Мэнли.

– Пополнить запасы! – скомандовал он и, подойдя к столу, подлил водки себе в стакан. Трое друзей продолжали смотреть на Конора и улыбались своему заводиле, зная его способность обеспечить хорошее настроение.

– За девятый батальон двадцать четвертого пехотного полка!

Конор проглотил очередную порцию ледяной водки, и в его сознании вдруг всплыло лицо Харлана Хюбша. Буквально через несколько дней после появления в Кэмп-Крэндалле этот бедняга из Орегона споткнулся о растяжку и его разорвало пополам. Конор так отчетливо помнил гибель Хюбша, потому что примерно через час после нее, когда они наконец добрались до другого конца маленького заминированного поля, Конор растянулся на поросшей травой дерновой плотине и вдруг заметил длинный спутанный моток тонкой проволоки, зацепившейся за шнурки его правого ботинка. Единственное различие между ним и Хюбшем состояло в том, что мина Хюбша сработала так, как должна была. Теперь Харлан Хюбш стал именем на плите Мемориала – Конор пообещал себе, что непременно отыщет его, как только они все придут туда.

Биверсу захотелось выпить за Железного Дровосека, и, хотя все присоединились к его тосту, Линклейтер знал, что из всех один Боб был искренен. Майкл Пул поднял тост за Си Ван Во, что Конору показалось забавным. Затем Конор заставил всех выпить за Элвиса. А Тина Пумо провозгласил тост за Дон Куччио – проститутку, с которой он познакомился в отпуске в Сиднее, Австралия. Идея выпить за нее так развеселила Конора, что тот, хохоча, привалился спиной к стене, чтобы не упасть.

Однако следом его вновь стали одолевать невеселые мрачные чувства. Ведь если принять действительность как она есть – он всего лишь безработный малоквалифицированный работяга, сидящий в компании с адвокатом, врачом и владельцем ресторана настолько модного, что его фотографии печатают в журналах.

Конор поймал себя на том, что пристально смотрит на Пумо, который выглядел так, словно сошел со страницы GQ[20]. Тина всегда отлично смотрелся – особенно в интерьерах своего ресторана. Конор заглядывал в его заведение раз-другой в год, но большую часть денег, как правило, оставлял в баре. В свой последний визит видел там соблазнительную миниатюрную китаяночку – должно быть, ту самую Мэгги.

– А скажи-ка, Тина, какое блюдо в твоем ресторане самое-самое? – язык немного подвел Конора, и «самое-самое» он произнес слегка невнятно, но, как ему показалось, остальные этого не заметили.

– Полагаю, утка по-сайгонски, – ответил Тина. – По крайней мере, на сегодняшний день оно у меня самое любимое. Маринованная жареная утка с сушеной рисовой лапшой… Нечто потустороннее!

– С тем самым рыбным соусом?

– Ты про соус Ныок-мам[21]? Само собой.

– Не понимаю, как можно есть такую гадость, – скривился Конор. – Помнишь, старина, ведь когда мы были там, мы точно знали, что это дерьмо несъедобно?

– Нам тогда было по восемнадцать лет, – ответил Тина. – Нашим представлением о классной еде был гамбургер с картошкой фри.

Конор не отважился признаться Тине, что его представление о классной еде по-прежнему не изменилось. Он принял самое верное, как ему показалось, решение – выпил залпом еще одну порцию водки… и совсем приуныл.

4

Однако скоро все опять стало почти как в старые добрые времена. Конор узнал, что наряду со всеми обычными жизненными трудностями Тине Пумо теперь приходилось иметь дело с новыми впечатляющими заморочками, вызванными тем, что Мэгги мало того, что моложе почти на двадцать лет и такая же сумасбродная, как и он, но к тому же и умнее его. Как только она переехала к Тине, тот стал ощущать «слишком большое давление» на себя. Подобное случалось с Пумо и прежде, однако в отличие от прежних романов разница состояла в том, что через несколько месяцев Мэгги исчезла. И вот теперь морочит ему голову. Она позвонила ему по телефону, но отказалась сообщить, где остановилась. Время от времени Мэгги оставляла ему зашифрованные сообщения на последней странице «Вилледж войс».

– Можете представить, каково это – читать последнюю страницу «Воис», когда вам сорок один год? – возмущался Пумо.

Конор представить не мог, поскольку ни одного номера «Виллидж воис» не читал. Он покачал головой.

– Каждая ошибка, которую ты когда-либо совершал с женщиной, здесь пропечатана черным по белому. Запасть на чью-то внешность: «Красивая блондинка в футболке с Вирджинией Вулф в „Седутто“. Мы едва-едва поговорили, и теперь я кусаю локти». «Уверена, у нас может получиться что-то необыкновенное. Позвони человеку с рюкзаком. 581-4901». Романтика идеализации: «Сьюки, ты— моя падающая звездочка. Жить без тебя не могу. Билл». Амурные страдания: «Сердце разрывается с тех пор, как ты ушла. Потерявший надежду из Йорквилла». Мазохизм: «Драчунья. Не терзайся, я тебя прощаю. Гриб-дождевик». Милота: «Твинки-какашка. Бьет баклуши и любит сладенькое». Неуверенность: «Мескит. Я все еще думаю. Маргарита». Там еще столько всего… Молитвы святому Иуде. Номера телефонов, по которым можно позвонить, если хочешь слезть с кокса. Избавление от облысения. Масса объявлений о приватных танцах. И регулярно, каждую неделю – «Евреи за Иисуса»[22]. Но в основном – все эти разбитые сердца, страдания и муки прекрасных двадцатилетних. И вот, Конор, представь, я должен пожирать глазами эту страницу и ломать голову, как над Розеттским камнем. И каждую среду утром лететь за этой газетенкой, едва она попадает на лотки, чтобы потом перечитывать страницу объявлений четыре или пять раз, потому что одного-двух раз мало: можно пропустить то, что ищу. Сначала мне надо распознать из кучи объявлений то самое, что от нее. Иногда она себя называет «Тайп-А», или «типичный представитель А», что означает Тайбэй, где она родилась, в другой раз – «Кожаная леди». Или «Молодая луна» – недавно она наколола себе татушку – полумесяц.

– А в каком месте? – поинтересовался Конор. Его немного отпустило, и он лишь чувствовал себя слегка пьяным. По крайне мере, он не так облажался, как Пумо. – На попке, что ли?

– Чуток пониже пупка, – ответил Тина. Судя по его виду, он явно пожалел, что заговорил о татуировке своей девушки.

– Мэгги набила татушку полумесяца прямо на киску? – решил уточнить Конор, пожалев, что не присутствовал в тату-салоне во время процесса. Хоть Конор и не был фанатом китайских девушек – все они напоминали ему Леди Дракон из «Терри и пиратов»[23],– он все же не мог не признать, что Мэгги более чем просто хорошенькая. Все в ней казалось таким привлекательно кругленьким, и каким-то непостижимым образом ей удавалось выглядеть гармонично с короткой панковской стрижкой и в одежке, купленной, казалось, уже изодранной.

– Нет, я же сказал, – раздраженно ответил Пумо. – Чуть ниже пупка. Большую часть ее закрывает низ бикини.

– Так это ж почти на киске! – упорствовал Конор. – И полумесяц на волосы заходит, да? А ты был там, когда этот тип делал ей татуху? Ей было больно, она плакала, да?

– Еще б я не был. Стоял, следил за ним, чтоб не отвлекался. – Пумо отпил глоточек из стакана. – Кстати, Мэгги и глазом не повела.

– Большая татуха? С полдоллара? – не успокаивался Конор.

– Если это так тебя колышет, попроси ее показать тебе.

– А что – возьму и попрошу! Ух, вот прямо вижу, как я это делаю.

Тут до слуха Конора долетели обрывки разговора Майкла Пула с Бобом Биверсом: что-то о Я-Туке и рядовом, с которым Пул разговаривал во время парада.

– Участвовал в боевых операциях? – спросил Биверс.

– Выглядел так, будто неделю назад с поля боя, – чуть улыбнувшись, ответил Майкл.

– И что, этот ветеран реально вспомнил все обо мне и сказал, что мне должны были дать Медаль Почета?

– Да, так и сказал. Медаль Почета тебе должны были вручить за то, что ты совершил, а потом отобрать за то, что распустил язык перед журналистами.

Впервые Конор слышал, как Биверс столкнулся с некогда широко распространенным мнением, будто он по дурости своей хвастался перед прессой произошедшим в Я-Туке. Само собой, Биверс повел себя так, будто об этом мнении слышит впервые.

– Да ну, бред, – возмутился Биверс. – Я могу почти согласиться с ним только в том, что касается медали Конгресса. Я горжусь всем, что делал там, как, надеюсь, и вы тоже. Если бы это зависело от меня, нас бы всех наградили. – Он опустил взгляд на свою рубашку на груди, разгладил складки, затем гордо вскинул голову, выпятив подбородок. – Зато люди знают, что мы поступили правильно. Это так же хорошо, как медаль в награду. Люди согласны с решением трибунала, даже если и забыли, что он когда-то имел место.

Странно, думал Конор, как Боб может говорить такое. Каким, интересно, образом «люди» могли знать, что они поступили правильно в Я-Туке, когда даже те, кто там побывал, толком не знали, что именно там произошло.

– Ты удивишься, если узнаешь, сколько у меня знакомых адвокатов, да и судей тоже, которым известно мое имя благодаря той акции, – продолжил Биверс. – Сказать по правде, опыт своего рода героя низшей лиги не раз помогал мне в профессиональном смысле. – Биверс обвел всю компанию взглядом такой слащавой искренности, что Конора едва не стошнило. – Я не стыжусь ничего, что совершил во Вьетнаме. Надо уметь извлекать плюсы из всего, что происходит.

– Сказано от чистого сердца, Гарри, – рассмеялся Пул.

– Ну, а как иначе, это же так важно, – упорствовал Биверс. На пару секунд на его лице отразились обида и недоумение. – Такое впечатление, будто вы все трое в чем-то меня обвиняете.

– Я тебя ни в чем не обвинял, Гарри, – сказал Пул.

– Я тоже, – со злым раздражением подхватил Конор и показал на Пумо: – Как и он.

– Мы же все время были рядом, – сказал Гарри, и Конор не сразу понял, что Биверс вновь заговорил о Я-Туке. – Мы всегда помогали друг другу. Были одной командой – все мы, включая Спитальны.

Не в силах больше сдерживаться, Конор перебил его:

– Жаль, что этого подонка не прибили там. В жизни не встречал таких подлецов. И ведь Спитальны не любил никого, твою мать! Я прав? И взахлеб утверждал, что на него напали осы? В той пещере? Не уверен, черт возьми, что во Вьетнаме водятся осы. Жуков размером с собаку видел, а осы – ни одной.

– О чем угодно, только не об осах и жуках, вообще о насекомых! Ни слова при мне, – взмолился Тина.

– Это как-то связано с твоими ресторанными проблемами? – спросил Майкл.

– Департамент здравоохранения слишком неровно дышит к шестиногим, – пояснил Пумо. – Не хочу даже это обсуждать.

– Давайте вернемся к нашей теме, если никто не против, – призвал Биверс, устремив на Майкла Пула полный таинственности взгляд.

– Какой еще, черт возьми, теме? – удивился Конор.

– Как вы насчет того, чтобы пропустить еще по стаканчику, – предложил Пумо. – А потом спустимся перекусим и посмотрим, чем можно развлечься. Кстати, сюда должен подтянуться Джимми Стюарт. Мне он всегда нравился.

– Майкл, – сказал Биверс. – Ты, похоже, единственный, кто понимает, о чем я? Помоги мне, напомни им, чего ради мы здесь.

И Пул напомнил:

– Лейтенант Биверс считает, что настало время поговорить о Коко.

4. Автоответчик

1

– Тина, передай мне мой портфель. Он где-то там, у стенки, – не вставая с края кровати, Биверс протянул руку. Тина пошарил под столом в поисках портфеля. – Спешить нам некуда, целый день впереди.

– Ты задвинул его стулом, когда вставал, – сказал Пумо, скрываясь под столом. Вынырнув и держа портфель обеими руками, он протянул его Биверсу.

Гарри положил портфель на колени и, щелкнув замком, открыл.

Пул наклонился и увидел внутри стопку листов перепечатки уже знакомой страницы из «Старз энд страйпс»[24]. К ней были приколоты копии других газетных статей. Биверс достал стопку и сказал:

– Здесь по одной на каждого из вас. С некоторыми из этих материалов Майкл уже знаком, но я подумал, что каждый должен иметь на руках весь пакет. Так все будут в курсе, о чем идет речь, – он передал Конору первую пачку скрепленных листов. – Угомонись и вникай.

– Зиг хайль! – откликнулся Конор и уселся на стуле рядом с Майклом Пулом.

Вручив по такой же пачке скрепленных листов Пулу и Пумо, Биверс положил последнюю стопку на кровать рядом с собой, закрыл и поставил на пол портфель.

– Спешить нам некуда, целый день впереди, – повторил Пумо.

– Дело серьезное, – Биверс положил свои листы на колени, поднял их обеими руками, сощурился. Затем вновь опустил на колени и достал из нагрудного кармана пиджака футляр с огромными очками в тонкой овальной черепаховой оправе. Пустой портфель он положил на свой пиджак, затем водрузил очки на нос и вновь вгляделся в бумаги.

«Сколько раз в день, – подумал Майкл, – Биверс прогоняет этот глупый фарс „адвокатского“ поведения?»

Биверс поднял глаза от бумаг. Галстук-бабочка, подтяжки, огромные очки.

– Прежде всего, друзья мои, хочу сказать, что мы немного повеселились и еще повеселимся куда больше, прежде чем разъедемся, но… – Тяжелый взгляд на Конора. – Мы вместе в этом номере, потому что все обладаем неким важным опытом. И… мы выжили, познав этот опыт, потому что могли положиться друг на друга.

Биверс опустил взгляд на лежащие у него на коленях бумаги, а Пумо сказал:

– Гарри, давай ближе к делу.

– Если вы не понимаете, насколько важна работа, вы упускаете саму суть, – Биверс вновь оторвал взгляд от бумаг. – Пожалуйста, прочтите статьи. Их три. Одна из «Старз энд страйпс», вторая из сингапурской «Стрэйтс таймс» и третья из «Бангкок пост». Мой брат Джордж, кадровый военный, знал кое-что о происшествиях, связанных с Коко, и когда это имя попалось ему в «Старз энд страйпс», он прислал статью мне. Затем он попросил другого моего брата, старшего, Сонни – он тоже кадровый военный, сержант, служит в Маниле, – проштудировать всю азиатскую прессу, какую сможет раздобыть. И сам Джордж проделал то же на Окинаве. Вместе им удалось просмотреть практически все англоязычные издания Дальнего Востока.

– У тебя оба брата сержанты? – спросил Конор. – Сонни и Джордж – кадровые военные в Маниле и на Окинаве? Родом из семьи с Маунт-авеню?

Биверс раздраженно глянул на него:

– В конце концов эти две другие статьи сыскались в газетах Сингапура и Бангкока, вот и все. Кое-какое расследование я провел сам. Однако сначала прочтите статьи. Увидите: наш парень потрудился на славу.

Майкл Пул немного отпил из стакана и пробежал глазами верхний лист с первой статьей. 28 января 1981 года в Сингапуре был найден мертвым сорокадвухлетний турист из Англии, писатель-фрилансер Клайв Маккенна. Труп обнаружил садовник на заросшем садовом участке территории гостиницы «Гудвуд парк отель». Тело было изуродовано: глаза зверски вырваны, уши отрезаны. В рот мистера Маккенны была вложена игральная карта с надписью «Коко» на лицевой стороне. 5 февраля 1982 года оценщик, вошедший в пустующее, как он полагал, бунгало, обнаружил лежавшие бок о бок на полу гостиной тела мистера Уильяма Мартинсона из Сент-Луиса, шестидесятиоднолетнего топ-менеджера компании по торговле тяжелой строительной техникой, работающего в Азии, и миссис Барбары Мартинсон, сорока пяти лет, также из Сент-Луиса, сопровождавшей мужа в командировке. У мистера Мартинсона были выколоты глаза и отрезаны уши, в рот его была вложена игральная карта с нацарапанным на лицевой стороне словом «Коко».

В статье из «Стрэйтс таймс», датированной тремя днями позже, была добавлена информация о том, что, хотя тела Мартинсонов обнаружили менее чем через сорок восемь часов после их смерти, тело Клайва Маккенны оставалось ненайденным почти пять дней. Примерно десять дней разделяли две серии убийств. В распоряжении полиции Сингапура имелось немало зацепок, и арест считался неизбежным.

Статья «Бангкок пост» от 7 июля 1982 года была значительно более эмоциональной, чем предыдущие две. «Зверское убийство французского писателя», гласил заголовок. Возмущение и тревогу разделяли все добропорядочные граждане. Сферы как туризма, так и литературы подверглись жестокой атаке. Нежелательные события насильственной природы несли угрозу гостиничной индустрии. Они повергли в шок как туристов, так и водителей такси, компании по прокату автомобилей, рестораны, массажные салоны, музеи и храмы, тату-салоны, служащих аэропорта, носильщиков и т. д. Следует не только помнить, но и повторять: преступление почти наверняка – дело рук нежелательных гостей нашей страны, совершенное иностранцами в отношении иностранцев. Полиция всех округов предприняла похвальные усилия по взаимному сотрудничеству, направленные на то, чтобы в течение нескольких дней установить местонахождение убийц. Нельзя также сбрасывать со счетов политическую враждебность по отношению к Таиланду.

Но в оболочке этой довольно странной многословной и косноязычной истерии присутствовала информация о том, что 48-летний Марк Жильбер и 49-летний Ив Дантон, оба журналисты, проживающие в Париже, были обнаружены в своем номере отеля «Шератон Бангкок» горничной, когда она утром пришла прибраться в их номере. Обоим постояльцам, привязанным к стульям, перерезали горло, выкололи глаза и отрезали уши. Оба прибыли в Таиланд накануне и, как известно, в отеле не получали никаких сообщений и не принимали посетителей. Во рту каждой жертвы была оставлена игральная карта из обычной колоды малайзийских игральных карт со словом или именем «Коко», написанным от руки печатными буквами.

Тина и Конор продолжали читать: Тина – с выражением притворной беспристрастности, Конор – с максимальной сосредоточенностью. Гарри Биверс, устремив взгляд в никуда, сидел очень прямо и постукивал по зубам карандашом.

«От руки печатными буквами». Словно наяву Майкл увидел, как это выглядело: буквы так сильно вдавлены, что свободно читаются даже с обратной стороны карты. Пул вспомнил, как впервые увидел одну из таких вот карт, торчавшую изо рта мертвеца в черной пижаме… «Очко в нашу пользу, – подумал он. – Неплохо».

– Сдается мне, треклятая война все еще не окончена, – проговорил Пумо.

Конор поднял глаза от своей копии вырезки из бангкокской газеты:

– Слушай, старина, это же может быть кто угодно. Вот пишут же они, что здесь может быть замешана политика. Да в любом случае, пес с ними!

– Ты всерьез считаешь простым совпадением то, что убийца пишет имя Коко на игральной карте, которую вставляет в рот своим жертвам? – спросил Биверс.

– Всерьез, – ответил Конор. – Почему нет? А может и политика, как пишет этот парень.

– А я считаю, что это почти наверняка наш Коко, – медленно проговорил Пумо. Рядом с собой на столе он разложил три вырезки, как будто, если видеть их все три одновременно, поймешь, что совпадение кажется еще менее вероятным. – Твоим братьям удалось найти только эти статьи? Продолжения не было?

Биверс покачал головой. Затем наклонился, поднял с пола свой стакан и махнул им в безмолвном насмешливом жесте-тосте за всех троих, но не выпил.

– Не слишком ли ты жизнерадостно относишься к этому? – заметил Пумо.

– Когда-нибудь, друзья мои, это будет чертовски занятная история. Я не шучу. Я определенно чую права на крутую книгу. Мало того – права на фильм! Хотя, признаться, я б довольствовался и мини-сериалом.

Конор спрятал лицо в ладонях, а Пул сказал:

– Теперь я точно знаю, что ты и впрямь чокнутый.

Биверс повернулся и немигающим взглядом уставился на них:

– Когда-нибудь мне захочется, чтобы вы вспомнили, кто первым сказал, что мы можем заработать на этом хорошие деньги. Если сделаем все как надо. Mucho dinero[25].

– Аллилуйя, – подытожил Конор. – Чокнутый Босс собрался сделать нас богачами.

– Рассмотрим факты. – Биверс поднял ладонь, словно в жесте полицейского «стоп», затем отпил из стакана. – Студент юридического факультета, который у нас занимается сбором данных, провел по моей просьбе кое-какое расследование в свое рабочее время, так что денег с нас за это не возьмут. За год он проштудировал материалы полудюжины столичных газет и информационных агентств. И что в итоге? Помимо, конечно, историй о Мартинсонах в прессе Сент-Луиса, в Штатах не промелькнуло ни слова о Коко или об этих убийствах. Причем в статьях прессы Сент-Луиса не упоминались как игральные карты, так и Коко.

– Может ли существовать какая-либо связь между жертвами? – спросил Майкл.

– Рассмотрим факты. Английский турист в Сингапуре. Наш студент-исследователь выяснил, что Маккенна был писателем, автором книги о путешествиях по Австралии и Новой Зеландии, пары триллеров и книжки «Ваша собака может жить дольше!» Да, с восклицательным знаком. Может, и в Сингапуре он занимался каким-нибудь расследованием. Кто знает? Мартинсоны – обыкновенная американская чета предпринимателей среднего класса. Фирма Мартинсона торговала кранами и бульдозерами по всему Дальнему Востоку. Так, теперь два журналиста СМИ. Французы, работали на журнал «Экспресс». Жильбер и Дантон приехали в Бангкок ради тамошних массажных салонов. Они были старыми друзьями и каждую пару лет вместе отдыхали. В Бангкок приехали не по заданию редакции – просто повалять дурака.

– Англичанин, два француза и двое американцев, – подытожил Майкл.

– Яркий пример случайного выбора жертв, – сказал Биверс. – Полагаю, все эти люди просто оказались не в том месте и не в то время. Ходили по магазинам либо сидели в баре, где разговорились с внешне благовидным американским парнем с кучей интересных историй, который в конце концов заманил их в тихое место и убил. Образец мистера Ошибки. Чисто американский психопат.

– Он не расчленял труп жены Мартинсона, – возразил Майкл.

– Ну, да, просто убил, и все, – сказал Биверс. – А что, без расчлененки никак? Может, он забрал мужские уши просто потому, что воевал во Вьетнаме против мужчин?

– Ладно, – сказал Конор. – Допустим, это наш Коко. И что тогда? – он как бы неохотно взглянул на Майкла и пожал плечами. – Я к тому, что лично я не собираюсь ни к копам, ни к кому бы то ни было еще. Мне им нечего сказать.

Биверс наклонился вперед и вперил в Конора взгляд человека, пытающегося загипнотизировать змею.

– Согласен с тобой на все сто.

– А вы со мной согласны?

– Полиции нам сообщить нечего. На данный момент у нас даже нет стопроцентной уверенности, что Коко – это Тим Андерхилл. – Он выпрямился и взглянул на Майкла, растянув губы в подобии улыбки. – Хваленый, или не очень, автор триллеров, к тому же постоянно проживающий в Сингапуре.

Каждый из них, кроме Биверса, закрыл глаза.

– Его книги действительно бредовые? – нарушил паузу Биверс. – Помните, он любил гнать всякую жуть? Ты про ту самую книгу?

– Да, «Дезертир», – сказал Пумо. – Ушам своим не поверил, когда услышал, что Тим опубликовал несколько романов: он столько трещал об этом, что я был уверен, никогда ему писателем не стать.

– Стал, как видишь, – сказал Пул. Сам того не желая, он был удивлен и даже встревожен тем, что Тина не читал ни одного из романов Андерхилла. – Первая его книга вышла под названием «Увидеть зверя».

Биверс выжидающе смотрел на Пула, сунув большие пальцы рук за розовые подтяжки.

– То есть ты всерьез считаешь, что это Андерхилл? – спросил Пул.

– Рассмотрим факты, – в третий раз повторил Биверс. – Очевидно то, что Маккенну, Мартинсонов и двух французских журналистов убил один и тот же человек. Таким образом, у нас есть серийный убийца, который отождествляет себя с именемКоко, написанным на игральной карте, которую он оставляет во рту жертвы. Что означает это имя – какие есть идеи?

– Так называется вулкан на Гавайях… Кстати, не пора ли нам на встречу с Джимми Стюартом?

– Андерхилл как-то говорил мне, что «Коко» – это название песни, – сказал Конор.

– Кто и что только не носит имя «Коко»: и панда, которую содержат в неволе, и гавайский вулкан, и принцесса Таиланда, и джазовые песни Дюка Эллингтона и Чарли Паркера. Даже в деле об убийстве доктора Сэма Шеппарда фигурировала собака по кличке Коко. Но это все не то. Коко подразумевает, обозначает всех нас – и больше ничего другого. – Скрестив на груди руки, Биверс обвел друзей взглядом. – И я в прошлом году не был ни в Сингапуре, ни в Таиланде. Может, ты был, Майкл? Рассмотрим факты. Маккенна был убит сразу после того, как иранские заложники вернулись на парады и обложки журналов – вернулись героями. Вы видели, как примерно в то же время в штате Индиана вьетнамский ветеран, у которого поехала крыша, убил несколько человек? Але, я говорю вам что-то новое? Каково вам было, что вы тогда ощущали?

Ему никто не ответил.

– Вот и я тоже, – продолжил Биверс. – Я не хотел ничего чувствовать, однако пришлось. Меня возмутили почести, которые они получили всего лишь за то, что побывали в заложниках. Тот ветеран в Индиане испытал те же чувства, и они толкнули его за грань. А что, по-вашему, произошло с Андерхиллом?

– Или с кем-то другим? – предположил Пул.

Биверс усмехнулся ему.

– А по мне, так все это в первую очередь полное безумие, – подал голос Пумо. – Однако не рассматривал ли кто из вас возможность, что этим Коко мог быть Виктор Спитальны? Его ведь никто не видел с тех пор, как он бросил Денглера в Бангкоке пятнадцать лет назад. Не исключено, что Вик и сейчас обитает где-то в тех краях.

Конор удивил Майкла Пула, ответив:

– Спитальны скорее всего на том свете. Он пил такую шнягу…

Пул промолчал.

– Был еще один инцидент с Коко – уже после того, как Спитальны исчез из Бангкока, – сказал Биверс. – Даже если у настоящего Коко появился подражатель, то старый добрый Спитальны вне подозрений. Где бы он сейчас ни был.

– Вот бы сейчас поговорить с Андерхиллом, – сказал Пумо, и Пул про себя согласился с ним. – Тим всегда нравился мне. Чертовски нравился! Знаете, если бы не предстояло разгребать этот бардак у меня на кухне, я бы поддался искушению сесть на самолет и отправиться на его поиски. Может, мы смогли бы помочь ему, сделать для него что-нибудь.

– А вот это любопытная идея, – заметил Биверс.

2

– Прошу разрешения встать, сэр! – рявкнул Конор.

Биверс сердито зыркнул на него. Конор встал, хлопнул Майкла по плечу и спросил:

– Знаете ли вы, что это за время такое, когда сгущается темнота, воздух наполняется летучими мышами и начинают выть дикие собаки?

Майкл поднял взгляд на Конора и смотрел на него с добродушным изумлением, Гарри Биверс – карандаш застыл на полпути ко рту – с раздражением и недоверием.

Конор склонился над Биверсом и подмигнул:

– Это время еще по пивку! – он вытянул из ведра со льдом мокрую бутылку и свинтил пробку. Биверс по-прежнему сверлил его сердитым взглядом. – Итак, лейтенант полагает, что мы должны выслать за Андерхиллом маленькую поисковую партию, посмотреть на него и разобраться, насколько он спятил.

– Ладно, Конор, раз уж ты спрашиваешь, – совсем негромко и легко проговорил Биверс, – что-то в этом роде вполне можно попробовать.

– То есть реально поехать туда? – спросил Пумо.

– Ты первым озвучил это.

Непрерывной серией глотков Конор влил в себя почти полбутылки пива. Причмокнул губами, вернулся к своему стулу и глотнул еще. Все только что вышло из-под контроля, и теперь он может сидеть сложа руки, и расслабляться, и ждать, пока это дойдет до остальных.

Если Чокнутый Босс скажет, что он все еще считает себя лейтенантом Андерхилла, подумал Конор, меня тут же стошнит.

– Не знаю… Хотите – называйте это моральной ответственностью или как-то еще, – сказал Биверс, – но я считаю, что мы должны справиться с этой ситуацией сами. Мы знали этого человека, и мы были там.

Конор открыл рот, набрал в легкие воздуха и через секунду-другую смачно рыгнул.

– Я не прошу вас разделить мое чувство ответственности, – сказал Биверс. – Но было бы неплохо, если бы вы перестали вести себя, как дети малые.

– Да как я, черт возьми, могу поехать в Сингапур?! – заорал Конор Линклейтер. – У меня нет денег даже на то, чтобы прокатиться вокруг своего квартала! Последние я потратил на проезд сюда, блин. Я сплю на диване в номере Тины, потому что мне не по карману отдельный номер на встрече с боевыми друзьями. Давайте серьезно, а?

Конор тотчас ощутил неловкость за то, что сорвался при Майкле Пуле. Он слишком быстро разозлился – так всегда случалось, когда он превышал свою норму спиртного, – и сейчас ему захотелось все объяснить, не выставляя себя еще большим дураком.

– Да я к тому, что… Ладно, я придурок, я не должен был так орать. Просто я… не такой, как все вы, парни, я не врач, не адвокат и не индейский вождь, я на мели, черт, и если прежде был частью старой бедноты, то теперь я часть новой бедноты[26]. Я элементарно без гроша.

– Положим, и я не миллионер, – сказал Биверс. – Несколько недель назад я уволился из «Колдуэлл, Моран, Моррисси». Серьезных причин тому было немало, но факт в том, что я нынче безработный.

– Брат твоей жены выдал тебе «розовый листок»[27]? – удивился Конор.

– Я сам подал в отставку, – ответил Биверс. – Пэт – бывшая жена. Между мной и Чарльзом Колдуэллом возникли серьезные разногласия. Как бы там ни было, зарабатываю я не больше, чем ты, Конор. Однако я выторговал себе довольно приличный «золотой парашют» и с большим желанием одолжу тебе пару тысяч долларов беспроцентно, вернуть которые сможешь тогда, когдабудет удобно. Полагаю, это поможет тебе.

– Я бы тоже помог, – сказал Пул. – Не скажу, что готов прямо на все, но думаю, что разыскать Андерхилла особого труда не составит. Он же должен получать авансы и авторские вознаграждения от своего издателя. Может даже, ему пересылают письма от поклонников. Уверен, один телефонный звонок – и мы узнаем адрес Андерхилла.

– Я, наверное, сплю, – сказал Пумо. – Вы трое умом тронулись?

– Ты же первый вызвался ехать, – напомнил ему Конор.

– Я не могу бросить все и выпасть из жизни на месяц. Мне надо рулить рестораном.

«Тина, похоже, и не заметил, в какой момент ситуация вышла из-под контроля, – подумал Конор. – Ладно, какого черта, Сингапур так Сингапур!»

– Тина, ты нам нужен.

– Себе я нужен больше, чем вам. Так что давайте как-нибудь без меня.

– Если останешься в стороне, будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

– Господи, Гарри, завтра утром все происходящее тебе будет казаться хохмой в духе Эбботта и Костелло[28]. И что, черт возьми, вы собираетесь делать, даже если когда-нибудь найдете его?

«Пумо хочет остаться в Нью-Йорке и продолжать играть в загадки с Мэгги Ла», – подумал Конор.

– Там видно будет, – сказал Биверс.

Конор навесным броском отправил пустую пивную бутылку в мусорную корзину. Не долетев трех футов и отклонившись от цели, она улетела под комод. В какой, интересно, момент он перешел с водки на пиво? Или, начав с пива, перешел на водку, а затем – обратно на пиво? Конор пригляделся к бокалам на столе, пытаясь определить, какой из них его. И вновь трое друзей, словно группа поддержки, подбадривающе смотрели на него, и Конор пожалел, что его бросок не попал в корзину. Философски подойдя к решению, он плеснул на несколько дюймов водки в ближайший стакан, после чего зачерпнул горсть кубиков льда из ведерка и плюхнул их вдогонку.

– Итак, за «С» – поднял он бокал в последнем тосте. И выпил. – За «И». За «Н», за… «Г». За «А»…

Биверс велел ему сесть и помолчать, что Конор, не возражая, и сделал. Все равно он не помнил, какая буква шла за «а». Усаживаясь рядом с Майклом, он пролил водку себе на брюки.

– Ну, а теперь мы можем сходить к Джимми Стюарту? – услышал он, как спросил Тина Пумо.

3

Чуть погодя кто-то предложил ему прилечь на кровати Майкла и вздремнуть, но Конор отказался: нет-нет, он в порядке, он ведь со своими друзьями-балбесами, и все, что ему нужно сейчас, – это не лежать, а двигаться, и вообще, если человек в состоянии произнести по буквам «Сингапур», значит, он еще не в хлам…

Без какого-либо перехода Конор вдруг обнаружил себя в коридоре. Отчего-то плохо слушались ноги, и Майки крепко держал его за левую руку.

– А какой у меня номер? – спросил он Майки.

– Ты в одном номере с Тиной.

– Славный старина Тина…

Они повернули за угол и очутились прямо перед славным стариной Тиной и Гарри Биверсом, ожидавшими лифт. Биверс причесывался перед большим зеркалом.

Следующее, что запомнилось Конору, – как он сидел на полу кабины лифта, но умудрился подняться на ноги до того, как открылись двери.

– А ты классный, – сообщил он затылку Биверса.

Двери лифта раскрылись, и они довольно долго шли по каким-то бесцветным длинным коридорам, заполненным людьми. Конор то и дело натыкался на парней, слишком нетерпеливых, чтобы выслушивать его извинения. Он слышал, как люди пели «Дорогу домой», самую красивую песню на свете. От ее слов ему хотелось плакать.

Пул следил за тем, чтобы он не падал. Интересно, подумалось Конору, знает ли Майк, какой он славный парень, и решил для себя: нет, не знает, и именно это делает его таким славным.

– Да я правда в порядке, – заявил он.

Потом он сидел рядом с Майклом в затемненном зале. Черноволосый мужчина с усами ниточкой, с чем-то вроде чемпионского пояса под смокингом, пел «Америку прекрасную»[29] и скакал по сцене перед оркестром.

– Джимми Стюарта мы пропустили, – шепотом пояснил ему Майк. – Это – Уэйн Ньютон.

– Уэйн Ньютон? – изумился Конор и следом понял, что сделал это слишком громко: люди засмеялись над его словами. Конор страшно смутился оттого, что Майкл разъяснил ему происходящее: Уэйн Ньютон был просто толстым подростком, который пел, как девчонка. Этот «крутик» из Лас-Вегаса вовсе не Уэйн Ньютон. Конор прикрыл глаза, и весь темный зал тотчас принялся катать его огромными, все увеличивающимися кругами. Конор обнаружил, что не может поднять веки. Слух заполнили аплодисменты, свист, одобрительные выкрики. Он успел еще услышать, как первый раз всхрапнул, и – отключился.

4

– У нас не так много групи[30], как у музыкантов, – сказал Пулу Гарри Биверс, – но они сюда подтянулись. По сути, они женщины-матери, с неудержимой и малость извращенной тягой к развлечениям. Что, тяжелый? Уложи его на свой диван и спускайся к нам в бар.

– Я бы сейчас и сам поспал, – сказал Пул. Конор Линклейтер, сто шестьдесят фунтов мертвого груза, завещанные ему Тиной Пумо, едва стоял, привалившись к его плечу. От Биверса несло алкоголем.

– «Вьетнамские» групи не так просты, но со временем я разобрался в них. Они отталкиваются от идеи, что мы – солдаты и бойцы, но в какой-то мере более духовные, чем другие ветераны. Это раз. В них жива частичка социальных работников, и они желают продемонстрировать, что наша страна все же любит нас, – это два. И третье – они не знают, что мы там делали, и это их заводит, – глаза Биверса холодно блеснули. – Это их обитель. Они, не напрягаясь, в состоянии преодолеть тысячи миль только ради того, чтобы просто потусоваться в баре.

У Пула возникло неприятное ощущение, что Гарри Биверс, сам того не зная, описывает Пэт Колдуэлл, свою бывшую жену.

Майкл откатил Конора к другому краю кровати, которую горничная не застелила, затем стянул с друга черные кроссовки и расстегнул ему ремень. Конор застонал, бледные, с заметными прожилками веки трепетали. С коротко остриженными рыжими волосами и бледной кожей Конор Линклейтер выглядел лет на девятнадцать: без своей неряшливой бороды и усов он очень походил на себя того, каким его Майкл помнил по Вьетнаму. Пул укрыл Линклейтера запасным одеялом из шкафа, затем включил прикроватную лампу у другого края и погасил верхний свет. Если Конор собирался ночевать в номере Тины, то последний, должно быть, забронировал себе люкс: в нынешнем номере Пула диван для перебравших посетителей не предусмотрен. Биверс уж точно заказал себе люкс (самому Гарри не пришла в голову мысль предложить Конору собственный диван).

До двенадцати оставалось несколько минут. Пул включил телевизор и убавил громкость, затем сел на ближайший стул и скинул ботинки. Сняв пиджак, повесил его на спинку другого стула. На фоне изысканного безлюдного пейзажа, напоминающего западную Ирландию, на травянистой обочине дороги стоял Чарльз Бронсон и смотрел в бинокль на серый «мерседес», остановившийся на засыпанном гравием дворике перед георгианским особняком. Краткое мгновение наполненная тревожным предчувствием тишина окружала «мерседес», а затем огромный огненный кокон стер машину с лица земли.

Майкл взял телефон и поставил на стол рядом с собой. Горничная выстроила бутылки в ряд, собрала в стопку чистые пластиковые стаканы, убрала пустую посуду, а тарелку с сыром завернула в целлофан. В ведерке по горлышко в воде стояла последняя бутылка пива, окруженная плавающими кусочками льда. Взяв верхний стакан, Майкл погрузил его в ведерко, зачерпнул воды вместе со льдом и сделал маленький глоток.

Конор пробубнил непонятное «гугол»[31] и уткнулся лицом в подушку.

Поддавшись импульсу, Майкл снял трубку и набрал домашний номер. Быть может, Джуди в постели, но еще не спит, читая что-нибудь вроде «Одноминутного менеджера»[32] и успешно игнорируя телевизионную программу, которую включила лишь для того, чтобы та составила ей компанию. В трубке прогудело один раз, затем последовал щелчок, как будто на том конце сняли трубку. Пул услышал легкое шипение пленки и понял, что жена включила автоответчик и тот сообщит от третьего лица, что «сейчас Джуди не может ответить на ваш звонок, но если вы представитесь, оставите свой номер и сообщение после звукового сигнала, она свяжется с вами так скоро, как только это станет возможным».

Он дождался сигнала.

– Джуди, это Майкл. Ты дома?

Автоответчик Джуди был подключен к телефону в ее кабинете, примыкающем к спальне. Если она лежит в кровати и бодрствует, то должна слышать его голос. Джуди не отвечала; пленка крутилась. Он наговорил на автоответчик несколько банальных фраз и попрощался:

– Дома буду поздно вечером в воскресенье. Пока.

В постели Майкл прочел несколько страниц романа Стивена Кинга, который прихватил с собой. На другом краю кровати постанывал и сопел Конор Линклейтер. Ничто в романе не казалось Майклу более странным или более угрожающим, чем события реальной жизни. Неправдоподобие и жестокость произрастают из реальной жизни, и Стивен Кинг, похоже, хорошо это знал.

Прежде чем успеть погасить свет, Майкл, уже обливаясь потом, пронес свою копию «Мертвой зоны» через военную базу, размерами во много раз превосходящую Кэмп-Крэндалл. Вокруг обнесенного по периметру колючей проволокой лагеря в двадцати или тридцати километрах горбились холмы, когда-то густо поросшие деревьями, а теперь – настолько добросовестно разбомбленные, сожженные и удобренные дефолиантом, что лишь обугленные палки торчали вверх из коричневой, похожей на пудру земли. Он миновал ряд пустых палаток и только сейчас услышал тишину лагеря: он остался один. Все покинули базу, а его бросили здесь. Флагшток без флага торчал перед штабом роты. Он устало поплелся мимо опустевшего здания и выбрался на участок пустой земли; в нос ударила вонь горящего дерьма. Тогда он понял, что это не сон, – он действительно во Вьетнаме, а сном была вся остальная его жизнь. В своих снах Пул никогда не ощущал запахов, да и цветными почти все эти сны не были. Пул обернулся и увидел старушку-вьетнамку: устремив на него лишенный эмоций взгляд, она стояла за бочкой из-под нефтепродуктов, в которой горели пропитанные керосином экскременты. Густой черный дым валил из бочки и застилал небо. Его отчаяние было каким-то застарелым и ожидаемым.

«Стоп! – встрепенулся он. – Если это реальность, то не позднее тысяча девятьсот шестьдесят девятого года». Он раскрыл «Мертвую зону» на страничке с публикационными данными. Глубоко в груди сердце сдулось, как проколотый воздушный шарик. Год датировки авторского права – 1965. Он никогда не покидал Вьетнам. Все, что происходило впоследствии, – лишь сон длиною в девятнадцать лет.

5. Боб Биверс у Мемориала

1

Пул проснулся с угасающим воспоминанием о дыме и шуме, артобстреле и людях в форме, бегущих неправдоподобно и карикатурно строем нога в ногу через горящую деревню. Подсознательная экспертиза отбросила этот эпизод сна в забвение. Очнувшись, он первым делом подумал о том, что надо бы заглянуть в магазин «Уолден букс» и купить книжку своей двенадцатилетней пациентке Стейси Тэлбот, а потом съездить навестить ее в больнице Святого Варфоломея. Тут он вспомнил, что находится в Вашингтоне. Вторая полностью сформированная мысль обернулась вопросом: действительно ли Тим Андерхилл все еще жив? На краткое мгновение в сознании сложилась картинка: он стоит на уютном крохотном сингапурском кладбище и с чувством потери и облегчения глядит на надгробие Андерхилла.

Или отравленный тлеющим безумием Андерхилл все еще там, на войне?

Конор Линклейтер словно испарился, оставив после себя расплющенную подушку и порядком измятое стеганое покрывало. Пул подполз к дальнему краю кровати и заглянул за него. На полу, похожий на капустный лист, свернувшись калачиком, с расслабленным ртом и обтянувшими неподвижные глазные яблоки веками спал Конор. Оттолкнувшись руками, Майкл перекатился на свой край, встал и тихонько прошел в ванную принять душ.

– Черт… – пробубнил Конор, когда Майкл вышел из ванной. Обхватив голову обеими руками, он сидел на одном из стульев. – Который час, а?

– Почти пол-одиннадцатого. – Пул вытянул из сумки трусы и носки и стал одеваться.

– Ни хрена себе я отрубился, – проговорил Конор. – Голова раскалывается… – Он взглянул на Пула сквозь пальцы: – А как я вообще здесь оказался?

– Ну… я как бы помог тебе.

– Спасибо, дружище, – простонал Линклейтер. Его голова вновь опустилась на руки. – Нет, пора начинать новую жизнь. В последнее время я что-то слишком много ураганил. Старею, пора сбавить обороты… О-ох! – Он выпрямился, обвел комнату удивленным взглядом, будто слабо соображая, где находится. – А где моя одежка?

– В номере Пумо, – ответил Майкл, застегивая рубашку.

– Память отшибло. Я у него оставлял все свое барахло. Было б здорово, если бы он поехал с нами, правда? Пумо-Пума… Нет, он должен быть с нами. Слушай, Майки, ты не против, если я воспользуюсь туалетом и душем, прежде чем топать наверх?

– Черт, – сказал Пул. – Я только что там прибрался к приходу горничной.

Конор поднялся на ноги и пересек комнату – его походка ассоциировалась у Майкла с выздоравливающими жертвами инсульта в гериатрических отделениях. Доковыляв до ванной, Конор оперся на дверную ручку и закашлялся. Его торчащие дыбом волосы напоминали рыжие шипы.

– Скажи, я вконец сбрендил или Боб в самом деле пообещал одолжить мне пару тысяч баксов?

Пул кивнул.

– Думаешь, он на полном серьезе?

Пул снова кивнул.

– Боюсь, никогда я не пойму этого парня, – проговорил Конор и захлопнул за собой дверь ванной.

Сунув ноги в мокасины, Пул подошел к телефону и набрал номер Джуди. Никто не ответил, автоответчик был отключен. Пул дал отбой.

Через несколько минут позвонил Биверс и сообщил Майклу и Конору, что к одиннадцати заказал завтрак на всех у себя в номере и Майклу лучше поторопиться, если он хочет, чтобы ему досталось больше одной порции «Кровавой Мэри».

– Больше одной?

– Вряд ли этой ночью вы разминались так, как довелось мне, – позлорадствовал Биверс. – Милая дама, о которой я вам рассказывал, ушла час или два назад, а я так расслаблен, как после месяца в деревне. Майкл… попытайся убедить Пумо, что в мире полно вещей куда более важных, чем его ресторан, хорошо? – Он положил трубку, прежде чем Пул успел ответить.

2

В люксе Биверса имелась не только длинная гостиная с раздвижными окнами на балкон, но также и столовая, где Майкл, Пумо и Биверс расселись за круглым столом, уставленным тарелками с едой, корзинками с булочками, подставками для гренок, питчерами с «Кровавой Мэри», кастрюлями с подогревом с сосисками, беконом и яйцами Бенедикт.

С дивана в гостиной, где сидел, сгорбившись над чашкой черного кофе, Конор, донеслось:

– Я съем что-нибудь, только попозже.

– Mangia, mangia[33]. Перед нашей прогулкой надо набраться сил, – Биверс помахал вилкой, с которой капал яичный желток вперемешку с соусом Голландез[34]. Его черные волосы блестели, а глаза сияли. Белая рубашка с закатанными рукавами была свежа – только что из упаковки, а галстук-бабочка в строгую полоску идеально завязан. Темно-синий пиджак в широкую бледную полоску висел переброшенный через спинку стула. Биверс выглядел так, будто вместо прогулки к Мемориалу ветеранов войны во Вьетнаме собрался предстать перед Верховным судом.

– В общем, вы по-прежнему настроены серьезно? – спросил Пумо.

– А ты? Тина, ты нужен нам – ну как мы без тебя?

– Придется попробовать, – ответил Пумо. – Но это же чисто гипотетическая ситуация, разве нет?

– Во всяком случае, не для меня, – заявил Гарри. – А ты что скажешь, Конор? Тоже думаешь, что я прикалываюсь?

Трое мужчин за столом смотрели на сидящего в другом конце гостиной Конора. Он опешил, ощутив вдруг себя объектом всеобщего внимания, выпрямился и проговорил:

– Нет, если вы одолжите мне деньги на авиабилеты, то какой тут прикол.

Майклу отчего-то не понравился раздражающе ясный, насмешливый взгляд, который устремил на него Биверс:

– А ты? Was sagen Sie,[35] Майкл?

– А разве ты вообще способен прикалываться, Гарри? – ответил вопросом Майкл, не желая быть фишкой в новой игре, затеянной Гарри Биверсом.

Биверс продолжал так же смотреть на него, ожидая большего, поскольку точно знал, что получит его.

– Похоже, ты меня уговорил, Гарри, – ответил Майкл и поймал на себе косой взгляд Пумо.

3

– Чисто из любопытства. – Гарри Биверс наклонился вперед к водителю такси. – Вот что вы подумали, когда увидели нас четверых? Какое создалось у вас впечатление о нас как о команде?

– Вы это серьезно? – спросил таксист и повернулся к Пулу, сидящему рядом на переднем сиденье. – Этот парень не шутит?

Пул кивнул, а Биверс продолжил:

– Да не шучу я. Давайте начистоту. Мне правда интересно.

Таксист взглянул на Биверса в зеркало, вернул взгляд на дорогу, затем оглянулся через плечо на Пумо и Линклейтера. Водитель был небритый, обрюзгший мужчина лет пятидесяти. Всякий раз при малейшем его движении обоняние Пула улавливало смешанные запахи застарелого пота и горящей электропроводки.

– По мне, так вы, парни, вообще ни разу не команда. Вы не подходите друг другу. Никаким боком, – сказал водитель, затем бросил подозрительный взгляд на Пула. – Эй, если это «Вас снимают скрытой камерой» или что-нибудь в этом роде, можете прямо сейчас выходить из машины.

– Что значит, не подходим друг другу? – удивился Биверс. – Мы боевая единица!

– Ладно, вот что вижу я, – таксист снова посмотрел в зеркало. – Вы, например, похожи на крутого адвоката, или на лоббиста, или еще кого из тех, кто вступает в жизнь, украв блюдо с пожертвованиями. Парень рядом с вами смахивает на сутенера. Тот, что рядом с ним, похож на работягу с крепкого бодуна. А вот он, на переднем сиденье, напоминает преподавателя средней школы.

– На сутенера! – взвыл Пумо.

– Ну, так засудите меня, – сказал таксист. – Сами же просили.

– Я, кстати, в самом деле работяга с бодуна, – сказал Конор. – А ты, Тина, что греха таить, сутенер и есть.

– Ага, значит, я угадал? – заулыбался водитель. – Какой будет приз? Вы же из «Колеса фортуны», ребята, верно?

– Вы серьезно? – спросил Биверс.

– Я первый спросил, – ответил водитель.

– Нет, я просто хотел знать… – начал Биверс, но Конор попросил его заткнуться.

Весь остаток пути до Конститьюшн-авеню с лица водителя не сходила самодовольная ухмылка.

– Все, дальше дойдем сами, – сказал Биверс. – Тормозите.

– Но я думал, вы просили к Мемориалу.

– Я сказал, тормози!

Таксист свернул к обочине и резко остановился.

– Можете устроить мне встречу с Ванной Уайт[36]? – спросил он, глядя в зеркало.

– Отвянь, – бросил Биверс и выскочил из машины. – Тина, расплатись. – Он придерживал дверь, пока Пумо и Линклейтер не вылезли из салона, после чего с силой захлопнул ее. – Надеюсь, ты не дал этому говнюку на чай? – спросил он.

Пумо пожал плечами.

– Ну, тогда ты тоже говнюк. – Биверс повернулся и зашагал в сторону Мемориала.

Пул поспешил догнать его.

– А что я такого сказал? – огрызнулся Биверс. – Разве я не прав? Борзый таксист попался. Жаль, не врезал ему как следует.

– Да ладно, Гарри, угомонись.

– Сам же слышал, что он мне сказал, а?

– А Пумо он обозвал сутенером, – напомнил Майкл.

– Тина – сутенер в сфере общественного питания, – не унимался Биверс.

– Сбавь ход, а то ребята отстанут.

Биверс остановился и развернулся, чтобы подождать Тину и Конора, шагавших футах в тридцати позади. Конор поднял взгляд и улыбнулся им.

Биверс повернулся лицом к Майклу и спросил полушепотом:

– Тебе не надоело нянчиться с этими двумя?

Затем крикнул Пумо:

– Так ты дал этому придурку на чай?

– Сущие гроши, – с каменным лицом ответил Пумо.

– Водитель такси, которое я вчера поймал, очень интересовался, каково это – убить человека, – рассказал Майкл.

– «Каково это – убить человека?» – визгливо передразнил Биверс. – Бесит от этого вопроса. Если так интересно, пусть испробуют на себе – грохнут кого-нибудь, и тогда узнают. – Он почувствовал, как его отпустило. Двое отставших нагнали их. – Но мы-то знаем, что как бы там ни было, мы единое целое, верно?

– Мы беспощадные убийцы, – сказал Пумо.

– А кто такая Ванна Уайт, черт ее дери? – спросил Конор, и Пумо взорвался смехом.

* * *

Когда они вчетвером приблизились к Мемориалу на сто ярдов, то уже были частью толпы. Мужчины и женщины, устремляющиеся к гранитной стене с тротуара через лужайку, казались Майклу теми же людьми, которых он видел накануне: ветераны в разномастных деталях форменной одежды, немолодые мужчины в пилотках ветеранов зарубежных войн США, женщины – ровесницы Пула, тянущие за руку ошалелого вида детишек. Гарри Биверс в своем синем в светлую полоску адвокатском костюме выглядел среди них как слегка расстроенный гид экскурсии люкс-класса.

– А ведь по сути мы все просто сборище неудачников, – прогудел в ухо Майклу Биверс.

Пул в ответ промолчал – он наблюдал за двумя мужчинами, пересекавшими лужайку. Один, лет шестидесяти пяти, худой как шест, передвигался, опираясь на железный металлический костыль и занося по широкой дуге несгибающуюся ногу, тоже наверняка металлическую; его бородатый спутник, плененный деревянной инвалидной коляской, вынужден был приподнимать свое тело с сиденья всякий раз, когда требовалось толкать колеса. Оба спокойно переговаривались и смеялись, продвигаясь к Мемориалу.

– Нашел здесь вчера имя Коттона? – спросил Пумо, ворвавшись в его мысли и тем самым как будто расширив их полет.

Пул покачал головой:

– Давай сегодня вместе найдем его.

– Да мы, черт побери, найдем всех! – подхватил Конор. – Иначе зачем мы здесь?

4

На обороте чека «Америкен Экспресс» Пумо записал все имена и номера панелей, на которых они были выбиты. «Денглер – 14 западная, строка 52,– эту Пул запомнил. Коттон – 13 западная, строка 73… Тротман – 13 западная, строка 18. Питерс – 14 западная, строка 38. И Хюбш, Ханнапин, Рехт. И Барридж, Вашингтон, Тиано. И Роули, Томас Чемберс – единственный из их роты погибший в Я-Туке. И павшие от пуль снайпера-вертизада Элвиса: Лоури, Монтенья, Бливинс. И дальше еще много фамилий. Обратная сторона зеленой странички чека «Амекса» была сплошь исписана аккуратным бисерным почерком Пумо.

Они стояли на каменных плитах пешеходной дорожки и вглядывались в имена, высеченные на полированном черном граните. Найдя имя Денглера, Конор заплакал, а Конор и Пумо оба не сдержали слез перед именем их санитара «Питерс, Норман Чарльз».

– Проклятье! – проговорил Конор. – Питерс сейчас должен сидеть за рулем своего трактора и переживать, что дождей нынче маловато…

Семья Питерса хозяйствовала на земле одной и той же фермы в Канзасе на протяжении четырех поколений, а сам он ни от кого не скрывал, что, пока временно с удовольствием исполняет обязанности госпитального санитара, ему по ночам порой чудится запах его канзасских полей. («Это запахи не Канзаса, а Спитальны», – шутил служащий подразделения SP4 Коттон.) А теперь поля Питерса возделывали его братья, а все, что осталось от Питерса Нормана Чарльза после того, как вертолет, на борту которого он делал переливание плазмы Рехту Герберту Уилсону, разбился и сгорел, – покоилось под слоем несомненно плодородной почвы местного кладбища.

– И перемывал бы кости властям за то, что вконец закручивают гайки ему и всем остальным фермерам, – добавил Биверс.

Майкл Пул увидел справа от себя большущий, с золотой бахромой, флаг, развевающийся на ветру, и вспомнил, что уже видел его вчера. Флаг держал высокий лохматый мужчина, прикрепив древко к широкому ремню. Рядом с ним, почти не видный из-за блестящего венка, стоял круглый белый знак, на котором красными заглавными буквами было написано: «Нет любви сильнее». «Где-то писали, – подумал Пул, – что этот лохматый бывший морпех вот уже два дня подряд стоит на одном и том же месте».

– Об этом парне писали сегодня в утренней газете, читали? – спросил Пумо. – Он стоит с флагом в знак памяти военнопленных и без вести пропавших.

– От этого они не вернутся быстрее, – заметил Биверс.

– Разве в этом дело… – проговорил Пумо.

И тут долгая черная стена Мемориала словно заявила о себе: Пулу даже почудилось, что гранитная громадина заговорила и сделала шаг к нему навстречу – в точности как вчера. Он невольно чуть отодвинулся от остальных. Мир вокруг поплыл, обретая неясные очертания, словно окутанный дымкой. Однажды Пул несколько часов простоял в воде, кишащей пиявками, держа М-16 и клеймор над поверхностью: руки сначала стали болеть, потом наливаться свинцом, потом он перестал их чувствовать… Роули Томас Чемберс застыл рядом, точно так же держа над вонючей водой свой арсенал. Москиты черными роями гудели вокруг – они оседали на лицах, заползали в нос, и каждые несколько секунд приходилось выдувать их оттуда. Пул отлично помнил навалившуюся тогда усталость: предложи в тот момент Роули поддержать ему руки, он бы тотчас прямо там провалился в сон. Так же хорошо он помнил свои ощущения, когда к его бедрам присасывались пиявки.

– Господи боже… – обронил Пул, заметив вдруг, что дрожит. Он вытер глаза и оглядел остальных. Конор тоже плакал, и эмоции наполнили красивое, обычно бесстрастное лицо Пумо.

Гарри Биверс наблюдал за Пулом – лицо Майкла казалось таким же эмоциональным, как у отгадчика веса на ярмарке штата.

– Что, зацепило?

– Ясное дело… – ответил Пул, почувствовав острое раздражение от самодовольства Биверса. – А у тебя иммунитет?

– Едва ли, Майкл, – покачал головой Биверс. – Просто привык держать чувства в себе. Так воспитали. Знаешь, я думаю, что к этому списку нужно добавить кучу имен. Маккенна, Мартинсоны. Дантон и Жильбер. Помнишь?

Пул не нашел в себе желания пытаться объяснить то, что он только что пережил. Он тоже мог припомнить хотя бы одно имя, которое можно было бы добавить к выбитым на плите.

Биверс едва ли не подмигнул Майклу:

– Ты же понимаешь, что мы разбогатеем на этом, не так ли?

По какой-то «биверской», абсолютно не понятной для Майкла Пула причине, он дважды постучал его по груди вытянутым указательным пальцем, на котором Майкл успел разглядеть маникюр. Затем Биверс повернулся к Пумо и Линклейтеру, очевидно, говоря им что-то о Мемориале. Майкл словно все еще чувствовал, как указательный палец Гарри игриво тычет в его грудину…

– Вот только беда в том, что здесь не все имена… – донеслись до него слова Биверса.

Сотни подыхающих москитов забили ноздри Пула; подыхающие пиявки впились в онемевшие от усталости ноги. Майкл понял: решение принято. Как бы повторяя самих себя – невежественных, напуганных и каждого по-своему безрассудного девятнадцатилетних мальчишек, – сегодняшние они действительно собирались вновь отправиться на Дальний Восток.

Часть вторая. Приготовления к отъезду

6. Биверс на отдыхе

1

– Мэгги сюда никогда не вернется, Мэгги сыта по горло, – сообщил Джимми Ла в ответ на вопрос Гарри. Он готовил коктейль: серебристая лента вермута из шейкера лилась поверх кубиков льда в стакан, уже отчасти наполненный какой-то жидкостью. Джимми выдавил лимонную цедру вокруг края стакана, затем опустил ее в кубики льда.

– Сыта по горло жизнью или сыта по горло Тиной? – уточнил Биверс.

Джимми Ла положил на барную стойку свежую бумажную салфетку с маркировкой «Сайгон», напечатанной красными наклонными буквами над силуэтом рикши. Он поставил напиток Гарри Биверса на чистую салфетку и ловко смахнул намокшую, порванную, что лежала рядом на стойке, и сказал:

– Тина для Мэгги слишком уж… правильный.

Бармен подмигнул Гарри, затем отступил назад. Гарри неприятно поразился, обнаружив себя под прицелом взглядов наклеенных на зеркало злобных, подозрительных длинномордых демонов с кошачьими усами. Пока Джимми Ла стоял у стойки, демоны прятались за его спиной. Где-то он уже видел эти злобные рожи, кажется, в 1-м армейском корпусе, но больше ничего вспомнить не удалось.

Было четыре часа дня, и Гарри просто убивал время до звонка бывшей жене. Джимми Ла наливал из блендера какое-то немыслимое пенистое зелье единственному, кроме Гарри, клиенту – какому-то чудиле с петушиным желтым ирокезом и огромными розовыми очками.

Гарри развернулся на табурете лицом к большому прямоугольному обеденному залу ресторана Пумо: узловатые бамбуковые стулья и бамбуковые же столы со стеклянными столешницами; коричневые лопасти потолочных вентиляторов, похожие на полированные весла, медленно вращались над головой; белые стены разрисованы гигантскими папоротниками и пальмовыми листьями. Это место выглядело так, будто в любую минуту сюда могла войти Сидни Гринстрит[37].

За стойкой в дальнем конце ресторана распахнулась дверь – в открывшемся помещении два вьетнамца в белых передниках нарезали овощи, а за ними на газовой плите булькали кастрюльки. А дальше, за плитой, взгляд Гарри уловил нежданный, как мираж, трепет полупрозрачной шторки. Он чуть подался вперед, чтобы получше рассмотреть, и почувствовал знакомую внутреннюю дрожь, когда увидел Виня, шеф-повара ресторана Пумо, метнувшегося к открытой двери. Винь родом из Анлата – деревни, где был расквартирован 1-й корпус, – она находилась всего в паре-тройке километров от Я-Тука.

А затем Гарри увидел, кто открыл дверь.

Буквально чуть ниже поля его зрения маленькая улыбающаяся вьетнамская девочка осторожно, но быстро двигалась в ресторан. Она почти достигла барной стойки, когда Винь ухватил ее за плечо. Рот малышки округлился в изумленное «о», и Винь втащил ее обратно на кухню – дверь захлопнулась, отрезав выплеск сердитых выкриков на вьетнамском.

В пугающе четкой слуховой галлюцинации Гарри Биверс услышал тяжелое дыхание М. О. Денглера у себя за правым плечом, а также отдаленные выстрелы и вопли. Тусклыми пятнами бледнели лица в центре бескрайней тьмы. И тут он вспомнил, где видел рожи демонов – это были лица маленьких черноволосых женщин, кидавшихся на них с поднятыми кулаками. «Ти номер дьесят! Ти номер дьесят!»

Перед Гарри Биверсом словно разверзлась бездна. На мгновение его охватил ужас небытия – жуткое тошнотворное чувство, будто он никогда не существовал на свете, как существовали более простые, более нравственные люди.

Словно со стороны он услышал себя, спрашивающего, что на кухне делает ребенок.

Джимми Ла подошел ближе.

– Это Хелен, младшая дочка Виня. Они оба иногда торчат здесь. Хелен, наверное, искала Мэгги, они давние подружки.

– У Тины, должно быть, хлопот полон рот, – проговорил Гарри, чувствуя, что удается понемногу взять себя в руки.

– Видели «Вилледж войс»[38]?

Гарри покачал головой. До него только сейчас дошло, что он инстинктивно сунул руки в карманы, чтобы скрыть их дрожь. Джимми поискал за барной стойкой, из стопки меню вытащил газету и протянул Гарри последней страницей вверх. «Доска объявлений „Войс“ – гласил заголовок над тремя колонками плотного текста объявлений разных размеров кегля. Гарри обратил внимание, что два из них заключены в кружок.

Первое гласило: «Кормежка для кошки. Скучаю по тебе, проклятый. Буду в среду в 10 у „Майка Тодда“. Бродяжка». Второе было набрано заглавными буквами: «ТОЛЬКО ЧТО РЕШИЛА, ЧТО РЕШИТЬСЯ НЕ В СИЛАХ. МОЖЕТ, „МАЙКЛ ТОДД“, А МОЖЕТ И НЕТ. ЛА-ЛА».

– Поняли, о чем я? – спросил Джимми. Резкими движениями он начал доставать из-под бара стаканы и энергично крутить их под струей в раковине.

– Оба объявления дала твоя сестра?

– Кто же еще, – ответил Джимми. – У нас в семье все чеканутые.

– Жаль мне Тину.

Джимми усмехнулся и поднял взгляд от раковины.

– А как поживает доктор? Изменения есть?

– Ты же знаешь его, – ответил Гарри. – С тех пор как умер его сын, тусоваться с ним не слишком весело. Totalemente[39].

Через секунду Джимми спросил:

– И что, едет с вами на охоту?

– Я бы предпочел, чтобы ты называл это миссией, – огрызнулся Гарри. – Слушай, а Тина собирается когда-нибудь показаться на свет божий?

– Может, позже… – сказал Джимми, отводя глаза.

В ресторане Пумо работали и жили два вьетнамца. Если он находил хотя бы пару тараканов, то переворачивал всю кухню вверх дном, а с Мэгги Ла вел себя как подросток. «ЛА-ЛА», вот уж точно. Старый товарищ Боба Биверса стал просто очередным… несколько мгновений он копался в памяти, пытаясь отыскать слово Денглера – вспомнил: «мультяшным».

– Передай ему мой совет: заявиться в номер «Майкла Тодда» с охренительным ножиком за поясом.

– Ага, Мэгги это возбудит не по-детски.

Гарри бросил взгляд на свои часы.

– Гарри, в планы вашей миссии входит посещение Тайбэя? – спросил Джимми, впервые явив признаки реальной заинтересованности.

Биверс ощутил нечто вроде укола предостережения. На виске дернулся нерв:

– А вы с Мэгги разве не из Тайбэя?

И тут до него дошло! Кто сказал, что Тим Андерхилл все еще живет в Сингапуре? Гарри бывал в Тайбэе в кратковременном отпуске и легко мог представить себе, что Тим Андерхилл предпочел остаться жить там – в гремучей и похотливой смеси Чайна-тауна и Додж-Сити, какими он помнил те места. Он понял, что суд Божий, ошибочно считающийся дремлющим, на самом-то деле все это время бодрствовал, что все предписано и продумано заранее. Бог все предусмотрел и спланировал загодя.

Гарри вновь устроился поудобнее на барном стуле, заказал еще один мартини и, отложив конфронтацию с бывшей женой еще на двадцать минут, принялся выслушивать разглагольствования Джимми Ла о неприглядных аспектах ночной жизни столицы Тайваня.

Джимми поставил перед ним исходящую парком чашку кофе. Гарри сложил салфетку, сунул ее во внутренний карман пиджака и бросил взгляд на разъяренных демонов. Он увидел ребенка, летящего на него с поднятым ножом, и сердце его зачастило. Он улыбнулся, и горячий кофе обжег ему язык.

2

Вскоре Гарри стоял у телефона-автомата рядом с мужским туалетом в узком коридоре подвального этажа. Свою бывшую жену он пытался для начала отыскать в галерее Марии Фарр, располагавшейся на первом этаже бывшего склада на Спринг-стрит в Сохо. Пэт Колдуэлл Биверс ходила в частную школу Марии Фарр, а когда галерея, казалось, стала приходить в упадок, взяла ее под крыло, сделав одним из своих любимых благотворительных проектов. (Еще в самом начале вовлечения его жены в работу галереи Гарри терпеливо сносил званые обеды с художниками, чьи работы представляли собой ржавые трубы, беспорядочно разбросанные по полу, аккуратные ряды поставленных на торец алюминиевых слитков, розовые колонны, инкрустированные похожими на бородавки наростами, которые напоминали Гарри исполинские эрекции. Ему до сих пор не верилось, что авторы-исполнители этих подростковых шуточек зарабатывают звонкую монету.)

На звонок ответила сама Мария Фарр. Это был дурной знак.

– Мария, – сказал он, – как приятно снова слышать твой голос. Это я.

По правде, звук голоса Марии – все согласные твердые, словно галька, – вновь напомнил Гарри, как он не любил ее.

– Мне нечего сказать тебе, Гарри, – ответила Мария.

– Уверен, это к счастью для нас обоих, – сказал Гарри. – Пэт еще у тебя?

– Даже будь она здесь, я бы тебе не сказала. – Мария повесила трубку.

Второй звонок – в справочное бюро, где ему сообщили номер телефона «Рильке-стрит», литературного журнала, еще одного объекта непреходящей благотворительности Пэт. Офисы редакции располагались на Дуэйн-стрит и на самом деле были лофтом, принадлежавшим Уильяму Тарпу, редактору журнала. Поскольку Гарри провел с Тарпом и его обнищавшими соавторами меньше вечеров, чем с Марией Фарр и ее художниками, Тарп воспринимал его всерьез.

– Редакция «Рильке-стрит», Уильям Тарп слушает.

– Билли, дружище, здравствуй! Это Гарри Биверс, бывший муж твоей лучшей помощницы. Звоню в надежде найти ее у тебя.

– Гарри, – ответил Тарп. – Тебе повезло. Мы с Пэт как раз монтируем тридцать пятый выпуск. Классный получится номер. Подъедешь?

– Если пригласите, – сказал Гарри. – Как думаешь, могу я поговорить с милейшей Патрицией?

Бывшая жена Гарри взяла трубку через мгновение:

– Гарри, как мило, что ты позвонил. Надо же, я как раз вспоминала тебя. У тебя все в порядке?

Ага, значит она уже в курсе, что Чарльз выставил его.

– В порядке, в порядке, все отлично. Даже есть желание отпраздновать. Как насчет того, чтобы выпить или пообедать после того, как тебе надоест сюсюкаться со стариной Билли?

Прикрыв рукой трубку и коротко переговорив с Уильямом Тарпом, Пэт отозвалась:

– Гарри, через часик.

– Неудивительно, что я всегда обожал тебя, – проговорил он, и Пэт сразу же дала отбой.

3

Когда его такси проезжало мимо винного магазина, Гарри попросил остановиться и подождать, пока он сходит за бутылкой. Он выскочил из машины, пересек тротуар, взмахивая полами пальто, и вошел в похожее на сарай, нещадно освещенное помещение с широкими проходами и пастельно-голубыми неоновыми вывесками «Импорт», «Пиво», «Превосходное шампанское». Он было направился к «Превосходному шампанскому», но сразу же замедлил шаг, увидев, что перед ним по проходу шагают три молодые женщины с экспрессивными начесами и в немыслимых драных одежках. «Панкуши» всегда возбуждали Гарри. Три девушки, шепча и хихикая, о чем-то совещались над корзиной с бутылками недорогого красного, их пушистые разноцветные головки, словно ядовитые орхидеи, вздрагивали и кивали в ответ на очередную только им понятную шутку.

Одна из них, выкрашенная в пшенично-розовый, ростом была почти с Гарри. Выудив из корзинки бутылку бургундского, она медленно крутила ее в длинных пальцах.

Все три девицы были одеты в черное рванье, словно подобранное на улице. Самая низенькая из них изогнулась рассмотреть бутылку, которую ласкали пальцы самой высокой, чуть приоткрыв Гарри круглую попку. Кожа девушки была песочного, почти золотистого оттенка. На мгновение Гарри почудилось, что он знает ее. Затем он увидел профиль девушки, резко очертившийся на голубом неоновом фоне вывески. Мэгги Ла.

Гарри заулыбался и шагнул вперед, отчетливо сознавая резкий контраст между своим костюмом и лохмотьями девушек.

Мэгги вдруг отделилась от подружек и скользнула дальше по проходу, две другие поспешили за ней. Высокая протянула руку и опустила на плечо Мэгги. Гарри разглядел впалую щеку, покрытую темной щетиной: высокая оказалась мужчиной. Гарри замер на месте с застывшей на лице улыбкой. Тыльной стороной ладони Мэгги провела по небритой щеке мужчины. Вся троица продолжила путь по проходу и повернула в сторону «Превосходного шампанского», не заметив Гарри.

Мэгги и ее друзья свернули в боковой проход, вдоль которого тянулись холодильники, облитые бледно-голубым светом неоновой вывески. В тот момент, когда Гарри наконец вспомнил, что зашел сюда купить бутылку шампанского, чтобы задобрить Пэт, он увидел Мэгги, открывающую стеклянную дверцу холодильного шкафа. На ее лице было выражение сентиментальной сосредоточенности. Она выдернула бутылку «Дом Периньон» и проворно спрятала ее под одеждой, потратив на все про все не более полутора секунд. Гарри вдруг с необъяснимой ясностью представил себе темную холодную бутылку шампанского, приютившуюся меж грудей Мэгги.

Ни секунды не раздумывая, Гарри рванул на себя стеклянную дверцу холодильника и выхватил другую бутылку «Дом Периньона». Ему вспомнилось загадочно улыбающееся лицо вьетнамской девочки, пытающейся прошмыгнуть к нему через дверь кухни «Сайгона». Он сунул бутылку под пиджак, полу которого она, однако, оттопыривала. Мэгги Ла и ее друзья-оборванцы неторопливым шагом направились к секции кассовых аппаратов в начале магазина. Гарри запустил руку под пальто, перевернул бутылку и сунул ее за пояс горлышком вниз, после чего застегнул пиджак и пальто. Теперь бутылка оттопыривалась едва заметно. Гарри направился вслед за Мэгги к кассам.

Из них работала только часть. Сотрудники щелкали кнопками и продвигали бутылки вина по лентам транспортеров. Мэгги с друзьями благополучно проследовали мимо пустой кассы, охранника в форме, мающегося без дела у витринного стекла, и вышли из магазина.

– Эй, Мэгги! – крикнул Гарри и протрусил мимо ближайшей необслуживаемой кассы. – Мэгги!

Охранник поднял голову и сдвинул брови. Гарри показал в сторону двери. Теперь уже все у входа в магазин смотрели на него.

– Увидел свою давнишнюю приятельницу, – пояснил Гарри охраннику. Ничего не ответив, тот отвернулся и снова привалился спиной к стеклу.

К тому моменту, когда Гарри выбежал на тротуар, Мэгги след простыл.

Всю дорогу до Дуэйн-стрит Гарри искал ее, вглядываясь в прохожих на тротуарах. Когда такси остановилось и Гарри ступил на металлическую дорожку, что вела к зданию склада, приютившего лофт Уильяма Тарпа, у него вдруг мелькнула мысль: а ведь там, куда мы едем с «миссией», миллион таких вот Мэгги.

4

Гарри Биверс вручил охлажденную бутылку «Дом Периньон» изумленному и обрадованному Уильяму Тарпу и провел пять-десять минут, лицемерно восторгаясь готовящимся к печати выпуском «Рильке-стрит». Затем ненакрашенную седеющую Пэт Колдуэлл Биверс, которая сейчас больше чем когда-либо напоминала бобтейла, полжизни мечтательно-уныло кружившую вокруг него, он повез в ресторан «ТрайБеКа» – из тех, что Тим Андерхилл характеризовал «с претензией на изящество». Стены здесь покрывал красный лак. На каждом столике светили неброские лампы с латунными абажурами. Неслышно, словно паря, двигались по залу осанистые официанты. Гарри думал о Мэгги Ла, ее золотистой коже, бутылке шампанского и других интересных вещах, могущих поместиться в ложбинке ее маленьких, но таких волнующих грудок. При этом он на лету сочинял и в деталях описывал подробности их будущей «миссии», а Пэт, хоть и улыбалась частенько и, казалось, наслаждалась вином, супом, рыбой, – так вот, его не покидала уверенность, что Пэт не верила ни единому его слову. Как и Джимми Ла, она поинтересовалась, как, по его мнению, дела у Майкла и как он выглядит, и Гарри ответил – отлично, все отлично. Ее улыбки казались Гарри полными сожаления: то ли о нем, то ли о Майкле Пуле, то ли о мире в целом – понять не удавалось. Когда подоспел момент попросить денег, Пэт лишь спросила: «Сколько?» Пару тысяч. Она полезла в сумочку, достала чековую книжку и авторучку и без какого-либо выражения на лице выписала чек на три тысячи долларов.

Протянув руку через стол, Пэт передала чек Гарри и зарделась пятнами от скулы до скулы, а Гарри подумал, как же не к лицу ей такой румянец.

– Само собой, я рассматриваю это исключительно как кредит, – сказал он. – Эти деньги, что ты дала, Пэт, пойдут на доброе дело, и я не шучу.

– Значит, правительство хочет, чтобы вы выследили этого человека и выяснили, убийца он или нет?

– В двух словах – да. Разумеется, характер операции, так сказать, «получастный», что позволит мне заключить контракты на написание книги, на выпуск фильма и все такое. Надеюсь, ты понимаешь, что все это строго конфиденциально.

– Ну, конечно.

– Знаю, ты всегда умела читать между строк, но… – он как будто позволил предложению завершиться самому. – Я бы был не до конца искренним с тобой, если бы умолчал о том, что дело это сопряжено с определенной долей опасности.

– О да, – кивнула Пэт.

– Жутковато даже думать о таком, но, если я вдруг не вернусь, я хотел бы, чтобы меня похоронили в Арлингтоне[40].

Она снова кивнула.

Гарри выговорился, умолк и стал искать взглядом официанта.

Слова Пэт ошарашили его:

– Знаешь, до сих пор бывают минутки, когда я очень жалею, что ты попал во Вьетнам.

– Ну а что с того? – спросил он. – Я каким был, таким и остался. И никогда не был никем кроме себя.

Они расстались на выходе из ресторана.

Пройдя несколько шагов, Гарри обернулся с улыбкой, зная, что Пэт глядит ему вслед. Однако она, ссутулившись, удалялась по тротуару; переполненная комковатая сумка у бедра раскачивалась в такт шагам.

Он направился в свой банк и вошел в пустой вестибюль. Здесь он воспользовался банкоматом, чтобы внести сумму с чека Пэт и еще одного, полученного сегодня, и снять наличными четыреста долларов. В газетном киоске на углу он купил журнал «Скру»[41], сложил его и сунул под мышку с чужих глаз долой. По холодку он вернулся на Западную 24-ю улицу в свою однокомнатную квартиру, которую подыскал себе после того, как Пэт наиболее решительно, чем делала это много раз, объявила, что хочет развода.

7. Конор за работой

1

«Странное дело, – думал Конор. – С момента воссоединения ко мне то и дело возвращаются былые дни, как будто Вьетнам был моей настоящей жизнью, а все, что потом, – приятными воспоминаниями, этаким послесвечением». Все труднее становилось сосредоточиться на настоящем, удержать в нем рассудок, былые дни продолжали врываться в его жизнь, порой даже физически. Несколькими днями ранее старик без задней мысли вручил ему фотографию: на снимке, который сделал рядовой SP4 Коттон, был запечатлен Тим Андерхилл в обнимку с одним из своих «цветочков».

Было четыре часа дня, и Конор лежал в постели, страдая серьезным похмельем после церемонии торжественного открытия Мемориала. Считается, что люди с возрастом лучше справляются с давлением, однако по опыту Конора все обстояло как раз наоборот.

Еще три дня тому назад у Конора была работа: почти пять недель он проработал плотником, благодаря чему смог бы оплачивать жилье, по крайней мере, до тех пор, пока Пул и Биверс не подготовят все к поездке в Сингапур. В Хэмпстеде, на Маунт-авеню, в каких-то десяти минутах ходьбы от крохотной, с едва ли не комичным минимумом мебели квартирки Конора в Южном Норуолке, адвокат-миллионер лет шестидесяти с лишком по имени Чарльз Дэйзи («Зови меня Чарли!»), только что женился в третий раз. Дабы ублажить новую женушку, Дэйзи решил переделать весь первый этаж своего особняка: кухню, гостиную, комнату для завтраков, обеденный зал, комнату для отдыха, маленькую столовую, примыкающую к кухне, прачечную и комнату для прислуги. Подрядчик Дэйзи, белобородый старожил по имени Бен Рем, нанял Конора в помощь своей команде, в которой не хватило рук. На протяжении ряда лет Конор три или четыре раза работал с Беном. Как большинство бригадиров плотников, поистине виртуозов в работе с деревом, Рем бывал угрюм и непредсказуем, но к плотницкому делу относился как к нечто большему, чем просто занятию, благодаря которому можно оплачивать жилье. По мнению Конора, работа с Ремом настолько тесно граничила с удовольствием, насколько это вообще возможно.

И в первый же рабочий день Конора Чарли Дэйзи раньше обычного вернулся домой из офиса и зашел в гостиную, где Конор и Бен Рем клали новый дубовый пол. Чарли долго стоял, наблюдая за их работой. Конор даже немного занервничал: быть может, хозяину не нравится его внешний вид? Дабы предотвратить неизбежные боли от многочасового стояния на коленях на твердом полу, Конор толсто обмотал их тряпками. Вокруг лба он повязал пеструю бандану, чтобы пот не попадал в глаза. (Бандана натолкнула вдруг на мысль об Андерхилле, «цветочках» и надвигающемся разговоре.) Возможно, подумал Конор, клиент решил, что он выглядит малость неряшливо. Поэтому не слишком удивился, когда Дэйзи сделал шаг вперед и кашлянул в кулак: «Кхм!» Конор и Бен коротко переглянулись. Клиенты, в особенности богачи с Маунт-авеню, горазды на самые неожиданные заморочки.

– Вы, молодой человек, – заговорил Дэйзи. Конор поднял голову и заморгал, болезненно сознавая, что стоит на четвереньках, как лохматый пес, перед этим франтоватым маленьким миллионером.

– Я верно угадал? – продолжил Дэйзи. – Ведь вы были во Вьетнаме?

– Да, сэр, – ответил Конор, приготовившись к неприятностям.

– Молодчина! – Дэйзи протянул Конору руку для рукопожатия. – Я знал, что так оно и есть.

Выяснилось, что от его единственного сына осталось имя на Стене – он погиб в Хюэ во время Тетского наступления[42].

В течение нескольких недель эта работа была, пожалуй, лучшей в жизни Конора. Почти каждый день он учился чему-то новому у Бена Рема: маленьким хитростям и премудростям, которые в одинаковой степени связаны как с техническим мастерством, так и с концентрацией и бережливостью. Через несколько дней после рукопожатия с Конором Дэйзи появился как-то под вечер, неся в руках серую замшевую коробочку и фотоальбом в кожаном переплете. Конор и Бен устанавливали новую перегородку на кухне, выглядевшей на тот момент как после бомбежки: развороченный словно взрывом пол, болтающиеся провода, торчащие трубы. Дэйзи пробрался через завалы к ним со словами:

– До той поры, пока я не женился во второй раз, единственное, что согревало мне сердце, было вот это.

Коробочка оказалась футляром для медалей сына Дэйзи. На блестящем атласе покоились «Пурпурное сердце», «Бронзовая звезда» и «Серебряная звезда». Альбом же хранил множество фотографий из Вьетнама.

Старик Дэйзи болтал без умолку, показывая пальцем на снимки заляпанных грязью танков М-48 и голых по пояс юнцов, обнимающих друг друга за плечи. «Не просто так люди выдумали путешествие во времени, – подумалось Конору. – Жаль только, что бойкому старику-адвокату не хватает смекалки, чтобы просто заткнуться и позволить фотографиям говорить самим за себя».

А фотографии говорили. Хюэ находился в зоне действия 1-го корпуса, это был Вьетнам Конора, и потому все, что он видел в альбоме, было ему знакомо.

Вот долина Ашау в объятиях вздымающихся и опадающих гор, и долгая вихляющая вереница людей, карабкающихся вверх по склону, след в след хлюпающих по жидкой грязи. (Денглер: «Да, если проскочу долину Ашау, мне сам черт не брат, потому что я самый безбашенный сукин сын в этой долине».) Мальчишки-солдаты, размахивающие пацификом на поляне в джунглях, один из них с грязной марлевой повязкой на голой руке. Конор представил раскрасневшуюся, радостную физиономию Денглера на месте лица этого мальчишки.

Конор смотрел на изнуренное усатое лицо, силящееся усмехнуться над стволом М-60[43],установленного на большом зеленом вертолете. Питерс и Герб Рехт погибли в точно такой же вертушке, перебрасывавшей плазму, пулеметные ленты и еще шестерых бойцов через горный склон в двадцати километрах от Кэмп-Крэндалла.

Конор пригляделся повнимательнее к патронам в ленте М-60.

– Мне кажется, вам знаком этот вертолет? – спросил Дэйзи.

Конор кивнул.

– Много их видели, когда были там?

Это был вопрос, и вновь в ответ он смог лишь кивнуть.

Два молоденьких, будто едва со школьной скамьи, солдата, явно повоевавшие не больше недели, сидели на поросшей травой плотине и, запрокинув головы, пили из фляжек.

– Этих мальчиков убили вместе с моим сыном, – сказал Дэйзи.

Влажный ветер взъерошил стриженые волосы мальчишек. За их спинами по израненному взрывами полю бродили тощие волы. Конор словно наяву ощутил во рту жуткий вкус мертвой воды из пластиковой фляги.

Увлеченно, простодушным голосом человека, обращающегося больше к самому себе, чем к своим слушателям, Дэйзи давал пояснения и комментарии к фотографиям людей, таскающих 3,5-дюймовые реактивные снаряды на крышу здания; кучкам рядовых, валяющих дурака перед деревянной хижиной, в которой вскоре разместится РПК[44] Уилсон Мэнли; солдатам, дымящим травкой; солдатам, спящим на пыльной пустоши, очень похожей на зону высадки Сью; простоволосым ухмыляющимся солдатам, позирующим с безразличными ко всему молодыми вьетнамками…

– А вот этого парня, смотрите, я не знаю, – показал Дэйзи. Как только Конор увидел лицо, его словно оглушило и он едва слышал голос адвоката: – Здоровый тип, тот еще сукин сын, да? И похоже, мутил с этой крошкой.

Дэйзи искренне заблуждался. Должно быть, новая жена перезапустила его гонады – зачем же еще он возвращался домой в четыре тридцать пополудни?

Солдатом-здоровяком со спущенной на шею банданой был Тим Андерхилл. А «крошка», один из его «цветочков», – юношей, настолько женственным, что запросто можно было принять за девушку. Улыбаясь фотографу, они стояли на узкой улочке, запруженной джипами и рикшами, то ли в Дананге, то ли в Хюэ.

– Сынок? – окликнул его Дэйзи. – Ты в порядке, сынок?

На секунду Конор задумался, отдаст ли ему Дэйзи фотографию Андерхилла.

– Ты малость побледнел, сынок, – заметил Дэйзи.

– Не волнуйтесь, – ответил Конор, – все хорошо.

Остальные фотографии он просмотрел на скорую руку и сказал:

– Поверьте мне на слово, черта с два такое забудется…

Позже Бен решил, что для отделки кухни необходима еще одна пара рук, и нанял Тома Войцака.

Конор опоздал на работу на несколько минут. Когда он вошел в разгромленную кухню, увидел расслабленно привалившегося к каркасу новой перегородки незнакомца с длинными тронутыми сединой светлыми волосами, завязанными хвостом. На незнакомце была поношенная водолазка под клетчатой рубашкой. Под пивным пузом висел потертый пояс для инструментов. На переносице виднелась свежая ссадина, на сбитых костяшках пальцев – ссадины подзажившие, цвета пережаренного тоста. Белки глаз – в красных прожилках. В памяти Конора словно всплыл пузырь, лопнувший незабываемой вонью горящего дерьма, облитого керосином. Вьетнам, рядовой-пехотинец.

Бен Рем вместе с другими плотниками и малярами сидели или развалились на полу, потягивая из своих термосов утренний кофе.

– Знакомься, Конор, – сказал Бен. – Том Войцак, твой новый партнер по отделке кухни.

Несколько мгновений Войцак оторопело смотрел на протянутую ему руку, затем с неохотой пожал ее.

«Ну-ка, ублюдки, пейте до дна! Эта хренотень – настоящий бальзам для души!» – вспомнилось Конору.

Все утро они молча обшивали гипсокартоном стены кухни – каждый свою.

После того, как в одиннадцать миссис Дэйзи принесла кофейник свежего кофе и удалилась, Войцак прорычал:

– Видел, как она подвалила ко мне, а? Еще до того, как мы здесь закончим, я окажусь в спальне этой сучки и оприходую ее прямо на полу.

– Кто б сомневался! – рассмеялся Конор.

Войцак в мгновение ока пересек кухню, оставив на полу парящую лужицу кофе и крутящуюся чашку, подлетел вплотную к Конору и, оскалив зубы, прошипел ему в лицо:

– Не вздумай мне помешать, педик, иначе я тебя грохну.

– Отвали, – Конор оттолкнул Войцака. «Сбить его с ног ударом головы, войти в клинч и размять его адамово яблоко ударом с левой», – мелькнула мысль, но тут Войцак отряхнул плечи, словно прикосновение Конора испачкало его, и отступил.

В конце дня Войцак бросил свой пояс для инструментов и молча наблюдал за тем, как Конор складывает свои инструменты перед уходом.

– Ишь, какой аккуратный маленький засранец, – прокомментировал он.

Конор громко захлопнул ящик с инструментами:

– Войцак, у тебя много друзей?

– Думаешь, хозяева тебя усыновят? Ошибаешься.

– Ладно, забей, – Конор встал.

– Что, тоже был там? – Войцак очень старался, чтобы в его голосе не промелькнуло любопытство.

– Ага.

– Секретарем-машинисткой?

Пытаясь унять душившую ярость, Конор покачал головой и отвернулся.

– В каком служил «хозяйстве»?

– Девятый батальон, двадцать четвертый пехотный полк.

Смех Войцака просипел, как порыв ветра над насыпным гравием. Конор развернулся и, не останавливаясь, благополучно вышел из дома.

Оседлав свой мотоцикл, он долго сидел, уткнувшись невидящим взглядом в темно-серые зерна гравия подъездной дорожки и стараясь не думать ни о чем. Небо над головой и даже воздух казались такого же мрачного оттенка, как гравий. Холодный ветер студил лицо. Он чувствовал, как отдельные острые камушки упираются в подошвы его ботинок.

Несколько мгновений Конор пребывал в уверенности, что вот сейчас заведет свой «харлей» и помчится, отдавшись на волю скорости, и так же не думая ни о чем и не останавливаясь укатит на сотни миль… Скорость и дальние путешествия всегда дарили ему ощущение легкой, светлой пустоты. Мысленно он увидел, как развернулись перед ним полосы автострад, полетели мимо неоновые вывески отелей, придорожные закусочные со шкворчащими на грилях гамбургерами…

Он так и сидел на мотоцикле, обдуваемый холодным ветром, когда услышал, как в доме захлопали двери и густым баритоном что-то прогудел Бен Рем.

Конору вдруг очень захотелось, чтобы ему позвонил Майкл Пул и сказал: «Мы выдвигаемся, малыш, собирай манатки и встречай нас в аэропорту».

Бен Рем открыл дверь и ухватил взглядом Конора. Он вышел из дома и надел тяжелое отделанное овчиной джинсовое пальто.

– Ну что, до завтра?

– А мне больше некуда податься, – ответил Конор.

Бен кивнул. «Харлей» с грохотом пробудился к жизни, и Конор отъехал в тот момент, когда остальная бригада выходила из дома.

В течение трех-четырех последующих дней Войцак и Конор словно не замечали друг друга. Когда Чарли Дэйзи наконец расчуял другого ветерана и появился с неизменным футляром и фотоальбомом, Конор сложил свои инструменты в ящик и вышел. Он чувствовал, что просто не вынесет находиться рядом, пока Войцак будет разглядывать фото Андерхилла.

В ночь перед нежданно оказавшимся последним его рабочим днем у Дэйзи Конора в четыре утра разбудил кошмар – ему приснились М. О. Денглер и Тим Андерхилл. Промаявшись до пяти, он встал, приготовил кофе и выпил почти весь кофейник перед тем, как отправиться на работу. Осколки кошмара цеплялись за сознание все утро.

Они с Денглером прячутся в блиндаже – дрожа от страха, пережидают обстрел. Андерхилла не видно, он, должно быть, в темном углу рядом с ними или в другом, но отлично слышен его или не его зычный голос, очень похожий на голос Бена Рема: голос перекрывает почти весь шум снаружи.

В Драконовой долине никаких блиндажей не было.

Труп лейтенанта сидит спиной к дальней стене, ноги раскинуты в стороны. Кровь из аккуратного разреза на его шее залила все тело, окрасив грудь в насыщенно- красный цвет.

– Денглер! – во сне говорит Конор. – Денглер, взгляни на лейтенанта! Этот засранец втянул нас в эту заваруху, и теперь он покойник!

Очередная ослепительная вспышка в небе, и Конор видит карту Коко, зажатую в зубах лейтенанта Биверса.

Конор касается плеча Денглера, и тело Денглера валится ему на ноги, и Конор видит, что лицо его изуродовано, а в зияющем провале рта – карта Коко. Он вопит во сне и в реальной жизни и просыпается.

На работу Конор приехал рано и ждал остальных снаружи. Через несколько минут на своем «Блейзере» подъехал Бен Рем – он подвез еще двоих работяг, живших поблизости от него. Имея маленьких детей и арендную плату, эти двое не имели за плечами опыта Вьетнама – слишком были молоды. Наблюдая за тем, как они выбираются из машины, Конор с удивлением ощутил в себе едва ли не отцовские чувства по отношению к этим крепким молодым плотникам: они не обладали достаточным опытом, чтобы уловить разницу между Беном Ремом и большинством других подрядчиков.

– Ты как, Рыжик? – окликнул его Рем.

– Как огурчик, дядя!

Через минуту прибыл Войцак на длинном автомобиле, покрытом черной грунтовкой и лишенном всех наружных украшений и деталей, даже дверных ручек.

Как только они приступили к работе, Конор впервые заметил, что Войцак, который обшил в два раза большую площадь стены, чем он, откровенно халтурил: будто вкалывал на подрядчика, спешащего закончить грязную работенку по ремонту лачуг из картонных коробок из-под яиц. Бен Рем был дотошным и требовательным, и чтобы соответствовать его требованиям, швы надо оставлять гладкими и ровными. Работа Войцака выглядела так же неряшливо, как и его убогая машина. По шву на ленте виднелись комки и морщины, которые останутся там навсегда: они будут заметны даже после того, как стены оштукатурят и покроют двумя слоями краски.

Войцак заметил, что Конор внимательно разглядывает его работу:

– Что-то не так?

– Да почти все не так, старина. Ты раньше с Беном работал?

Войцак положил на пол инструменты и шагнул к Конору.

– Ты, мелкое рыжее чмо, ты говоришь – мне, что у меня руки не из того места растут? А случаем не заметил, что я сделал в два раза больше тебя? Да тебя держат здесь только за то, что ты пустил слезу над фотками хозяина: командир хочет, чтобы мирняки были счастливы.

«Командир? – подумал Конор. – Мирняки? Мы – что, вернулись на оперативную базу?»

– Ты в курсе, что эти снимки сделал его сын? – вслух спросил он.

– Эти снимки сделал черномазый по фамилии Коттон.

– Твою ж мать… – Конор почувствовал, что должен немедленно сесть.

– Коттон служил в одном взводе с младшим Дэйзи. А тот попросил продать ему копии снимков, понял, болван?

– Я знал Коттона, – сказал Конор. – И стоял рядом, когда он покупал их.

– Мне лично пофиг, кто делал снимки, мне лично пофиг, живой он, мертвый или где-то посередине. А еще мне пофиг, если здесь кто-то думает, что ты весь из себя герой, потому что я сейчас вижу перед собой просто гребаного зануду, понял? – Войцак сделал к Конору еще один шаг, и тот увидел в его глазах ярость и страдание, так тесно переплетенные друг с другом, что казались неотличимы. – Ты все понял? Я двадцать один день провел в огневом контакте, двадцать один гребаный день и двадцать одну ночь!

– Я лишь о том, что надо будет убрать морщины на швах, и все…

Но Войцак уже ничего не слышал. Глаза его напомнили Конору вертушки на палочке.

– Баба! – завопил он.

– Так это ж у тебя только бабы на уме, – ответил Конор.

– Я классный отделочник! – проорал Войцак.

Эту сцену прервал Бен Рем, грохнув кулаком по гипсокартонной панели. Из-за спины подрядчика выплыла миссис Дэйзи с кофейником в руке.

Войцак вяло улыбнулся ей.

– Довольно, – сказал Рем.

– Я с этим придурком работать не могу, – заявил Войцак, буквально воздев руки к потолку.

– Он постоянно меня провоцирует, – защищался Конор.

– Чарли будет вне себя, если услышит в доме брань, – нервно проговорила миссис Дэйзи. – По его виду, возможно, и не скажешь, но он весьма старомоден.

– Кто здесь занимается отделкой, в конце-то концов, а? – Войцак наклонился и поднял с пола резак и кисть. – Глаза его пришли в норму. – Я всего лишь хочу делать свою работу, и все.

– Да вы взгляните, как он ее, черт возьми, делает!

Повернувшись к Конору, Бен сделал серьезное лицо и сказал, что хочет с ним поговорить.

Он повел Конора по коридору в разгромленную маленькую столовую. За спиной Конор услышал шепот: Войцак что-то промурлыкал миссис Дэйзи, пытаясь втереться в доверие, а та хихикнула.

В маленькой комнате Бен, ступая через дыры в полу, прошел к стене и привалился к ней спиной.

– Этот парень – муж моей племянницы Эллен. У него за плечами тяжелый боевой опыт… там, за океаном, и я всячески пытаюсь ему помочь. Не стоит говорить мне, что он клеит швы, как моряк после трехдневной пьянки. Я делаю для него все, что могу. – Он взглянул на Конора, но не смог надолго удержать его взгляд. – Хотел бы я, Рыжик, сказать тебе что-то еще, но увы… Ты, малыш, хороший рабочий.

– Можно подумать, я все время, что был во Вьетнаме, расслаблялся на пикниках… – Конор помотал головой и приказал себе замолчать.

– Я заплачу тебе за несколько дней вперед. А летом работа тебе будет точно, приезжай.

Вот только лето еще так нескоро… Но Конор сказал:

– За меня не беспокойтесь. У меня тут кое-что намечается. Собираюсь отправиться путешествовать.

Рем смущенно-неловко махнул рукой в отпускающем жесте:

– Только держись подальше от баров.

2

Когда Конор вернулся на Уотер-стрит в Южном Норуолке, он понял, что не в силах вспомнить что-либо с той минуты, как расстался с Беном Ремом. Словно он, оседлав свой «харлей», умчался в сон, от которого очнулся, лишь когда заглушил мотоцикл перед многоквартирным домом, в котором жил. Он чувствовал себя уставшим, пустым, подавленным. Он не понимал, как умудрился, проделав весь путь домой в трансе, избежать аварии. Он не понимал, почему до сих пор жив.

Чисто механически он проверил почтовый ящик. Среди рекламного мусора, адресованного «постоянному жителю», и обращений политиканов штата Коннектикут обнаружился надписанный от руки продолговатый белый конверт с почтовым штемпелем Нью-Йорка. Конор отнес почту к себе наверх, выбросил все ненужное в корзину для мусора и достал из холодильника пиво. Он взглянул на себя в зеркало над кухонной раковиной: морщины на лице, мешки под глазами. Мужчина еще не старый, но уже не молодой, замученный какой-то… Конор включил телевизор, скинул пальто на свой единственный стул и плюхнулся на кровать. Он вскрыл белый конверт, больше не в силах испытывать терпение, и заглянул в него. В конверте лежал длинный прямоугольник голубой бумаги. Конор вытянул чек и внимательно изучил. После секундного замешательства и неверия он перечитал надпись на лицевой стороне. Сумма две тысячи долларов США, получатель платежа – Конор Линклейтер, чек подписан Гарольдом Дж. Биверсом. Конор поднял конверт с груди, снова заглянул в него и обнаружил записку: «Готовность номер один! Детали вылета сообщу. Мое почтение, Гарри (Боб!)».

3

Конор долго-долго смотрел на чек, затем убрал его и записку обратно в конверт и задумался, куда бы их спрятать. Если положить на стул, может ненароком сесть на него, если оставить на кровати – тот запросто попадет в узел с простынями, когда он свернет их, отправляясь в прачечную самообслуживания. Если положить на телевизор, то по пьяни, приняв ненароком конверт за мусор, может выбросить его. В конце концов мысли Конора притормозили полет, когда взгляд остановился на холодильнике. Он поднялся с кровати, нагнулся открыть дверь холодильника и аккуратно положил конверт на пустую полку прямо под упаковкой полудюжины «Молсон Эль».

Он побрызгал водой в лицо, пригладил волосы щеткой и переоделся в черную джинсу и вельвет – в чем приезжал в Вашингтон.

Затем Конор прогулялся до бара «У Донована» и опрокинул четыре «ерша» еще до того, как появились первые посетители. Прислушиваясь к себе, он не мог разобраться, чего в душе больше: радости от получения денег на поездку или огорчения от потери работы; а может, огорчение от потери работы и из-за придурка Войцака перевешивает радость от получения денег. В итоге посчитав, что скорее счастлив, чем нет, он решил, что по этому поводу стоит выпить еще.

Со временем бар заполнился. Конор надолго зацепился взглядом за хорошенькую посетительницу, пока наконец не почувствовал себя трусом и не слез со стула, чтобы поговорить с ней. Она проходила практику, связанную с какой-то работой на компьютерах. (По вечерам процентов шестьдесят посетительниц «У Донована» чудесным образом превращались в практиканток «какой-то работы на компьютерах».) Вместе они несколько раз выпили. Конор поинтересовался, не желает ли она посмотреть его прикольную маленькую квартиру. В ответ она назвала его прикольным маленьким ухажером и сказала «да».

– О, да ты настоящий домосед, а? – спросила девушка, когда они вошли и он включил свет.

После того как закончили заниматься любовью, девушка наконец спросила о припухлостях у него на спине и животе.

– «Эйджент оранж», – ответил он.

Проснулся он один – с похмельем и сожалением, что нельзя сейчас увидеться с Майклом Пулом, поговорить с ним об «Эйджент оранж» и поспрашивать о Тимоти Андерхилле.

8. Доктор Пул на работе и отдыхе

1

– О, то что надо, – воскликнул Майкл. – В январе в Сингапуре пройдет медицинская конференция, в связи с чем организаторы предлагают участникам льготные тарифы на перелет.

Он поднял взгляд от номера «Американского врача». В ответ Джуди лишь поджала губы и уставилась в экран на телешоу «Сегодня». Она завтракала стоя у разделочного столика центральной секции, Майкл же сидел в одиночестве за длинным кухонным столом. Три года назад Джуди заявила, что эта кухня ее достала, она устаревшая и неудобная – и потребовала ремонта. Теперь Джуди по утрам ела стоя, отделенная от мужа восемью футами непомерно дорогой древесины нового стола.

– Тема конференции? – спросила Джуди, не отрываясь от экрана.

– «Педиатрия и травматология» с подзаголовком «Травматология и педиатрия».

Джуди бросила на него полуудивленный, полунасмешливый взгляд, прежде чем откусить кусочек хрустящего тоста.

– Должно получиться. Если нам повезет, то через неделю-другую разыщем Андерхилла и все уладим. Плюс еще неделю будет действительна бронь на обратные билеты.

Джуди продолжала молча смотреть в телевизор, и Майкл, не выдержав, спросил:

– Слышала вчерашнее сообщение Конора на моем автоответчике?

– Когда это я прослушивала твои сообщения?

– Гарри Биверс послал Конору чек на две тысячи на дорожные расходы.

Ответа не последовало.

– Конор глазам своим не поверил.

– Как, по-твоему, справедливо было отдавать работу Тома Брокау[45] Брайанту Гамбелу[46]? Мне всегда казалось, что Гамбел несколько легкомыслен.

– А мне он всегда нравился.

– Ну, вот и радуйся. – Джуди отвернулась убрать свои пустые тарелку и чашку из-под кофе в посудомоечную машину.

– И это все, что ты можешь сказать?

Джуди резко повернулась к нему – она с заметным усилием сохраняла самообладание:

– Ах, простите. Еще пару слов мне дозволено сказать? По утрам я скучаю по Тому Брокау. Как так? А вот так: признаюсь, старина Том иногда возбуждал меня. – Телесная близость в их с Джуди браке закончилась четыре года назад, в 1978-м, когда их сын Роберт, Робби, умер от рака. – И теперь шоу уже не кажется мне таким интересным, как и многое другое. Но это «многое другое» в жизни случается, не так ли? Странные порой вещи случаются с сорокаоднолетними мужьями. – Она взглянула на свои часы, а затем бросила на Майкла косой, обжигающий взгляд. – У меня всего двадцать минут, чтобы доехать до школы. Умеешь ты выбирать моменты…

– Ты так ничего и не сказала по поводу нашей поездки.

Джуди вздохнула.

– Где, по-твоему, Гарри раздобыл деньги, которые послал Конору? На прошлой неделе звонила Пэт Колдуэлл и рассказала, что Гарри напел ей какую-то сказку о задании государственной важности.

– Вот как… – Майкл помолчал немного. – Биверс любит строить из себя Джеймса Бонда. Хотя, в общем-то, какая разница, где он достал деньги.

– Хотела бы я знать, почему тебе так важно удрать в Сингапур с несколькими психами, чтобы искать там еще одного больного на голову, – Джуди яростно одернула свой коротенький парчовый жакет и на секунду напомнила Майклу Пэт Колдуэлл. Она не пользовалась макияжем, и в коротких светлых волосах виднелись пепельные пряди седины.

И тут впервые за это утро она искренне взглянула на него:

– А как же твоя любимая пациентка?

– Посмотрим. Сегодня днем скажу ей.

– А твои партнеры, полагаю, займутся остальными пациентами?

– Причем с радостью.

– Ты же тем временем с не меньшей радостью рванешь в Азию.

– Ненадолго.

Опустив глаза, Джуди улыбнулась с такой горечью, что у Майкла все внутри перевернулось.

– Я должен убедиться, что Тиму Андерхиллу не нужна помощь. Он – наше неоконченное дело.

– А вот как это понимаю я. На войне убивают людей. И детей тоже. На то она и война. Но когда война окончена – она окончена, вот и все.

– В некотором смысле ничто и никогда вообще не заканчивается.

2

Джуди говорила правду: в Я-Туке Майкл Пул убил ребенка. Обстоятельства произошедшего были неоднозначными и туманными, однако факт оставался фактом: он выстрелил и убил маленького мальчика, стоявшего в тени задней стены хижины. Майкл был ничем не лучше Гарри Биверса – он был, по сути, таким же, как Гарри Биверс. С Гарри Биверсом все произошло почти в точности, как и с ним: был Гарри и был голый ребенок… Все, кроме финала их встречи, но именно исход дела имел значение.

Несколько лет назад Майкл прочел в каком-то уже благополучно забытом романе, что ни одна история не существует без своего прошлого и прошлое истории есть то, что позволяет нам понять ее. И это верно не только для историй из книг. Он был тем, кем был в данный момент – сорокаоднолетним педиатром, проезжающим на своем автомобиле через провинциальный городок с томиком «Джейн Эйр» на правом пассажирском сиденье, – в какой-то мере потому, что застрелил мальчика в Я-Туке, но в большей степени потому, что до того, как его выгнали из колледжа, он познакомился, а затем женился на хорошенькой студентке основной специализации Джудит Рицманн. Когда его призвали в армию, Джудит писала ему два или три раза в неделю, и даже теперь некоторые из этих писем он помнил наизусть. Именно в одном из них она написала, что хочет, чтобы их первый ребенок был непременно сыном, и что хочет назвать его Робертом. Майкл и Джуди были такими, какие есть, из-за того, что сделали в прошлом. Он женился на Джуди, он убил ребенка, а потом пил, пил… Пока он учился на медицинском факультете, Джуди cодержала его. Роберт – сыночек, родной, милый, болезненный, самый красивый Робби – родился в Вестерхольме, прожил свою бессобытийную и бесценную жизнь ребенка в этом провинциальном городке, в котором души не чаяла его мать и которым тяготился его отец. Роберт поздно начал ходить, поздно заговорил, слабо учился в школе. Майкл давно понял, что ему абсолютно безразлично, будет ли его сын учиться в Гарварде, да и в любом другом колледже. Сын был его отрадой, лучиком света в его жизни.

К пяти годам из-за частых головных болей Робби положили в больницу, где работал его отец, и у мальчика обнаружили первую злокачественную опухоль. Позже появились другие опухоли – на селезенке, печени, в легких. Майкл купил сыну белого кролика, и мальчик назвал того Эрни в честь одного из персонажей сериала «Улица Сезам». Когда у Робби наступала ремиссия, он таскал с собой Эрни по всему дому, как плюшевого мишку. Болезнь Робби длилась три года, и годы эти, казалось, обладали собственным ритмом, вели отсчет своего собственного времени, не связанного с временем окружающего мира. Когда сейчас Майкл оглядывался назад, ему казалось, что те тридцать шесть месяцев пролетели самое большее за двенадцать, а каждый час тогда тянулся неделю, каждая неделя – год, и все три года унесли молодость Майкла.

Но в отличие от Робби, он пережил эти три года. В больничной палате он держал сына на руках, когда тот тихо боролся за последний вздох: Робби очень легко расстался с жизнью. Майкл опустил родного мертвого мальчика на кровать, а затем – вновь, практически в последний раз – обнял жену.

– Когда вернусь домой, я не хочу видеть этого чертова кролика, – сказала Джуди. Она хотела, чтобы Майкл убил его.

Он и в самом деле едва не убил кролика, хотя слова жены показались ему похожими на приказ глупой злой королевы из сказки. Майкл разделял яростное отчаяние жены в такой степени, что был способен совершить подобный поступок. Вместо этого он отвез кролика к полю на северной окраине Вестерхольма, достал из машины клетку, распахнул ее дверцу и позволил Эрни выпрыгнуть наружу. Эрни огляделся вокруг кроткими глазами (так похожими на глаза Робби), сделал пару несмелых прыжков вперед, а затем припустил к лесу.

Майкл завернул на парковку перед больницей Святого Варфоломея и только сейчас осознал, что всю дорогу от своего дома на Редкоут-Парк к Аутер-Белт-роуд и затем к больнице – практически через весь Вестерхольм – он ехал со слезами на глазах. Он миновал семь поворотов, пятнадцать знаков «стоп», восемь светофоров и преодолел плотный поток машин в сторону Нью-Йорка на Белт-роуд, практически не видя ничего из этого. Он не помнил, чтобы вообще проезжал через Вестерхольм. Щеки были мокрыми от слез, веки распухли. Он достал из кармана носовой платок и вытер лицо.

– Давай не глупи, Майк, – приказал он себе, взял с сиденья «Джейн Эйр» и выбрался из машины.

На другой стороне парковки возвышалось огромное, неправильной формы строение цвета перепревших листьев с башенками, арочными контрфорсами и сотнями узких окошек, словно пробитых в фасаде.

Главная обязанность Майкла в больнице состояла в том, чтобы произвести осмотр всех родившихся за ночь детишек. Делал он это раз в неделю, и вот уже два месяца с тех пор, как в отдельной палате больницы изолировали Стейси Тэлбот, он старался задерживаться на осмотре новорожденных как можно дольше.

После того как Майкл закончил с последним младенцем, он бегло навестил послеродовое отделение, дабы удовлетворить свое любопытство по поводу матерей осмотренных им крошек, а затем поднялся на лифте на девятый этаж в отделение онкологии, или «Раковое ущелье», – однажды он ненароком услышал, что так назвал его один интерн.

Лифт остановился на третьем этаже, и знакомый Майклу хирург-ортопед Сэм Штейн шагнул в кабину. Обладатель красивой белой бороды и массивных плеч, Штейн был дюймов на пять-шесть ниже Майкла, однако из-за непомерного тщеславия хирурга Майклу всякий раз казалось, что тот смотрит на него с большой высоты, хотя на деле это Штейну, чтобы смотреть коллеге в глаза, приходилось задирать бороду верх.

Десять лет назад Штейн проявил непростительную небрежность, прооперировав юного пациента Майкла, после чего с раздражением отмахивался от жалоб мальчика на усиливавшиеся боли, называя их истерией. В конце концов под давлением всех лечивших мальчика врачей, в особенности Майкла Пула, ортопед был вынужден вновь прооперировать ребенка. Ни Штейн, ни Майкл не забыли того случая, и Майкл больше никогда не направлял к нему своих пациентов.

Штейн быстро глянул на книгу в руке Майкла, нахмурился и перевел взгляд на светящуюся панель лифта в попытке угадать, куда едет коллега.

– По моему опыту, доктор Пул, у достойного медика редко сыщется свободное время для художественной литературы, – заметил он.

– У меня его вообще нет, – отрезал Майкл.

Майкл добрался до двери в палату Стейси Тэлбот, не встретив больше ни одного из почти семидесяти врачей Вестерхольма. (Он прикинул, что около четверти из них в настоящее время не разговаривает с ним. А тем немногим, кто общался со Штейном, следовало бы призадуматься, что делает хирург в отделении онкологии. У медиков такое в порядке вещей.)

Майкл полагал, что для кого-то вроде Сэма Штейна история болезни Стейси Тэлбот тоже в порядке вещей. Для него же происходящее с ней слишком напоминало то, что случилось с Робби.

Он вошел в палату Стейси и сощурился – его встретила темнота. Девочка лежала с закрытыми глазами. Он ненадолго остановился, прежде чем подойти к ней. Жалюзи были опущены, свет выключен. В плотном темном воздухе чахли цветы из магазина на первом этаже больницы. Под множеством трубок и трубочек поднималась и опускалась грудь Стейси. На простынке рядом с ее рукой лежал томик «Приключения Гекльберри Финна» с закладкой: судя по всему, Стейси дочитала книгу почти до конца.

Майкл шагнул к кровати, и девочка открыла глаза. Краткое мгновение потребовалось ей, чтобы узнать доктора, затем она улыбнулась.

– Как хорошо, что это вы, – проговорила она.

По большому счету, Стейси числилась уже не его пациенткой: по мере того как болезнь забирала себе ее мозг и тело, Стейси передавали от одного специалиста к другому.

– Принес тебе новую книгу, – Майкл положил «Джейн Эйр» на столик. Затем присел на койку и взял руку Стейси в свою. Обезвоженная, сухая кожа, казалось, источала жар. Майкл видел каждый коричневый волосок ее бровей, прижатый к покрасневшей коже. Волосы все выпали, и голову ее прикрывала яркая вязаная шапочка, из-за которой Стейси слегка напоминала девочку с Ближнего Востока.

– Как, по-вашему, Эммелина Грэнджерфорд[47] болела раком? – спросила Стейси. – Сама-то я думаю, что вряд ли. Я все надеюсь прочитать книжку, где рассказывается о ком-то вроде меня, но такая никак не попадается.

– Ты не совсем обычный ребенок, – сказал ей Майкл.

– Знаете, иногда мне кажется, что все это никак не может происходить со мной, что я просто выдумала все это и на самом деле лежу дома на своей кровати и классно притворяюсь больной, чтобы не ходить в школу.

Майкл открыл ее амбулаторную карту и бегло просмотрел бесстрастный отчет о развивающейся трагедии девочки.

– Нашли еще одну, – доложила Стейси.

– Вижу…

– Наверное, проделают очередную дырку в голове. – Она попыталась улыбнуться, глядя искоса на него, но не смогла. – Мне, кстати, понравилось ездить на компьютерную томографию. Прямо сказочное путешествие. Мимо сестринского поста! По длиннющему коридору! Да еще на лифте!

– Должно быть, весьма впечатляюще.

– А еще я все время теряю сознание и потому должна целыми днями лежать.

– И женщины в белом уделяют внимание всем твоим нуждам.

– К сожалению.

И тут глаза девочки расширились, и она сжала его руку горячими пальцами. Когда боль отпустила, она расслабилась и проговорила:

– В такие вот моменты одна из моих тетушек всегда говорит, что будет молиться за меня.

Майкл улыбнулся и крепко сжал ее руку.

– А я в такие моменты всякий раз думаю, – продолжила Стейси, – что тому, кто выслушивает молитвы, мое имя уже, наверное, порядком надоело.

– Знаешь, попробую попросить кого-нибудь из сестер время от времени вывозить тебя ненадолго из палаты. Тебе, похоже, нравится путешествовать на лифте.

На секунду лицо Стейси осветилось надеждой.

– Еще хотел сказать тебе, что и сам собираюсь немного попутешествовать, – сообщил Майкл. – Ближе к концу января уеду на две-три недели. – Маска болезни вновь вернулась на лицо Стейси. – Лечу в Сингапур. Может, еще и в Бангкок.

– Один?

– Нет, со мной еще пара человек.

– Звучит очень загадочно. Наверное, я должна поблагодарить вас за то, что предупредили меня заранее.

– Пришлю тебе оттуда кучу открыток с заклинателями змей и слонами, переходящими улицу, по которой катят рикши.

– Круто. Я отправлюсь кататься на лифте, а вы – в Сингапур. Так что не заморачивайтесь.

– Если захочу заморачиваться – буду.

– Только не делайте мне одолжений. – Она отвернулась от него. – Я правда не хочу, чтобы вы обо мне беспокоились.

На мгновение Майклу почудилось, будто все это с ним уже было. Он наклонился и нежно провел рукой по лбу Стейси. Ее лицо скривилось.

– Мне жаль, что ты сердишься на меня, но я загляну на следующей неделе и сможем поговорить об этом еще.

– Да откуда вам знать, что я чувствую? Я же глупая. Вы и представить себе не можете, что творится у меня внутри.

– Веришь, нет, кое-какое представление об этом я имею, – сказал он.

– Вы когда-нибудь видели томограмму изнутри, доктор Пул?

Майкл поднялся, наклонился поцеловать девочку, но та снова отвернулась.

Когда он выходил из палаты, Стейси плакала. Прежде чем уйти из больницы, Майкл зашел в сестринскую.

3

В тот же вечер Пул позвонил друзьям и сообщил, что прилетает чартерным рейсом.

– Круто, старик, просто здорово, – среагировал Конор.

– Ты не поверишь, я как раз сидел и гадал, когда же ты проявишься, – ответил Гарри Биверс.

– Мой ответ тебе известен, Майк, – сказал Тина Пумо. – Кому-то все же надо присматривать за лавочкой.

– В глазах моей жены ты только что стал полубогом, – ответил Майкл. – Что ж… Ну, может, ты попытаешься раздобыть для нас адрес Тима Андерхилла? Его книги карманного формата в мягкой обложке издает «Гладстоун хаус» – кто-нибудь там должен знать адрес.

Они договорились перед вылетом собраться выпить вместе.

4

На следующей неделе как-то вечером в сильную метель Майкл возвращался домой. Вдоль обсаженной деревьями дороги то и дело попадались брошенные автомобили, помятые либо серьезно поврежденные, – словно тела павших после битвы. «Люстра» на крыше полицейской машины тревожно мигала в нескольких сотнях ярдов впереди: красный, желтый, голубой, желтый, снова красный. Видимость была плохой, машины едва ползли в один ряд мимо высокого белого борта скорой и полицейских, размахивающих светящимися жезлами. На мгновение Пулу почудилось, что он увидел Тима Андерхилла – смазанный метельной пеленой, весь облепленный снегом и оттого похожий на гигантского белого кролика, тот стоял рядом со своей машиной и размахивал фонарем. Зачем – хотел остановить его? Указать ему верный путь? Майкл повернул голову и увидел, что это дерево – всего лишь тяжело обремененное снегом дерево. Желтый отсвет мигалки патрульной машины метнулся через лобовое стекло и коротко мазнул по переднему сиденью.

9. В поисках Мэгги Ла

1

«Все с самого начала пошло не так, – думал Тина Пумо. – Буквально сразу все стало разваливаться». Он возненавидел «Палладиум» и «Ночной клуб Майка Тодда». А также «Палестины», «Рокси», «Си-Би-Джи-Би», «Мэджик», «Данситерию» и «Ритц». Мэгги и не собиралась показываться в «Майке Тодде», как и ни в одном из других клубов. Он часами мог торчать у барной стойки и пить в буквальном смысле до упаду, и никто ничего не заметит, разве что эти людишки, ночные выпивохи, будут топтать его на пути к очередной бутылке «Роллинг Рок»[48]. В первый раз, когда он пробрался мимо швейцара в огромное, похожее на сарай помещение, которое «Палладиум» использовал для рекламных вечеринок и закрытых приемов, он возвращался с затянувшейся рабочей встречи с бухгалтерами «Сайгона». На нем тогда был его единственный костюм из серой фланели, купленный еще до войны во Вьетнаме и явно ему тесный в талии. Пумо бродил в толпе, пытаясь отыскать Мэгги. Со временем он обратил внимание, что едва ли не каждый окидывал его пристальным взглядом, после чего отступал в сторону, давая пройти. В переполненном зале его окружала своего рода демилитаризованная зона, санитарный кордон из пустого пространства. В какой-то момент он вдруг услышал за спиной смех и обернулся – не сможет ли он разделить с кем-то шутку, но увидел, что лица всех, кто в эти секунды смотрел на него, словно обратились в камень. Наконец он добрался до барной стойки и сумел завладеть вниманием молодого тощего бармена с подведенными тушью ресницами и светлым колтуном на макушке.

– А скажите, вы, случаем, не знаете девушку по имени Мэгги Ла? – спросил Тина. – Я рассчитывал сегодня вечером здесь встретиться с ней. Миниатюрная, китаянка, хорошенькая такая…

– Знаю ее. Может, и появится – попозже, – ответил бармен и направился к другому концу стойки.

На мгновение Тину захлестнула ярость. «Может, у „Майка Тодда“, может нет… Ла-ла». До него дошло, что это сообщение – очередная издевка над ним. Он кинулся вон из бара и, придя в себя на улице, обнаружил, что стоит перед светленькой девушкой, лет шестнадцати на вид, с нарисованными на обеих щеках звездами и облаченной в блестящее облегающее черное платье-рубашку. Девушка была как раз в его вкусе.

– Поедем ко мне, – предложил он.

Девушка разлепила похожие на розовый бутончик губы и раскрыла одну из тайн, проговорив:

– Я не езжу домой к наркам[49].

Все происходило через неделю после Хеллоуина. По меньшей мере две последующие недели выбраться в город возможности у Тины не сыскалось: в борьбе с насекомыми у себя в ресторане он разворотил всю кухню. Каждый раз, когда дезинсекторы снимали очередную секцию стены, оттуда высыпали полчища тараканов, стремясь укрыться от света, – их убивали в одном месте, на следующий день они появлялись в другом. Долгое время тараканы как будто «базировались» за кухонной плитой «Гарленд». Дабы фумигант не испортил пищу, Пумо и кухонный персонал приклеили толстые листы прозрачного пластика между плитой и поверхностями для готовки, а заодно и во всех других местах, где пытались истребить насекомых. Тяжеленную плиту весом в три тысячи фунтов вытолкали на середину кухни. Шеф-повар Винь жаловался, что он и его дочь не спят по ночам из-за того, что за стенами кто-то бегает. Не так давно они переехали жить в ресторанный «офис» – маленькую комнату в подвале, потому что сестра Виня родила еще одного ребенка и ей потребовалась их комната в ее доме в Квинсе. Офис ресторана имел «стандартную» обстановку – письменный стол, диван и коробки с документами. Теперь диван перешел к Гудвиллу, стол втиснули в угол гостиной Пумо, а Винь и Хелен спали на брошенном на пол матрасе.

Это временное нелегальное положение выглядело так, будто становится постоянным. Хелен не только не могла здесь спокойно спать, но еще и мочилась в постель – на матрас – всякий раз, когда заснуть все же удавалось. Винь утверждал, что энурез девочки усилился сразу после того, как она увидела сидевшего в баре Гарри Биверса. А Гарри Биверса вьетнамцы почему-то считали дьяволом, насылающим проклятья на детей. Их загадочная истерия была наивной и искренней, и переубедить их не удавалось. Иногда Пумо готов был придушить Виня, но поступи он так – не только угодил бы за решетку, но и никогда бы уже не сыскал такого шеф-повара.

Одна проблема следовала за другой. Вот уже десять дней от Мэгги ни звонков, ни весточек. А по ночам начал сниться Виктор Спитальны, выбегающий из пещеры в Я-Туке, облепленный пауками и осами.

Департамент здравоохранения вынес Тине второе предупреждение, а инспектор продолжал нудить о нецелевом использовании нежилого помещения: маленький офис провонял мочой.

За день до того как Мэгги разместила в «Вилледж войс» очередное объявление, Майкл Пул снова позвонил Пумо и спросил, не найдется ли у него минутка справиться в издании «Глэдстоун хаус» насчет адреса Тима Андерхилла.

– Конечно, найдется, а как же, – пробурчал в ответ Тина. – Я же целыми днями валяюсь в постели и читаю поэзию.

Однако номер в справочнике все же отыскал. Ответившая на звонок женщина направила его в редакционный отдел. Другая женщина, назвавшаяся Корасон Фэйр, сообщила, что ничего не знает об авторе по имени Тимоти Андервуд и переадресовала его женщине по имени Дина Мэллоу, та переключила его на Сару Гуд, которая, в свою очередь – на Бетси Флэгг, и последняя по крайней мере слышала о Тимоти Андервуде, верно? Нет? Я соединю вас с отделом рекламы. В отделе рекламы Джейн Бут отфутболила его к Мэй Апшоу, а та – Марджори Фэн, которая ушла в астрал на пятнадцать минут и вернулась с информацией о том, что десять лет назад мистер Андерхилл написал в издательство письмо с просьбой под страхом серьезного недовольства автора сохранять в тайне его материальное положение и местонахождение, а всю корреспонденцию, включая таковую от поклонников, направлять ему через его агента, мистера Фенвика Тронга.

– Фенвик Тронг? – уточнил Пумо. – Это его настоящее имя?

Следующим днем была среда. Пумо отвез Виня на рынок, Хелен – в школу, после чего направился к газетному киоску на углу Восьмой улицы и Шестой авеню купить свежий номер «Вилледж войс». Немало киосков располагалось и ближе, но от Восьмой улицы и Шестой авеню было всего несколько кварталов до кафе «Ла Гросерия», где можно посидеть под бледным солнцем, роняющим лучи через высокие окна, не спеша потягивать капучино, а потом еще одно, где хорошенькие официантки с бледными сонными лицами зевали и изящно потягивались, как балерины, и где можно прочитать каждое слово на странице объявлений «Вилледж войс».

Сообщение Мэгги он нашел прямо над рисунком в центре страницы: «Вьетнамский котяра. Попробуем еще разок в том же месте, в то же время? Автографы и татушки. Лети с другими на Восток и захвати с собой тип-А[50]». Должно быть, ее брат узнал об их планах от Гарри и рассказал ей.

Пумо представил себе, каково это будет – отправиться в Сингапур с Пулом, Линклейтером, Гарри Биверсом и Мэгги Ла. Тотчас его желудок сжался, а капучино вдруг обрел привкус меди. Мэгги наверняка потащит с собой массу ручной клади, большую часть которой составят бумажные пакеты. Просто из принципа как минимум дважды потребует смены отеля. Возьмется флиртовать с Пулом, провоцировать и задевать Биверса и виртуально усыновлять Конора. Пумо почувствовал, что начинает потеть. Он дал знак, чтобы его рассчитали, расплатился и ушел.

В течение дня он несколько раз набирал номер Фенвика Тронга, но линия агента была занята напропалую.

В одиннадцать вечера он отдал не слишком нужные распоряжения о закрытии ресторана, принял душ, переоделся и поспешил к служебному входу «Палладиума». Минут пятнадцать он мерз в компании с полудюжиной других людей на огороженной территории, похожей на собачий проволочный вольер, затем кто-то наконец узнал его и впустил.

«Если бы не статья в „Нью-Йорке“, – подумал он, – черта с два я попал бы сюда».

В этот раз на нем был пиджак от «Джорджо Армани», отдаленно напоминающий кольчугу, свободные черные брюки с защипами, рубашка из серого шелка и узкий черный галстук. «Сегодня я, может, и смахиваю на сутенера, – мелькнула мысль, – но никак не на нарка».

С бутылкой пива в руке Пумо дважды прошелся взад и вперед по всему залу, прежде чем признаться себе: Мэгги продинамила его второй раз подряд. Сквозь толпу он пробрался к столикам – за ними, облитые неровным светом свечей, склонялись друг к другу экстравагантно одетые молодые люди, и Мэгги среди них не было.

«Ни с того ни с сего все полетело к чертям, – подумал Пумо. – С какого-то момента моя жизнь потеряла смысл».

Вокруг него кружились и прыгали парни и девушки. Из невидимых динамиков ревел модный синтезаторный рок. На мгновение Пумо захотелось вернуться домой, натянуть голубые джинсы и послушать «Роллинг стоунз». Мэгги не собиралась появляться здесь – ни в этот вечер, ни в какой-либо другой. В один прекрасный день какой-нибудь ее новый амбалистый бойфренд возникнет у него на пороге, чтобы забрать то, что осталось от Мэгги: пластмассовый тюнер, маленький желтый фен «Пони-про» и записи похожей на собачий лай музыки.

Пумо протолкался к бару и заказал двойной водка-мартини со льдом. «Поменьше оливок, поменьше вермута и поменьше льда», – вспомнил он, как заказывал себе выпить Майкл Пул в маленьком клубе Мэнли, где не было ни оливок, ни вермута, ни льда – только кувшин с подозрительно желтоватой «водкой», которую, уверял Мэнли, он раздобыл у полковника из Первой воздушно-десантной дивизии.

– Гляжу, ты повеселел впервые за этот вечер, – прозвучал рядом низкий голос.

Пул повернул голову и натолкнулся на взгляд высокого создания неопределенного пола в камуфляжной форме. Над ушами создания блестела гладко выбритая кожа, черные блестящие волосы воинственно топорщились на макушке, а на затылке свисали до спины. Тут Пумо заметил груди, выпирающие под камуфляжной рубашкой привидения, а под поясом – женственную округлость бедер. «Интересно, каково в постели с женщиной с мужской стрижкой?» – мелькнула мысль.

Пятнадцатью минутами позже девушка уже прижималась к нему на заднем сиденье такси.

– Прикуси меня за ушко, – прошептала она.

– Прямо здесь?

Она наклонила к нему голову. Одной рукой Пумо обнял ее за плечи и легонько сжал зубами мочку уха. Над ухом и на виске ее темнела тонкая черная щетина.

– Сильнее.

Когда он сильнее прикусил мочку, девушка поежилась.

– Ты не назвала своего имени, – сказал Пумо.

Девушка скользнула рукой к его паху. Затем прильнула грудью к его плечу. Он почувствовал приятное возбуждение.

– Друзья называют меня Дракулой, – ответила она. – Но не потому, что я сосу кровь.

Она не разрешила ему включить в квартире свет, и в спальню им пришлось пробираться в полной темноте. Захихикав, она толкнула его на кровать.

– Просто ляг и лежи, – сказала она и расстегнула ему ремень, сняла с него туфли и стянула брюки. Он избавился от пиджака-кольчуги и сорвал с себя галстук.

– Красавчик Тина, – шепнула Дракула и, склонившись над ним, лизнула его напряженный член. – Всякий раз, когда я это делаю, мне кажется, будто я в церкви.

– Ух ты… – проговорил он. – Где ж ты была всю мою жизнь?

– Тебе лучше не знать, где я была. – Длинным ногтем она легонько царапнула его мошонку. – Не переживай, дурных болезней у меня нет. И живу я практически в кабинете врача.

– Это почему?

– Наверное, просто потому, что мне нравится быть девушкой.

Опустошенный, одуревший от алкоголя, Пумо позволил ей продолжить. Когда она села на него верхом, широко расставив ноги, то сделалась похожей на воина из племени апачей с выщипанными бровями:

– Ну как, нравится тебе Дракула?

– Да я, пожалуй, женюсь на Дракуле, – ответил он.

Она расстегнула камуфляжную рубашку и стянула ее, обнажив упругие, конической формы груди.

– Укуси, – велела она, толкнув ими в лицо Пумо. – Кусай сильно, пока не скажу «стоп».

Он осторожно куснул один из сосков, и она сжала его виски костяшками пальцев.

– Сильней. – Она впилась ногтями в его член.

Он крепче сомкнул зубы на соске.

– Еще сильней!

Когда он почувствовал на губах кровь, она вскрикнула и застонала, крепко обхватив руками его голову.

– Вот так, хорошо. – Одна ее рука оторвалась от его головы и вновь отыскала его член. – Все еще стоячок? Какой хороший Тина.

Наконец она позволила ему поднять голову. Из-под ее груди вниз по ребрам сбегала тонкая струйка крови.

– А сейчас маленькая Драк снова пойдет в церковь.

Пумо рассмеялся и вновь откинулся на подушку. «Интересно, – подумал он, – слышали ли Винь или Хелен ее крики?» – и решил, что, скорее всего, нет: его квартира находилась двумя этажами выше.

После какого-то показавшегося бесконечно долгим горячечного исступления оргазм Пумо выстрелил петляющими лентами семени на ее щеки, брови, в воздух. Она застонала и, упав на него, прижалась к его телу так, что его руки оказались зажаты под ее ногами, и поразила его тем, что принялась обеими руками втирать сперму себе в лицо.

– Никогда так не кончал с тех пор, как мне было лет двадцать, – признался он. – Но знаешь, моим рукам почти больно.

– Бедный мальчик, – она погладила его по щеке.

– Нет, правда, буду несказанно тебе признателен, если слезешь с моих рук.

Победно взглянув на Пумо, она вдруг крепко ударила его в висок.

Пумо дернулся, пытаясь подняться, но Дракула снова нанесла удар. На секунду он почувствовал, что не в состоянии пошевелиться. Она оскалилась в ухмылке, зубы и глаза ее сверкнули в темноте, и вновь ее кулак влепился ему в висок.

Он попытался позвать на помощь, но получил еще один удар.

– Убивают! – завопил он.

Его никто не слышал.

Незадолго до двадцатого по счету удара по вискам зрение Пумо вдруг прояснилось и он увидел, что Дракула, крепко сжав губы с размазанной помадой, безразлично смотрит на него.

2

Пумо очнулся в той же темноте, не понимая, насколько позже. Губы его пульсировали и распухли каждая, казалось, до размеров бифштекса. Во рту ощущался привкус крови. От боли ломило все тело: с равной силой ее источали два центра – голова и пах. Внезапно запаниковав, он протянул руку к пенису – и нашел его неповрежденным. Пумо открыл глаза и, подняв руки, поднес их к лицу – они были темны от крови.

Он оторвал голову от подушки взглянуть вниз, на свое тело, и острая, обжигающая боль пронзила голову от виска до виска. Он упал обратно, заполошно дыша. Переведя дух, Пумо поднял голову на этот раз более осторожно: он лежал голый на влажных простынях. В этот миг он почувствовал, что продрог до костей. То вспыхивая, то угасая, тонкая раскаленная нить боли пронизывала голову точно посередине. Теперь губы напоминали ему два шершавых красных кирпича.

Влажными пальцами он коснулся лица и прикинул, как бы ему подняться с кровати. Затем согнул правую руку, чтобы взглянуть на время – часов на запястье не было.

Он повернул голову. С прикроватной тумбочки исчезло радио с цифровыми часами.

Пумо сполз с кровати, нащупав опору сначала одной ногой, затем опустившись на пол обоими коленями и прижимаясь грудью к краю кровати. В этот момент он проглотил комок горькой рвоты. Когда ему удалось подняться на ноги, все вокруг поплыло, а в глазах потемнело. Он ухватился за изголовье кровати ноющими от боли руками. Рана на виске горела и пульсировала.

Обхватив голову руками, Пумо заковылял в ванную. Не зажигая света, он обмыл лицо холодной водой, прежде чем решился взглянуть на себя в зеркало. На него смотрела гротескная багрово-фиолетовая маска, лицо Человека-слона[51]. Желудок Пумо скрутило, его вырвало в раковину, и, прежде чем упасть на пол, он снова потерял сознание.

10. Разговоры и сны

1

– Да, я лежу пластом. И нет – насчет поездки я не передумал, – сказал Пумо. Он говорил по телефону с Майклом Пулом. – Видел бы ты меня сейчас… Хотя нет, лучше не надо. Зрелище то еще. Мной можно детей пугать, поэтому я почти никуда не выхожу.

– Это что – шутка такая?

– Да если бы. Меня избила какая-то психопатка. И заодно ограбила.

– То есть ты подвергся разбойному нападению?

Пумо замялся:

– Вроде того. Я бы рассказал подробности, Майк, но, честно говоря, слишком уж они… щекотливые.

– Намекни хотя бы.

– Намекни… Никогда не снимай того, кто назовется Дракулой. – После того как Майкл от души рассмеялся, Пумо продолжил: – Я остался без наручных часов, электронных часов с радио, новеньких туфель из кожи ящерицы от «Маккриди и Шрайбера», вокмена, моего верного «Уотчмэн», зажигалки «Данхилл», нерабочей, правда, пиджака от «Джорджо Армани». Исчезли все мои кредитные карточки и почти триста долларов наличными. А когда эта сволочь, она или он, смылась, то оставила дверь внизу открытой, и какой-то чертов бомж обоссал мне всю прихожую.

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросил Майкл и тут же застонал: – Ох, прости за дурацкий вопрос. Я имею в виду, как ты вообще себя чувствуешь? Почему не позвонил мне сразу же?

– Вообще? Я чувствую, что готов прямо сейчас прибить кого-нибудь, вот как я чувствую себя вообще. Эта история потрясла меня, Майк. В мире столько зла. Я понял, что не могу чувствовать себя в безопасности – нигде, ее просто не существует. В любое мгновение с любым может случиться ужасное. Из-за этой сволочи я теперь боюсь высунуть нос из дому. Каждый, у кого есть хоть капля здравого смысла, должен с опаской выходить на улицу. Прошу вас, ребята, пожалуйста, будьте осторожны, когда прилетите туда. Не рискуйте понапрасну.

– Хорошо, – пообещал Майкл.

– Причина, по которой я не стал звонить тебе или кому-либо еще, – единственная хорошая вещь, которая вышла из всей этой истории. Мэгги объявилась. Скорее всего, я просто разминулся с ней в том месте, где наткнулся на Дракулу. Бармен рассказал ей, что видел, как я уходил с кем-то. И на следующий день Мэгги пришла, чтобы проверить, так ли это. И нашла меня с физиономией вдвое шире обычной… В итоге она переехала обратно ко мне.

– Как говорит Конор, не было бы счастья, да несчастье помогло. Или вроде того.

– Кстати, мне удалось пообщаться с агентом Андерхилла. Точнее, с его бывшим агентом.

– Ну, не тяни.

– Суть в том, что есть информация, будто наш паренек на самом деле отбыл в Сингапур, как, сам помнишь, он постоянно говорил. Тронг – так зовут его агента, Фенвик Тронг, хочешь верь, хочешь нет, – он не в курсе, в Сингапуре Тим все еще или нет. Там все как-то странно получилось. Андерхилл всегда депонировал свои чеки в филиале банка в Чайна-тауне. А Тронг даже не знает его адреса. Корреспонденцию ему отправлял на почтовый ящик. Время от времени Андерхилл звонил ему, чтобы устроить разнос, а пару раз даже увольнял. Думаю, в течение пяти-шести лет его звонки становились все более оскорбительными, более жесткими. Всякий раз, когда Андерхилл звонил, Тронгу казалось, что тот пьян, либо обкурился, либо под чем-то, либо все три кайфа одновременно. А через несколько дней перезванивал, каялся и умолял Тронга снова работать с ним. В конце концов, он как-то раз довел Тронга, и тот сказал Тиму, что больше не сможет работать на него. Тронг предполагает, что с тех пор Тим агентирует свои книги сам.

– Значит, вполне вероятно, что он все еще там, но выяснить это мы должны сами.

– Майкл, по-моему, он законченный псих. Я бы на твоем месте тоже остался дома.

– Выходит, разговор с агентом убедил тебя, что Тим Андерхилл может быть Коко.

– Хотелось бы мне ответить, что это не так.

– Мне тоже.

– Так что подумайте, ребята, вот о чем: заслуживает ли он того, чтобы рисковать своей головой? – спросил Тина.

– Своей головой я бы скорее рискнул ради Андерхилла, чем ради Линдона Бэйнса Джонсона[52].

– Ладно, давай прощаться: пришла моя лучшая половинка, – сказал Тина.

2

– По-моему, взрослые мужчины давно перевелись, если они вообще когда-то существовали, – заявила Джуди. – По сути все они просто повзрослевшие мальчишки. Это унизительно. Майкл умница, такой заботливый, труженик, и все такое, но то, во что он верит, просто смехотворно. Просто когда ты достигаешь определенного уровня, его ценности кажутся ну просто детскими.

– Они по крайней мере такие зрелые, – сказала Пэт Колдуэлл. Этот разговор женщины вели по телефону. – Что же до Гарри, иногда я боюсь, что он просто инфантилен.

– Майкл по-прежнему верит в армию. Сам он отрицает, однако это так. И воспринимает эту детскую игру за реальность. Ему всегда нравилось быть одним из их отряда.

– Гарри, похоже, лучшее время своей жизни провел во Вьетнаме, – сказала Пэт.

– Фишка в том, что Майкл возвращается. Ему снова хочется служить в армии. Хочет стать частью их отряда.

– Мне кажется, Гарри хочет просто заняться хоть чем-то.

– Чем-то заняться? Он может пойти работать! Например, снова начать работать юристом.

– М-м-м, пожалуй…

– А ты в курсе, что Майкл собирается продавать свою долю в практике? Что хочет переехать в Вестерхольм и работать в бедном районе? Он считает, что делает недостаточно. Я о том, что есть у него такой пунктик: врачом нужно работать именно в таком месте, чтобы понять, насколько здесь все политизировано, ты не поверишь, сколько внутри этого мирка борьбы, но именно там настоящая жизнь – такая, какова она есть.

– Выходит, он использует эту поездку, чтобы дать себе время и обдумать свое решение? – предположила Пэт.

– Нет, он ее использует, чтобы поиграть в армию, – ответила Джуди. – А про его непроходящее раскаяние из-за Я-Тука лучше вообще не вспоминать.

– Вот как… А Гарри, по-моему, даже гордится тем, что произошло в Я-Туке, – сказала Пэт. – Как-нибудь при случае я покажу тебе его письма.

3

В ночь перед вылетом в Сингапур Майклу снился сон. Он шел ночью по горной тропе, направляясь к группе людей в военной форме, сидящих вокруг маленького костра. Когда он подходит ближе, то видит, что это вовсе не люди, а призраки: через их тела смутно просвечивает пламя костерка. Призраки повернулись и следят за его приближением. Их военная форма изорвана и задубела от засохшей грязи. Во сне Майклу понятно, что он служил с ними – когда они были людьми. И тут один из призраков, Мелвин О. Элван, встает и делает шаг навстречу.

– Не связывайся с Андерхиллом, – говорит Элван. – В мире столько зла…

В ту же ночь Пумо снится, что он лежит в кровати, в то время как Мэгги Ла меряет шагами спальню. (В действительности Мэгги снова исчезла, как только его лицо стало приходить в норму.)

– Невозможно победить катастрофу, – говорит ему во сне Мэгги. – Единственное, что остается, – это пытаться удержать голову над водой. Представь себе слона, его степенность и грациозность, его врожденное благородство. Сожги ресторан и начни с нуля.

11. Коко

Ставни бунгало были закрыты из-за жары. Тонкая пленка конденсата лежала на розовых оштукатуренных стенах, и сам воздух здесь, теплый, влажный и густой, казался розовым. Удушливо и остро пахло экскрементами. В одном из двух массивных кресел сидел связанный мужчина – время от времени он начинал кряхтеть, шевелиться и пытаться выдраться из веревок. Женщина не двигалась, потому что умерла. Коко был невидим, но глаза мужчины неотрывно следовали за ним: когда знаешь, что вот-вот умрешь, можешь видеть невидимое.

Если ты в деревне, скажем…

Если дым очага качнется и вновь устремится вертикально вверх. Если курица подняла ногу и замерла. Если свиноматка насторожилась, подняв голову. Если ты видел все это. Если ты видел, как дрожит лист, видел, как висит в воздухе пыль…

Тогда, возможно, ты увидишь, как бьется жилка на шее Коко. Увидишь, как стоит, прижавшись к стене хижины, Коко с пульсирующей на шее жилкой.

Коко знал точно: глухое местечко сыщется всегда. В городах, где люди спят на тротуарах, в перенаселенных городах, где люди спят на кровати по очереди, в перенаселенных городах, где ни один человек не в состоянии ощутить себя в тишине и покое. Именно в таких вот городах всегда найдутся укромные места – заброшенные и забытые всеми. Места эти оставляют за собой богатые люди или же сам город оставляет их за собой.

Богатые люди все вывозят и забывают, а ночью в дом бесшумно врывается вечность вместе с Коко.

Его отец сидел в одном из двух массивных кресел, которые оставили богачи. «У нас все идет в дело, – сказал его отец. – У нас ни одна часть животного не пропадает понапрасну».

Кресла у нас не пропадают понапрасну.

Жило в нем одно воспоминание – об увиденном в пещере, и в том воспоминании ни одна часть животного не пропадает понапрасну.

Одно знал Коко точно: они считали, что кресла недостаточно хороши для них. Где бы они ни бывали, везде кресла были лучше.

Женщина в расчет не идет. Роберто Ортис просто привел ее с собой. Для таких, которые не в счет, у него даже не хватало карт, тем более для тех, кого они приводят с собой. Когда они отвечали на письма, предполагалось, что они придут одни, но такие вот, как Роберто Ортис, не придают значения тому, куда идут, как и тому, кого они там увидят, и на все про все у них уйдет десять минут… Они никогда не думали о картах, никто не склонялся над ними по ночам и не говорил: «У нас ни одна часть животного не пропадает понапрасну». Женщина была наполовину индианка, наполовину китаянка, кем-то в этом роде, может, просто евразийкой, просто женщиной, которую Роберто Ортис «снял», которую он рассчитывал трахнуть, как Пумо-Пума трахал шлюху по имени Дон Куччио в Сиднее, Австралия… – просто трупом в кресле, который даже карточки не получит.

В правом кармане его пиджака лежали все пять карт «Слон, вставший на дыбы», все, что осталось от колоды их полка, и четыре из них были подписаны именами – легонько, карандашом. Биверс, Пул, Пумо, Линклейтер. Он припас их для поездки в Америку.

В левом кармане пиджака лежала колода обычных игральных карт «Оркид бой», сделано в Тайване.

Когда он открыл дверь, изобразив на лице улыбку здоровяка Тима Андерхилла типа «эй, парниша, как делишки», и увидел стоявшую рядом с Роберто Ортисом женщину, у которой наготове тоже была отработанная улыбочка типа «привет, не обращайте на меня внимания», он понял, зачем здесь два кресла.

В пещере не было ни кресел, ни тронов для владык земли. Пещера заставила Коко трястись от ужаса, его отец и дьявол заставили его трястись от ужаса.

– Да все нормально, – сказал он. – Пустовато, конечно, но найдется кресло на каждого, так что заходите, присаживайтесь, не обращайте внимания на голую обстановку, мы в ней постоянно что-то меняем, на самом-то деле я здесь не работаю…

О, я молюсь здесь.

В общем, уселись они в кресла. Да, мистер Роберто Ортис привез всю документацию, достал ее, улыбаясь, и мало-помалу во взгляде его стало проявляться любопытство, он заметил пыль повсюду и пустоту.

Когда Коко взял из рук мужчины документы, он включил режим невидимости.

Все они получили от него письмо одинакового содержания.

«Дорогой (имя),

Я решил, что больше не в силах молчать, скрывая правду о событиях, имевших место в деревне Я-Тук, месте дислокации 1-го корпуса в 1968 году. Справедливость должна наконец восторжествовать. Вы поймете, что сам я не могу донести правду об этих событиях до глаз и ушей мировой общественности. Я принимал в них непосредственное участие и, кроме того, свой ужас, пережитый в тех событиях, отразил в художественных произведениях. Как представителя, в прошлом либо в настоящем, мировой прессы, как человека, который посетил место чудовищного, не раскрытого до сих пор преступления и увидел его собственными глазами, – не заинтересует ли вас обсуждение этой темы? Меня не интересует прибыль, которую могут принести публикации истинной истории деревни Я-Тук. Вы можете написать мне (адрес), если решите приехать на Восток, чтобы заняться этим вопросом. Я лишь прошу вас – из соображения моей личной безопасности, – воздержаться от обсуждения этой темы с кем-либо или даже упоминания о ней, а также от каких-либо заметок или записей, включая личный дневник, обо мне или деревне Я-Тук до нашей с вами первой встречи, на которой я прошу вас иметь при себе следующие удостоверяющие вашу личность документы: а) паспорт и б) копии всех газетных сообщений и статей, которые написали вы лично либо принимали участие в написании, касающиеся операции американского 1-го корпуса в деревне Я-Тук. Как мне видится, наша с вами встреча обещает быть весьма плодотворной.

Искренне Ваш,

Тимоти Андерхилл».

Коко нравился Роберто Ортис. Нравился очень.

– Я полагал, что просто покажу вам свои паспорта и оставлю материалы, – сказал он. – Мы с мисс Баландран планировали навестить Лолу, а уже вечер, скоро будет поздновато для встречи, мисс Баландран особенно хотела познакомить меня с Лолой, такая форма развлечения весьма популярна в этом городе, не могли бы вы завтра заглянуть ко мне на ланч в отель, у вас будет достаточно времени просмотреть материалы в этой папке…

– Вы знаете Лолу?

– Нет.

Коко нравилась его гладкая смугловатая кожа, блестящие волосы и самоуверенная улыбка. Все у него было самое-самое: самая белоснежная рубашка, самый гламурный галстук и самый стильный голубой блейзер. И была у него мисс Баландран, а у нее были длинные золотистые ноги, и ямочки, и она была знатоком местной культуры. Он собирался что-то ему оставить, а встречу организовать на своей территории, прямо как это сделали французы.

Но у французов были только они сами, не было у них мисс Баландран, которая так мило улыбается, так тихонько, так сексуально уговаривала его согласиться.

– Разумеется, – сказал Коко, – вам следует поступить так, как советует ваша очаровательная «сопроводительница», осмотреть все достопримечательности, а сейчас задержитесь на минутку, выпейте что-нибудь и позвольте мне тем временем взглянуть на то, что вы принесли…

Роберто Ортис не заметил, как зарделась мисс Баландран, услышав «сопроводительницу».

Два паспорта?

Изящно одетые, с безукоризненными манерами, они сидели в креслах и улыбались ему с таким доверием и уверенностью в себе, ни секунды не сомневаясь, что через несколько минут они уже будут на пути к ночному клубу, где их ждут ужин, и напитки, и прочие удовольствия.

– Двойное гражданство, – пояснил Ортис, украдкой глянув на мисс Баландран. – Гондурас и США. В папке, помимо уже знакомых вам публикаций, имеется подборка и на испанском.

– Очень интересно, – сказал Коко. – В самом деле, весьма интересно! Я на секундочку – принесу вам напитки, и мы сможем поднять бокалы за успех нашего предприятия, а также за ваш незабываемый вечер в этом городе.

Зайдя за кресла сзади, он вышел на кухню, включил и выключил кран холодной воды, выдвинул и задвинул со стуком ящик буфета.

– Хотел вам сказать, мне очень нравятся ваши книги, – прилетел из гостиной голос Роберта Ортиса.

На разделочной доске рядом с раковиной лежали молоток, мясницкий нож, автоматический пистолет, нераспакованный рулон обвязочной ленты и маленький коричневый бумажный пакет.

– А из них «Расчлененный», пожалуй, больше всех, – продолжал свою мысль Роберто Ортис.

Коко положил пистолет в карман пиджака и взвесил в руке молоток.

– Благодарю! – откликнулся он.

Оба оставались в своих креслах, дожидаясь его. Коко неслышно выскользнул из кухни – он был невидим и бесшумен. Они просто сидели и ждали напитков. Коко подошел сзади к Роберто Ортису и поднял руку, и мисс Баландран даже не поняла, что он здесь, пока не услышала «шмяк» молотка, влепившегося в голову Роберта Ортиса.

– Тихо! – скомандовал Коко.

Роберто Ортис сложился в кресле – без сознания, но не мертвый. Струйка крови, словно след улитки, медленно выползла из его носа.

Коко бросил молоток и быстро прошел между креслами.

Мисс Баландран, вцепившись пальцами в подлокотники, смотрела на него глазами величиной с блюдце.

– Хорошенькая какая… – проговорил Коко, достал из кармана пистолет и выстрелил ей в живот.

Люди по-разному реагируют на боль и страх. Но оказавшись на пороге вечности, они неизменно обнажают свою истинную сущность. «Ни одна часть животных не пропала понапрасну». Воспоминания – все, чем они были, – вроде как взяли верх. Коко прикинул, что девица может встать и пойти к нему, сделать пару шагов, прежде чем поймет, что половина ее внутренностей осталась в кресле. На вид девчонка, подумал он, забияка, в обиду себя не даст, прямо настоящий боец. Однако сейчас она была не в силах даже подняться с кресла – ей это даже в голову не приходило. Долго-долго она ослабляла пальцы и снимала руки с подлокотников, она не хотела опускать взгляда. Она обделалась, как лейтенант Боб Биверс тогда в Драконовой долине. Ноги ее вытянулись, голова затряслась. И на мгновение она вдруг постарела лет на пять.

– Господи боже, – проговорил Коко и выстрелил ей в грудь.

Грохот больно ударил по ушам, мгновенно отразившись от оштукатуренных стен. Девушка словно растаяла в кресле, и Коко показалось, будто звук выстрела убил ее до того, как вторая пуля вошла в тело.

– А веревка у меня только одна, – посетовал Коко. – Видишь?

Он опустился на колени и сунул руки меж скрюченных ног Роберто Ортиса, чтобы вытянуть веревку из-под кресла.

Роберто Ортис негромко стонал, пока Коко связывал его. Когда веревка затянулась у него на груди, зажав руки, он издал несильный выдох, пахнув жидкостью для полоскания рта. Шишка размером с бейсбольный мяч багровела около его виска, и струйка крови позади нее легла на волосы красной змейкой, напомнившей Коко дорогу на карте.

С полки на кухне он взял мясницкий нож, моток ленты и коричневый пакет. Нож он бросил на пол и достал из пакета чистую махровую тряпку. Зажав нос Ортиса между указательным и большим пальцами, Коко потянул вверх и засунул тряпку ему в рот. После чего оторвал кусок ленты и трижды обмотал вокруг нижней половины лица Ортиса, закрепив кляп.

Коко достал из кармана обе карточные колоды и уселся на полу, скрестив ноги. Карты он положил на пол рядом, а ручку ножа – себе на бедро. И принялся ждать, когда очнется Ортис, вглядываясь в его глаза.

Если вы думаете, что в жизни много хорошего, если вы из тех, кто считает, что в жизни существуют лучшие мгновения, то вот оно, хорошее, одно из лучших мгновений, – приближается.

У Ортиса вокруг глаз были паутинки крохотных морщин, и они казались грязными – забитыми грязью, потому что цвет кожи лица оливковый. Похоже, он недавно вымыл волосы – густые, черные, блестящие и волнистые, они и впрямь напоминали волны, бегущие одна за другой. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не боксерский маленький, изогнутый нос-капля.

Наконец Ортис открыл глаза. Надо отдать ему должное: тотчас ухватив ситуацию, он попытался рвануться вперед. Путы мгновенно погасили его рывок еще до того, как он начал движение, и Ортис секунду боролся с ними, прежде чем понял тщетность усилий. Он просто сдался, сидел и осматривался по сторонам, силясь осмыслить происходящее. Он перестал крутить головой и застыл, когда увидел мисс Баландран, словно растаявшую в своем кресле, затем взглянул прямо на Коко и вновь попытался вырваться из кресла, но даже поняв, что не удастся, не сводил глаз с Коко.

– Ну вот мы с тобой и вдвоем, Ортис, – сказал Коко. Он поднял с пола полковую карточную колоду и показал ему рубашку карты – старого доброго слона, вставшего на дыбы. – Эмблему узнаешь?

Ортис покачал головой, в глазах его плавала боль.

– Ты должен рассказать мне правду, как все было на самом деле, – продолжил Коко. – Не лги, постарайся вспомнить все, не напрягай понапрасну ошметки своих мозгов. Ну-ка давай, смотри как следует.

Он внимательно наблюдал за тем, как Роберто Ортис пытается сосредоточиться и как в его глазах вспыхнула слабая искра пробуждения крохотной клеточки памяти.

– Я не сомневался, что вспомнишь. Ты тогда появился с остальными гиенами и наверняка видел ее где-то. Ты там шастал всюду и наверняка загонялся, что твои выдраенные до блеска башмаки заляпает грязью – ты был, был там, Роберто. Я вызвал тебя сюда, потому что хотел поговорить с тобой. Задать тебе пару серьезных вопросов.

Тряпка и лента не заглушили стона Роберто Ортиса. В его больших теплых карих глазах плескалась мольба.

– А говорить тебе ничего и не надо. Просто кивай.

Если ты видел, как дрожит лист.

Если курица замерла на одной ноге.

Если ты все это видел, то, значит, ни одна часть животного не пропала понапрасну.

– Слон – это символ 24-го пехотного, верно?

Ортис кивнул.

– И ты согласишься с тем, что слон воплощает в себе такие черты: благородство, изящество, уравновешенность, упорство и терпение, выносливость, силу и осторожность в мирное время, ярость и мощь – во время военное?

Ортис выглядел сбитым с толку, но кивнул.

– И как, по-твоему, можно ли назвать произошедшее на территории базирования Первого корпуса в деревне Я-Тук злодеянием?

Чуть замявшись, Ортис кивнул.

Сейчас Коко находился не в сумрачной комнате бунгало с розовой штукатуркой на стенах на окраине тропического города, а в промерзшей тундре под высоким темно-синим небом. Сильный ветер, не затихая, срывал снег, кружил его и выкладывал тонким ребристым слоем над толщей вечной мерзлоты в сотни ярдов. Далеко на западе темнела гряда ледников, похожих на обломанные зубы. И над всем этим где-то в недосягаемой выси виднелась рука Бога и указывала на него.

Коко вскочил на ноги и ударил рукояткой пистолета по шишке на голове Ортиса. Как в комиксе, глаза Ортиса как бы резко всплыли – вылезли из орбит. Тело обмякло. Коко уселся на пол и стал ждать, когда жертва очнется вновь.

Когда веки Ортиса затрепетали, Коко влепил ему пощечину – Ортис рывком поднял голову и дико уставился на него.

– Ответ неправильный, – сказал Коко. – Даже военные трибуналы, как бы несправедливы они ни были, не смогли доказать, что там имело место какое-либо злодеяние. Это был Божий промысел. Сущий Божий промысел. Знаешь ли ты, что это значит?

Ортис покачал головой. Зрачки его глаз казались нечеткими – размытыми.

– Ладно, неважно. Вот что мне хотелось бы знать: помнишь ли ты конкретные имена. Например, имя Тина Пумо, Пумо по кличке Пума?

Ортис вновь покачал головой.

– Майкл Пул?

Ортис устало покачал головой.

– Конор Линклейтер?

Ответ тот же.

– Гарри Биверс?

Ортис поднял голову, припоминая, и кивнул.

– Понятное дело. Он же говорил с тобой, да? И был вполне доволен собой, без намека на раскаяние? «Дети тоже могут убивать, – сказал тогда он, верно? – И не важно, что ты сделаешь с убийцей». А еще он сказал: «Слон заботится о себе сам». Так все было?

Ортис кивнул.

– Какой же ты дебил, Роберто. Гарри Биверса помнишь, а всех остальных – нет. Все это люди, которых мне надо найти, выследить… Если, конечно, они сами не приедут ко мне. Шутка! Как, по-твоему, что я с ними сделаю, когда найду?

Ортис вскинул голову.

– В смысле, как по-твоему, должен я поговорить с ними? Эти люди были моими братьями. Мне удалось выбраться из всего этого дерьма, я мог бы сказать, что вычистил свою долю из выгребной ямы и теперь очередь кого-то другого, я мог бы сказать, что могу начать все сначала, и пусть ответственность берет на себя кто-то другой. Каково твое доброе мнение на этот счет, Роберто Ортис?

Посредством интеллектуальной телепатии Роберто Ортис сообщил, что Коко теперь должен позволить кому-то другому нести ответственность за чистку выгребной ямы.

– Не так-то это просто, Роберто. Пул был женат, когда мы были там, господи прости! Неужели ты думаешь, что он обо всем рассказал жене? У Пумо была еще и Дон Куччио, так неужели ты думаешь, что сейчас у него есть подружка, или жена, или то и другое? Лейтенант Биверс строчил письма женщине по имени Пэт Колдуэлл! Видишь, это никогда не кончается! Вот что значит вечность, Роберто! Это значит, что Коко должен продолжать и продолжать свое дело, вычищая мир… следя за тем, чтобы ни одна часть не пропадала понапрасну, чтобы то, что переходит из одного уха в другое, выкорчевывалось, искоренялось и ничего бы не оставалось, не пропадало понапрасну…

На секунду перед глазами Коко пала красная пелена. Мир превратился в бескрайний поток крови, смывающий все, уносящий с собой дома, и коровы, и железнодорожные составы – очищающий все.

– Знаешь, зачем я попросил тебя принести все копии твоих статей?

Ортис покачал головой.

Коко улыбнулся, протянул руку, поднял с пола толстую папку с копиями статей и раскрыл ее на коленях.

– О, классный заголовок, Роберто: «В самом ли деле погибли тридцать детей?» Скажи-ка, это из разряда желтой журналистики или что? Ты и впрямь можешь гордиться собой, Роберто. Можно поставить в один ряд с таким вот «Йети пожирает тибетского младенца». И каков же твой ответ? Неужто тридцать детей умерли?

Ортис не пошевелился.

– Не хочешь говорить – что ж, это нормально. Бесы являются нам в каких угодно личинах – их столько…

Пока Коко говорил, он достал из кармана коробок спичек, поджег папку и помахал ею, чтобы разгорелось хорошенько.

Когда пламя подползло к пальцам, Коко уронил горящие листы и раскидал их ногами. Невысокие язычки пламени оставляли на деревянном полу жирные черные отметины.

– Обожаю запах огня, – сказал Коко. – И запах пороха. И запах крови. Знаешь ли ты, что это запахи очищения?

Обожаю запах пороха.

Обожаю запах крови.

Он улыбнулся трепещущим на полу маленьким язычкам пламени.

– Обожаю даже запах горящей пыли, – он с улыбкой повернулся к Ортису. – Хотел бы я, чтобы на этом работа моя завершилась. Но по крайней мере я обзавелся двумя недурными паспортами, пригодятся. Может статься, когда закончу дело в Штатах, отправлюсь в Гондурас. А что, вполне логично. Отправиться туда после того, как рассчитаюсь со всеми, с кем должен рассчитаться, – он закрыл глаза и принялся раскачиваться взад-вперед. – Работа никогда не дает скучать, верно? – Он перестал раскачиваться. – Хочешь, прямо сейчас развяжу тебя?

Ортис испытующе посмотрел на него, затем медленно-медленно кивнул.

– Какой же ты тупой… – вздохнул Коко.

Он покачал головой, грустно улыбаясь, поднял с пола пистолет и направил его в середину груди Роберто Ортиса. Затем посмотрел прямо в глаза жертве, снова покачал головой, сохраняя на лице грустную улыбку, обхватил правое запястье левой рукой и нажал на спуск.

И стал наблюдать за тем, как расстается с жизнью Роберто Ортис, – подергиваясь в агонии, силясь что-то сказать. Кровь напитала темным красивый блейзер, погубила великолепную рубашку и роскошный галстук.

Вечность, ревностная и бдительная, наблюдала вместе с Коко.

Когда все кончилось, Коко написал свое имя на одной из игральных карт сувенирной колоды, крепко сжал в руке рукоять тесака и рывком поднялся с пола, чтобы выполнить грязную часть работы.

Часть третья. Сады Тигрового бальзама[53]

12. Начало положено

1

– Вы позволите мне оставить эти книги себе? – обратился Майкл Пул к застывшей рядом с его креслом бортпроводнице – миниатюрной и всей как будто состоящей из облака черных блестящих волос и соблазнительных ямочек. На ее бейджике значилось «Пун Инь». Она наклонила к Пулу его сумку ручной клади, и он вынул из открытого бокового кармана томики «Увидеть зверя» и «Расчлененный». Улыбнувшись ему, стюардесса пошла дальше по проходу салона, наполненному педиатрами.

Доктора начали выпускать пар, как только лайнер набрал крейсерскую высоту. На земле, на виду у своих пациентов и прочих неспециалистов, коллеги Майкла предпочитали казаться знающими, осмотрительными и настолько юными, насколько позволяла традиционная американская этика. В воздухе же они вели себя как мальчишки из студенческого братства. Педиатры в домашней одежде, в махровых спортивных костюмах и свитерах с эмблемами колледжей, педиатры в красных блейзерах и клетчатых брюках бродили по проходам огромного лайнера, раздавая приветствия и выкрикивая неудачные шутки.

Пун Инь не прошла и полпути к носовой части самолета с сумкой Майкла, когда приземистый, обрюзгший доктор с плотоядным, злым, как у хеллоуинской тыквы, взглядом, преградил ей путь и изобразил похабное движение бедрами.

– Ну, что ребята, мы в пути! – сказал Биверс.

– Скажем хором: «С»! – Конор поднял бокал.

– Книжки захватить не забыл? Или голова опять отказала?

– Они у меня в сумке, – ответил Пул. С портрета автора на обороте последней книги Андерхилла «Кровь орхидеи» он сделал пятьдесят ксерокопий.

Все трое наблюдали, как незнакомый доктор подергивается вокруг Пун Инь, вдохновленный поощрительными выкриками группы медиков. Хорошенькая стюардесса похлопала толстяка по плечу и протиснулась мимо него, отгородившись сумкой Майкла.

– Нам предстоит столкнуться лицом к лицу со слоном, – сказал Биверс. – Помните?

– Разве такое забудешь? – проговорил Майкл.

Их полк был сформирован во времена Гражданской войны, и в нем бытовало выражение «лицом к лицу со слоном», означавшее «идти в бой».

Громким, нечетким голосом Конор спросил:

– А какие такие качества воплощает в себе слон?

– В мирное время или военное? – уточнил Биверс.

– И в то и в другое. Давай выкладывай все по полной программе.

Биверс глянул на Пула:

– В мирное время слон олицетворяет благородство, изящество, уравновешенность, упорство, выносливость, силу и осторожность. В военное же – ярость и мощь.

Несколько сидевших рядом педиатров смотрели на него в приветливом недоумении, пытаясь, по-видимому, разделить с ним его шутку.

Биверс и Пул начали смеяться.

– В яблочко! – сказал Конор. – И никаких гвоздей!

На мгновение вдали в голове салона мелькнула Пун Инь, затем задернула перед собой занавеску и исчезла.

2

Самолет неспешно поглощал тысячи миль между Лос-Анджелесом и Сингапуром, где в укрытом зеленью брошенном бунгало сидели никем не обнаруженные трупы мисс Баландран и Роберто Ортиса. Летевшие на форум педиатры разошлись по своим креслам и дремали, убаюканные алкоголем и длительным перелетом. Стали разносить пресную еду, далеко не такую приятную для восприятия, как улыбка Пун Инь, с которой та выкладывала порции на столики пассажирам. Немного погодя стюардесса собрала подносы, разлила бренди, взбила подушечки перед долгой ночью.

– Я ведь не рассказал тебе, что бывший агент Андерхилла сообщил Тине Пумо, – сказал Пул Биверсу, перегнувшись через дремлющего Линклейтера.

Лучи света пронизали длинный темный салон 747-го: начали показывать фильм «Улыбки Саванны», за которым последовал второй фильм, в котором снялись Карл Молден[54] и несколько югославов.

– То есть ты не хотел рассказывать мне, – заметил Биверс. – Что-то, наверное, очень хорошее.

– Вполне, – допустил Пул.

Биверс ждал. Не дождавшись, наконец проговорил:

– Ладно. Часов двадцать у нас еще есть.

– Да я просто пытаюсь собрать мысли в кучку, – Пул прочистил горло. – Поначалу Андерхилл вел себя как любой другой автор. Ворчал по поводу тиражей его книг, по поводу сроков выплаты гонораров и тому подобное. Был он, по-видимому, более покладистым, чем большинство авторов или, по крайней мере, не хуже. Не без странностей, разумеется, но они не казались из ряда вон. Жил он в Сингапуре, и работники «Гладстоун хаус» не могли писать ему напрямую, поскольку даже у его агента имелся лишь номер его почтового ящика.

– Дай угадаю. Потом все изменилось к худшему.

– Далеко не сразу, постепенно. Он написал несколько писем маркетологам и в отдел рекламы. Мол, они вкладывают в него недостаточно средств, не воспринимают его всерьез; ему не по вкусу оформление издания в мягкой обложке; тираж слишком мал. Ладно. «Гладстоун» решил вложиться немного больше в его вторую книгу «Расчлененный», и усилия окупились. Книга попала в список бестселлеров изданий в мягкой обложке, продержалась там месяц или два и очень хорошо продавалась.

– И что наш юноша – остался доволен? Отправил букет роз в отдел маркетинга?

– Пустился во все тяжкие. Как только книга попала в хит-парад, он отправил им длинное бредовое письмо: дескать, она должна была подняться выше и быстрее, рекламная кампания никуда не годится, ему осточертело получать от них удары в спину и все в таком духе. На следующий день прилетело еще одно гневное письмо. Ежедневно в течение недели «Гладстоун» получал его длинные, пяти-шестистраничные злопыхательские послания. Последние два несли в себе угрозы физическим насилием.

Биверс ухмыльнулся.

– Те письма изобиловали всяким вздором о том, что его якобы третируют за то, что он ветеран Вьетнама. Не удивлюсь, если он даже упомянул там Я-Тук.

– Ха!

– Позже, когда книга покинула хит-парад, он затеял долгое дуракаваляние насчет судебного разбирательства. В «Гладстоун хаус» стали приходить странные письма от сингапурского адвоката по имени Онг Пхин. Андерхилл предъявил издательству иск на два миллиона долларов – именно такую, по расчетам адвоката, сумму потерял его клиент из-за непрофессионализма «Гладстоуна». С другой стороны, если «Гладстоун» желает избежать расходов и огласки судебного разбирательства, клиент Онг Пхина был готов пойти на соглашение за единовременную выплату в размере полумиллиона долларов.

– И издательство платить отказалось.

– Тем более после того, как они установили, что адрес Онг Пхина суть тот же почтовый ящик, на который агент Андерхилла Фенвик Тронг отправлял ему почту и чеки с гонорарами.

– Узнаю нашего мальчика!

– Они направили Андерхиллу ответ, предоставив возможность предложить свою книгу какому-нибудь другому издательству, раз уж он не удовлетворен их усилиями, – и он как будто пришел в себя. Даже прислал им письмо с извинениями за то, что потерял самообладание. В этом же письме он объяснил, что Онг Пхин – его друг, юрист, который остался без офиса и временно проживает у него.

– «Цветочек»!

– Ну, в любом случае… Он преподнес угрозу двухмиллионного иска как пьяную шутку. Все утряслось. Но как только он представил свою следующую книгу, «Кровь орхидеи», то снова сбрендил и стал угрожать судебными исками. Онг Пхин настрочил несколько бредовых депеш на таком английском, каким японцы составляют инструкции по эксплуатации. А когда книга вышла, Андерхилл отправил по почте коробку с засохшими экскрементами президенту «Гладстоуна» Джеффри Пенмейдену, известному и весьма уважаемому человеку. Это было все равно, что прислать дерьмо Максвеллу Перкинсу[55]. А книга вышла и… провалилась. Вот просто раз – и исчезла из виду. С тех пор в издательстве о Тиме не слышали ни слова, и я не думаю, что они горят желанием возобновить с ним сотрудничество.

– Он прислал посылку с дерьмом Джеффри Пенмейдену? Самому знаменитому издателю Америки? – спросил Биверс.

– Полагаю, здесь дело скорее не в сумасшествии, а в ненависти к себе, – предположил Пул.

– Ты всерьез думаешь, что это не одно и то же? – Биверс потянулся и похлопал Майкла по колену.

Когда Биверс опустил спинку кресла, откинулся на нее и закрыл глаза, Майкл включил лампочку для чтения и взял в руки книгу «Видеть зверя».

Действие в первом романе Андерхилла начиналось с того, что юношу из богатой семьи по имени Генри Харпер призвали в армию и отправили на Юг в учебный центр основной подготовки. Он представляет собой тип человека, который постепенно, но основательно подрывает благоприятное первое впечатление о себе. Харпер внешне обаятелен, высокомерен, эгоистичен. Другие люди по большей части либо производят на него впечатление, либо вызывают отвращение. Само собой, военную подготовку он ненавидит, а его ненавидят все остальные новобранцы на базе. Он знакомится с парнем по имени Нэт Бисли, чернокожим солдатом, который, похоже, симпатизирует ему, несмотря на его недостатки, и который под снобизмом и самосознанием Генри обнаруживает порядочного человека. Нэт Бисли берет Харпера под свою опеку и всячески помогает пройти курс боевой подготовки. Во многом к облегчению Харпера, его отец, федеральный судья в Мичигане, похлопотал, чтобы Генри и Бисли попали в одно подразделение во Вьетнаме. Судье даже удалось посадить Генри и Бисли на один рейс из Сан-Франциско в Таншоннят[56]. И во время перелета Генри Харпер заключает с Нэтом Бисли сделку. Суть ее такова: Нэт продолжает защищать его, а Генри гарантирует ему выплату половины всех денег, которые заработает когда-либо или унаследует. Речь шла о сумме не менее двух-трех миллионов долларов, и Бисли дает согласие.

Спустя примерно месяц пребывания в стране оба солдата во время патрулирования отстают от своего подразделения. Нэт Бисли поднимает свою М-16, нажимает на спуск и делает в груди Генри Харпера дыру размером с семейную Библию, меняется с покойником жетонами[57], после чего уродует тело Харпера до неузнаваемости. Затем по пересеченной местности отправляется в сторону Таиланда.

Майкл читал, перелистывая страницы в свете желтого луча лампы, в то время как на маленьком экране перед ним как бы сам по себе крутился невразумительный кинофильм. Ровно гудящую тишину салона то и дело прорезали храп и отрыжки забывшихся сном педиатров. Нэт Бисли наживает целое состояние на торговле гашишем в Бангкоке, женится на красивой шлюхе из Чиангмая и летит обратно в Америку с паспортом на имя Генри Харпера. Пун Инь или, возможно, какая-то другая стюардесса, сидевшая в последнем ряду, шумно вздохнула.

В аэропорту Нэт Бисли арендует автомобиль, и они вместе с красавицей-шлюхой из Чиангмая едут в Гросс-Пойнт. Майкл представил себе, как Нэт, сидя за рулем, повернулся к жене и показал ей на большой белый особняк судьи Харпера перед зеленым простором безупречной лужайки. Вслед за этими образами, словно сопровождая их, стали всплывать другие: Пул никогда не проводил столько времени в воздухе, начиная с 1967 года, и моменты его непростого полета во Вьетнам, заключенные в оболочку такого же беспокойства, переплетались с приключениями Нэта Бисли, рядового-дезертира.

Весь тот день, что они находились в воздухе, его не покидало ощущение курьезности полета на войну регулярным коммерческим авиарейсом. Почти три четверти пассажиров самолета были новобранцами, как и он сам, остальные же – кадровыми офицерами либо бизнесменами. Стюардессы разговаривали с ним, избегая встречаться глазами, и улыбки их казались неестественными, как случайные подергивания губ.

Майклу вспомнилось, как он тогда взглянул на свои руки и подумал, какими они будут, когда он вернется в Америку, – быть может, безжизненными и холодными? И почему он не уехал в Канаду? В Канаде в тебя не стреляли. Почему просто не остался в университете? Что за глупый фатализм правил его жизнью?

Конор Линклейтер испугал Майкла, резко выпрямившись в кресле. Он поморгал сонными глазами на Майкла и проговорил:

– Эй, ты пялишься в эту книгу, будто это Розеттский камень, – и тут же откинулся назад и заснул, казалось, раньше, чем сомкнулись его веки.

Нэт Бисли прохаживается по особняку судьи Харпера. Задумчиво созерцает содержимое холодильника. Заходит в судейскую гардеробную и примеряет костюмы судьи. Его жена возлежит на кровати судьи с пультом в руке и листает шестьдесят кабельных телеканалов.

Рядом с Майклом вдруг возник ангел – это Пун Инь, разведя в стороны руки с пледом, укрывает тело спящего Конора Линклейтера. В 1967 году белокурая стюардесса со стрижкой «паж» разбудила его, похлопав по руке, ослепительно улыбнулась и попросила готовиться к высадке. У Майкла все внутри сжалось. Когда стюардесса открыла дверь, в самолет хлынул горячий влажный воздух, и все тело Майкла тотчас покрылось пленкой пота.

Нэт Бисли достает тяжелый пластиковый коричневый пакет из багажника «Линкольн Таун кар» и сбрасывает его в глубокую впадину меж двух елей. Вынимает из багажника второй пакет, полегче, и бросает его поверх первого.

От такой жарищи, подумал Майкл, туфли развалятся прямо на ходу.

Пун Инь выключила светильник для чтения и закрыла его книгу.

3

В прошлом генерал, а ныне – уличный проповедник в Гарлеме, на минуту оставил Тину наедине с Мэгги в захламленной гостиной своей богатой квартиры на углу 125-й улицы и Бродвея. Генерал был другом отца Мэгги, тоже, по-видимому, генерала Тайваньской армии, который после убийства генерала Ла и его жены привез Мэгги в Америку, – значит, эта душная гарлемская квартира и была тем местом, откуда Мэгги когда-то сбежала! «Вот оно что», – разгадав этот пазл, Пумо испытывал и облегчение, и досаду одновременно.

С одной стороны, его девушка оказалась дочерью генерала. Этот факт объяснял многое в Мэгги – например, ее абсолютно естественную гордость; ее привычку добиваться своего; присущую ей манеру говорить так, словно она передает оперативную сводку; а еще она полагала, что знает о солдатах все.

– Тебе не приходило в голову, что я беспокоюсь о тебе?

– Да не беспокоишься ты, скажи честно – ревнуешь.

– А если и так, что в этом плохого?

– Тина, я не твоя собственность. А плохо потому, что проявляется это твое «беспокойство» только тогда, когда я ухожу, а ты не знаешь, где меня искать. Ты сам-то понимаешь, что ведешь себя как маленький мальчик?

Он оставил эти слова без внимания.

– И еще потому, что, когда я живу с тобой, Тина, ты в итоге начинаешь воспринимать меня как полусумасшедшего маленького панка, который на самом деле просто мешает тебе думать о бизнесе и тусоваться с дружками.

– Все это лишь говорит о том, что ревнуешь ты, Мэгги.

– Может, ты все-таки не безнадежно глупый, – Мэгги улыбнулась ему. – Но ты создаешь мне слишком много проблем.

Она сидела на шикарном, обитом цветистой парчой диване, поджав под себя ноги, завернувшись в свободно струящееся темное шерстяное нечто, – такое же цветасто-китайское, как и обивка дивана. Видя улыбку девушки, Тина безумно захотел обнять ее. Ее прическа была сегодня иной – менее воинственной, больше похожей на гладкую темную соломку. Пальцы Тины прекрасно помнили, как шелковиста тяжелая волна густых волос Мэгги, и сейчас ему очень хотелось взъерошить их.

– То есть ты хочешь сказать, что не любишь меня?

– Нельзя вот так взять и перестать любить человека, Тина, – ответила она. – Но если я опять перееду к тебе, пройдет совсем немного времени, и ты втайне станешь гадать, как бы отделаться от меня: ты настолько грешен, что никогда не позволишь себе жениться. Ты никогда не станешь мне ближе.

– Выходи за меня.

– Нет, – она пристально наблюдала за его настороженно-удивленной реакцией. – Я же сказала, ты создаешь мне слишком много проблем. Но дело даже не в этом. Дело в том, как ты поступаешь.

– Хорошо, я не идеален. Это ты хотела услышать от меня? Все, чего я хочу, это чтобы ты вернулась ко мне, и ты это знаешь. А еще я могу прямо сейчас повернуться и уйти – это ты тоже знаешь.

– Вспомни-ка вот что, Тина. Те рекламные объявления, что я публиковала для тебя в «Вилледж войс»…

Тина кивнул.

– Тебе было приятно их видеть?

Он снова кивнул.

– И ты каждую неделю искал их на странице?

Тина еще раз кивнул.

– Тем не менее, ты даже не подумал разместить в ответ свое, верно?

– Так в этом все дело?

– О, неплохо, Тина. Я было думала, ты ответишь, что староват для таких забав.

– Мэгги, у меня сейчас буквально куча неприятностей.

– Что, власти закрыли «Сайгон»?

– Его закрыл я. Понял, что одновременно и готовить пищу, и травить тараканов просто нереально. Решил сконцентрироваться на травле.

– Только не перепутай и не начни готовить тараканов.

В раздражении он покачал головой и проговорил:

– Я теряю на этом уйму денег. К тому же я продолжаю выплачивать зарплату персоналу.

– И очень жалеешь, что не полетел в Сингапур с маленькими мальчиками.

– Скажем так: мне было бы веселей, чем сейчас.

– Вот прямо сейчас?

– В смысле, вообще сейчас. – Он смотрел на нее с любовью и ожесточением. Ответный взгляд Мэгги был спокоен. – Никак не думал, что ты хотела, чтобы я отвечал тебе объявлениями в газете, иначе обязательно бы это сделал. Мне даже в голову не приходило…

Она вздохнула и подняла руку, затем медленно опустила ее на сложенные вместе колени.

– Забыли об этом. Просто помни, что я знаю тебя намного лучше, чем ты когда-либо сможешь знать меня, – она подарила ему еще один спокойный взгляд. – Беспокоишься о них, да?

– Беспокоюсь. Может, поэтому и жалею, что сейчас не с ними.

Она медленно покачала головой:

– У меня в голове не укладывается: вас там едва не убили, а ты готов снова пройти по тому же пути, будто ничего не случилось.

– Случилось много чего, и я не прочь признаться в этом.

– Да ты просто боишься, боишься, боишься!

– Хорошо – да, я боюсь, – он шумно выдохнул. – Я даже не люблю в одиночку выходить из дома в дневное время. А по ночам все чудятся какие-то шумы. Такая вот странная фигня: не выходит он из головы – Вьетнам.

– Не выходит только по ночам или постоянно?

– Знаешь, ловлю себя на том, что думаю об этой странной фигне в любое время – не только ночью, днем тоже, если ты об этом.

Мэгги выпростала ноги из-под себя:

– Хорошо, я поеду к тебе и останусь на некоторое время. Пока ты помнишь, что из нас двоих ты не единственный, кто может уйти.

– Черта с два я такое забуду!

Вот и все, никаких особых усилий не потребовалось. Ему даже не пришлось признаваться ей, что прямо перед тем, как приехать в центр города, он стоял в своей кухне с бутылкой пива и на жуткие несколько секунд вдруг понял, что он в Ба Муй Ба и что пуля с его именем, та самая, что тогда миновала его, все эти годы кружит над миром и ищет его.

Бывший генерал, а ныне проповедник, смерил его таким взглядом, будто он все еще чертов генерал, а затем пролаял несколько слов на китайском, обращаясь к Мэгги. Она ответила ему фразой с отчетливыми нотками, как показалось Пумо, упрямства и ребячливости. Генерал же своим ответом раз и навсегда доказал Тине, что тот никогда не поймет кантонский язык: лучезарно улыбнувшись Мэгги, он нежно обнял ее и поцеловал в макушку. А Тине даже пожал руку с такой же сияющей улыбкой.

– Сдается мне, он только рад избавиться от тебя, – заметил Тина, когда они дожидались едва ползавшего вонючего лифта.

– Папа христианин, он верит в любовь.

Ему не удалось распознать, что это было – сарказм или прямой смысл, как, впрочем, частенько бывало у него с Мэгги. Лифт брякнул на этаже генеральской квартиры, и распахнул пасть, и дохнул кислым зловонием мочи. Тина не мог позволить Мэгги догадаться, что боится лифтов. Она стояла уже внутри и пристально смотрела на него. Сглотнув, Тина шагнул в провонявшую кабину.

За спиной с грохотом сомкнулись двери.

Ему удалось улыбнуться Мэгги. Зайти в кабину было самым трудным.

– Что он тебе сказал перед нашим уходом?

Мэгги похлопала его по руке.

– Он сказал, что ты хороший старый солдат и я должна заботиться о тебе и не слишком пилить, – подняв голову, она озорно глянула на него. – Ну, а я сказала ему, что вообще-то ты та еще задница и я возвращаюсь к тебе лишь для того, чтобы подтянуть мой разговорный английский.

Внизу Мэгги настояла на том, чтобы ехать на метро, а затем продемонстрировала, что не оставила свои прежние забавы.

Они достигли верхних ступеней лестницы и двигались к кассе, чтобы купить жетоны. Порыв холодного ветра пронизал куртку и забросил капюшон Тине на затылок. Когда он оглянулся на Мэгги и не увидел ее рядом, его прошиб холодный пот – он запаниковал.

Шумная компания парней в черных куртках и вязаных шапочках, один из них с огромным магнитофоном на плече, с топотом приплясывала на платформе и нокаутировала воздух кулаками в такт песне Кертиса Блоу[58]. Темнокожие женщины в тяжелых пальто стояли, привалившись к перилам, и не обращали на молодежь никакого внимания. Далеко впереди на платформе ждали поезда несколько мужчин и женщин, бесцельно глядя вниз на рельсы. Тина внезапно с болью ощутил себя прыгуном – высоко над водой, на гибкой доске. Захотелось вцепиться руками в перила: чудилось, будто внезапный порыв ветра сметет его отсюда и швырнет на Бродвей.

Он автоматически влился в очередь за жетонами. Парни скучковались в начале платформы. Взбешенный исчезновением Мэгги и своей болезненной реакцией на это, Тина полез в карман.

Затем он услышал хихиканье Мэгги и, повернув голову, увидел, что она уже миновала турникет и, выйдя на платформу, стояла неподалеку от безучастных женщин в черных пальто. Глубоко засунув руки в карманы пуховика, Мэгги с усмешкой смотрела на него.

Тина получил жетон и прошел через турникет.

– Как ты это проделала? – спросил он.

– У тебя все равно не получится, зачем тогда мне рассказывать?

Когда к платформе с грохотом подлетел поезд, она взяла Пумо за руку и затащила в вагон.

– Ребята уже в Сингапуре? – спросила она.

– Да уже, наверное, дня три или четыре.

– Брат сказал, они и в Тайбэй собирались.

– Не исключено. Для того чтобы отыскать Андерхилла, они махнут куда угодно.

Мэгги странно посмотрела на него – язвительно и в то же время наполовину участливо.

– Бедный Тина, – проговорила она и положила его руку на свои мягкие, обтянутые пуховиком колени.

Пумо сидел рядом с ней в шумном вагоне метро, почти до конца обуздав свой страх. Никто не смотрел на него. Его рука уютно покоилась на коленях Мэгги меж ее теплых маленьких ладошек.

Грязный поезд мчал их под Манхэттеном на юг: Мэгги Ла с ее непостижимо загадочными чувствами и Тина Пумо – со своими, причудливым образом созвучными чувствам его друзей под терпеливым взглядом Пун Инь. «Я люблю Мэгги и боюсь этой любви, – думал Тина. – Она необыкновенный человек. Бросает меня, чтобы меня удержать, достаточно умна, чтобы уйти, прежде чем я ее прогоню, и доказывает это, возвращаясь всякий раз, когда мне без нее совсем невмоготу. И, может быть, Андерхилл псих, и, может быть, я тоже псих, но надеюсь, они найдут его и вернут сюда».

«Вот Тим Андерхилл, – продолжал размышлять Тина Пумо. – Вот Андерхилл в секторе базы Кэмп-Крэндалл, так же хорошо известном психам старого доброго „Слона, вставшего на дыбы“, как Озон-парк[59]. Озон-парком они называли доступный всем ветрам, лишенный растительности участок земли размером в пару городских кварталов между задней стеной «клуба» Мэнли и проволокой забора военного лагеря. Из всех мыслимых удобств он предоставлял один унитаз, где можно было по-человечески облегчиться, и высоченное сооружение из пустых бочек, предлагавшее тень и всепроникающую вонь нефти. Официально Озон-парка не существует, поэтому он надежно защищен от вторжений Железного Дровосека, для которого, по истинно армейской традиции, «должно быть» означает то же, что и «есть». А вот Тим Андерхилл в компании нескольких сослуживцев просаживают деньги и здоровье на курево «Си Ван Во 100», а еще больше – на белый порошок, дозы которого достает Андерхилл из кармана. Вот Андерхилл в подробностях излагает нам всем – М. О. Денглеру, Спэнки Барреджу, Майклу Пулу, Норману Питерсу и Виктору Спитальны, который прячется за бочкой и время от времени бросает маленькие камушки в остальных, – излагает нам всем легенду о рядовом-дезертире. Юноша из хорошей семьи, рассказывает Андерхилл, сын федерального судьи, призван в армию и направлен в старый добрый Форт Силл, расположенный в прекрасном Лоутоне, что в штате Оклахома…

– Меня уже тошнит от твоего голоса, – глумливо усмехается Спитальны сбоку, из своей засады, бросает камушком в Андерхилла, и тот ударяет ему в середину груди. – Все равно ты мелкий пидор, и больше никто.

«А ты все равно задрот», – Пумо вспомнил, как он красноречиво назвал Спитальны, а тот в ответ бросился камушком уже в него. Много времени потребовалось, чтобы привыкнуть к «цветочкам», потому что много потребовалось времени, чтобы понять: Андерхилл никогда никого не развращал, он никого не мог развратить, поскольку сам не был развращен. Хотя многие знакомые Пумо солдаты утверждали, что брезгуют азиатскими женщинами, почти все они пользовались услугами проституток и девиц из бара. Исключение составляли Денглер, цеплявшийся за свою непорочность, считая ее именно тем талисманом, что хранит ему жизнь на войне, и Андерхилл, «снимавший» исключительно юношей. «Интересно, – думал Пумо, – знали ли остальные, что всем его „цветочкам“ перевалило за двадцать и что их было-то всего двое?» Пумо это знал, потому что был знаком с ними обоими. Первый, однорукий бывший солдат ВСРВ[60] с девичьим лицом, жил со своей матерью в Хюэ и зарабатывал на жизнь тем, что жарил мясо в продуктовой лавке, пока его не начал содержать Андерхилл. Второй «цветочек» в самом деле работал на цветочном рынке в Хюэ, и Пумо как-то обедал вместе с Андерхиллом, юношей и его сестрой и матерью. И увидев тогда, сколько нежности соединяло этих четверых людей, Пумо, будь такое возможным, с радостью породнился бы с ними. Эту семью Тим тоже содержал. А теперь, так случилось, ее поддерживал и Пумо, потому что, когда самый любимый «цветочек» Андерхилла Винь наконец отыскал его в Нью-Йорке в 1975 году, Пумо вспомнил превосходную еду, которую тот готовил, а также тепло и доброту в их маленьком доме, и взял его на работу шеф-поваром. Винь сильно изменился: он казался старше, жестче и уже не таким жизнерадостным. (К тому же он стал отцом ребенка, потерял жену и долгое время стажировался на кухне вьетнамского ресторана в Париже.) Никто из друзей Пумо не знал истории Виня. Гарри Биверс как будто видел его однажды с Андерхиллом, но вскоре забыл об этом: по каким-то ему одному известным причинам Биверс убедил себя, что Винь родом из Ан Лат – деревни близ Я-Тука, – и всякий раз, когда Биверс видел Виня или его дочь, он напрягался и обретал какой-то загнанный вид.

– Ты как будто повеселел, – заметила Мэгги.

– Коко – это не Андерхилл, – ответил Тина. – Сукин сын хоть и был шизиком, но шизиком самым здравомыслящим, какого только можно вообразить.

Мэгги ничего не сказала и не сделала – не выпустила его руку из своих, даже не моргнула, глядя на него, и он не понял, услышала ли она его. А может, почувствовала себя уязвленной. Поезд с грохотом влетел на станцию и, дернувшись, остановился. Зашипели, расходясь, двери, и в вагоне стало тихо. Пумо на мгновение замер. Мэгги потянула его и подняла на ноги. Когда Тина вышел из вагона, он склонился над Мэгги и крепко, как только мог, обнял ее.

– Я тоже тебя люблю, – отозвалась она. – Только не пойму, я самая здравомыслящая из сумасшедших или наоборот.

Когда они свернули на Гранд-стрит, Мэгги ахнула.

– Извини, что не предупредил, – сказал Пумо.

Стопки кирпичей, штабели досок, мешки со штукатуркой и распиленные обрезки демонтированных труб заполняли тротуар перед «Сайгоном». Рабочие в парках и толстых перчатках, пригибая головы от ветра, вывозили тачки со строительным мусором из парадной двери и старательно сваливали их в контейнер. Два грузовика стояли бок о бок у контейнера: один с надписью «Скапелли констракшн Ко», второй – с другой маркировкой: «Маклиндон – дезинсекция и дератизация». Между рестораном и грузовиками взад-вперед бродили люди в касках. Мэгги увидела Виня – тот разговаривал с женщиной, державшей в руках пачку развернутых чертежей: шеф-повар подмигнул ей, а затем помахал Пумо.

– Надо поговорить! – крикнул Винь.

– Представляю, каково внутри, – сказала Мэгги.

– Не так жутко, как снаружи. Кухню всю разворотили, большую часть обеденного зала – тоже. Винь помогает мне – шпыняет кого надо, когда меня нет. Пришлось разобрать всю заднюю стену, а затем перестроить часть подвала.

Он вставлял ключ в белую дверь рядом с дверью «Сайгона», но открыть не успел: пожав руку архитектору, торопливо подошел Винь.

– Рад снова видеть тебя, Мэгги, – поздоровался Винь и сразу же обратился к Пумо на вьетнамском. Тина ответил тоже на вьетнамском, застонал и повернулся к Мэгги с выражением растущего беспокойства на лице.

– Пол провалился?

– Сегодня утром кто-то сюда залез. Меня не было часов с восьми утра – я выходил позавтракать и связаться кое с кем из поставщиков. Поскольку мы все это затеяли, то расширяем кухню, и, как обычно, мне приходится носиться по всему ресторану, что я и делал до того момента, пока меня не остановила последняя страница «Вилледж войс».

– Как мог сюда кто-то забраться, когда здесь столько народу?

– Ох, – вздохнул Пумо. – Забрались не в ресторан, а в мою квартиру. Винь услышал, как кто-то ходит наверху, и решил, что это я. Потом он поднялся ко мне спросить о чем-то и только тогда понял, что это был чужой.

Тина почти со страхом прошелся взглядом вверх по узкому пролету ступеней, ведущих к его квартире.

– Не думаю, что это твоя Дракула заглянула с визитом вежливости, – сказала Мэгги.

– Я тоже, – Тина не был так уж уверен в этом. – Похоже, та сучка вспомнила, что не все унесла в прошлый раз.

– Да ну, скорее всего, просто грабитель, – возразила Мэгги. – Слушай, давай уже уйдем с холода, – она поднялась на пару ступеней, обернулась, схватила Пумо обеими руками за локти и потянула к себе. – Знаешь ли ты, белый мальчик, в какое время совершается большинство краж со взломом? Около десяти утра, когда плохие парни уверены, что хозяева на работе.

– Я в курсе, – улыбнулся ей Тина. – Нет, правда, я знаю.

– А если маленькая Дракула вернется за твоим телом, я превращу ее в… хм-м… – Мэгги закатила глаза и подперла щеку указательным пальчиком. – Я превращу ее в даньхуатан[61]!

– Лучше в утку по-сайгонски. Не забывай, где ты сейчас находишься.

– Так пойдем наверх и посмотрим, как там и что.

– Так и я о том же.

Вслед за Мэгги он поднялся по лестнице к двери своей квартиры. В отличие от двери на улицу, эта была заперта.

– Похоже, некто похитрее Дракулы, – заметила Мэгги.

– Замок двери захлопывается сам, поэтому я пока не уверен, что это не она здесь побывала, – Пумо отпер дверь и переступил порог первым.

Его пальто и куртки висели на своих крючках, под ними ровным рядком выстроилась обувь.

– На первый взгляд все на месте.

– Прекрати трусить, – Мэгги подтолкнула его.

В паре шагов впереди была дверь в ванную – здесь все оставалось на своих местах, но на мгновение Пумо вдруг живо представил себе, как Дракула, чуть согнув в коленях ноги перед зеркалом для бритья, взбивает свой «ирокез».

Дальше располагалась спальня. Взгляду Пумо представились неубранная постель и пустая подставка для телевизора – это он оставил постель в таком виде и не успел пока найти замену 19-дюймовому «Сони», который украла Дракула. Дверцы стенного шкафа были распахнуты, и несколько его костюмов упали с вешалок поверх неопрятной кучи другой одежды.

– Вот черт, это все-таки была она. – Он почувствовал, что все тело покрылось пленкой пота.

Мэгги вопросительно взглянула на него.

– В первый раз она стащила мой любимый пиджак и любимые ковбойские сапоги. Гадина! Положила глаз на мой гардеробчик! – Пумо постучал кулаками себя по вискам.

Он метнулся через комнату, стал хватать одежду с пола шкафа, осматривать ее и водворять на вешалки.

– Винь вызвал полицию? Ты будешь им звонить?

Поверх охапки одежды Тина взглянул на Мэгги:

– А толку? Даже если ее найдут и чудесным образом упекут за решетку, она выйдет уже через день-другой. Так делаются дела у нас в стране. У вас в Тайбэе, наверное, совершенно иная система.

Мэгги прислонилась к дверному косяку, опустив руки – они висели параллельно друг дружке.

«Надо же, какие необычные у нее пальцы – миниатюрные, с крупными суставами…» – заметил Пумо, наверное, в тысячный раз.

Она ответила:

– У нас в Тайбэе таким вот скрепляют скобами язык и верхнюю губу и тупым ножом отрубают по три пальца на каждой руке.

– Вот это, я понимаю, правосудие, – сказал Пумо.

– В Тайбэе мы понимаем это как либерализм, – сказала Мэгги. – Пропало что-нибудь?

– Минуточку… – Пумо повесил последний костюм на плечики, а плечики – в шкаф на поручень. – Мы еще не смотрели в гостиной. И я даже не уверен, что мне этого хочется.

– Давай я посмотрю. Мы же будем сюда периодически наведываться, раздеваться и заниматься тем, чем изначально собирались заняться.

Он взглянул на нее с нескрываемым изумлением.

– Пойду-ка я удостоверюсь, что враг из гостиной отступил, – сказала Мэгги спокойным ясным голосом и скрылась в гостиной.

– А, черт! Да будь я проклят! – взорвался Пумо через несколько секунд. – Так и знал!

Мэгги, испуганная и слегка задыхающаяся, вновь заглянула в спальню:

– Ты звал меня?

– Глазам своим не верю, – Пумо смотрел на пустую прикроватную тумбочку и поднял ошеломленный взгляд на Мэгги. – А как в гостиной?

– Ну, за ту пару секунд, что у меня были до того, как я отвлеклась на вопли сумасшедшего, гостиная показалась мне слегка в беспорядке, но в остальном как будто все нормально.

– Это точно была Дракула, – Пумо не понравилось, как прозвучало из ее уст «слегка в беспорядке». – Так и знал, черт. Эта дрянь вернулась и опять унесла то же самое, – он указал на тумбочку: – Мне тогда пришлось купить новые радиочасы, и теперь их нет. Купил новый вокмен, а эта гадина и его увела.

Пумо смотрел, как маленькая красивая Мэгги в свободном как бы струящемся китайском одеянии вплывает в его спальню, и перед его мысленным взором предстала разгромленная гостиная. Он увидел вспоротые диванные подушки, сброшенные с полок книги, опрокинутый стол; пропали телевизор, автоответчик, чековые книжки, красивая декоративная ширма, что он привез из Вьетнама, видеомагнитофон и почти весь запас дорогого алкоголя. Пумо не считал себя так уж привязанным к своему имуществу, однако ему пришлось собраться с духом перед потерей этих вещей. Больше всего жаль было дивана, который Винь изготовил и обил своими руками.

Мэгги ногой подцепила свесившийся угол одеяла – под ним обнаружились радиочасы и вокмен, очевидно, свалившиеся с тумбочки утром.

Ни слова не говоря, она повела Пумо в гостиную, и он признался себе, что комната выглядела почти так же, как и тогда, когда он ее оставил.

Гладкая, толстая, голубая в крапинку ткань обивки дивана Виня осталась нетронутой; книги – в привычном беспорядке на полках и стопками на журнальных столиках; телевизор, глупый как идол, торчал на своей полке под видеомагнитофоном и роскошной стерео-установкой. Пумо взглянул на пластинки на полке ниже и понял, что кто-то их листал.

У дальней стены гостиной две ступени вели к невысокой платформе, сооруженной из дерева, – тоже дело рук Виня. Здесь располагались полки, уставленные бутылками, пара полочек с кулинарными книгами, также раковина, встроенный ящичек со льдом. Мягкое кресло, настольная лампа. В самом углу платформы, где примостился письменный стол Пумо, кожаное рабочее кресло было выдвинуто в сторону, как будто злоумышленник намеревался провести какое-то время за столом.

– Выглядит не так уж плохо, – согласился он с Мэгги. – Она вошла сюда, осмотрелась, но, как вижу, гадостей не наделала никаких.

Двигаясь уже более уверенно, он вошел в гостиную и внимательно осмотрел журнальный столик, книги, пластинки и журналы. Дракула задержалась тут – почти все предметы она сдвинула с привычных мест.

– «Батальонный вестник», – наконец сказал он.

– Что, прости?

– Она взяла девятый номер «Батальонного вестника». Он выходит два раза в год. Честно говоря, я крайне редко заглядываю в них, но никогда не выбрасываю предыдущий номер, пока не получу свежий.

– Она западает на солдат.

Пожав плечами, Пумо поднялся по ступенькам на возвышение. Чековые книжки – его личная и «Сайгона» – лежали на столе, но чуть сдвинутые. А рядом с ними – «пропавший» «Вестник», раскрытый на фотографии в полстраницы полковника Эмиля Элленбогена, уходящего в отставку с какого-то второстепенного поста в Арканзасе, куда Железного Дровосека отправили после его неудачной службы во Вьетнаме.

– А нет, эта сучка просто перетащила его сюда, на стол, – сообщил он Мэгги, которая стояла посередине гостиной, обхватив себя руками.

– И на столе все как было, ничего не пропало?

– Не знаю. Как-будто чего-то не хватает, не могу понять, чего именно.

Он вновь прошелся по захламленному столу внимательным взглядом. Чековые книжки. Телефон. Автоответчик с мигающим индикатором нового сообщения. Пумо нажал клавишу перемотки, затем – воспроизведения. Прослушал тишину. Быть может, она звонила проверить, дома ли он? Чем дольше Тина смотрел на столешницу, тем больше убеждался, что чего-то не хватает, и это «что-то» никак не привязывалось к конкретному предмету. Рядом с автоответчиком лежала книга под названием «Вьетнам», которая совершенно точно уже много месяцев покоилась на одном из журнальных столиков: читать ее он бросил на середине, но держал там, из суеверия: признаться себе в том, что никогда не закончит ее, означало пустить на порог неудачу.

Дракула взяла «Вестник» и «Вьетнам», положила их на стол, просмотрев между делом его чековые книжки. «Ее длинные сильные пальцы касались каждого предмета на столе», – подумал Пумо. Его снова прошиб пот и на секунду замутило.

Посреди ночи Тина проснулся с колотящимся сердцем. Безумно страшный сон таял, отступая в темноту спальни.

Он повернул голову и увидел, что Мэгги спит: голова на подушке, в темноте он с трудом различал ее лицо. О, как он любил смотреть на спящую Мэгги Ла. Без мимики черты лица девушки казались безличными и очень-очень китайскими.

Он вновь вытянулся рядом с Мэгги и легонько коснулся ее руки. Что сейчас поделывают они, его друзья? Мысленно он представил их шагающими по широкому тротуару, держащими друг друга под руки. Тим Андерхилл не может быть Коко, и они поймут это сразу, как только отыщут его. Следом как-то само собой подоспело понимание: если Коко не Андерхилл, значит, это кто-то другой – тот, кто хищно кружит над ними, сужая круги, как та пуля с его именем все кружит и кружит над миром, не падая и не теряя силы.

Утром он заявил Мэгги, что непременно обязан что-то сделать, чтобы помочь парням, – например, постараться добыть больше информации о жертвах Коко.

– Вот это дело! – откликнулась Мэгги.

4

К чему все эти вопросы и ответы?

К тому, что они следуют один за другим, ровненько, по прямой. Они есть верное направление и выход. И помогают мне думать.

А о чем тут думать?

Как всегда – о крахе надежд. О бегущей девушке.

Ты вообразил, что она существовала на самом деле?

Именно. Я воображаю, что она была реальной.

Ну, а о чем еще есть смысл подумать?

О самом близком мне – Коко. И сейчас больше, чем когда-либо.

Почему же именно сейчас?

Потому что он вернулся. Потому что я, кажется, видел его. Нет, я точно видел его.

Ты вообразил, что видел его?

Это одно и то же.

Как он выглядел?

Он был похож на танцующую тень. Он был похож на смерть.

Он явился тебе во сне?

Он явился мне – если это верное слово – прямо на улице. Смерть явилась мне на улице, как явилась и девушка. Оглушительный шум сопровождал появление девушки, обычный шум улицы, мирской шум окружал тень. Он был с ног до головы покрыт, хотя и невидимо, кровью других людей. Девушка, которую видел лишь я один, была покрыта собственной кровью. Оба буквально источали одно и то же всеохватывающее чувство.

Что же за чувство такое?

Такое чувство, будто мы лишь в малейшей степени имеем возможность влиять на важнейшие сюжеты наших судеб. Хэл Эстергаз из «Расчлененного». Девушка бежит поговорить со мной, она охвачена ужасом и отчаянием, она бежит ко мне из пропасти и тьмы, она выбрала меня. Потому что я выбрал Хэла Эстергаза и потому что я выбрал Нэта Бисли. Не сейчас, говорит она, не сейчас. История еще не закончилась.

Почему Хэл Эстергаз покончил с собой?

Потому что не осилил бремя того, что лишь начал познавать.

Это туда уносит тебя твое воображение?

Если его ничто не сдерживает.

Ты очень испугался, когда увидел девушку?

Я благословил ее.

13. Коко

Как только самолет взлетит, Коко тоже начнет свое путешествие.

Коко знал одно: все путешествия – это путешествие в вечности. Под крылом тридцать тысяч футов, часы крутят время назад, свет и тьма, день и ночь легко меняются местами.

«Когда стемнеет, – подумал Коко, – можно будет прильнуть к маленькому окошку и, если ты готов, если твоя душа уже наполовину окунулась в вечность, ты сможешь разглядеть, как из черноты к тебе склонился суровый клыкастый лик Бога».

Коко улыбнулся своим мыслям, и хорошенькая бортпроводница салона бизнес-класса улыбнулась ему в ответ. С подносом в руках она наклонилась к нему:

– Сэр, что бы вы предпочли сегодня утром – апельсиновый сок или шампанское?

Коко покачал головой.

Земля присосалась к брюху самолета, тянулась сквозь салон и пыталась вобрать Коко в себя, сосала, сосала, несчастная скудная земля обожала все вечное, и все вечное любило землю и сострадало ей.

– А кино покажут?

– «Никогда не говори „никогда“, – ответила бортпроводница ему через плечо. Новый фильм про Джеймса Бонда.

– Замечательно, – откликнулся Коко, внутренне возликовав. – Я сам, кстати, никогда не говорю «никогда».

Девушка с сознанием долга рассмеялась и проследовала дальше.

Вдоль проходов тянулись пассажиры, неся портпледы, пластиковые пакеты, плетеные корзинки, книги. Перед Коко заняли места два китайских бизнесмена – он услышал, как они торопливо распахнули свои «дипломаты», едва усевшись.

Светловолосая, средних лет бортпроводница в голубой униформе наклонилась к нему с дежурной улыбкой:

– Как нам вас называть, мм? – Она подняла планшет с планом рассадки так, чтобы ему было видно. Коко медленно опустил газету. – Вы у нас… – Она взглянула на него в ожидании ответа.

«А как нам вас называть, мм? Дахау, назовем тебя Леди Дахау».

– Почему бы вам не называть меня Бобби?

– Что ж, так я и поступлю: буду называть вас Бобби. – И женщина нацарапала «Бобби» в ячейке, обозначавшей на схеме место «4B».

Из карманов Роберто Ортиса он выгреб не только паспорта и кучу карточек и удостоверений личности, но также шестьсот долларов США и триста сингапурских. Нехило! А в кармане блейзера Коко нашел ключ от номера в отеле «Шангри-Ла» – где же еще мог остановиться молодой целеустремленный американец?

В сумочке мисс Баландран Коко обнаружил расческу-выпрямитель, противозачаточный колпачок, тюбик со спермицидным гелем, маленький пластиковый контейнер с зубной пастой «Дарки» и зубной щеткой, чистые трусики и новую пару колготок, флакончик блеска и кисточку для губ, трубочку туши для ресниц, кисть для румян, расческу с тонким черенком, трехдюймовый отрезок белой пластиковой соломинки, маленький кожаный футляр, заряженный поппер-ампулами с амилнитритом[62], потрепанную книгу Барбары Картленд в мягкой обложке, пудреницу, полдюжины рассыпанных таблеток «валиума», множество скомканных салфеток «Клинекс», несколько связок ключей и пухлую «котлету» купюр, в которой оказалось четыреста пятьдесят три сингапурских доллара.

Деньги Коко забрал себе, все остальное бросил в ванной на полу. Затем, сполоснув лицо и вымыв руки, взял такси до «Шангри-Ла».

В Нью-Йорке Роберто Ортис проживал на Вест-Энд-авеню.

Там, на Вест-Энд-авеню, можно ли почувствовать, как владыки земли, как сам Господь алкали смертности? Ангелы летели по-над Вест-Энд-авеню, их плащи развевались на ветру.

Когда Коко покидал отель «Шангри-Ла», на нем были две пары брюк, две рубашки, хлопчатобумажный свитер и твидовый пиджак. В сумке для ручной клади, что он нес в левой руке, лежали скатанные в рулон два костюма, еще три рубашки и пара первоклассных черных туфель.

Подобрав Коко с зеленой Гроув-роуд, такси понесло его к Орчард-роуд, далее через опрятный и спокойный Сингапур к пустому зданию на кольцевой улице неподалеку от Бахру-роуд, и во время этой поездки ему представлялось, что он стоит в открытой машине, едущей по Пятой авеню. Ленты серпантина и тучи конфетти, словно струи и капли дождя, рушатся на него и всех других владык земли под оглушительный рев толпы, запрудившей тротуары.

И Биверс, и Пул, и Пумо, и Андерхилл, и Тату Тиано, и Питерс, и милый Спэнки Би, и все остальные, все повелители земли – кто сможет пережить день их пришествия? Ибо узрите – землю покроет тьма! И мальчик-юрист, Тед Банди, и Хуан Корона, который воевал, и тот, кто в Чикаго одевался как клоун, и Джон Уэйн Гэйси, и сын Сэма, и Уэйн Уильямс из Атланты, и убийца зебры, и те, кто оставил своих жертв на склонах холмов, и коротышка из фильма «Риллингтон Плейс, дом 10», и Лукас – а этот, пожалуй, был величайшим из них. Воители небесные, настал ваш день. Шагая со всеми, кого никогда не поймают, со всеми, кто явит миру достойные лица, живя в скромности, переезжая из города в город, оплачивая их счета, храня самые сокровенные тайны.

Огонь очищения.

Коко влез через окно подвала и увидел своего отца, неистового и раздражительного, cидящего на упаковочном ящике.

– Идиот проклятый, – сказал отец. – Ты чересчур самонадеян. Думаешь, они в честь кого-то навроде тебя когда-нибудь устроят парад? Ни одна часть животного не пропадает понапрасну.

Он разложил деньги прямо на грязном полу, и это сработало:

– Ничто не заменит доброго масла, – заулыбавшись, проговорил старик, и Коко закрыл глаза и увидел вереницу бредущих мимо слонов, кивающих ему с торжественным одобрением.

На раскатанный спальный мешок он бросил паспорта Роберто Ортиса и разложил пять карт со стоящим на задних ногах слоном так, чтобы были видны имена на них. Затем, порывшись в коробке с бумагами, отыскал номер американского журнала «Нью-Йорк», который прихватил из вестибюля отеля через два дня после парада в честь возвращения заложников. Под названием журнала полыхал огнем заголовок: «Десять новых „горячих точек“».

«Горячие точки» – это Я-Тук, Хюэ, Дананг. И еще «Сайгон». Вот она, новая «горячая точка» – «Сайгон». Журнал автоматически открылся на анонсируемой статье: фотография и несколько параграфов о новой «горячей точке». (Там ел мэр.)

В своем новом костюме Коко растянулся на полу и раздумчиво вглядывался в фотографию новой «горячей точки». На фоне белых стен покачивались пышные пальмовые ветви. Официанты-вьетнамцы в белых рубахах сновали меж занятыми сплошь столиками, двигаясь так быстро, что на снимке запечатлелись нечеткими светлыми мазками. Коко слышал громкие голоса, бряцанье вилок и ножей по фарфору. Хлопали пробки. На переднем плане снимка Тина Пумо стоял, прислонившись к стойке своего бара и состроив рожицу, и вдруг Пумо-Пума ожил, высунулся прямо из фотографии и заговорил с Коко голосом, отчетливо слышимым на фоне шума его ресторана, – так соло саксофона выделяется на фоне аккомпанемента джаз-оркестра.

Пумо сказал:

– Не осуждай меня, Коко.

Пумо был смертельно напуган.

Именно так все они говорят, когда стоят на пороге двери в вечность.

– Я все понимаю, Тина, – сказал Коко маленькому испуганному человеку на фотографии.

В статье рассказывалось о том, что в «Сайгоне» подают одни из самых разнообразных и аутентичных вьетнамских блюд в Нью-Йорке. Клиентура, как правило, молодая, тусовочная и шумная. Вкус подаваемой здесь утки «потусторонний», а супы все до одного «божественны».

– Ты мне вот что скажи, Тина, – попросил Коко. – Что это за херню тут пишут – «божественны»? Ты всерьез полагаешь, что суп можно назвать «божественным»?

Тина промокнул бровь хрустким белым носовым платком и утянулся обратно в фотографию.

А вот и они – адрес да номер телефона новой «горячей точки», выведенные праздным и округлым шелестом курсива.

В кресло рядом с Коко в четвертом ряду салона первого класса сел мужчина, огляделся по сторонам и пристегнулся. Коко прикрыл глаза и увидел, как с бездонного холодного неба падает снег на панцирь древнего льда в сотни футов толщиной. В заштрихованной снегопадом дали маячат обломанные клыки ледников. И над скованной стужей пустыней парит невидимый Бог, страстно жаждущий утолить свой гнев.

Ты знаешь то, что знаешь. Лет сорока, может, чуть за сорок. Густые, мягкие белокурые волосы мажора, изящные очки с дымчато-коричневыми стеклами, грубое лицо. Крупные руки мясника держат вчерашний выпуск «Нью-Йорк таймс». Костюм за шесть сотен долларов.

Самолет вырулил на взлетную полосу, разбежался и мягко поднялся в воздух, завистливые присосавшиеся рты и пальцы унесло назад, нос самолета нацелился на запад, в сторону Сан-Франциско. Сосед Коко – преуспевающий делец с руками мясника.

Светлая крачка[63] расправляет крылья на лицевой стороне сингапурской долларовой банкноты. Черная полоска окраса, словно маска налетчика, маскирует ее глаза, а позади птицы вихрь пересекающихся окружностей, точно изобары циклонов. Птица в ужасе взмахнула крыльями, и тьма накрыла землю.

Мистер Лукас? Мистер Банди?

Банковские операции, говорит сосед. Инвестиционно-банковская деятельность. В Сингапуре у нас работы по горло.

У меня тоже.

Чертовски приятное место этот Сингапур. Но если занимаешься денежными операциями, то горячее – в прямом смысле.

Ага, еще одна из новых «горячих точек».

– Бобби, чего бы вы хотели выпить? – спрашивает меня бортпроводница.

– Водку, очень холодную.

– Мистер Дикерсон?

Мистер Дикерсон возжелал пивка «Миллер хай лайф».

Во Вьетнаме мы так прикалывались: «Водка-мартини со льдом, поменьше вермута, поменьше оливок, поменьше льда».

О, вам не довелось бывать во Вьетнаме?

Возможно, прозвучит странно, однако вы упустили колоссальный опыт. Я это не к тому, что сам не прочь бы туда вернуться. Боже упаси! К тому же вы, наверное, были за противную сторону, а? Без обид, сейчас-то мы все по одну сторону: воля Божья так непредсказуема… Но я на все марши протеста выходил с М-16, ха-ха.

А зовут меня Бобби Ортис. Занимаюсь туристическим бизнесом.

Билл? Рад познакомиться, Билл. Да, перелет долгий, можем даже успеть подружиться.

Ясное дело. Принесите, пожалуйста, еще одну водку и одно пиво для моего доброго приятеля Билли.

Что? Да, я был в Первом корпусе, около демилитаризованной зоны, неподалеку от Хюэ.

Хочешь, покажу фокус, которому научился во Вьетнаме? Впрочем, приберегу-ка я пока его, покажу потом, тебе точно понравится.

Бобби и Билл Дикерсон расправились с принесенной пищей в дружеском молчании. Время стремительно крутилось назад – или вперед?

– В карты играешь? – спросил Коко.

Дикерсон глянул на него, остановив вилку на полпути ко рту.

– Бывает. Но не по-крупному.

– А хочешь небольшое пари?

– Зависит от ставки. – Дикерсон наконец донес до рта вилку с кусочком курицы.

– Хотя… нет, лучше не стоит, слишком уж оно мудреное. Забудь.

– Да ладно, «забудь», – уперся Дикерсон. – Сам же предложил, а теперь на попятную?

О, Коко Билли Дикерсон понравился. Красивый голубой льняной костюм, красивые очки в тонкой оправе, красивый крупный «Ролекс» на руке. Билли Дикерсон играл в ракетбол, Билли Дикерсон носил на лбу спортивную повязку и обладал хлестким ударом закрытой стороной ракетки – отличный противник.

– Я, наверное, вспомнил об этом, потому что оказался в самолете. Мы проделывали такие штуки во Вьетнаме.

Взгляд старины Билли недвусмысленно отразил заинтересованность.

– Когда попали в зону высадки.

– Зону высадки?

– Именно. Видишь ли, зоны высадки сильно отличались. В одних было просто офигительно, в других же – скукотища, как в разгар церковного пикника в штате Небраска. В общем, мы коротали время, делая ставки на безвозвратные потери.

– То есть ставили на потери убитыми? В смысле, на тех, кто, как раньше выражались военные, «купил ферму»[64]?

«„Купил ферму“. Ишь ты, красавчик».

– Скорее на то, если кого-то из нас убьют. Вот скажи, сколько сейчас денег в твоем бумажнике?

– Больше, чем обычно, – ответил Билли.

– Сотен пять, шесть?

– Поменьше.

– Ну, пусть будет две сотни. Если в аэропорту Сан-Франциско кто-нибудь умрет, пока мы будем находиться внутри терминала, ты платишь мне две сотни. Если нет – я дам сотню тебе.

– Ты дашь мне два к одному в случае, если кто-то умрет в аэропорту, пока мы будем проходить таможню, получать багаж и все такое?

– Ну да.

– Ни разу не видел, чтобы кто-нибудь отправился к праотцам прямо из аэропорта, – Билли с улыбкой помотал головой, готовый согласиться на пари.

– Зато я видел, – сказал Коко. – По случаю…

– Ну, что ж, тогда по рукам, – согласился Билли, и они обменялись рукопожатием.

Через некоторое время Леди Дахау опустила киноэкран. Большая часть светильников над креслами погасла. Билли Дикерсон закрыл «Мегатрендс», откинул спинку сиденья и заснул.

Коко попросил Леди Дахау принести еще одну водку и тоже откинул спинку, приготовившись смотреть фильм.

Хороший парень Джеймс Бонд увидел Коко, едва появился на экране. (Плохой Джеймс Бонд был тормознутым англичанином, слегка похожим на их медика Питерса, что погиб в разбившемся вертолете. А хороший Джеймс Бонд внешне смахивал на Тину Пумо.) Он подошел прямо к камере и обратился к Коко с едва заметной улыбкой:

– Ты в полном порядке, беспокоиться тебе не о чем. Каждый делает то, что делать должен. Ты молодец, правильно повел себя со своим новым другом. А теперь вспомни…

Атака справа? Атака слева? Оружие к бою!

«Добрый день, джентльмены, добро пожаловать в Республику Южный Вьетнам. Сегодня третье ноября тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, местное время пятнадцать двадцать. Сейчас вас доставят в Бинь Лонг, в центр подготовки пополнений, где каждый получит назначение в свое подразделение».

Вспомни темень в палатках. Вспомни железные шкафчики. Вспомни москитные сетки на т-образных балках. Вспомни заляпанные грязью полы. Вспомни, как были похожи на пещерные капающие своды палатки.

Джентльмены, отныне вы часть огромной машины смерти.

Вот ваше оружие. Оно может помочь вам сохранить жизнь.

Великодушие, милосердие, уравновешенность.

Коко увидел слона, шагающего по широкой улице цивилизованного европейского города. Слон, втиснутый в застегнутый на все пуговицы элегантный костюм зеленого цвета, снимал шляпу перед идущими ему навстречу очаровательными дамами. Коко улыбнулся Джеймсу Бонду, который выскочил из своей шикарной машины, взглянул Коко прямо в глаза и тихим и округлым курсивом произнес:

– Пришло время вновь встретиться со слоном, Коко.

Спустя долгое-долгое время они с ручной кладью в руках стояли в проходе и ждали, когда Леди Дахау откроет дверь. Прямо перед Коко на уровне глаз маячил пиджак от синего льняного костюма Билли Дикерсона, весь в паутинке больших и маленьких складок, казавшихся такими уютными, легкими и непринужденными, что хотелось помяться самому – легко и непринужденно. Подняв взгляд повыше, Коко увидел растрепавшиеся светлые волосы Билли Дикерсона над идеальным воротником льняного пиджака. От старого доброго Билла приятно веяло мылом и средством после бритья: в это утро полчаса назад он уединился в туалете почти на полчаса, в то время как безвременье вдруг превратилось в местное время в Сан-Франциско.

– Бобби, – Дикерсон глянул через плечо на Коко, – если хочешь отменить наше пари, то я не против. Чумовое оно какое-то…

– Сделай одолжение, – отозвался Коко.

Леди Дахау дождалась сигнала и открыла дверь.

Они ступили в коридор холодного огня. Путь им указали ангелы, махнув пылающими мечами. Коко услышал отзвуки далекой перестрелки – знак того, что в принципе ничего серьезного не происходит: просто Железный Дровосек отправил нескольких парней израсходовать часть денег налогоплательщиков, выделенных на этот месяц. Холодный огонь, застывший узорно, как камень, колыхался под ногами. Здравствуй снова, Америка. Ангелы с пламенеющими мечами и калеными улыбками.

– А помнишь, я обещал тебе фокус?

Дикерсон кивнул, вопросительно выгнув бровь, и они с Коко зашагали к зоне выдачи багажа. Мало-помалу ангелы с пылающими мечами утрачивали свою божественность, превращаясь в бортпроводниц в форме, тянущих за выдвижные ручки сумки на колесиках. Под ногами завитки холодного пламени застыли ледяными узорами.

Коридор шел прямо ярдов двадцать и с уклоном заворачивал направо. Повернули направо и они.

– Ну наконец-то туалет! – воскликнул Дикерсон, прибавил шагу и толкнул плечом дверь.

Улыбаясь, Коко прогулочным шагом последовал за ним; воображение нарисовало ему пустое бело-кафельное помещение.

Мимо прошла женщина в ярко-желтом платье, и от нее повеяло таким знакомым ароматом вечности – горячим и кровавым. На мгновение в руке ее ослепительно сверкнул меч. Он толкнул дверь мужского туалета, и ему пришлось переложить свою сумку в другую руку, чтобы открыть вторую дверь, что была за первой.

У одной из раковин мыл руки лысый мужчина. Склонившись над соседней раковиной, мужчина без рубашки соскабливал пену с лица синим пластиковым станком. Коко весь подобрался. Старина Билли стоял в дальнем конце длинного ряда писсуаров, половина из которых были заняты.

Коко видел в зеркале его напряженное, обеспокоенное лицо.

Он подошел к первому писсуару и сделал вид, будто мочится, а на самом деле дожидаясь, пока все уйдут и оставят его с Дикерсоном наедине. Внутри него будто что-то освободилось, распрямилось, словно пружина, под ребрами завибрировало и затрепетало, голова закружилась, и он покачнулся.

На несколько мгновений он вдруг увидел себя в Гондурасе: его работа либо завершена, либо должен начаться новый ее этап. Под огромным безжалостным солнцем маленькие люди с кирпичного цвета кожей толпились вокруг комичного вида провинциального аэропорта: полуразвалившиеся лачуги, бездельничающие полицейские, разморенно дремлющие дворняги.

Дикерсон вжикнул молнией, быстро перешел к раковине, подставил руки под струю воды, а затем – воздуха из сушилки и вышел из туалета за мгновение до возвращения в туалет Коко.

Он заторопился к выходу. Освободившееся в груди нечто трепетало в груди, болезненно колотясь по ребрам.

Дикерсон быстрым шагом входил в просторное помещение, где багажные карусели, словно вулканы, кружили, толкая чемоданы по ребристым черным жерлам. У второй карусели собрались почти все пассажиры их рейса. Тварь в груди Коко скользнула вниз, в желудок, а оттуда разъяренной пчелой влетела в кишечник.

Обливаясь потом, Коко пробирался через толпу ожидающих багажа пассажиров и отделявших его от Дикерсона. Легонько, едва ли не благоговейно, он провел пальцами по тонкому льняному рукаву, укрывавшему левую руку Дикерсона.

– Знаешь, Бобби, мне, честно говоря, даже неловко, – проговорил Дикерсон, наклонившись и подхватывая с ленты транспортера большой чемодан «Виттон».

Коко знал наверняка: такой чемодан выбирала для него женщина.

– Я про нашу сделку. Восемьдесят шесть, и по рукам, пойдет?

Коко с несчастным видом кивнул. Его собственный потрепанный чемодан на ленте пока не просматривался. Все вокруг как бы размылось по краям, словно в помещении висела легкая дымка. Высокая черноволосая женщина, которая на самом деле была живым мечом, подхватила крошечный чемоданчик с ленты и – Коко увидел сквозь струящуюся вниз дымку – улыбнулась Дикерсону.

– Счастливо! – попрощался Дикерсон.

К Дикерсону безошибочно подошел человек в форме и, задав лишь пару вопросов, пропустил через зону таможенного контроля, после чего Бобби проследовал к окошку проверки паспортов.

Слегка заторможенный, Коко увидел, как его собственный чемодан стукнулся о бортик карусели и заскользил мимо, прежде чем он догадался снять его с ленты. Он безучастно наблюдал, как удаляется и неуклонно съедается расстоянием тело Дикерсона, проходящего уже через дверь с надписью «Выход к транспорту».

На таможенном контроле инспектор назвал его «мистер Ортис» и проверил распоротую подкладку чемодана в поисках бриллиантов или героина.

В зоне иммиграционного контроля он увидел за плечами стоявшего за стойкой офицера проклевывающиеся ростки огненных крыльев. Чиновник проштамповал его паспорт и поприветствовал возвращение в страну. Коко поспешно схватил свой старенький чемодан и сумку и бегом припустил к ближайшему туалету. Очутившись за дверью, он бросил вещи, заскочил в открытую кабинку и едва успел усесться на стульчак, как кишечник опорожнился, затем еще раз. Огонь бил струей, истекал из него. На мгновение Коко показалось, будто его желудок пронзило длинной иглой. Почти сразу же он наклонился вперед, и его стошнило прямо под ноги. Забыв о брошенных чемодане и сумке, невидящим взглядом уставившись перед собой, он еще долго сидел в облаке собственной вони.

Наконец он вытерся, переместился к раковине, умыл лицо, вымыл руки и сунул голову под холодную струю.

Коко забрал свой багаж, вышел на улицу и стал поджидать автобус к терминалу, откуда должен вылететь его самолет в Нью-Йорк. Воздух благоухал какой-то химией и механизмами: все вокруг казалось двухмерным, бесцветным, выхолощенным.

Во втором терминале Коко отыскал бар и заказал пива. Время остановилось, чувствовал он, лишь затем, чтобы вновь пробудить его к жизни. Его дыхание сделалось неглубоким и слегка учащенным. В голове, в области лба, ощущалось светлое опустошение и легкость – словно донимала несильная боль и только что отпустила. Он очень мало помнил из того, что приключилось с ним за последние двадцать четыре часа.

Леди Дахау он помнил.

Джентльмены, отныне вы часть огромной машины смерти.

За десять минут до объявления о посадке Коко отправился к своему выходу и там стоял, глядя в окно, – скромный, малоприметный мужчина, увидевший слона в костюме и шляпе, поднимающегося на дыбы из широкой лужи темной крови. Пассажиров первого класса пригласили проследовать на посадку в самолет, и Коко прошел на борт и занял свое место. Бортпроводницу он попросил называть его Бобби.

А затем все как будто наладилось. Трепет и сладостное предвкушение вновь ожили в его груди, потому что низенький и пухлый мужчина лет тридцати с небольшим бросил дипломат на крайнее у прохода сиденье, движением плеч скинул рюкзачок и положил его рядом с дипломатом, снял пиджак, явив миру полосатую рубашку и темно-синие подтяжки, и щелчком пальцев дал знак бортпроводнице забрать у него пиджак. Мужчина сунул рюкзак на багажную полку и втиснулся в сиденье. Нахмурившись, он посмотрел на Коко и принялся рыться в содержимом дипломата.

– Полагаю, вы человек не азартный… – заговорил с ним Коко.

14. Воспоминания о Драконовой долине

1

Майкл Пул стоял у окна своего номера и с каким-то тревожным ощущением свободы смотрел на раскинувшийся внизу изумительно зеленый, удивительно аккуратный простор Сингапура, разительно отличающийся от того, что он ожидал увидеть здесь, на Востоке. Вдалеке тянулись к небу высокие чистые белые высотки – их комплекс будто бы пересадили сюда из делового центра Нью-Йорка. Ничто другое здесь даже отдаленно не напоминало Манхэттен. Деревья, раскидистые кроны которых казались сочными и съедобными будто овощи, заполняли большую часть пространства между отелем и высокими белыми зданиями, а поскольку номер Майкла располагался много выше макушек этих деревьев, вся растительность казалась отсюда живым кудрявым ковром. Меж обширных засаженных зеленью участков пролегали широкие чистые дороги с безупречным покрытием. По этим идеальным дорогам скользили дорогие машины – «ягуаров» и «мерседесов» среди них было столько же, сколько на Родео-драйв. Здесь и там в просветах крон мелькали крошечные фигурки людей, шагающих по широким аллеям. Ближе к отелю зеленые склоны холмов занимали бунгало с розовыми или кремовыми оштукатуренными стенами, широкими террасами, колоннами и черепичными крышами. У некоторых имелись открытые внутренние дворики, и в одном из них Майкл рассмотрел коренастую женщину в ярко-желтом халате, развешивавшую выстиранное белье. Совсем рядом, не скрытые деревьями, искрились на солнце бассейны этого и других отелей – словно крошечные лесные озера, увиденные из иллюминатора самолета. Полосатый красно-синий навес обрамлял самый дальний бассейн, где по-собачьи плавала женщина; у среднего бармен в черной куртке готовил к открытию свой бар. Рядом с ближайшим к отелю Майкла бассейном мальчик-китаец тянул стопку толстых матрацев к ряду пустых лежаков из красноватой древесины.

Роскошный город и удивил его, и обнадежил, и взволновал больше, чем он готов был признать. Майкл даже невольно чуть подался к окну, словно готовый полететь в эту зеленую даль. Все там, внизу, казалось теплым на ощупь. Сингапур в его воображении представлял собой сочетание Хюэ и Чайна-тауна с обобщенным мазком уличных торговцев едой и велорикш. Он рисовал себе подобие Сайгона – города, который он видел лишь мельком и который ему не понравился. (Как не нравился тот и большинству побывавших в Сайгоне солдат.) Сейчас же, просто глядя на эти ровные сектора зеленых крон, аккуратные рифленые крыши, тропические бунгало и сверкающие бассейны, Майкл почувствовал себя намного лучше.

Без сомнения, сейчас он находился где-то… не в своей жизни – ему удалось вырваться из нее, и до этого мгновения он не осознавал, насколько сильно желал или нуждался в этом шаге. Сейчас ему хотелось побродить под пышными кронами этих деревьев, погулять по широким аллеям и насладиться благоухающим цветами воздухом, который он помнил с момента их прибытия в сингапурский аэропорт Чанги.

В этот момент зазвонил телефон. Майкл взял трубку, уверенный, что на другом конце линии услышит Джуди.

– Доброе утро, джентльмены, и добро пожаловать в Республику Сингапур, – проговорила трубка голосом Гарри Биверса. – На испытанном надежном «ролексе» сейчас девять часов тринадцать минут. Вам надлежит явиться в кофейню, где перед каждым будет поставлена своя задача… Хочешь, удивлю?

Майкл промолчал.

– В телефонном справочнике Сингапура имя Т. Андерхилл отсутствует.

Чуть больше часа спустя они шагали по Орчард-роуд. Пул нес конверт, набитый фотографиями Андерхилла с обложек книг; Биверс, карман пиджака которого оттопыривал «Кодак инстаматик», неуклюже пытался на ходу рассмотреть что-то на карте путеводителя по Сингапуру, а Конор Линклейтер шагал вместе со всеми, сутулясь и сунув руки глубоко в карманы, и не нес ничего. Во время завтрака они решили провести утро как обычные туристы и попытаться пройти на своих двоих по Сингапуру столько, сколько хватит сил, – «проникнуться духом города», как сказал Биверс.

Эта часть Сингапура казалась такой же пресной и безвредной, как их завтрак в кофейне. Чего не удалось рассмотреть из окна своего номера доктору Пулу – так это того, что город имеет очень много общего с дьюти-фри-зоной крупного аэропорта. Каждое строение, если это только не гостиница, было либо офисным зданием, либо банком, либо торговым центром, причем последние, преимущественно трех-четырехэтажные, составляли абсолютное большинство. Гигантский постер на самом верхнем этаже еще строящегося здания изображал бизнесмена-американца, беседующего с сингапурским банкиром-китайцем. В круг над головой американца были вписаны слова: «Я с радостью узнал о фантастической прибыли, которую могу получить, инвестируя свои деньги в Сингапур!» На что китайский банкир отвечал: «С нашей выгодной инвестиционной программой для наших зарубежных друзей никогда не поздно принять участие в экономическом чуде Сингапура!»

В любой момент – хоть прямо сейчас – можно зайти в магазин со стеклянным фасадом и купить фото- или видеокамеры либо стереоаппаратуру. Напротив, по ту сторону шестиполосной улицы, расположился торговый центр «Орчард Тауэрс»: поднявшись по пролету мраморных ступеней, вы можете заглянуть на выбор в любой из семи магазинов, предлагавших камеры, стерео, электробритвы и электронные калькуляторы. А рядом через дорогу, слегка напоминая зиккурат, стоит торговый центр «Дальний Восток», над которым натянут длинный красный баннер со словами: «Гонг Хей Фат Чой»[65]: совсем недавно праздновался китайский Новый год. Рядом с «Орчард Тауэрс» расположился отель «Хилтон», на террасе которого завтракали степенные американцы. Далее располагался «Сингапур форум», перед которым невысокий крепыш-малаец с лицом Уильяма Бендикса[66] поливал из шланга каменные плиты тротуара. Далеко вверх на склоне холма они увидели садовника, трудившегося над тем, чтобы территория «Шангри-Ла» оставалась такой же безупречной, как центральный корт на Уимблдоне. А дальше по Орчард-роуд тянулись торговый центр «Лаки плаза», отели «Айрана» и «Мандарин».

– Такое ощущение, – сказал Конор Линклейтер, – будто в один прекрасный день Уолт Дисней сошел с ума и сказал: «К черту детишек, давайте лучше изобретем Сингапур и просто станем рубить капусту».

Когда они проходили мимо «Просперити тэйлор шоп», из него вышел ухмыляющийся маленький человечек и направился следом за ними, пытаясь зазвать в магазин и что-нибудь приобрести.

– Вижу, вы парни крутые! – сказал он, протащившись за ними первые полквартала. – Мы дадим вам скидку десять процентов. Лучшего предложения вам не сыскать во всем городе. – После того как они практически миновали большой перекресток на Клеймор-Хилл, он сделался более назойливым. – Так и быть, гарантирую скидку в двадцать пять процентов! Опустить цену ниже я просто не могу!

– Костюмы нам не нужны, – сказал ему Конор. – Мы не ищем костюмы. Отвяжись.

– Неужели вам не хочется хорошо выглядеть? – спросил портной. – Что с вами не так, мужчины? Нравится выглядеть как туристы? Только на минутку загляните в мой магазин – и выйдете из него утонченными джентльменами, да еще получите скидку в двадцать пять процентов.

– Да я и так выгляжу как утонченный джентльмен.

– А я могу сделать так, что будете выглядеть просто блестяще! – не унимался портной. – То, во что вы сейчас одеты, обошлось вам в три-четыре сотни долларов, я же за эту цену дам вам костюм в три раза лучше!

Биверс, нетерпеливо шагавший по тротуару, резко остановился. Выражение неприкрытого изумления на его лице стало для Майкла Пула (и, как он полагал, для Конора – тоже) прямо-таки рождественским сюрпризом.

– С моей помощью вы преобразитесь и станете выглядеть, как завсегдатай Сэвил Роу[67],– говорил портной, круглолицый китаец за пятьдесят в белой рубашке и черных брюках. – За костюм, который стоит шестьсот пятьдесят долларов, я попрошу всего триста семьдесят пять. Цена со скидкой пятьсот, я сбавлю цену еще на четверть. Триста семьдесят пять – это несколько отличных ужинов в «Четырех сезонах». Вы же адвокат, да? Когда окажетесь перед Верховным судом, на вас обратят внимание не только потому, что вы выиграете дело, все станут ахать: «Откуда у вас такой костюм? Должно быть, из ателье пошива „Просперити“, хозяин которого Винь Чонг»!

– Да не хочу я покупать костюм, – сказал Биверс с лукавым выражением лица.

– Костюм вам просто необходим.

Биверс резким движением выудил из кармана фотоаппарат и, вытянув вперед руку с камерой, словно стреляя, сделал несколько снимков китайца. Портной с усмешкой позировал ему.

– Почему бы вам не пристать к одному из этих парней вместо меня? А еще лучше – вернуться в свое ателье?

– Самые низкие цены! – Портного уже трясло от едва сдерживаемого веселья. – Триста пятьдесят долларов. Ниже не могу – не хватит оплатить аренду. Если сброшу еще – станут голодать дети.

Биверс сунул камеру в карман и повернулся к Майклу с видом животного, попавшего в капкан.

– Похоже, этот тип знает все, – сказал Майкл. – Может, спросить у него про Андерхилла?

– Так покажи ему фото!

Майкл вытащил из-под руки конверт с фотографиями и открыл его.

– Мы сотрудники полиции из Нью-Йорка, – сказал Биверс.

– Вы адвокат, – возразил портной.

– Скажите-ка, видели ли вы когда-нибудь этого человека? Майк, покажи ему фото!

Майкл вынул из конверта один из снимков и в вытянутой руке показал портному.

– Знаете его? – спросил Биверс. – Вспомните, видели ли его раньше?

– Этого человека я никогда не видел, – ответил портной. – Для меня было бы честью встретиться с этим человеком, да только он не смог бы заплатить мне даже минимальную цену.

– Почему же? – спросил Майкл.

– Слишком артистичная натура, – сказал портной.

Майкл улыбнулся и не успел убрать фотографию в конверт, когда портной наклонился вперед и выхватил снимок.

– Дайте мне фото? У вас еще много, а?

– Врет он, – сказал Биверс. – Вы лжете. Где этот человек? Можете отвести нас к нему?

– Это фото знаменитости, – сказал портной.

– Он просто хочет заполучить фото, – сказал Майкл Биверсу.

Конор хлопнул китайца по спине и громко рассмеялся.

– «Просто хочет заполучить фото» – это ты о чем?

– Повесить на стенку, – сказал портной.

Майкл вручил ему фотографию.

Портной сунул снимок под мышку и захихикал:

– Большое спасибо!

Он развернулся и по широкому тротуару отправился восвояси. Хорошо одетые китайские мужчины и женщины неспешно шагали к ним под нависающими деревьями. Большинство мужчин были в синих костюмах, аккуратно повязанных галстуках и солнцезащитных очках и выглядели, как тот банкир с плаката. Женщины были хрупкими и хорошенькими, все в платьях. Пул осознал, что он, Биверс и Конор здесь представляли расовое меньшинство из трех человек. Далеко впереди аллеи, рядом с плакатом, запечатлевшим сурово хмурящегося Чака Норриса в окружении языков пламени и множества иероглифов, лениво брела китайская девочка-подросток, рассеянно заглядывая в витрины магазинов. На ней была, по-видимому, школьная форма: плоская белая шляпка с широкими полями, белая матроска с черным галстучком и свободная черная юбка. Затем позади нее открылась взгляду целая стайка так же одетых девчушек – словно выводок утят. Через дорогу рядом с постером, рекламирующим гамбургеры «Макдоналдс», виднелся квадратный белый знак, призывающий «Говорите на мандаринском – помогите своему правительству». Неожиданно Пул ощутил сильный запах духов, словно окунулся в облако аромата невидимого экзотического цветка, и без всякой причины вдруг почувствовал себя непомерно счастливым.

– Раз уж мы собрались искать Буги-стрит, о которой частенько рассказывал Андерхилл, почему бы нам не взять такси? – предложил он. – Мы же в цивилизованной стране.

2

Ужаленный осознанием знакомого кошмара, Тина Пумо проснулся, как ему показалось, в полной темноте. Громко билось сердце. Он, наверное, кричал, мелькнула мысль, или издал какой-нибудь звук, прежде чем проснуться, но Мэгги безмятежно спала рядом. Он поднял руку, взглянул на светящийся циферблат часов: три двадцать пять ночи.

Тина понял, что пропало со стола. Если бы Дракула не сдвигала все со своих привычных мест, он бы сразу заметил пропажу; к тому же, будь следующие после взлома два дня обычными рабочими, он бы понял все, едва усевшись за рабочий стол. Но эти два дня были какими угодно, только не нормальными: по меньшей мере половину каждого из них он проводил внизу со строителями, подрядчиками, плотниками и дезинсекторами. По-видимому, избавить кухню «Сайгона» от оккупировавших ее насекомых в конце концов удалось, но дезинсектор все еще находился в состоянии, сильно смахивающем на эйфорию от количества, разнообразия и живучести букашек, которых ему пришлось истребить. По нескольку часов в день уходило на то, чтобы убедить Молли Уитт, его архитектора, что она проектирует всего лишь кухню и расширенный обеденный зал, а не высокотехнологичный операционный зал. Остальное время он провел с Мэгги, рассказывая ей о себе столько, сколько никому и никогда не рассказывал в жизни.

Пумо не оставляло ощущение, будто Мэгги за два неполных дня проделала трудный путь к тому, чтобы вытащить его из той скорлупы, в которую он, едва сознавая это, заключил себя сам.

В какой-то мере он лишь начинал догадываться, что оболочка эта сформировалась во Вьетнаме. Пумо чувствовал стыд и унижение от этого нового знания: Дракула жутко напугала его, вновь пробудив к жизни чувства, которые, как он с гордостью – но тщетно – надеялся, ему удалось скинуть с себя вместе с военной формой. Пумо с уверенностью полагал, что вьетнамский глубокий болезненный след в душе могли позволить себе другие – только не он. И потому прежде чувствовал себя на эмоционально безопасном расстоянии от всего, что с ним там произошло. Оставив армию, он продолжил жить своей жизнью. Как практически любому другому ветерану, ему пришлось пережить период неустроенности и осознания бесцельности жизни, когда казалось, что его просто влечет по течению. Но период этот завершился шесть лет назад, когда он сделал первый шаг – приобрел «Сайгон». И да, это правда: он продолжал свои «путешествия» от девушки к девушке, и, по мере того как становился старше он, девушки делались моложе, оставаясь в том же возрасте. Пумо влюблялся в очертания их губ, или форму их предплечий, или гармонию между их икрами и бедрами; он влюблялся в то, как колыхались их волосы, или в то, какими глазами девушки смотрели на него. До того момента, думал теперь Пумо, когда его остановила Мэгги Ла, он влюблялся во все внешнее – в то, что видел в облике человека, не чувствуя самого человека.

– По-твоему, реально существует такой момент, в котором заканчивается тогда и начинается сейчас? – как-то спросила его Мэгги. – Разве ты не знаешь, что в глубине души вещи, с тобой происходящие, никогда не перестают происходить с тобой потом?

Пумо пришло в голову, что Мэгги может думать так, потому что она китаянка, но о своем предположении умолчал.

– Человек не в силах избавиться, уйти от прошлого, как ты, по-твоему, ушел от Вьетнама, – сказала она ему. – На твоих глазах каждый день убивали твоих друзей, а ведь ты был тогда еще совсем мальчишкой. Теперь же, получив незначительную трепку, ты боишься лифтов, боишься подземки, темных улиц и еще бог знает чего. Тебе не кажется, что существует некая связь?

– Кажется, – согласился он. – Но как можешь знать об этом ты, Мэгги?

– Об этом знают все, Тина, – сказала она. – За исключением на удивление большого количества мужчин-американцев среднего возраста, действительно верящих, что люди способны начать жизнь сначала, что прошлое умирает, а будущее начинается с чистого листа и что такие убеждения добродетельны и высоконравственны.

Сейчас Пумо осторожно поднялся с постели. Мэгги не пошевелилась, и дыхание ее оставалось размеренным и спокойным. Он должен еще раз взглянуть на свой стол и убедиться в правильности своей догадки насчет того, что именно исчезло. Сердце его билось по-прежнему учащенно, и собственное дыхание казалось чересчур громким. В темноте он крадучись пересек спальню. Едва он взялся за дверную ручку, как перед мысленным взором возникла Дракула, поджидающая его по другую сторону двери. Лицо его покрылось потом.

– Тина? – прозвенел из спальни хрустальный и тихий, чуть громче дыхания, голосок Мэгги.

Пумо застыл в темноте пустого коридора. Никого там не было, словно голос Мэгги помог рассеять угрозу.

– Я знаю, что пропало, – сказал он. – Схожу проверю. Извини, что разбудил.

– Ничего…

В голове гулко отдавался пульс, и все еще немного дрожали колени. Если он простоит на этом месте еще несколько секунд, Мэгги поймет, что что-то не так. Ей даже может прийти в голову подняться с постели, чтобы помочь ему. Пумо спустился в гостиную и потянул за шнур выключателя верхнего света. Как большинство комнат, в которых бываешь в основном в дневное время, гостиная показалась Пумо жутковатой – будто все здесь до мелочей заменили точными копиями. Пумо пересек комнату, взошел по ступенькам на возвышение и уселся за письменный стол.

Так и есть: того, о чем он вспомнил, здесь не было. Он заглянул под телефон и автоответчик. Сдвинул в сторону чековые книжки и поднял стопки счетов-фактур и квитанций. Посмотрел за коробками с канцелярскими резинками и бумажными салфетками. Ничего. Искомого не могли скрыть ни баночки с витаминами бок о бок с электрической точилкой для карандашей, ни две коробки карандашей «Блэкуинг» рядом с ней… Все ясно: украли.

Желая окончательно убедиться, Пумо посмотрел под столом, перегнулся взглянуть за столешницей, порылся в корзине для бумаг: множество скомканных салфеток, старый выпуск «Вилледж войс», обертка из-под батончика «Квакер оутс гранола бар», просительные письма от благотворительных организаций, продуктовые, премиальные купоны из бакалейной лавки, несколько невскрытых конвертов, обклеенных стикерами о том, что он уже выиграл ценный приз, ватный шарик и пломба-наклейка от баночки с витаминами.

Склонившись над корзиной, Пумо поднял взгляд и увидел Мэгги на пороге гостиной. Руки ее висели по бокам, лицо казалось сонным.

– Уверен, я выгляжу психом, – сказал ей Пумо. – Но я был прав.

– Что пропало?

– Погоди секундочку, сейчас скажу, только подумаю чуток…

– Что, плохо дело?

– Пока не знаю, – он выпрямился. Страшная усталость ощущалась в теле, но не в рассудке. Сойдя по ступеням, он направился к Мэгги.

– Надеюсь, все не так плохо, – проговорила она.

– Не идет у меня из головы человек по имени М. О. Денглер…

– Это тот, что умер в Бангкоке?

Подойдя, Тина взял Мэгги за руку, положил ее ладонь на свою и раскрыл, как опавший лист. Он опустил глаза на ее пальцы и подумал, что вот так, при взгляде сверху, они вовсе не кажутся ему узловатыми, – маленькие и тоненькие как сигареты, слегка изогнутые. Ладонь украшала паутинка из множества пересекающихся морщинок.

– Бангкок поганое место для того, чтобы умереть, – сказала Мэгги. – Меня от этого города воротит.

– Надо же, не знал, что ты бывала там, – он перевернул ее руку. Ладонь Мэгги была почти розовой, но тыльная ее сторона – почти такого же золотистого оттенка, что и все тело. Быть может, суставы пальцев лишь казались чуть крупнее, чем можно было бы ожидать. А может, просто заметно выступали косточки худенького запястья.

– А ты много чего не знаешь обо мне, – заметила Мэгги.

Оба понимали, что он готов рассказать о том, что пропало со стола, а разговор этот необходим Пумо лишь затем, чтобы переварить, осознать факт потери.

– Может, ты и в Австралии была?

– Много раз, – она взглянула на него с притворным отвращением, замаскированным под полное отсутствие выражения. – Ну, а ты, полагаю, был там на реабилитации и провел семь пьяных дней в поисках сексуальной разрядки.

– Все правильно, я находился там по приказу и ждал назначения.

– Может, погасим свет и пойдем поспим еще?

Пумо зевнул, чем немало удивил себя. Он поднял руку, потянул за шнур и погрузил их обоих в темноту.

Она повела его обратно по узкому коридору в спальню. Пумо на ощупь добрался до своей стороны кровати и забрался внутрь. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Мэгги откатилась на свой край кровати и легла, приподнявшись на локте.

– Расскажи мне о М. О. Денглере, – попросила она.

Пумо помедлил, а затем в голове как бы сама собой сложилась полностью сформированная фраза, и когда он заговорил, за ней последовали другие, всплывавшие будто по собственной воле.

– Мы торчали на каком-то заболоченном поле. Было часов шесть вечера, а с базы мы вышли часов в пять утра. Все были злы как черти, потому что потратили впустую целый день, жутко проголодались и знали, что наш новый лейтенант понятия не имел, что делает. Он прибыл буквально два дня назад и пытался произвести на нас впечатление тем, насколько он крут. Это был Биверс.

– Я так и поняла, – вставила Мэгги.

– Он додумался загнать нас на целый день в какую-то несусветную глушь искать не пойми кого. Прежний наш лейтенант сделал бы так, как должно было сделать: нас бы выкинули в одной из зон высадки, мы бы какое-то время пошарили вокруг в поисках кого-нибудь, в кого можно было пострелять, а затем вернулись в зону высадки и дождались бы, пока нас заберут вертушки. Если завязывался бой, вызываешь поддержку либо с воздуха, либо артиллерией или же отстреливаешься самостоятельно – в общем, по обстоятельствам. Открываешь ответный огонь, отражаешь удар. Именно для этого мы там и находились – отражать удары. Нас отправили туда, чтобы в нас стреляли, чтобы мы могли отстреливаться и угрохать как можно больше народу. Вот как было дело. Проще простого, если разобраться… А этот новый лейтенант, Боб Биверс, он повел себя, как… Тебя не оставляло чувство, что ты «попал». Потому что для того, чтобы открывать ответный огонь, надо знать, в ответ на что ты его открываешь. Этот новоиспеченный лейтенант, только что окончивший ROTC[68] в каком-нибудь модном колледже, вел себя так, будто он герой старого боевика или что-то в таком роде. И сам уж точно спал и видел себя героем: он возьмет в плен Хо Ши Мина, расстреляет как минимум вражескую дивизию, его имя уже отчеканено на Медале Почета. Так это, по крайней мере, выглядело со стороны.

– А когда мы доберемся до М. О. Денглера? – мягко поинтересовалась Мэгги.

– Потерпи минутку, – рассмеялся Тина. – Дело в том, что новый лейтенант, сам того не зная, вывел нас далеко за пределы нашей зоны действий. Наверное, готовясь к операции, вошел в такой раж, что неправильно прочитал карту, и поэтому Пул передавал на базу неверные координаты. Мы не могли даже определиться на местности, чего не случается никогда и ни с кем. По идее, мы возвращались к зоне высадки, а местность вокруг была абсолютно неузнаваема. Пул говорит лейтенанту: «Сколько раз сверялся со своей картой – по-моему, мы сейчас где-то в Драконовой долине», а Биверс ему, мол, ничего подобного, лучше помалкивай, дабы не нарваться на неприятности. «А то смотри, отправят во Вьетнам», – острит Андерхилл, и лейтенанта уже не на шутку бесит.

– В общем, вместо того, чтобы признать, что ошибся, и обратить все в шутку и убраться оттуда к черту, что наверняка спасло бы положение, он, глазом не моргнув и особо не задумываясь, делает еще одну ошибку. А подумать, к сожалению, там было о чем. За неделю до этого в Драконовой долине положили целую роту, и Железный Дровосек, по-видимому, готовил какую-то совместную операцию. И вот Биверс решает: поскольку наша задача провоцировать противника и отвечать на его действия и раз уж мы чудесным образом оказались в идеальном, по его мнению, для этого месте, мы должны слегка раззадорить противника. Продвинемся немного в Долину, говорит он, а Пул спрашивает разрешения определить наши реальные координаты и радировать на базу. Нет, соблюдать режим радиомолчания, – приказывает Биверс, а заодно велит ему заткнуться. Показывает всем, что Пул трусит, понимаешь?

– Биверс прикидывает, что мы должны выследить несколько вьетконговцев или, может, небольшой отряд ВНА – что и планировалось в этой долине, – и, если повезет, мы, ведомые новым героем-лейтенантом, выбьем из них все дерьмо, и нанесем противнику изрядные потери, и, обагренные кровью врага, благополучно вернемся на базу. К слову, когда мы вернулись на базу, наш герой действительно был в крови, это уж точно… Итак, он дает команду продолжить спуск в Драконову долину, и все, понимаешь, все, кроме него, уверены, что это полное безумие. Спитальны, тот еще мерзкий тип, интересуется, как долго мы собираемся продолжать в том же духе, и Биверс орет ему в ответ: «Столько, сколько надо! Здесь тебе не лагерь бойскаутов!» Денглер поворачивается ко мне и говорит: «А мне новый лейтенант нравится», а сам ухмыляется, как пацан, урвавший большой кусок пирога. Типа, Денглер в жизни не видел кого-то похожего на нашего нового лейтенанта. Они с Андерхиллом весело ржут.

– Наконец мы добрались до этой штуки навроде болотистого поля. Только-только начинало темнеть. Воздух аж гудит от жуков. Хохма, если это была хохма, закончилась. Все вымотаны. На другой стороне поля деревья – там, похоже, начинались джунгли. Посреди поля несколько голых стволов мертвых деревьев и кое-где воронки от взрывов, до краев наполненные водой. Странное чувство охватило меня в ту минуту, когда я увидел поле: словно увидел перед собой смерть. Лучше и не скажешь. Оно было похоже на чертово кладбище. И вонь! От него исходил мерзкий запах приближающейся смерти – может, ты понимаешь, что я имею в виду. Бьюсь об заклад, если пойти в приют для животных и попасть в комнату, где убивают собак, которые никому не нужны, – вот там точно ощутишь ту же вонь…. Потом взгляд наткнулся на подшлемник, валявшийся рядом со снарядной воронкой, а чуть поодаль – приклад от М-16.

«А что если мы, прежде чем возвращаться на базу, исследуем этот участок земельной собственности, – сказал Биверс. – Неплохая идея, а?»

«Лейтенант, – возразил Пул. – Думаю, поле может быть заминировано».

Пул почувствовал то же, что и я, понимаешь?

«Ах ты думаешь? – завелся Биверс. – Тогда почему бы тебе не пойти первым, Пул? Считай, ты только что вызвался быть нашим головным дозорным».

По счастью, мы с Пулом оказались не единственными, кто разглядел подшлемник и приклад. Поэтому никто не пустил Майкла на поле одного и никто сам не собирался испытывать судьбу.

«Так, значит, бойцы, считаете, что поле заминировано?» – спросил Биверс.

– Так, значит, бойцы, считаете, что поле заминировано? – заверещал лейтенант Биверс. – И что, думаете, я куплюсь на это? Устроили борьбу за власть, да? Нравится вам это или нет, но командую здесь я!

Ухмыляясь, Денглер повернулся к Пумо и прошептал:

– Каков полет мысли, а?

– Денглер что-то прошептал мне, и Биверс взорвался. «Так! – заорал он на Денглера. – Если считаете, что поле заминировано, докажите! Бросьте туда что-нибудь и попадите в мину. Если взрыва не будет, мы все шагаем через поле». «Как пожелает лейтенант», – сказал Денглер…

– Как пожелает лейтенант, – сказал Денглер и огляделся в полутьме.

– Бросай лейтенанта, – проговорил сквозь зубы Виктор Спитальны. Рядом в грязи Денглер увидел подходящего размера камень, вытолкнул его носком башмака, нагнулся, взялся обеими руками и поднял.

– …Ион поднял камень – большой, размером с его голову. С каждой секундой Биверс свирепел все больше. Он приказал бросить эту чертову штуку на поле, и Пул подошел к Денглеру, намереваясь взять на себя половину веса камня. На раз-два-три они раскачали и зашвырнули каменюку ярдов на двадцать. Все, кроме лейтенанта, бросились на землю, закрывая лица руками. Я услышал, как камень с глухим стуком встретился с землей. Тишина. Полагаю, мы все ожидали, что сработает мина нажимного действия, плюнув шрапнелью во все стороны. Однако ничего не произошло, и мы поднялись на ноги. Биверс стоял, где стоял, и самодовольно скалился. «Ну что, бабы, – бросил он. – Теперь довольны? Еще доказательства нужны?» А потом сделал нечто удивительное: снял с головы шлем и поцеловал его: «Вот, следите за ним, у него больше яиц, чем у вас». Он широко размахнулся и со всей силы бросил шлем в поле. Мы все следили за тем, как шлем взмыл вверх. К тому мгновению, как он стал стремительно опускаться, темнота почти скрыла его от нас.

Они смотрели, как шлем лейтенанта растворяется в сером сумраке и тучах роящихся жуков. К моменту удара о землю он был уже едва видим. Взрыв удивил всех, насколько могло нечто подобное удивить вымотанных до предела бойцов (за исключением, пожалуй, той степени, когда удивить их было бы уже нечем). И вновь все, кроме Биверса, шлепнулись в жидкую грязь. Столб рыжего пламени плеснулся вверх, и землю сильно тряхнуло. То ли из-за неисправности, то ли от вибрации сдетонировала другая мина через мгновение после первой, и немалый осколок металла просвистел мимо лица Биверса так близко, что тот ощутил его жар. Либо нарочно, либо от шока лейтенант упал рядом с Пулом. Он задыхался. Всех накрыло облако едкой вони от двух взрывов. На мгновение повисла тишина. Тина Пумо поднял голову, наполовину ожидая, что сработает еще одна мина, и в этот момент услышал, как вновь жужжат насекомые. На мгновение Пумо показалось, будто в дальнем конце минного поля он видит шлем Биверса, валявшийся рядом со скрюченной веткой и чудом оставшийся целым, лишь непостижимым образом набитый листьями. Затем он разглядел, что листья внутри шлема лежат так, что образуют как бы очертания глазниц и бровей. Напряженно вглядываясь, он наконец увидел, что это настоящие глаза и брови. Шлем был на голове убитого солдата. То, что он принял за ветку, оказалось отрубленной рукой в рукаве. Взрывом выбросило из земли частично присыпанный и изувеченный труп солдата.

С другого конца поля кто-то вопросительно крикнул по-вьетнамски. Ему ответил другой голос и зашелся в радостном визгливом хохоте.

– Похоже, мы попали, лейтенант, – прошептал Денглер.

Из непромокаемого планшета Пул достал карту и водил пальцами по тропкам, пытаясь наконец определить, где же они сейчас.

Вглядываясь через поле в голову американца, всплывшую в американском шлеме из жидкой грязи, Пул увидел серию резких, необъяснимых движений или вибраций поверхности почвы вокруг головы – будто невидимые крысы мечутся, там взрыхляя влажную землю, здесь вырывая пучки травы. Что-то встряхнуло бревно у дальнего края поля, и оно чуть сдвинулось назад на дюйм-другой. И тут до Пумо дошло: их взвод обстреливали с тыла.

– Последовали несколько взрывов, крики и вопли на вьетнамском со всех сторон вокруг нас: я так думаю, они сначала просто позволили нам поплутать вслепую, мы же не могли определиться, где находимся. Особое спасибо Биверсу за команду соблюдать радиомолчание. Те, что зашли нам в тыл, открыли огонь, и, вероятно, единственное, что спасло нам жизни, было то, что вьетнамцы не были уверены, где именно мы находимся, поэтому стали стрелять туда, где, по их мнению, мы были, – на том же поле, где они неделю назад положили целую роту наших. Их огонь подорвал процентов восемьдесят мин, которые они заложили рядом с телами американцев.

Все выглядело так, будто некие пиротехнические средства из-под земли уничтожают поле. Последовала ошеломляющая аритмичная серия двойных взрывов – на гулкий, будто сердитый удар снаряда немедленно отвечал резкий, но не такой громкий треск мины. Желто-красные вспышки поглощали оранжево-красные, затем обе вспышки тонули в кипении дыма и сгустке выброшенной земли, выплевывая при разрыве то реберный каркас грудной клетки, пристегнутый к поясному ремню, то ногу целиком, все еще укрытую брючиной и ботинком.

– А почему они ставили мины-ловушки на телах убитых? – спросила шепотом Мэгги.

– Потому что знали, что за телами кто-то обязательно вернется. За своими мертвецами всегда возвращаются. Это, наверное, единственное «достойное» действие, которое можно совершить на войне. Своих павших надо обязательно забирать с собой.

– Это как отправиться на поиски Тима Андерхилла?

– Нет, тут совсем другое. Хотя… может, и так. Наверное, – он протянул руку. Мэгги опустила на нее голову и уютно устроилась поближе к нему.

– Едва мы выдвинулись на поле, как двух ребят разнесло в клочья. Биверс приказал не останавливаться и был прав, потому что вьетнамцы начали переносить огонь и нас бы всех положили, оставайся мы хоть немного на краю поля. Первым погиб паренек по имени Кэл Хилл, который совсем недавно призвался, второго же звали Татуха Тиано. Его настоящего имени я не знал, но солдатом он был хорошим. Татуху убило сразу. Вот прямо рядом со мной. Когда он наступил на мину, жахнуло так, что мне едва не оторвало голову. Ей-богу, на секунду воздух вокруг словно раскалился докрасна. Татуха был так близко, что я сперва решил, что убило меня. Я оглох и ослеп. Вокруг не было ничего, лишь мутная красная мгла. Через мгновение я услышал, как подорвался и дико закричал Хилл. «Пумо, шевелись, подожми хвост, – проорал Денглер, – пока его тебе не оторвали!» Норм Питерс, наш медик, умудрился добраться до Хилла и попытался хоть как-то ему помочь. Я наконец заметил, что весь с головы до ног в крови Татухи. Впереди по нам открыли редкий огонь, и мы скинули с плеч винтовки и открыли ответный. Артиллерийские снаряды начали рваться на опушке джунглей, которую мы только что оставили. Я видел, как Пул что-то кричит по рации. Огонь впереди усилился. Мы рассредоточились по полю, пытаясь укрыться за всем, что только удавалось найти. Вместе с несколькими бойцами я распластался за поваленным деревом. Я видел, как Питерс перевязывает Хилла, пытаясь остановить кровотечение: издалека могло показаться, что он пытает Хилла, выжимая из него кровь. Хилл заходился в истошном крике. Мы были демонами, они были демонами, все были демонами – людей на свете больше не осталось, одни демоны. У Хилла как будто отсутствовала средняя часть туловища: там, где должны находиться желудок, кишки и член, была только жуткая красная лужа. Хилл видел, что с ним, и не мог в это поверить. Просто он пробыл во Вьетнаме недостаточно долго, чтобы поверить в такое! «Сделай так, чтобы он не вопил!» – крикнул медику Биверс. Впереди снова открыли по нам огонь, затем мы услышали, как оттуда кто-то прокричал: «Рок-н-роар! Рок-н-роар!» «Это Элвис», – сказал Денглер, и все ребята заорали на Элвиса и сделали в ответ несколько выстрелов, потому что Элвис был снайпером, который сам себя назначил нашим официальным ликвидатором. А стрелком он, скажу я тебе, был классным. Я приподнялся и выстрелил, понимая, что без толку. У М-16 пули калибра 5,56 миллиметров, а не 7,62, поэтому магазины с патронами было легче таскать с собой – одиннадцать унций вместо более чем вдвое тяжелых, но наши пули в полете вращаются, поэтому, пролетев определенное расстояние, они начинают рыскать как сумасшедшие. В некотором смысле старые М-14 были лучше – не только потому, что дальность стрельбы больше, но из них можно нормально прицелиться. Так что я сделал несколько выстрелов, но был почти уверен: даже если бы я видел старину Элвиса, я бы элементарно в него не попал. Но в таком случае я хотя бы удовлетворил свое любопытство, узнав, как он выглядит… В общем, застряли мы на минном поле меж двух многочисленных отрядов НВА, быть может, парой их рот: возможно, они направлялись на юг на соединение с частями в долине Ашау. Не говоря уже об Элвисе. Да еще и Пул не мог определить, где мы находимся, потому что лейтенант не только сбил нас с толку, вдобавок в рацию попал осколок, и она ни на что не годилась. Так что мы оказались в ловушке. Следующие пятнадцать часов мы провалялись на поле в окружении трупов под командованием обезумевшего лейтенанта.

– Господи, господи, – снова и снова повторял лейтенант. Кельвин Хилл умирал, крича так, будто Питер вонзал раскаленные иголки ему в язык. Другие кричали тоже. Пумо было не видно, кто именно, да он и не хотел этого знать. Пумо чувствовал, что одна его половина хочет подняться, чтобы его убили и все наконец закончилось, другая же половина была смертельно напугана этим желанием, как и всем произошедшим. Для себя он сделал интересное открытие. Ужас состоит из слоев: каждый из которых холоднее и парализует больше, чем предыдущий. Минометные мины падали в поле через равные промежутки времени, а с флангов солдат то и дело поливали пулеметными очередями. Пумо и все остальные вжались в землю, пользуясь любыми впадинами, воронками или же углублениями, которые удалось вырыть самим. Из своего укрытия Пумо наконец увидел разбитый шлем лейтенанта – он упирался в коленную чашечку мертвого солдата, которого выбросило из-под земли взрывом мины. Чашечка, как бы прикрепленная только к голени и больше ни к чему другому и очень белая там, где ее не покрывал слой грязи, лежала на земле всего в нескольких дюймах от головы и плеч солдата, так же не прикрепленных ни к каким частям его тела. Мертвый солдат смотрел на Пумо. Лицо его было в грязи, глаза открыты, и выглядел он глуповатым и голодным. Каждый раз, когда вздрагивала земля и лопалось небо над головой от очередного разрыва, чуть заметно голова его наклонялась к Пумо, а плечи словно плыли по земле к нему.

Пумо вжался в землю. Леденящий ужас, его самый холодный и убийственный слой, сковал его, давая понять: когда мертвый солдат в конце концов доплывет до него и прикоснется, Пумо умрет. Затем он увидел ползущего к лейтенанту Андерхилла и удивился самому себе – с чего бы ему беспокоиться. Небо прошивали трассеры и вспарывали взрывы. Ночь пала на них будто в одно мгновение. Лейтенант умрет. Умрет и Андерхилл. Умрут все. Вот и вся великая тайна. Ему послышалось, будто М. О. Денглер говорит что-то Пулу и смеется. Смеется? Как можно смеяться, с болью подумал Пумо, когда мир вокруг меркнет и валится в небытие, когда он так остро ощущает запах крови Татухи Тиано? «Никак наш лейтенант навалил в свои новые красивые штаны?» – сказал Андерхилл. «Майк, ну-ка давай попробуй оживить рацию, ладно?» – попросил Денглер абсолютно вменяемым голосом.

Мощный взрыв встряхнул Пумо, распоров небо надвое. В одно мгновение воздух побелел, затем покраснел и сделался густо-черным. В пронзительном, будто женском визге зашелся солдат, в котором Пумо тотчас узнал Тони Ортегу, Гонщика Ортегу, хорошего солдата, но излишне жестокого – в гражданской жизни он был вожаком банды мотоциклистов «Дьявольские жеребцы» где-то к северу от Нью-Йорка. В их взводе Ортега был единственным другом Виктора Спитальны, и теперь друга у Спитальны не стало. Какая разница, подумал следом Пумо, ведь Спитальны убьют вместе со всеми. Вопли Ортеги постепенно угасали в темноте, словно его уносили куда-то прочь. «Господи, господи, что же делать, что делать!.. – взвыл Биверс. – Господи, господи, господи, я не хочу умирать, не хочу умирать, я не могу умереть!» Питерс отполз от мертвого Ортеги. Рвануло рядом, и во вспышке взрыва Пумо увидел, что медик движется к дергающемуся солдату ярдах в десяти-двенадцати от него. Еще одна наземная мина взорвалась – взрыва Пумо не услышал, зато почувствовал, как содрогнулась земля, и увидел, что мертвец подплыл к нему еще на несколько дюймов.

Солдат по имени Тедди Уоллес объявил, что грохнет этого ублюдка Элвиса, а его дружок Том Бливинс вызвался помочь ему в этом. Пумо видел, как два этих солдата поднялись и, пригнувшись, побежали через поле. Не успев сделать и восьми шагов, Уоллес наступил на мину и его разорвало от промежности до груди. Левая нога Уоллеса отлетела в сторону и, казалось, еще несколько секунд бежала через поле, прежде чем упасть. Том Бливинс успел сделать несколько шагов и вдруг опрокинулся так лихо, будто налетел на рояльную струну. «Рок-н-роар!» – откуда-то из густых крон деревьев донесся крик Элвиса.

Неожиданно Пумо заметил рядом с собой ухмыляющегося Денглера.

– Тебе не приходило в голову, что Господь Бог делает все одновременно? – спросил Денглер.

– Что? – переспросил он.

«Жизнь бессмысленна, мир бессмыслен, – думал он, – война бессмысленна, все, все это лишь какой-то жуткий, бессмысленный глум. Где-то на самом дне этого глума кроется великая тайна – смерть, и за миром наблюдают демоны, корчась от смеха».

– И почему мне по душе эта идея: она забавным образом означает, что Вселенная в самом деле создала себя сама, а это означает, что она продолжает создавать саму себя, логично? То есть разрушение есть часть созидания, которое постоянно и непрерывно. И вдобавок ко всему – это настоящий кайф, Пумо: разрушение – это та часть созидания, которую мы считаем прекрасной.

– Отвали на хер, – бросил ему Пумо. Он наконец понял, что делает Денглер: несет чушь, чтобы расшевелить и вернуть способность действовать. Денглер не понимал, что этот мир создали демоны и что смерть была их великой тайной.

До Пумо вдруг дошло, что он уже долго молчит. В его глазах блестели слезы.

– Не спишь, Мэгги? – шепотом спросил он.

Мэгги дышала легко и почти неслышно, милая идеально круглая головка по-прежнему покоилась на его плече.

– Эта гадина украла мою записную книжку, – прошептал Пумо. – За каким чертом ей понадобилась моя записная книжка? Чтобы тянуть радиочасы и портативные телевизоры у всех, кого я знаю?

Повысив голос, Андерхилл сказал:

– Демоны повсюду, а Денглер пытается внушить Пумо, что смерть – мать красоты…

– Ни фига подобного, – прошептал Денглер. – Ты просто не так понял, у красоты матери нет.

– О господи… – проговорил Пумо, поразившись, откуда Андерхилл знает про демонов: быть может, он тоже их видел.

Еще один взрыв залил небо светом, и он увидел, что оставшиеся в живых бойцы взвода лежат, словно запечатленные неожиданной фотовспышкой: их лица обращены к Андерхиллу, который казался спокойным, большим и надежным, как гора. В этом была еще одна тайна, еще один секрет, запрятанный глубоко-глубоко, как и тот, что хранили демоны, но что это был за секрет? Трупы солдат их взвода и заминированные мертвецы из расстрелянной роты, лежали по всему полю. «Нет, – думал Пумо, – демоны глубже, потому что здесь, на поле, не ад – здесь преддверие ада, потому что в аду ты мертв, а здесь мы вынуждены мучительно дожидаться, пока другие люди убьют нас».

Норм Питерс суетливо ползал туда-сюда, затыкая тампонами свистящие раны грудных клеток. Когда через несколько секунд небо осветилось очередной гигантской вспышкой, Пумо увидел, что Денглер отполз от него и, присоединившись к Питеру, помогает ему. Денглер улыбался. Заметив взгляд Питера, он усмехнулся и ткнул рукой в небо, словно говоря: «Сияй, свети и помни все: здесь и сейчас Вселенная творит себя сама!»

Поздней ночью вьетнамцы открыли обстрел из 60-мм минометов М-2, оставшихся от погибшей американской роты. Несколько раз в течение предрассветного часа Пумо всерьез думал, что он окончательно сошел с ума.

Демоны вернулись и, похохатывая, шныряли по полю. Пумо наконец понял, что они смеялись над ним и Денглером: даже если им суждено пережить нынешнюю ночь, они не минуют бессмысленной смерти, и если все на свете происходит одновременно, их смерти суть настоящее, а память всего лишь чудовищная извращенная шутка.

Он увидел, как Виктор Спитальны отпиливает ножом уши Гонщику Ортеге, бывшему главарю «Дьявольских жеребцов»: от этого зрелища демоны тоже гоготали и пританцовывали.

– Ты охренел?! – зашипел он и, схватив комок земли, швырнул им в Спитальны. – Он же был твоим лучшим другом!

– Ну, правильно, я ж на память о друге… – ответил Спитальны, но оставил свое дело, засунул нож обратно за пояс и пополз прочь, как шакал, застигнутый врасплох на пиршестве падали.

Когда наконец прилетели вертушки, отряд ВНА растворился в джунглях, а «кобры»[69] —ударные вертолеты – просто шарахнули полудюжиной ракет по куполу из крон деревьев, поджарив несколько обезьян, после чего важно развернулись в воздухе и взяли обратный курс на Кэмп-Крэндалл, а над опушкой снизился и завис «Ирокез»[70]. Вы напрочь забывали, каким почти безмятежным может быть «Ирокез», пока снова не оказывались в нем.

3

– Скажем вам правду: мы полицейские из Нью-Йорка, – сообщил Биверс водителю такси, тощему щербатому китайцу в футболке, поинтересовавшемуся, зачем им ехать на Буги-стрит.

– Ага, – кивнул тот. – Полицейские.

– И ведем здесь расследование.

– Расследование… Очень хорошо. Для телевидения?

– Мы разыскиваем одного американца, который частенько бывал на Буги-стрит, – поспешно объяснил Майкл Пул.

Биверс вдруг побагровел, а его губы сжались в тонкую линию.

– Нам известно, что он переехал в Сингапур, – продолжил Майкл. – Поэтому хотим показать его фотографию кому-нибудь на Буги-стрит, чтобы выяснить, может, его знают там.

– Буги-стрит плохо, вам не надо ехать туда, – сказал водитель.

– Так, с меня хватит, – не выдержал Биверс. – Я отказываюсь ехать с ним. Остановите машину. Мы выходим.

Таксист пожал плечами, послушно включил поворотник и начал пробираться через три полосы к тротуару.

– А почему вы не советуете нам ехать на Буги-стрит? – спросил Пул.

– Потому что Буги-стрит больше нет. Мистер Ли[71] зачистил Буги-стрит.

– Зачистил?

– Мистер Ли велел все «девочки» совсем уехать из Сингапур. Нету больше – только картинки.

– В смысле – только картинки?

– Вы гуляете по Буги-стрит ночью, – терпеливо объяснял водитель – Вы проходите мимо много-много баров. На улице у баров вы видите фотографии. Вы покупаете эти картинки, берете их домой.

– Хрень какая-то, – буркнул Биверс.

– Ну, кто-нибудь в этих барах может знать Андерхилла, – предположил Пул. – Может, он не уехал из Сингапура только потому, что это сделали трансвеститы.

– Но ты же так не думаешь?! – взревел Биверс. – Стал бы ты покупать пазл, зная, что в нем нет самой главной картинки?

– Осмотрите достопримечательности Сингапура, – дал совет таксист. – Сегодня вечером Буги-стрит. А сейчас – Сады Тигрового бальзама.

– Не перевариваю сады, – заявил Биверс.

– В том саду не цветы, – сказал водитель. – Там скульптуры. Многие стили китайская скульптура. Китайский фольклор. Захватывающие сцены.

– Захватывающие сцены, – повторил Биверс.

– Питон пожирает козу. Тигр готовится к прыжку. Вознесение Духа Белой Змеи. Дикий человек с Борнео. Со Хо Шан в логове паука. Дух паука в облике Прекрасной женщины.

– По-моему, звучит заманчиво, – сказал Конор.

– Самая интересная часть – пытки, много сцен. Сцены в кругах ада, изображают наказания душ после смерти. Очень красиво. Очень поучительно. И очень страшно.

– Что скажете? – спросил Конор.

– Лично меня беспокоят наказания, которым подвергаются души до смерти, – заметил Пул. – Но давайте все же посмотрим.

Водитель, не мешкая, стартовал от тротуара и пересек три полосы движения.

Он высадил друзей в начале широкой аллеи, поднимающейся к воротам с вывеской «Хо Пар Вилла», растянутой между бело-зелеными колоннами.[72] Через эти ворота в обе стороны текли вереницы гуляющих. Над воротами возвышался склон холма из лилово-серой штукатурки, показавшийся Пулу похожим на срез гигантского мозга. Невдалеке от них стояли более высокие и цветистые ворота в форме многоярусной пагоды. Китайцы в летних платьях и рубашках с короткими рукавами, подростки-китайцы в одежде ярких расцветок, школьницы в форме, похожей на форму мальчиков английской государственной школы, пожилые пары, держащиеся за руки, коротко стриженные мальчуганы в коротких штанишках, скачущие вприпрыжку, – все эти люди двигались в обе стороны по широкой аллее. Казалось, по крайней мере половина из гуляющих что-то ела на ходу. Солнце играло на белой краске ворот-пагоды и стелило глубокие черные тени на плиты прогулочной дорожки. Пул вытер пот со лба. С каждым часом становилось жарче, и воротник Майкла был уже влажным.

Они прошли под вторыми воротами. Сразу за огромной аллегорической фигурой, изображающей Таиланд, следовала скульптурная композиция: крестьянка, растянувшаяся на поле, корзина валяется позади нее, руки воздеты в мольбе о помощи. К ней со всех ног бежит ребенок. Крестьянин в коротких штанах и шляпе-пагоде тянет к ней руку в жесте либо помощи, либо угрозы. (В раздаваемом бесплатно буклете объясняется, что он предлагает ей флакончик Тигрового бальзама.) На заднем плане сцепили рога два быка.

По лицу Майкла уже тек пот. Он вспомнил Вьетнам и грязное поле на склоне холма и Спитальны, поднимающего винтовку, чтобы прицелиться в женщину, бегущую к стоящим кру´гом хижинам, за которыми паслись тощие волы. Ее пронзительно-синяя «пижама» ярко выделялась на фоне коричневой почвы поля. Москиты. Тяжелые ведра с водой, подвешенные за плечами на деревянном коромысле, сковывали ее движения: Пул помнил, как потрясла его мысль о том, что ведра с водой представляли для нее не меньшую ценность, чем собственная жизнь: убегая, она не сбросила бремя с плеч. Винтовка Спитальны выстрелила, и почудилось, будто женщина, поджав ноги, ускорилась параллельно земле, не касаясь ее. В следующее мгновение она рухнула, сразу же став бесформенной ярко-синей кучкой рядом с упавшим коромыслом. Ведра с лязганьем покатились по склону. Спитальны снова выстрелил. Волы бросились прочь от деревни – они бежали так близко друг к другу, что касались боками. Тело женщины дернулось вперед, словно его подтолкнула невидимая сила, а затем тоже покатилось по склону. Ее предплечья взлетали, опадали, снова взлетали, как зубья маховика…

Пул повернулся к Гарри Биверсу, приглядевшемуся сначала к статуям на вершине «мозгового» склона, а теперь смотревшего на двух хорошеньких молодых китаянок, хихикающих возле ворот-пагоды.

– Помнишь, как Спитальны подстрелил девушку около Я-Тука? В синей «пижаме»?

Биверс быстро глянул на него, моргнул, оглянулся на скульптуры селянина и его жены. Затем кивнул и улыбнулся:

– Еще бы. Только было это в другой стране, да и девка та давно мертва.

– Не так, – возразил Конор. – Девка была другая, да и страна та давно мертва.

– Ясное дело, она была из вьетконговцев, – сказал Биверс. Он снова посмотрел на китайских девушек, будто они тоже за Вьетконг и подлежат казни. – Раз она находилась там, значит, была за вьетконговцев.

Те две девушки теперь шли мимо Биверса, двигаясь будто на цыпочках: стройные, с черными до плеч волосами и в платьях, которые, как полагал Пул, раньше назывались сюртучками. Или их и сейчас так называют? Он посмотрел вверх на поднимающуюся по склону холма аллею и увидел еще одну стайку школьниц в форме – темные блейзеры и плоские шляпки.

– Все это место будто вернулось в пятидесятые, – сказал Биверс. – Я не о Садах, я имею в виду сам Сингапур. У них здесь все еще тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. Здесь арестовывают за переход улицы в неположенном месте, за то, что плюешь или бросаешь мусор на тротуар. Бывали когда-нибудь в одном из городков на Западе, где воспроизводят перестрелки? Где все падения отрепетированы, а стреляют холостыми и никто не может пострадать?

– О, да ладно, – сказал Конор.

– У меня такое чувство, что мы на Буги-стрит, – сказал Биверс.

– Пошли найдем камеру пыток, – предложил Пул, и Конор громко рассмеялся.

На вершине холма, откуда открывался вид на террасы и украшения Садов, стоял гигантский мозг: грубо слепленные скрученные извилины из синего гипса. Белая вывеска оглашала красными буквами: «Камера пыток здесь».

– А что, по-моему, неплохо, – оживился Биверс. – Надо бы запечатлеть.

Он достал из кармана свой «Инстаматик» и проверил количество оставшихся кадров. Затем поднялся по низким бетонным ступеням и вошел на территорию «камеры». Подмигнув Пулу, Конор отправился за ним следом.

Прохладную тенистую полость гипсового грота разделяла пополам дорожка, следуя по которой посетители смотрели вниз через проволочное ограждение на последовательность впечатляющих сцен. Когда Пул вошел внутрь, его друзья уже шагали по дорожке, Биверс, приникнув глазом к видоискателю, щелкал кадр за кадром. Большинство китайцев в «Камере пыток» смотрели на драматические сцены внизу, ничем не выдавая своих чувств. Лишь некоторые детишки показывали пальцами, тихонько щебеча.

– Круто! Просто здорово! – восхищался Биверс.

«Каменный зал» – гласила табличка перед первой скульптурной композицией. «Судилище первое»[73]. Зажатые меж двух половинок огромного плитообразного валуна, торчали головы, ноги, туловища, руки раздавленных до смерти людей. Демоны на львиных когтистых лапах, облаченные в халаты, тащили к нему визжащих детей.

В «Судилище втором» рогатые черти, нанизав грешников на длинные вилы с зазубренными остриями, поджаривали их над огнем. Рядом демон вырвал желудок и кишки у бьющегося в агонии мужчины. Другие бросали детей в полный крови продолговатый пруд.

Синий демон отсекал язык привязанному к столбу мужчине.

Пул бродил по дорожке между экспозициями, слыша, как то и дело щелкает затвором фотоаппарат Гарри Биверса.

Скалящиеся черти рассекали пополам женщин, резали на куски мужчин, варили вопящих грешников в чанах с маслом, поджаривали их, прижимая к раскаленным докрасна колоннам…

Не вполне сознавая – или же сознавая – причину подсказки, которую подкинула ему память, Майкл вспомнил отделение интенсивной терапии, где во время интернатуры он провел очень много времени, перевязывая сосуды и промывая раны, слушая крики, стоны и проклятия, оказывая помощь людям с лицами, искромсанными ножами или ветровыми стеклами автомобилей, людям, едва не покончившим с собой, накачавшись наркотиками…

«…док, ну док, продайте мне немного этого гребаного морфина!» – стонал молоденький пуэрториканец в пропитанной кровью футболке, пока Майк, обливаясь потом, судорожно зашивал наркоману «бейсбольным швом» длинную рану, кровь из которой разливалась жуткой лужей вокруг его ног…

…кровь повсюду, кровь на бетонной плите, кровь на камнях, отсеченные руки и ноги на полу, голые мужчины висят со вспоротыми животами, рассеченные ножами, произрастающими из дерева зла…

– Не заслоняй, ты не прозрачный, – услышал Пул голос Конора. – Послушай, Майки, эти ребята действительно верили в выживание и фитнес, а?

«„Выживание и фитнес“? Конор немного перепутал, он имел в виду принцип естественного отбора „выживает сильнейший“[74],– подумал Пул.

Зачем Биверс все это снимает?

Он вдруг услышал вопли давно погибшего солдата по имени Кэл Хилл, услышал среднезападный говорок Денглера, с веселой ехидцей спрашивавшего: «Тебе не приходило в голову, что Господь Бог делает все одновременно»?

Прав Денглер. Господь Бог действительно все делал одновременно.

В течение тех нескольких месяцев Пул буквально заставлял себя ходить на работу. Он заставлял себя вылезать из постели, вставать под моросящий душ, натягивать на себя одежду, заводить, мрачно хмурясь, машину и, прибыв на работу, с усилием влезать в хирургический костюм – все это он проделывал, охваченный депрессией настолько полной, что окружающие воспринимали его подавленность как особенность характера. Он мог по нескольку дней ни с кем не разговаривать. Джуди приписывала его уныние, молчание и затаенную ярость стрессам и страданиям в отделении интенсивной терапии, присутствию людей, умирающих буквально у него на руках, жестокостью, изливающейся едва ли не из всех его окружающих…

В прохладной тени гипсового грота Майкла неожиданно прошиб пот. Он сделал еще несколько шагов вперед. Женщина, на спине которой была клетка с белым кроликом, и мужчина, покрытый грубо выделанной свиной шкурой, преклонили колени перед надменно-властным судьей. Пулу вспомнились красивые кроткие, испуганные глаза кролика Эрни. Этих троих окружали другие фигуры: чудовище целилось копьем, писарь царапал что-то в бесконечном свитке. Почти год спустя, во время педиатрической ординатуры в Пресвитерианской клинике в Нью-Йорке, Пул наконец понял, что с ним было не так.

И вот сейчас, на вершине сингапурского холма, под куполом гипсового мозга, это ощущение вернулось.

«Судилище десятое» предназначалось для душ, которым суждено переродиться в зверей и другие низшие формы жизни, но прежде чем попасть в водоворот судьбы, их снабжают необходимыми им «покровами» – такими, как мех, шкура, перья либо чешуя с тем, чтобы бессмертные души обрели определенную форму.

Биверс уже выбрался из грота: Пул услышал, как тот смеется над чем-то сам с собой.

Он вытер пот со лба и вышел наружу – на жару и ослепляющий солнечный свет. Гарри Биверс стоял перед ним, скаля в ухмылке налезающие друг на друга зубы.

Чуть ниже по склону холма располагалась яма, заполненная гипсовыми репликами сине-зеленых крабов. Огромные черные жабы пристально смотрели сквозь сетку. В другом «мозговом» гроте по ту сторону дорожки великанша с куриной головой и руками трупной белизны тянула за руку своего мужа – человека с головой утки. В решимости женщины-курицы Пул увидел желание убить, а в фигуре мужчины-утки – тревогу и страх. Брак был убийством.

Биверс сделал очередной снимок.

– Просто класс! – сказал он и развернулся прицелиться фокусом на гигантские извилины мозга, который они только что покинули. «Камера пыток здесь».

– Есть в Нью-Йорке девчонки, – сказал Биверс. – С ума сойдут, если им показать эти фото. Что, не верите? В Нью-Йорке есть пташки, готовые ублажить ротиком старика Габби Хейса[75] только за то, что он покажет им такие картинки.

Конор Линклейтер зашагал дальше, посмеиваясь.

– Думаете, я не знаю, о чем говорю? – голос Биверса звучал слишком громко. – Спросите у Пумо – он оттягивается там же, где и я, уж он-то знает.

4

Оставив позади Сады Тигрового бальзама, они долго шли, толком не зная, где сейчас находятся и куда направляются.

– Может, лучше вернуться в Сады? – предположил Конор. – Мы же черт-те где.

Это было почти буквальное, хотя и совсем безопасное «черт-те где». Они шагали в гору вдоль идеального серого асфальта дороги между высоким берегом, покрытым идеально подстриженной травой, и длинным склоном, усеянным бунгало, стоящими среди деревьев на приличном расстоянии друг от друга. С момента выхода из комплекса Садов единственным человеком, которого они видели, был шофер в униформе и солнцезащитных очках за рулем пустого Mercedes Benz 500 SL.

– Мы прошли, наверное, уже больше мили, – сказал Биверс. Он выдрал карту из путеводителя и без конца вертел ее в руках, поворачивая то так, то эдак. – Можете топать назад, если вам так хочется. На вершине этого холма точно что-то будет. Не успеем чихнуть, как мимо на вуди[76] проедут Фрэнки Авалон и Аннетт Фуничелло[77]. По этой долбаной карте я ни черта не пойму, где мы сейчас, – он вдруг резко остановился и уставился в какую-то точку на «неправильной» карте. – Тупой говнюк этот Андерхилл.

– Почему? – спросил Конор.

– Буги-стрит вовсе не Буги-стрит. Этот пенек все перепутал. Улица называется Б-У-Г-И-С, ясно? Б-у-у-гисс-стрит. Именно так, ничего похожего по названию здесь и близко нет.

– Но я думал, что уж таксист-то?..

– Тем не менее, это Буу-гисс-стрит, здесь черным по белому написано. – Он поднял хищно вспыхнувшие глаза. – Если Андерхилл сам не знал, куда направляется, как он, черт возьми, рассчитывает, что мы его найдем?

Они потащились дальше в гору и оказались на перекрестке без дорожных указателей. Биверс решительно свернул направо и зашагал прочь. Конор было возразил, мол, центр города и их отель совсем в другой стороне, но Биверс продолжал идти, и они наконец сдались и присоединились к нему.

Полчаса спустя проезжавший мимо и с изумлением остановившийся таксист подобрал их.

– Отель «Марко Поло», – сказал водителю Биверс. Он тяжело дышал, и лицо покрылось пятнами так, что Пул не мог бы точно сказать, было ли оно розовым в белых пятнах или же – белым в розовых. На спине его пиджака темнело пятно от пота в форме торпеды от плеча до плеча и опускалось до самой поясницы. – Мне позарез надо принять душ и вздремнуть.

– Почему вы шли в противоположном направлении? – спросил водитель.

Биверс отвечать отказался.

– Послушай, мы тут немного поспорили, – сказал Конор. – Это Буу-гисс-стрит или Буги-стрит?

– Так одно и то же, – ответил таксист.

15. Встреча с Лолой в парке

1

Что до Конора, то весь треп насчет Бугис-стрит чушь собачья. Таксист, который забирал их из ресторана, показал на эту улицу: в пятидесяти футах от своего начала Бугис-стрит выглядела местечком как раз для таких типов, как Андерхилл[78]. Огни гирлянд – бегущие и мигающие, яркий неон реклам и барных вывесок, плотные людские потоки и водовороты. Но едва оказавшись среди них, видишь, что это за люди, и понимаешь, что у Тима Андерхилла не может быть с ними ничего общего. Седоволосые дамы с дряблыми, обвисшими плечами, идущие за ручку со спутниками с «черепашьими» лицами и в мешковатых шортах и «Сапп-хоуз»[79]. На их лицах преобладало растерянное, почти детское выражение, свойственное туристам в любом уголке мира: будто все, за что цеплялся взгляд, – не более реально, чем телевизионный рекламный ролик. Едва ли не половина людей, прохаживающихся по Бугис-стрит, явно прибыли на автобусах компании «Джасмин Фар-Ист Тур», припаркованных у начала улицы. Далеко впереди над головами гуляющих толп виднелся бледно-голубой стяг, cвисающий с длинного шеста, который держала улыбающаяся молодая блондинка в хрустящем накрахмаленном блейзере такого же бледно-голубого цвета.

Если бы такая же толпа любителей яичницы с беконом прошлась по Южному Норуолку, Конор наверняка бы не смог игнорировать их, как игнорировала другая половина людей на Бугис-стрит. Из баров и магазинчиков туда и обратно шустро сновали продувного вида мальчишки. С гордым видом по улице взад-вперед парочками расхаживали проститутки в париках и обтягивающих платьях, и если вы искали развлечений в Сингапуре, вы пришли в нужное место: Конор не сомневался, что у девочек хорошо развито избирательное зрение и простых туристов-зевак они просто не замечали.

В неспешную мелодию песни Портера Вагонера[80] вдруг ввинтились «Стоунз» композицией «Джампинг Джек Флэш», и обе они, словно объединившись, пытались бороться с непередаваемо странным кошачьим концертом – должно быть, китайской оперой: сверлящие слух визгливые голоса забивали мелодию, от чего у самой выдержанной собаки мозги бы съехали набекрень. Подобные шумовые эффекты летели из маленьких динамиков над входом каждого бара, обычно над головой призывно машущих зазывал. От этой какофонии у Конора разболелась голова. Вероятно, бренди после ужина в «Пайн корт» не помогло, даже если это и было «XO» – «прямо жидкое золото», по словам Гарри Биверса. Конор шагал за Биверсом и Майком Пулом, и казалось, будто ударники лупят по тарелкам прямо у него под ухом.

– Можно начать прямо отсюда, – предложил Майк.

Он повернулся к первому же бару на их стороне улицы – «Песне Востока». Едва они стали приближаться, швейцар у входа приосанился и принялся махать руками и кричать:

– Заходите в «Песню Востока»! Лучший бар на Бугис-стрит! Американцы все ходят только сюда!

Около входа маленький щуплый старичок в грязной белой блузе вздрогнул и как бы проснулся к жизни, растянул рот в улыбке, обнажив редкие желтые зубы, и театрально повел рукой в сторону стоявшего рядом стенда с фотографиями в рамках. Это были черно-белые снимки, глянцевые, восемь на двенадцать, с именами, напечатанными на белой полоске чуть выше нижней рамки кадра. Аврора, Роза, Дон, Роуз, Горячие Губки, Ночная Птица, Шалунья и другие чуть приоткрывали губы, изящно гнули шеи – будто лучившиеся чувственностью лица восточных красавиц в облаке мягких черных волос, выщипанные брови над своенравными глазами.

– Четыре доллара, – объявил старик.

Гарри Биверс схватил Конора за предплечье и буквально втащил его за тяжелую дверь бара. Прохладный кондиционированный воздух охладил влажный от пота лоб Конора, он рывком освободил руку от хватки Биверса. Сидевшие парочками похожие на диких уток американцы с улыбками обернулись на них.

– Так, здесь ловить нечего, – сразу решил Биверс. – Это просто забегаловка на стоянке туристических автобусов. Самый первый бар на улице – единственное место, где эти ротозеи чувствуют себя в безопасности.

– Давай спросим на всякий, – сказал Пул.

По меньшей мере всю первую половину помещения бара оккупировали американские пары возрастом в среднем от шестидесяти до семидесяти. Кто-то едва слышно бренчал на фортепьяно. В общем гуле голосов Конор отчетливо выделил женский, обратившийся к кому-то «сынок» и спрашивавший, где его бейдж. Не сразу до Конора дошло, что женщина обращается к нему.

– Бейджик следует носить, парень, мы же одна веселая компания! – Конор опустил взгляд на загорелое, все в морщинках лицо женщины, которая приветливо улыбалась ему: на ее груди красовался бейдж с надписью: «Привет! Я Этель с тура „Веселая Жасмин“!»

Конор перевел взгляд – у нее за спиной сидели двое старичков в очках без оправы. Они выглядели как те врачи в самолете, только взгляд этих казался менее благожелательным: на нем была футболка с надписью «Эйджент оранж» и он ничуть не походил на члена туристической группы тура «Веселая Жасмин».

Конор увидел, как Биверс и Пул подходят к барной стойке, где крепкий мужчина в бархатной бабочке подавал напитки, мыл стаканы и говорил что-то как бы одной стороной рта – делая все это одновременно. Конор нашел в нем сходство с Джимми Ла. В дальней части бара как будто царил совсем иной мир. Здесь за круглыми столиками сидели группки китайских мужчин, наливая себе бренди из магнумов[81], громко подначивая друг друга и бесцельно заговаривая с девушками, проходящими мимо их столиков. Далеко позади, у дальней стены, черноволосый мужчина в смокинге, не похожий ни на китайца, ни на европейца, сидел за рояль-миньоном и напевал песню, слова которой Конор расслышать не мог.

Он протиснулся мимо женщины, продолжавшей издавать бессмысленные жизнерадостные звуки, и добрался до бара как раз в тот момент, когда Майки достал из конверта одну из фотографий Андерхилла.

– А не выпить ли нам? Водка со льдом, пожалуйста.

Бармен моргнул, и на стойке перед Конором появился наполненный до краев стакан. Конор заметил, что перед Биверсом уже стоял такой же.

– Не знаю такого, – заявил бармен. – Пять долларов.

– Может, вспомните, как видели его много лет назад? – спросил Биверс. – Впервые он стал появляться здесь примерно в шестьдесят девятом-семидесятом.

– Слишком давно. Я был маленький. В школу ходил. К священникам.[82]

– Взгляните еще разок, – попросил Биверс.

Бармен вытянул из пальцев Пула фотографию и хорошенько вгляделся в нее.

– Он священник. Называли Отец-Жеребец. Я с ним не знаком.

Как только они вернулись во влажную духоту улицы, Гарри Биверс на шаг обогнал двоих друзей и остановился, развернувшись к ним лицом, сунув руки в карманы и подняв плечи.

– Как хотите, но меня, честно говоря, от этого места уже мутит. Ни малейшего шанса на то, что Андерхилл все еще здесь. Нутром чую, надо ехать в Тайбэй – этот город больше ему подходит. Можете мне поверить.

Пул рассмеялся:

– Не торопись, мы же только начали. На этой улице еще как минимум два десятка баров, и в одном из них кто-то наверняка его вспомнит.

– К бабке не ходи, – поддержал его Конор, еще больше уверенный в этом после доброй порции водки.

– О, галерка вдруг разродилась собственным мнением, – хмыкнул Биверс.

– Ты так славно оттянулся в Тайбэе, вот тебя туда и тянет опять, – сказал Конор. – Это охренительно очевидно! – Он тяжело шагнул в сторону, чтобы не налететь на Биверса.

– Лучший бар! Лучше не бывает! – напрягали глотки привратники соседних баров.

Конор почувствовал, что рубашка уже липнет к спине.

– Так, кто там следующий – «Свингтайм»? – Биверс подошел не к Конору, а к Майку Пулу, и Конор с облегчением подумал, что Биверс не стал рисковать с ним связываться.

– Хорошо, давайте обстреляем старый добрый «Свингтайм», – согласился Пул.

Биверс склонился в ироничном поклоне, толкнул дверь и позволил обоим друзьям пройти в бар первыми.

За «Свингтаймом» пришла очередь «Уинджаммера», за ним последовал «Гинза», потом – «Парящий дракон» и «Бар с мордобоем». «Последний оправдал свое название», – подумал Конор: так его отец называл любую забегаловку с шаткими табуретами и драными обивками полукабинетов, полом, настолько замусоренным, что его невозможно было разглядеть, и пьяными оборванцами, сидевшими за барной стойкой. Биверс невольно застонал, когда один из пьяниц, едва волоча ноги, следом за другим таким же вошел в кабинку мужского туалета и, судя по прилетевшим оттуда звукам, начал выкручивать ему руки. Бармен с плоским лицом лишь скользнул взглядом по фотографии Андерхилла.

«Теперь понятно, – подумал Конор, – почему туристы „Веселой Жасмин“ обосновались в самом начале улицы».

Биверс, похоже, совсем приуныл и уже был готов предложить сдаться и возвращаться в отель, но Пул все продолжал водить их из бара в бар. Конор восхищался тем, как он, не падая духом, шел вперед.

В баре «Лягушка-бык» парни, сидевшие за столиками, были настолько пьяны, что напоминали статуи. На стенах висели движущиеся картины водопадов. В «Кокпите» Конор наконец заметил, что по меньшей мере половина проституток здесь вовсе не женщины. Костлявые коленки и широкие плечи – это были мужчины. Он заржал – мужики с большими сиськами и аппетитными попками – и едва ли не с ног до головы забрызгал пивом возмущенного Гарри Биверса.

– Этого парня я знаю, – заявил бармен. – Он еще раз взглянул на лицо Андерхилла и заулыбался.

– Давно его видел? – спросил Конор.

Биверс отвернулся, вытирая рукав.

– Он здесь появляется? – спросил Майк.

– Нет, он ходить в другой место, я там работал. «Гуляка Чарли». Покупать всем выпивку.

– Уверен, что это именно он?

– Еще бы! Это Андахилл. Он заходил туда пару лет, давно было. Тратил много денег. Еще ходил в «Парящий дракон» – до смены хозяина. Я работал по ночам, видеть его часто. Говорить, говорить, говорить. И пить, пить, пить. Настоящая писател! Показать мне книга, что-то про животное…

– «Увидеть зверя».

– Зверя, точно!

Когда Пул спросил бармена, знает ли он, где сейчас Андерхилл, тот покачал головой и сказал, что с прежних времен все изменилось.

– Попробуйте спросить в «Маунтджой», прямо через улицу. Там настоящие старожилы. Может, кто-то и есть, кто помнить Андахилла с тех времен, как я.

– А он вам нравился, да?

– Долго, – ответил бармен. – Да, Андахилл мне долго нравился.

2

Конору стало не по себе почти сразу же, как они переступили порог бара «Лорд и леди Маунтджой», и он не мог понять отчего. Здесь было спокойно. В полукабинетах вдоль стен или за небольшими квадратными столиками, расставленными на скользком на вид паркете танцпола, сидели трезвые мужчины в темных костюмах и белых рубашках.

В этом заведении не было «приходящих» проституток, только мужчины в костюмах и галстуках да один довольно живописный тип – в блестящей блузе, закрепленными фиксатором волосами торчком и чуть ли не сотней свободно повязанных шейных платков он «зависал» за самым дальним столиком.

– Да расслабься ты ради бога, – сказал Биверс Конору. – Тебя понос пробрал или что?

– Не знаю, никогда не видел, – сказал бармен, едва взглянув на фотографию. Он был похож на молодую китайскую версию Керли, лысого балбеса из сериала «Три балбеса»[83].

– Бармен из заведения напротив сообщил нам, что этот человек бывал здесь, – сказал Биверс, навалившись грудью на барную стойку. – Мы детективы из Нью-Йорка, и для многих людей очень важно, чтобы мы нашли этого человека.

– Бармен… откуда? – когда Биверс произнес слово «детективы», на лицо его собеседника словно упал свинцовый щит, сделав его заметно меньше похожим на Керли.

– Из «Кокпита», – ответил Майк и зло искоса посмотрел на Биверса, а тот пожал плечами и принялся крутить пальцами пепельницу.

Бармен пожал плечами.

– Здесь есть кто-нибудь, кто может помнить этого человека? Кто в те годы часто бывал в районе Бугис-стрит?

– Билли, – ответил бармен. – Он тут с тех пор, как эту улицу заасфальтировали.

У Конора упало сердце. Он понял и кто этот Билли, и что желания говорить с этим типом у него не было ни малейшего.

– Сидит в конце, – сказал бармен, подтвердив опасения Биверса. – Угостите его выпивкой, он не кусается.

– Ага, видок у него дружелюбный, – проговорил Биверс.

За дальним столиком в самом конце зала Билли расправил плечи и пригладил ладонями волосы. Когда они подошли, неся свои напитки и двойной «Чивас Ригал» для него, он положил руки на колени и просиял.

– О, вы купили мне рюмашечку, как любезно с вашей стороны, – промурлыкал Билли.

«Явно не китаец, – подумал Конор, – но кто же тогда?» Глаза Билли можно было бы назвать миндалевидными, но под густым макияжем рассмотреть было трудно. Кожа у парня была очень бледной, и говорил он с британским акцентом. Язык тела говорил о том, что в его оболочке заключена и прекрасно себя чувствует женщина. Билл поднес к губам стакан, сделал глоточек и осторожно опустил на стол.

– Надеюсь, джентльмены составят мне компанию?

Майк Пул занял место напротив Билли, а Гарри Биверс придвинул стул рядом с ним. Конору пришлось усесться на скамейку рядом с Билли, и тот повернулся к нему лицом и взмахнул ресницами.

– Джентльмены, вы впервые здесь, на Бугис-стрит? И, возможно, это ваш первый вечер в Сингапуре? Быть может, вы ищете развлечения экзотического характера? Увы, в нашем городе осталось совсем мало чего-то… изысканного. Но это ничего, ведь каждый может найти то, что пожелает, надо лишь знать, где искать.

И снова взгляд из-под полуприкрытых век на поежившегося Конора.

– Мы разыскиваем кое-кого, – сказал Пул.

– Мы… – подхватил было Биверс, но умолк, в изумлении посмотрев на Пула, который наступил ему на ногу.

– Молодой человек за стойкой, – продолжил Пул, – предположил, что лучше всех нам можете помочь именно вы. Человек, которого мы ищем, жил или же до сих пор живет в Сингапуре и много времени проводил на этой улице лет десять-пятнадцать назад.

– Давненько… – протянул Билли. Он опустил глаза, склонил голову. – У этого человека есть имя?

– Тим Андерхилл, – ответил Пул и выложил фотографию на стол рядом со стаканом Билли. Билли зажмурился.

– Что, узнаете?

– Возможно.

Пул толкнул по столу банкноту в десять сингапурских долларов, и Билли ловко смахнул ее в карман.

– Сдается мне, что этого джентльмена я знала, – Билли делал вид, будто тщательно изучает лицо на снимке. – Незаурядный был мужчина, а?

– Мы его старые друзья, – продолжил Майк, – и думаем, что он нуждается в нашей помощи. Вот почему мы здесь. Мы будем признательны за любую информацию, которую вы сможете нам предоставить.

– О, с тех пор все так переменилось… – заговорил Билли. – Вся улица, буквально… Впрочем, вряд ли вам удастся понять это. – В печальной задумчивости он некоторое время смотрел на фотографию. – «Цветочки»! Этот человек обожал «цветочки» и словно был создан для них, не так ли? «Цветочки» то, «цветочки» се… А на войне он был солдатом.

Пул кивнул:

– Мы познакомились с ним во Вьетнаме.

– Красивое место… было когда-то, – сказал Билли. – Свобода и раскованность… – и напугал Конора, обратившись к нему: – Приходилось бывать в Сайгоне, котик? – Конор кивнул и, набрав полный рот водки, проглотил залпом. – Кое-кто из лучших наших девочек работали там. Нынче не осталось никого. Задули ветра перемен. Для них там стало слишком холодно. Стоит ли их судить за это, не правда ли?

Никто ему не ответил.

– Вот и я говорю: не стоит. Они жили ради удовольствия, ради наслаждений, ради иллюзий. Нельзя их винить только за то, что они не желают вкалывать где-то от звонка до звонка, не так ли? Вот они и разбежались. Большинство наших старых друзей отправились в Амстердам. В тамошних лучших клубах, таких как, например, «Кит Кэт», их встретили с распростертыми объятиями. Бывали ли вы, господа, в клубе «Кит Кэт»?

– Как насчет Андерхилла? – напомнил Биверс.

– Все в зеркалах, три сцены, хрустальные люстры, все самое лучшее. Мне частенько описывали это место. И поговаривают, даже в Париже не сыщешь ничего похожего на «Кит Кэт», – он снова отпил глоточек скотча.

– Послушай, ты знаешь, где искать Андерхилла, или мы тут просто дурака валяем? – не выдержал Конор.

Ответом ему была еще одна вкрадчиво-нежная улыбка Билли.

– Кое-кто из работавших здесь… затейниц до сих пор в Сингапуре. Рекомендую вам посмотреть выступление Лолы. Только работает она не в таких жалких остатках от Бугис-стрит, а в солидных клубах, – Билли сделал паузу. – Она так… артистична! Вам понравится ее выступление.

3

Четырьмя днями ранее Пумо и Мэгги Ла завтракали в «Ла Грасерии». Неожиданно Мэгги захихикала над первой полосой номера «Нью-Йорк пост». (Тино испытывал сентиментальную привязанность к этому ресторанчику: здесь он частенько читал и перечитывал последнюю страницу «Виллидж воис».) Каждый из них прикупил себе газеты в киоске на Шестой авеню, и сейчас Тина с головой окунулся в обзоры ресторанов, но смешок Мэгги отвлек его.

– Нашла что-то забавное в этой паршивой газетенке?

– Заголовки у них – закачаешься, – ответила Мэгги и повернула таблоид к нему.

«В аэропорту убит яппи», – прочел Тина.

– Случайный порядок слов, – продолжила Тина. – Как хочешь, так и расставляй. Например, «Яппи убит в аэропорту» или «Убит в аэропорту яппи». Как бы там ни было, всегда так приятно узнать о кончине молодого горожанина с высшим образованием и солидными доходами.

Тина поискал в «Таймсе» и нашел рассказ об этом происшествии в разделе «Метрополитан». Клемент У. Ирвин, 29 лет, инвестиционный банкир, чей доход исчислялся шестизначной цифрой и которого коллеги по бизнесу считали «суперзвездой», был найден зарезанным в мужском туалете, что рядом со стойками оформления багажа авиакомпании «Пан Америкен» в аэропорту имени Джона Кеннеди. В газете Мэгги была фотография человека с одутловатым лицом и маленькими широко расставленными глазами за темными очками в массивной оправе. Казалось, в чертах его лица запечатлено равное количество аппетита и агрессии. Подпись под фотографией гласила: «Финансовый гений, яппи Клемент У. Ирвин». На внутренних полосах газеты были фотографии таунхауса на Восточной 63-й улице, особняка на Маунт-авеню в Хэмпстеде, штат Коннектикут, и невысокого просторного пляжного домика на острове Сен-Мартен. В статье же «Пост», а не в «Таймсе», высказывалось предположение, что Ирвин был убит либо сотрудником аэропорта, либо попутчиком, летевшим с ним из Сан-Франциско.

На следующее утро после обхода баров Бугис-стрит Конор Линклейтер проглотил две таблетки аспирина и опорожнил треть бутылки «Пепто-Бисмола»[84], принял душ, надел джинсы и рубашку с короткими рукавами, после чего присоединился к двум друзьям, ждавшим его в кофейне «Марко Поло».

– Что так долго? – поинтересовался Биверс.

Они с Майклом азартно уплетали самый странный на вид завтрак, который когда-либо видел Конор. Тосты, яйца и прочее – все как обычно, но на столе также стояли миски с белой клейкой пастообразной кашицей, в которой виднелось множество зеленых и желтых хреновинок и еще какая-то жирная гадкая дрянь, которую можно было бы принять за куриные яйца, не будь они зелеными. И Майк, и Биверс как будто отважились попробовать не более одной-двух ложек этой субстанции.

– Что-то немного мутит с утра, думаю, откажусь от завтрака, – сказал Конор. – А кстати, что это за хрень?

– Лучше не спрашивай, – ответил Гарри.

– Ты приболел или просто перебрал вчера? – спросил Майк.

– Похоже, все вместе.

– Диарея?

– Я выпил бочку «Пепто-Бисмола». – Подошел официант, и Конор заказал кофе, подчеркнув: – Американский кофе.

Биверс улыбнулся ему и пустил по столу сложенный номер «Стрэйтс таймс»:

– Взгляни-ка и скажи, что думаешь.

Конор пробежал глазами заголовки о новых очистных сооружениях, о росте банковских кредитов небанковским клиентам, об ожидаемой перегрузке движения по мостам в новогодний праздник и, наконец, в середине страницы увидел нужный заголовок: «Двойное убийство в пустующем бунгало».

«Американский журналист по имени Роберто Ортис, – читал Конор, – найден зверски убитым в бунгало на Плантэйшн-роуд. Там же было обнаружено тело молодой женщины, идентифицированной лишь как малайзийская проститутка. По информации судебных патологоанатомов, трупы, найденные в состоянии разложения, были мертвы примерно десять дней. Бунгало находится в собственности профессора Ли Лау Фенгу и пустует уже год, в течение которого профессор преподавал в университете Джакарты. Тело мистера Ортиса было изуродовано уже после смерти, наступившей в результате огнестрельных ранений. Женщина, личность которой не установлена, также скончалась от огнестрельных ран. Мистер Ортис был журналистом и автором двух книг – «Пусти по миру соседа: политика Соединенных Штатов в Гондурасе» и «Вьетнам: путешествие по личным мотивам». По словам полиции, у них имеется улика, доказывающая связь этого преступления с несколькими другими, совершенными в Сингапуре в течение прошлого года».

– Какая такая улика? – спросил Конор.

– Держу пари, речь о картах Коко, – сказал Биверс. – Наконец-то они включили голову и стали осторожничать. Думаете, проболтались бы они в прессе о такой детали, случись это в Нью-Йорке? Я вас умоляю. Там пишут, «было изуродовано». Сколько вы готовы поставить на то, что ему выкололи глаза и отрезали уши? Андерхилл за работой, друзья мои. Мы прибыли в нужное место.

– Господи, – проговорил Конор. – И что теперь? Я думал, мы будем… ну, искать…

– Так мы ищем, – сказал Пул. – Я в сувенирном магазине набрал все брошюры и путеводители, и мы как раз собираемся попытаться выяснить, где работает эта Лола, если, конечно, она работает. Продавцы в магазине не признавались, что слышали о ком-либо по имени Лола, так что придется все выяснять самим.

– Но мы же утром вроде собирались осмотреть места, где нашли тела других убитых, – сказал Биверс. – Бунгало, в котором нашли Мартинсонов, и это бунгало, и отель «Гудвуд парк».

– Может, стоит поговорить с полицией и выяснить, были ли обнаружены карты на телах новых жертв?

– Лично у меня нет никакого желания сдавать Андерхилла полиции, – сказал Биверс. – А у вас? Я в том смысле, что мы вроде не за этим сюда приехали.

– Мы пока не знаем, его ли это рук дело, – сказал Пул. – Мы даже не знаем, в Сингапуре ли он еще.

– Не надо гадить у себя на заднем дворе. Теперь ты это понял, Майкл?

Пул просматривал страницу за страницей «Стрэйтс таймс».

– Да здесь он, здесь, – возразил Конор. – До сих пор носит свою дурацкую старую бандану. Толстый стал, как боров. Каждый вечер напивается вдрызг. Владеет цветочным магазином. В подручных у него хорошенькие мальчики, которых он достает до усрачки байками о том, чем занимался во Вьетнаме. И, как всегда, все обожают этого старого стервеца.

– Мечтай, мечтай, – сказал Биверс.

Пул принялся за другую газету, перелистывая страницы с размеренностью метронома.

– Время от времени он ныряет в свой кабинет, или что там у него, и потеет над новой главой.

– Время от времени он запирается в заброшенном здании и выбивает из кого-нибудь душу вон.

– Этим яйцам действительно сто лет? – спросил Конор: он читал меню, пока Биверс разглагольствовал. – А что это за зеленая бурда?

– Чай, – ответил ему Пул.

Десять минут спустя в «Вечернем Сингапуре», одном из взятых в сувенирной лавке дешевых путеводителей по ночной жизни Сингапура, Пул наткнулся на неброскую рекламу «Сказочной Лолы». Выступление Лолы анонсировалось в ночном клубе под названием «Пепперминт», расположенном у черта на рогах, – так далеко от центра, что адрес его не попал на карту Биверса.

Все трое как по команде уставились на крошечную черно-белую фотографию китайца с девичьим лицом, выщипанными бровями и высоким начесом.

– Что-то мне поплохело, – проговорил Конор.

Он позеленел, как столетнее яйцо из меню, и Пул заставил его пообещать, что он проведет весь день в своем номере и обратится к гостиничному врачу.

4

Майкл и сам не знал, что ожидал от осмотра мест преступлений, как и не мог предвидеть, что полезного может услышать от Лолы, но чувствовал, что посещение домов, где погибли люди, возможно, помогло бы ему представить, как это произошло.

Вдвоем с Биверсом они менее чем за десять минут дошагали до виллы на Нассим Хилл, где убили Мартинсонов.

– По крайней мере, место выбрал красивое, – проговорил Биверс.

Окруженная деревьями вилла стояла на небольшой возвышенности. Красная черепичная крыша, золотистая штукатурка стен и большие окна – этот дом мог быть одним из тех, что вчера утром из окна отеля видел Майкл. Даже не верилось, что здесь зверски убили двоих людей.

Держась в тени деревьев, чтобы солнце не слепило глаза, Пул и Биверс подошли к вилле и заглянули в комнату, напоминающую длинную прямоугольную пещеру. В самом центре на деревянном полу, покрытом пухлыми клубками пыли, похожими на грязную вату, кто-то будто разлил коричневую краску, а затем предпринял неловкую попытку затереть ее, – отчетливо просматривалось широкое, неправильной формы пятно, окруженное мелкими пятнышками и брызгами.

И тут Пул заметил в окне между его собственным отражением и отражением Биверса неясное, будто призрачное, третье и подпрыгнул, почувствовав себя как ребенок, пойманный на краже.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил незнакомый мужчина. – Я не хотел вас испугать.

Это был крупный китаец в черном шелковом костюме и блестящих черных лоферах[85] с бахромой.

– Вас интересует этот дом?

– А вы владелец? – ответил вопросом Пул. Китаец возник словно ниоткуда, как хорошо одетый призрак.

– Не только владелец, я еще и сосед! – он махнул рукой в сторону другой виллы, едва видимой за деревьями неподалеку вверх по склону холма. – Я увидел, как вы подходить и подумал о защита от вандализм. Иногда молодые люди приходят сюда, забираются в пустующее здание – молодежь ведь везде одинаковый, верно? – Он рассмеялся, издав серию низких, похожих на лай звуков. – Но когда я видеть вас, я знаю, вы не вандалы.

– Конечно, никакие мы не вандалы, – с легким раздражением сказал Биверс. Он взглянул на Пула и решил не говорить, что они детективы из Нью-Йорка. – Погибшие здесь были нашими друзьями, и поскольку мы приехали в Сингапур как туристы, то решили взглянуть на место, где все произошло.

– Какое несчастье… – посочувствовал мужчина. – Ваша утрата – и моя утрата.

– Вы очень добры, – ответил Пул.

– Я говорю с коммерческая точка зрения. После случившегося никто не хочет даже смотреть на дом. А если бы и захотели, то никого не пустить внутрь показать, потому что полиция опечатала его! – он показал на забрызганное дождем желтое уведомление и печать на входной двери. – Мы даже не можем смыть пятна крови! Ох, простите, пожалуйста, я не подумал! Я сожалею о том, что случилось с вашими друзьями, и искренне сочувствую ваше горе. – Он выпрямился и в смущении отступил на несколько шагов назад. – В Сент-Луисе сейчас, наверное, холодно? Вам нравится сингапурская погода?

– Так вы ничего не слышали? – спросил Биверс.

– В ту ночь ничего. Но в другие – слышал разные вещи много раз.

– Много раз? – переспросил Пул.

– Слышал его много недель. Подросток. Шумел не слишком. Только один мальчик, проскальзывал туда и обратно ночью, как тень. Ни разу не поймал его.

– Но вы его видели?

– Однажды. Со спины. Я спустился сюда из мой дом и увидел: он шел через деревья гибискуса. Я его окликнул, но он не остановился. А вы бы остановились? Он был маленький – совсем мальчик. Я позвонил в полицию, но они не смогли найти его, чтобы не пускать сюда. Я запер дом, но он всегда находил способ туда забраться.

– Это был китаец?

– Конечно. Ну… я так думаю – я же видел его только со спины.

– Думаете, это он совершил убийства? – спросил Пул.

– Не знаю. Сам я сомневаюсь, но – не знаю. Он казался таким безобидным.

– А что вы подразумевали, когда сказали, что «слышали» его?

– Я слышал, как он напевал себе под нос.

– И что же он напевал? – спросил Пул.

– Песенку на иностранном языке, – рассказывал владелец дома. – Это был ни один из китайский диалект, это был не французский и не английский… Я все гадал, может даже, это польский! Звучало это так, знаете… ох… – Он прыснул со смеху. – Ну, примерно: «Рип-а-рип-а-рип-а-ло». – Почти без мелодии протянул китаец и снова рассмеялся. – Заунывно так. Два или три раза я слышал, что песня доноситься из этого дома. Я тогда сидел у себя во дворе и спускаться сюда так тихо, как только мог, но он всегда слышал, когда я подходил, и прятался, пока я не уходил, – мужчина помедлил. – В конце концов я смириться с ним.

– Вы смирились со взломщиком? – спросил Биверс.

– Видите ли, я стал думать о мальчик как о домашнем питомце. Ведь по сути он жил здесь как одинокий маленький зверек. Вреда не чинил никакого – просто пел свою грустную песенку: ««Рип-а-рип-а-рип-а-ло».

Китаец выглядел каким-то потерянным. Пул попытался представить себе американского олигарха – в черном шелковом костюме и кожаных, с бахромой, лоферах, – который выглядел бы потерянным… но не преуспел.

– Полагаю, он ушел до убийств, – мужчина взглянул на часы. – Что-нибудь еще?

Домовладелец помахал на прощание рукой, когда Майк и Биверс спускались к Нассим Хилл, и все продолжал махать, когда они свернули на Орчард-роуд, чтобы там поймать такси.

Как только водитель показал им на «Гудвуд парк», они поняли, где было обнаружено тело Клайва Маккенны. Белое здание отеля стояло на возвышенности, крутым зеленым склоном обращенной вниз к окраинам делового района города. Выбравшись из такси, Пул и Биверс прошли через кустарник на краю обрыва и посмотрели вниз. Крутой склон покрывали заросли какого-то жесткого темно-зеленого растения, похожего на мирт, которые через равные промежутки пересекали низкие живые изгороди.

– Он заманил его сюда, – сказал Биверс. – Наверное, встретились в баре. Потом – пошли, мол, проветримся. В ход идет нож. Прощай, Клайв. Интересно, удастся ли узнать что-нибудь полезное на ресепшне отеля, – голос Биверса звучал до странности жизнерадостно, будто он едва ли не праздновал убийство.

У стойки регистрации Биверс спросил:

– Не регистрировался ли в вашем отеле мистер Андерхилл приблизительно в тот период времени, когда произошло убийство мистера Маккенны? – Он держал в руке сложенную десятидолларовую банкноту.

Портье нагнулся и защелкал клавишами компьютерного терминала, стоявшего под стойкой регистрации. Немного погодя он огорчил Майкла Пула, сообщив, что мистер Тимоти Андерхилл забронировал номер и его приезд ожидался за шесть дней до того, как было обнаружено тело Клайва Маккенны, однако мистер Тимоти Андерхилл в отель не прибыл.

– Бинго! – сказал Биверс, и портье потянулся было к банкноте, но Гарри убрал руку вне пределов досягаемости. – У вас есть адрес Андерхилла?

– Конечно, – ответил портье. – Нью-Йорк, Гранд-стрит, дом пятьдесят шесть.

– Как он бронировал номер?

– Данные отсутствуют. Скорее всего, по телефону. Номера кредитной карты тоже нет.

– Не записано, даже откуда был звонок?

Портье покачал головой.

– На десятку не заработал, – Биверс быстро убрал банкноту и криво ухмыльнулся Майклу.

Они вернулись на солнцепек.

– Чего ради он назвался настоящим именем, если расплачивался наличными? – спросил Майкл.

– Майкл, вспомни, он всегда так кайфовал от себя великого и думал, ему все сойдет с рук. Он же не в себе, он псих: убивать людей – далеко не логичное поведение. Этот портье вон слюной изошел, а ты спрашиваешь, почему он воспользовался своим настоящим именем! Видишь, как я сэкономил десять баксов? – Биверс кивнул швейцару, и тот свистнул в сторону вереницы поджидавших такси.

– А знаешь, – сказал Пул, – такое чувство, будто я уже слышал этот адрес: Гранд-стрит, пятьдесят шесть. Что-то очень знакомое…

– Да чтоб я сдох, Майкл!

– Что такое?

– Ресторан Пумо, кретин! Гранд-стрит, пятьдесят шесть – это адрес «Сайгона», ресторана Пумо. В городе Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки.

Плантейшн-роуд начиналась с высокого здания отеля на углу оживленной улицы с шестиполосной проезжей частью и почти сразу же превращалась в уютный район для верхушки среднего класса: длинные низкие бунгало за широкими лужайками и запертыми воротами. Когда такси остановилось у дома номер 72, Биверс попросил водителя подождать, и они с Майклом вышли.

В лучах солнца бунгало, где умерли Роберто Ортис и женщина, напоминало розовое пирожное. По обе стороны дома стояли цветущие деревья гибискуса, и их резкие тени словно парили над лужайкой. К воротам крепилась чистенькая желтая табличка с объявлением, в котором сообщалось, что дом опечатан Департаментом полиции Сингапура в связи с расследованием убийства. Перед воротами стояли две темно-синие полицейские машины, и Пул увидел, как внутри дома двигаются люди в форме.

– Обратил внимание, какие хорошенькие здесь девушки-полицейские? – спросил Биверс. – Интересно, нас пустят внутрь?

– Почему бы тебе не назваться детективом из Нью-Йорка? – предположил Пул.

– Потому что я судебный исполнитель, вот почему, – ответил Биверс.

Пул обернулся и посмотрел на дом на другой стороне улицы. Там у окна гостиной стояла средних лет китаянка, обнимая за талию женщину моложе и выше ростом, подбоченившуюся правой рукой. Обе казались заметно напряженными. «А они, интересно, – подумал Пул, – слышали хоть раз странную песенку мальчишки, звучавшую как «Рип-а-рип-а-рип-а-ло»?»

Пул и Гарри Биверс вернулись в «Марко Поло» и обнаружили нечесаного, красноглазого Конора Линклейтера, своим видом напоминавшего Майклу Дуайта Фрая[86] из «Дракулы». В отеле ему сказали, что врач в соседнем здании, и сообщили его имя, и Пул с Биверсом помогли Конору спуститься на лифте и выйти на залитую солнцем улицу.

– Вечерком я уже смогу сходить с вами, Майки, – сказал он. – Это у меня ненадолго, скоро пройдет.

– Вечерком ты останешься дома, – сказал Пул.

– Меня тоже вычеркивай, – проговорил Биверс. – Я просто без ног и не гожусь для гонки по барам для педиков. Лучше посижу дома, расскажу Конору, чем мы с тобой занимались весь день.

Троица медленно и неуверенно продвигалась по тротуару: Майкл и Биверс по обе стороны от Конора, который семенил и шаркал, не рискуя шагать нормально.

– Через пару лет мы будем сидеть в кинозале, – сказал Биверс, – и сами смотреть, как мы все это проделываем. И полмира узнает, что Конор Линклейтер страдал поносом. Эх, был бы Шон Коннери на двадцать лет моложе. Так жаль, что все классные актеры уже слишком стары.

– Ну, да, Оливье, пожалуй, староват[87],– подхватил шутку Майкл.

– Да нет, я имею в виду парней как Грег Пек, Дик Уидмарк, такого типа. Пол Ньюман ростом не вышел, а Роберт Редфорд слишком уж пресный. Возможно, им стоит поднапрячься и заполучить Джеймса Вудса. Этот парень мне по душе.

5

Такси петляло по Сингапуру, пока не выбралось на кольцевую дорогу, после чего они ехали так долго, что Пул начал подумывать, не в Малайзии ли этот ночной клуб, цель его поездки. Вскоре единственными видимыми огнями остались дуговые фонари над шестиполосным шоссе – по обе его стороны простиралась черная пустая необитаемая земля, лишь кое-где вспоротая небольшими изолированными скоплениями светящихся точек. Машины на кольцевой почти не встречались, и водитель вел такси на большой скорости. Пулу даже казалось, что колеса на самом деле не касаются дорожного полотна.

– Мы уже выехали из Сингапура? – спросил он. Таксист не ответил.

Наконец машина свернула с шоссе на подъездную дорогу к сиявшему в темноте, как межпланетная станция, торговому центру – просторнее, выше и тщательнее продуманному, чем любой из подобных комплексов на Орчард-роуд. Его окружала необозримая и почти пустующая автостоянка. Огромные вертикальные постеры и плакаты с китайскими иероглифами в человеческий рост свисали по углам здания. Ряд пальм словно застыл в белом искусственном свете.

– Вы уверены, что «Пепперминт сити» здесь?

Водитель резко затормозил перед пальмами-призраками и сидел недвижим, как статуя. Когда Пул нерешительно повторил свой вопрос, водитель завопил что-то на китайском.

– Сколько?

Тот опять проорал ту же фразу.

Пул протянул ему банкноту, номинал которой не смог разглядеть, получил удивившую его сумму сдачи и дал на чай другую купюру – тоже не разглядывая. Такси уехало, оставив Майкла одного.

Здание торгового центра, казалось, было отлито из тускло-серого металла. Через огромные окна на первом этаже Пул разглядел далеко-далеко, на противоположном конце молла, две или три крошечные фигурки, бредущие мимо закрытых магазинов.

Стеклянные двери со свистом разъехались, и его окутал холодный воздух. Двери за спиной сомкнулись. По рукам побежали мурашки.

Пустой коридор вел в обширное пространство с высокими сводами. Пулу вдруг подумалось, будто он вошел в пустую церковь. В витринах закрытых магазинов позировали манекены. Негромко жужжали невидимые эскалаторы. Бог ушел домой, и собор был пуст, как воронка от бомбы. Под сводами огромного купола Пул видел в разных концах помещения несколько человек, словно в трансе двигавшихся по галерее мимо рядов закрытых темных магазинов.

Пул брел по первому этажу центра, уверенный, что водитель привез его не туда. Долгое время ему даже не удавалось найти эскалатор, и он начал думать, что придется всю ночь плутать здесь, в царстве игрушек «Гуд форчун», мебели «Мерлион ферничер», платьев «Моуд О’Дэй» и «Одежды для разборчивых женщин». Наконец он свернул за угол у ресторана «Капитан стейк» и над стальным бортиком эскалатора увидел морщинистую голову пожилого китайца в бейсболке, плывущую вниз ему навстречу.

На третьем уровне у Майкла заныли ноги: пол был ровным, каменным. Красные и оранжевые толстовки, клетка с птицами в черной витрине… Пул вздохнул и пошел дальше. Удастся ли в такой дали поймать такси, чтобы вернуться в город? Он подозревал, что здесь никто не заговорит с ним, а он не сможет добиться того, чтобы его поняли. В этот момент ему вдруг стало ясно, почему Джордж Ромеро снимал фильм «Рассвет мертвецов» в торговом центре.

Таков Сингапур – стерильный и достигший совершенства. Хаотичность, грязь и витальность здесь безжалостно искоренены. Майклу очень захотелось вернуться в «Марко Поло», напиться с Биверсом и смотреть финансово-аналитические программы и мыльные оперы – основной репертуар сингапурского телевидения.

Коридоры, по которым он, обескураженный, шагал на пятом уровне, казались ему еще более темными и пустыми, чем этажами ниже. Здесь, наверху, не оставалось уже ни одного открытого магазина или ресторанчика. Он находился на пятом этаже пригородного торгового комплекса в десятках миль от города. И тут, на изгибе поворота коридора, темные витрины магазинов уступили место стенам, выложенным мелкой белой плиткой, наклонные грани которой поблескивали отраженным светом. В проеме стены Майкл увидел мужчин в костюмах, девушек в облегающих коктейльных платьях, буквально все курили, окутанные туманным голубым светом. Привлекательная женщина-администратор стояла у конторки и улыбнулась ему, не прерывая разговора по телефону. Сразу за входом мигала вертикальная розовая неоновая вывеска «Пепперминт сити!» рядом с безлистным деревом, выкрашенным в белый цвет и увешанным крохотными белыми лампочками.

Пул миновал вход, и торговый центр исчез. Перед Майклом раскинулась невероятная, похожая на игру воображения картина, напоминающая вечернее чаепитие на территории плантации в Миссисипи. По другую сторону конторки распорядительницы подводили пары к рядам круглых белых, украшенных замысловатым орнаментом столиков из чугуна и усаживали их на белые и чугунные же стулья с гнутыми спинками. Пол и стены были выкрашены в матовый черный цвет. Такие же столики и стулья стояли также в бельэтаже и на небольших возвышениях по обе стороны оживленного переполненного бара. В самом центре зала светился фонтан – мальчик, извергающий изо рта воду. Выйдя из-за конторки, администратор подвела Майкла к небольшому белому столику на платформе за баром. Пул заказал пиво. Молодые гомосексуальные пары в костюмах, похожие на аспирантов Массачусетского технологического института, топтались на небольшом танцполе перед сценой. Другие парочки, подобные им, занимали большинство стульев в помещении клуба: парни в круглых очках и с зажатыми в пальцах сигаретами старались выглядеть уверенно. Кое-где в зале сидели несколько англичан и американцев – с серьезными лицами они вели беседы со своими китайскими и евро-азиатскими сопровождающими. Большинство парочек пили шампанское, большинство одиноких парней – пиво.

Через несколько минут тихая, спокойная музыка внезапно смолкла. Юноши, танцевавшие перед сценой, ухмылялись и аплодировали, возвращаясь к своим местам. До странности резко вдруг зазвонил телефон, тотчас следом брякнул кассовый аппарат: «трынь!», и несколько голосов, только что говорившие громко, резко сбавили тон, а затем и вовсе умолкли.

На сцену выскочили четверо коренастых филиппинцев, один евразиец и тоненький китаец. С противоположного конца сцены рабочий вытолкнул массивный синтезатор и покатил его мимо барабанов. Все музыканты, кроме китайца, были одеты в одинаковые просторные желтые рубахи и комплекты: красные бархатные брюки в обтяжку и жилетки. Свои инструменты они несли с собой – две гитары, два конга, электрический бас, – и как только барабанщик и клавишник устроились на своих местах, заиграли довольно пресную обработку версии «Билли Джин». У евразийца и клавишника были короткие вьющиеся волосы и солнцезащитные очки, как у Майкла Джексона, а у остальных были прически, как у Джона Леннона, круглые очки и озорные косые взгляды. Сыгранной группой они стали явно задолго до того, как Лола подрядил их. Майкл вообразил: если он вернется в Сингапур через двадцать лет, то увидит тех же музыкантов постаревшими, с брюшком, но не менее заводными и подвижными и, не исключено, в тех же одеяниях.

Майкл Джексон тогда пребывал на пике славы, и Лола, отдавая звезде должное, вышел весь в кудряшках, черных очках и с белой перчаткой на одной руке. На нем были сверкающие легинсы из спандекса, блестящие черные высокие ботинки и блуза с открытыми плечами. В черных кудрях поблескивали тяжелые серьги, а по руке скользила вверх-вниз связка тяжелых браслетов. Юнцы за столиками напротив сцены хлопали и свистели, а Лола исполнял энергичную, но какую-то бездушную версию знаменитых танцевальных «шагов» и движений Майкла Джексона. За «Билли Джин» последовал «Ловкий преступник», далее – «Макартур парк». Лола менял костюмы, что всякий раз встречало аплодисменты и свист зрителей.

Пул взял со стола сложенную карточку для заявок, расправил ее и написал: «Мне нравится ваше выступление. Быть может, вы не откажетесь поговорить со мной о старом друге с Бугис-стрит?» Он поднял руку, официантка забрала у него бланк и спустилась по ступенькам, чтобы пройти между столиками к сцене и передать послание Лоле.

Продолжая петь «Вот тебе мое слово» и одетый на этот раз в красную блузу с длинными рукавами, с ожерельем из тяжелых стеклянных пурпурных бусин на шее, Лола выхватил карточку у официантки и кокетливо покрутил ее в пальцах, прежде чем раскрыть. Лицо его застыло не более чем на полсекунды, прежде чем он закружился, притопнул ногой, вытянул руки и, погремев браслетами, пропел: «Вот тебе мое слово!»

Спустя почти час Лола покинул сцену, кланяясь и рассылая воздушные поцелуи. Ребята «из Массачусетского технологического института» аплодировали стоя. Музыканты тоже попрощались, отвесив комично низкий поклон.

Свет на сцене погас, и Пул попросил рассчитать его. Несколько молодых китайцев собрались вокруг двери со стороны сцены, и кто-то время от времени открывал ее, запуская одних и выпуская других.

Когда молодежь разошлась – кто-то ушел, кто-то вернулся на свои места за столиками в ожидании продолжения шоу, – Пул постучал в тонкую черную дверь выхода со сцены. Она распахнулась. В маленьком помещении было сильно накурено. Сидевшие на полу и на каком-то древнем диване музыканты обратили взгляды на вошедшего. В комнате пахло табаком, потом и гримом. Лола полуобернулся от зеркала и воззрился на Майкла из-под полотенца, покрывавшего голову. В одной руке он держал плоский футляр с черной пудрой, в другой – кисть для бровей.

Пул вошел в комнату.

– Дверь за собой закройте, – попросил один из музыкантов.

– Вы хотели видеть меня? – спросил Лола.

– Очень понравилось ваше выступление, – сказал Пул. Он шагнул вперед. Пухлый конгуэро подтянул под себя ноги, дав возможность Майклу продвинуться еще на шаг. Лола улыбнулся и стянул с головы полотенце.

Он был заметно меньше ростом и старше, чем казался на сцене. На женственном лице под макияжем проступала сетка мелких морщинок. Усталые глаза смотрели настороженно. В упругих пружинках волос еще поблескивал пот. В ответ на комплимент он кивнул и отвернулся к зеркалу.

– Это я прислал записку о Бугис-стрит, – сказал Майкл.

Лола отвел руку от глаз и, чуть повернув голову, искоса посмотрел на Майкла.

– У вас найдется минутка?

– Что-то не припоминаю, чтобы видел вас раньше, – Лола говорил по-английски почти без акцента.

– В Сингапуре я впервые.

– И у вас ко мне, похоже, что-то безотлагательное.

Один из музыкантов грубо загоготал.

– О вас мне рассказал человек по имени Билли, – продолжил Пул. Его не оставляло ощущение, будто что-то ускользает от него, некий секрет, который известен остальным, но не ему.

– А на что вам Билли, чем вы с ним занимались? Искали развлечений? Надеюсь, поиск принес удачу?

– Искал. Писателя по имени Тим Андерхилл, – ответил Пул.

Лола напугал его, так резко захлопнув сундучок с косметикой, что из него вырвалось тусклое облачко пудры.

– Видите ли… Я думал, что готов к этому, но оказался не готов.

«Готов – к чему „этому“?» – подумал Пул, а вслух проговорил:

– Билли сказал, что вы, должно быть, знали Андерхилла или, возможно, знаете, где он сейчас.

– Ну, во всяком случае, здесь его нет, – Лола шагнул к Майку. – И говорить об этом я больше не желаю. У меня еще одно отделение. Оставьте меня в покое.

Музыканты наблюдали за ними с добродушным безразличием.

– Мне нужна ваша помощь, – попросил Пул.

– Кто вы – коп? Или он должен вам денег?

– Меня зовут Майкл Пул. Я врач. Когда-то я был его другом.

Лола прижал ладони ко лбу. Весь его вид говорил о том, что единственное, чего он сейчас хочет, – чтобы Майкл Пул, привидевшийся ему в дурном сне, просто исчез. Отняв ладони ото лба, он закатил глаза.

– О господи, начинается… – он повернулся к конгуэро. – Знаешь такого – Тима Андерхилла?

Музыкант отрицательно помотал головой.

– И вы не бывали на Бугис-стрит в начале семидесятых?

– Тогда мы работали в Маниле, – сказал конгуэро. – В семидесятом назывались «Кадиллаки». Играли в Субик-Бэе[88].

– Да мы там во всех кабаках играли, – вступил в разговор клавишник. – Эх, классное было времечко. Мы имели все, чего душа желала.

– «Дэнни бой», – добавил клавишник.

– «Дэнни бой». Моряки все заказывали эту песню[89].

– Можете сказать, где я могу найти его?

Лола заметил, что пальцы испачканы черной пудрой, и с отвращением взглянул на свое отражение в зеркале, прежде чем вытянуть салфетку из коробки на столе. Он намеренно неторопливо вытер пальцы, не отрывая взгляда от зеркала.

– Мне скрывать нечего, – заявил он зеркалу. – На самом деле как раз наоборот.

Он вновь быстро глянул на Пула:

– И что вы собираетесь делать, когда найдете его?

– Поговорить.

– Сдается мне, что вы собираетесь не только поговорить. – Лола шумно выдохнул, затуманив поверхность зеркала. – Нет, я действительно пока не готов к этому.

– Просто назовите время и место.

– Время и место, – пропел клавишник. – О, дайте мне время и место.

– Субик-Бэй, – подхватил конгуэро.

– Ладно, знаете, где Брас-Басах-парк? – спросил Лола.

Пул сказал, что найдет.

– Возможно, я встречусь там с вами завтра в одиннадцать, – Лола снова посмотрел на себя в зеркало. – Ну, а если не приду – значит, не приду, тогда просто забудьте обо всем. И больше не возвращайтесь. Договорились?

Пул не собирался выполнять просимое, но кивнул.

Конгуэро принялся напевать:

– Скажите, как добраться до Брас-Басах-парк?

Пул вышел из комнаты.

6

Следующим утром полчаса ходьбы привели Пула к небольшому треугольному участку зелени между Орчард-роуд и Брас-Басах-роуд. На встречу он отправился один: Конор, атакованный накануне непонятным недугом, был еще слишком слаб и не осилил бы трех миль пешком до парка, Биверс же, явившийся в кофейню с мешками под глазами и царапиной над правой бровью, заявил, что, по его мнению, Майклу лучше самостоятельно «прощупать» певца.

Пул понял, почему Лола выбрал для встречи Брас- Басах. Это был, пожалуй, самый посещаемый народом парк, какой Майкл когда-либо видел. Ничто из происходящего здесь не укрылось бы от наблюдателя в любом из зданий по обе стороны широких улиц либо от водителей непрерывно проносящихся мимо автомобилей. Брас-Басах казался таким же уединенным, как островок безопасности посреди оживленного проспекта.

Три широкие извилистые дорожки желтого кирпича пересекали парк и сходились в его узкой восточной оконечности, где дорожка пошире огибала абстрактную бронзовую скульптуру и вела к выходу мимо деревянной вывески.

По Орчард-роуд Пул дошагал до светофора на переходе, по которому он перейдет улицу к пустому в этот утренний час парку. До одиннадцати оставалось пять минут.

Устроившись на одной из скамеек у дорожки, ближайшей к Орчард-роуд, он огляделся по сторонам, гадая, где сейчас Лола и не наблюдает ли за ним из одного из выходящих на парк окон. Он не сомневался, что певец заставит его ждать, и пожалел, что не догадался захватить с собой книгу.

Пул сидел на деревянной скамейке под теплым солнцем. Мимо, опираясь на трость, нетвердой походкой шел старик, и Пулу показалось, что тому потребовалось до странности много времени, чтобы миновать его скамейку. Пул глядел старичку вслед: тот семенил меленькими шажками мимо всех скамеек вдоль дорожки, мимо скульптуры, мимо таблички, пока наконец не вышел из парка и не стал переходить Орчард-роуд. Прошло двадцать пять минут.

Пул так и сидел на скамейке в парке – на прославленном сингапурском «островке безопасности». Внезапно он почувствовал себя невыносимо одиноким. Ему вдруг представилась возможность – нет, скорее вероятность – того, что он никогда не вернется в Вестерхольм и тем человеком, который станет скучать по нему больше всех, будет маленькая девочка, которой он уже ничем не сможет помочь, разве только покупать книжки.

Ничего удивительного. Так, наверное, и должно быть. Он тоже будет скучать по Стейси, скучать так же сильно, если она умрет, пока он в отъезде. «Забавно, – размышлял Пул, – в медицинском колледже я узнал чертовски много о жизни и смерти, но не узнал абсолютно ничего о скорби. И ничего не рассказывали о горе». В эти дни горе казалось доктору Майклу Пулу одной из абсолютно необходимых человеческих эмоций. Наравне с любовью.

Майклу припомнилось, как в номере отеля в Вашингтоне он стоял один у окна, наблюдая, как нелепый микроавтобус с хрустом смял передок маленькой запыленной машины, вспомнил, как по морозному воздуху шагал рядом с усатыми ветеранами в компании двойника Денглера и призрака Тима Андерхилла. Вспомнил Томаса Штрека. Он вспомнил полных женщин с красным баннером и холодные облака, несущиеся сквозь серый воздух. Вспомнил, как имена погибших как бы всплывали из черного гранита ему навстречу, и рот его наполнился горьким, неотъемлемым вкусом бренности.

– Дуайт Ти Паунсфут, – проговорил Майкл, словно прислушиваясь к восхитившей его абсурдности звучания этого имени. Глаза его вдруг затуманили слезы, и он, не удержавшись, начал неудержимо хихикать.

Некоторое время он продолжал смеяться и плакать. Невероятная смесь чувств закружилась в его груди, проникая в каждую клеточку и наполняя ее. Он смеялся и плакал, в полной мере ощущая вкус смерти и скорби – вкус бренности всего земного, мучительно горький и светлый одновременно. Когда эмоции начали понемногу угасать, Майкл вытащил из кармана носовой платок, вытер глаза и увидел рядом на скамейке тщедушного китайца средних лет, слегка напомнившего ему Родди Макдауэлла[90]. Мужчина наблюдал за ним со смешанным любопытством и нетерпением. Он был из тех, кто лет до сорока с небольшим выглядит подростком, а потом вдруг превращается в мальчика-старика.

Майкл пригляделся к незнакомцу: коричневые брюки и розовая рубашка с воротником, аккуратно выложенным поверх воротника коричневой спортивной куртки в клетку, тщательно приглаженные волосы – и только мгновение спустя понял, что перед ним Лола в «гражданской» одежде и без макияжа.

– Вижу, вы тоже слегка не в себе, – проговорил Лола ровным голосом без акцента. Все лицо его словно накрывалось сложным узором щербинок и морщин, когда он улыбался. – Понятное дело, если вы друг Андерхилла.

– Просто мне пришло в голову, что лишь самая смертоносная война способна унести жизнь парня по имени Дуайт Ти Паунсфут. Согласны? – проговорив имя, Майкл почувствовал новый прилив уже знакомых радикально противоречивых чувств и закрыл рот, не дав вырваться безумному смеху.

– Безусловно, – ответил Лола.

Руки Пула упали на колени, и он с легким шоком облегчения и удивления увидел, что его эмоциональная вспышка оставила Лолу в общем-то безучастным. Тот видал и похуже.

– Вы с Андерхиллом служили во Вьетнаме?

Пул кивнул, отметив про себя: пожалуй, это единственное, что Лолу интересовало.

– А друзьями были близкими?

Пул ответил:

– В месте под названием Драконова долина он спас жизнь многим ребятам только тем, что успокаивал их. По мне, так он был отличным солдатом. Ему нравился азарт боя, он любил ходить в разведку – ему было по душе, когда адреналин бурлил в крови. Вдобавок Тим был умен и находчив.

– Со времен войны вы не виделись?

Пул покачал головой.

– Знаете, что я думаю? – спросил Лола и, пока Пул ждал, ответил на свой вопрос сам: – Я думаю, помочь Тиму Андерхиллу вы не сможете. – Он посмотрел на Пула и тут же отвел взгляд.

– А вы где познакомились с Андерхиллом?

Лола вновь посмотрел прямо в глаза Пулу. При этом губы его двигались так, словно он пытался найти во рту застрявшее и раздражавшее его зернышко и избавиться от него.

– В «Песне Востока». Сейчас-то там все по-другому: они работают в основном с туристическими группами, а парочке старожилов с Бугис-стрит платят по нескольку долларов за то, чтобы сидели в уголке, изображая сингапурских гуляк.

– Я там был, – сказал Пул, припомнив туристов «Веселой Жасмин».

– А я в курсе. Мне известны все места, куда вы заходили. Мне известен каждый шаг ваш и ваших друзей. По-моему, я даже знаю, кто вы.

Пул молчал.

– Он мне частенько рассказывал о войне. Рассказывал о вас. Вы ведь Майкл Пул, верно? – Майкл кивнул, и Лола продолжил: – Вам, полагаю, будет интересно, что он рассказывал о вас. Он говорил, что вам на роду написано стать хорошим врачом, жениться на идеальной стерве и жить в пригороде.

Пул ответил ухмылкой на улыбку Лолы.

– А еще он говорил, что со временем вам опостылеет ваша работа, вы станете ненавидеть ее, жену и дом родной; что ему хотелось бы узнать, сколько времени вам потребуется, чтобы дойти до этого, и что вы станете делать, когда это произойдет. А еще говорил, что восхищается вами.

Должно быть, Пул выглядел слегка ошарашенным, потому что Лола сказал:

– Андерхилл говорил мне, что у вас достанет сил терпеть судьбу «второго сорта» долгое время. Это восхищало его, потому что ему такое было не дано, ему самому предстояло искать долю сорта десятого, двенадцатого. А то и сотого… С той поры, как писательство перестало приносить доход, ваш друг отправился на поиски «дна». А люди, которые ищут дно, всегда его находят. Наверное, потому что оно всегда там, на одном и том же месте, не так ли?

Что потянуло его туда, хотел, но не успел спросить Пул – Лола продолжил быстро говорить:

– Позвольте мне рассказать вам об американцах, приехавших сюда во время войны во Вьетнаме. Этим людям никак не удавалось приспособиться к жизни в своей родной стране. На Востоке они чувствовали себя комфортнее. Многим из них нравились восточные женщины. Или восточные юноши, как вашему другу, – губы Лолы сложились в горькую улыбку. – Многим из них захотелось жить там, где, как они полагали, наркотики в изобилии. Большинство таких американцев отправились в Бангкок. Одни купили бары в Патпонге[91] или Чиангмае[92], другие занялись торговлей наркотиками, – он снова коротко глянул на Пула.

– А чем занимался Андерхилл?

И вновь на лицо Лолы словно пала сеть морщинок.

– Андерхилл наслаждался своей работой. Жил он в китайском квартале в такой крошечной комнатушке, что пишущая машинка стояла у него на перевернутом ящике. Еще была там старенькая «вертушка» – деньги свои он тратил на пластинки, книги, Бугис-стрит и наркотики. Но он был больным человеком. Его изводила какая-то нездоровая любовь к разрушению. Вот вы сказали, что солдатом он был классным. А что, по-вашему, главное в классном солдате? Смекалка? Творческие способности?

– Так ведь таким он и был – творческой личностью, вряд ли кто-то может отрицать это. Свои лучшие книги он написал именно здесь.

– Первую свою книгу он написал во Вьетнаме… в своей голове, – возразил Лола. – Ему оставалось лишь выплеснуть все на бумагу. Он сидел в своей каморке, печатал, выбирался на Бугис-стрит, «снимал» мальчиков, делал все, что делал, брал все, что давалось, на следующее утро продолжал печатать. Все было просто. Думаете, не знаю? Я все знаю, потому что был там. Когда Андерхилл закончил книгу, он закатил грандиозную вечеринку в «Парящем драконе». Именно в тот день с ним познакомился мой друг Онг Пхин. В тот период Андерхилл вынашивал новую книгу и жаждал приступить к работе над ней. Я знаю, сказал он мне, все об этом сумасшедшем, вижу его насквозь, я должен написать о нем книгу. Только надо кое-что выяснить – очень он какой-то загадочный. Во всех отношениях загадочный. Андерхилл нуждался в деньгах, но говорил, есть у него некая схема, благодаря которой он обеспечит себя на всю оставшуюся жизнь. Но прежде чем он получит деньги, ему придется занять – очень нужны деньги, чтобы сейчас оставаться на плаву. И он начинает брать взаймы. Берет у всех. Включая меня. Много денег. Но все верну, говорит, не сомневайся. Ведь он известный писатель, не так ли?

– Так вот откуда взялся этот иск…

Лола остро взглянул на него и криво усмехнулся:

– Эту свою схему он считал просто отличной идеей и полагал, что она принесет ему сотни тысяч долларов. У Тима была одна большая проблема: он не мог написать ничего, что, по его мнению, было хоть сколько-нибудь стоящим. После «Расчлененного» он начинал две, три книги… и бросал. Порвал все, что напечатал. Тим словно спятил – они с Онг Пхином пригрозили издателю судебным иском. Он рассчитывал получить сразу кучу денег и расплатиться со всеми. И когда эта «потрясающая» идея обернулась пшиком, Андерхилл вдруг как-то сразу устал от Онг Пхина. Выставил его из дома. Он гнал всех от себя. Избил мальчишку – совсем сдурел. А затем и сам исчез. Никто не мог его найти. Потом о нем поползли всякие слухи. Андерхилл жил в отелях, набирал огромные счета и сбегал посреди ночи. Как-то раз я узнал, что он спит под одним мостом, и мы с друзьями отправились туда в расчете, что нам удастся вытряхнуть из него хотя бы несколько долларов, а то и намять ему ребра. Однако там его не оказалось. Потом кто-то рассказывал, что он дни напролет проводит в опиумном доме. Позже дошел слух, что он окончательно свихнулся: ходил и рассказывал всем и каждому, что мир погряз в пороках, что я демон, Билли демон, что Господь Бог покарает нас. Я тогда страшно испугался, доктор. Кто мог знать, что способен выкинуть сумасшедший? Он себя ненавидел, уж поверьте мне. А человек, который себя ненавидит, способен на все, вы знаете. Его занесли в черный список и перестали пускать в бары во всех районах города. Никто его не видел, но слухи о нем были у всех на устах. Он таки нашел дно, он сделал это.

Пул мысленно застонал. Что же стряслось с Андерхиллом? Быть может, все дело в наркотиках – они разрушили его, лишили возможности писать так хорошо, как прежде.

Слушая Лолу, Пул неожиданно для себя вспомнил ночь в Вашингтоне, где он с женщиной-адвокатом ходил послушать джазового пианиста по имени Хэнк Джонс. В Вашингтон Майкл приехал дать показания на слушаниях по делу «Эйджент оранж». Пул слабо разбирался в джазе и теперь не смог припомнить ни одной композиции из тех, что исполнял Хэнк Джонс. Зато он отлично помнил лившиеся со сцены благодать и радость, казавшиеся Майклу абстрактными и реальными одновременно. Помнил он, и как Хэнк Джонс, седоволосый чернокожий мужчина средних лет с чертовски красивым лицом, склонял голову над клавиатурой, чутко и всецело реагируя на поток своих вдохновений. Музыка, казалось, текла прямо в душу. Легкая и светлая, как песня, страсть! Пул понял, что благодаря волшебству гармонии он слышал эту музыку так же, как слышала ее молодая женщина-адвокат. А по окончании выступления, когда Джонс стоял возле фортепьяно и разговаривал со своими поклонниками, Пул заметил, как тот буквально светится, охваченный головокружительным восторгом от того, что только что играл. Этот восторг проявлялся даже в грации его движений, и Пулу вдруг представилось, будто он наблюдает за большим старым львом, исполненным сущностью своего львиного достоинства.

И тут его осенило: из всех людей, что он знал, лишь, наверное, Тиму Андерхиллу могла быть хорошо знакома стихия этого головокружительного восторга.

Вот только Андерхиллу отведено всего несколько лет на то, чем Хэнк Джонc, казалось, обладал десятилетиями. Все остальное Тим украл у себя сам.

Они долго молчали.

– Вы читали его книги?

Майкл кивнул.

– Как, по-вашему, они хороши?

– Первые две – очень.

Лола фыркнул:

– Я думал, все его книги будут отвратительны.

– Где он сейчас? Есть какие-нибудь идеи?

– Вы собираетесь убить его? – сощурился Лола на Майкла. – Что ж, возможно, кому-то суждено прикончить его и положить конец его страданиям, прежде чем он сам убьет кого-то.

– Он в Бангкоке? Или в Тайбэе? Может, вернулся в Штаты?

– В Штаты… Такие, как он, в Америку не возвращаются. Уверен, он отправился куда-то в другое место – как обезумевший зверь уползает искать себе безопасное убежище. Я всегда думал, он поедет в Бангкок. Идеальное для него место. Однако он частенько рассказывал о Тайбэе – так что, не исключено, подался туда. Он так и не вернул мне деньги, которые брал в долг, вот что я вам скажу, – в его взгляде с прищуром сейчас светилась неприкрытая злоба. – Тем безумцем, о котором он собирался писать, был он сам. Но Андерхилл даже не подозревал о своем безумии. А люди, столь невежественные в отношении самих себя, опасны. Раньше я думал, что люблю его. Люблю его!.. Доктор Пул, если вам удастся найти своего друга, пожалуйста, будьте предельно осторожны.

16. Библиотека

1

Майкл Пул и Конор Линклейтер уже два дня находились в Бангкоке – а Гарри Биверс в Тайбэе, – когда Тино Пумо сделал свое открытие в будничной обстановке зала микрофильмов главного филиала Публичной библиотеки Нью-Йорка.

– Пишу книгу о Вьетнаме, – так он объяснил свой интерес коренастому бородачу лет шестидесяти в недурном черном костюме. – В частности, о разбирательствах в военных трибуналах дела о Я-Туке.

Какие газеты ему потребуются? Копии ежедневных газет Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Сент-Луиса, а также журналов национальных новостей за ноябрь 1968 года и март 1969-го. И поскольку Пумо планировал просмотреть некрологи жертв Коко, он запросил лондонские «Таймс», «Гардиан» и «Телеграф» за неделю, начиная с 28 января 1982 года, и газеты Сент-Луиса за неделю с 5 февраля 1982-го, а также парижские ежедневные газеты за неделю с 9 июля 1982 года.

Бородач объяснил, что для поиска и сборки такого количества материалов обычно требуется много времени, но у него есть новости как хорошие, так и не очень. Новость хорошая: различные микрофильмы по материалам об инциденте в Я-Туке уже подобраны и скомпонованы, включая даже несколько источников, пространные статьи в «Харперс», «Атлантик» и «Америкен сколар», которые он уже просматривал. Плохая же заключалась в том, что эти материалы о Я-Туке еще «заняты» – кто-то в настоящий момент работает с ними. Тремя днями ранее ту же информацию затребовал журналист по имени Роберто Ортис, днем позже вновь запросил их, а во вторник вторую половину дня провел, снова их изучая. «Сегодня среда – день «Вилледж войс», – непроизвольно отметил про себя Пумо.

Тина никогда не слышал о Роберто Ортисе и невольно испытал благодарность к человеку за то, что ему теперь не придется ждать, пока найдут и подберут нужные микрофильмы. Он же просто перепроверяет, уговаривал себя Тина, словно пытаясь загладить вину за то, что не поехал вместе с остальными в Сингапур. И если накопает что-нибудь важное – может позвонить им в отель «Марко Поло».

Пока ему подбирали материалы, Пумо прочитал, что писали о Я-Туке новостные журналы и «Нью-Йорк Таймс». Он сидел на неудобном пластмассовом стуле за пластмассовым столом, а читальный аппарат[93] занимал на нем столько места, что блокнот Пумо приходилось держать на коленях. Однако через несколько минут все эти неудобства уже не имели значения. То, что испытал Тина в течение десяти минут с начала чтения статьи в «Ньюсуик», озаглавленной «Я-Тук: позор или победа?», очень напоминало то, что произошло с Конором Линклейтером, когда Чарли Дэйзи положил перед ним альбом фотографий рядового SP4 Коттона. Он даже забыл, насколько широко все это в свое время освещалось в доступной прессе.

В статье «Ньюсуик» приводились слова лейтенанта Гарри Биверса: «На этой войне мы здесь для того, чтобы убивать „Чарли“[94], а „Чарли“ бывают всех видов и размеров. Мой персональный счет – тридцать мертвых вьетконговцев». «Убийца детей?» – спрашивала «Таймс», описавшая лейтенанта как «изможденного, с ввалившимися глазами и щеками, отчаявшегося человека на грани срыва». «Действительно ли они невиновны?» – вопрошал «Ньюсуик», добавляя дальше, что лейтенант, «возможно, такая же жертва Вьетнама, как и те дети, в убийстве которых его обвиняют».

Тина помнил Биверса в тот момент в Я-Туке. «На моем личном счету тридцать дохлых Гуков[95]! Так что, бойцы, если у вас есть яйца, можете прямо сейчас вешать мне медаль». Лейтенант был под кайфом и трещал, трещал и не мог никак заткнуться. Пумо стоял рядом – ему казалось, он чувствует, как жарко бурлит кровь в жилах Биверса, а если он коснется его – обожжет пальцы. «На войне нет возрастов – в бою все ровесники! – во всю глотку орал лейтенант репортерам. – Вы, говнюки, думаете, что здесь воюют дети, что дети вообще существуют на этой войне? Сказать вам, почему вы так думаете? Потому что вы невежественные штатские, вот почему! Здесь детей нет!»

Из-за этих статей Биверса едва не казнили, а заодно с ним и Денглера. Цитата из «Таймс»: «Я заслужил эту чертову медаль!». «Забавно, – подумал Пумо. – Вспоминая эти события, Биверс всегда говорил, что все остальные в его взводе тоже заслуживают чертовых медалей».

Отделившись от реальности, Пумо сейчас будто заключил в кокон неземной тишины себя наедине с воспоминаниями: память подсказывала ему, насколько взвинченными, почти на грани безумия, они ощущали тогда самих себя, насколько призрачной казалась грань между подвигом и преступлением. Они были не чем иным, как нервами, соединенными с лежащими на спусковых крючках пальцами. Будто наяву ударила в нос вонь рыбного соуса и дымка над котлом. Вверху, на пологом склоне холма, валяется деревянное коромысло, чуть ниже – бесформенной кучкой синего тряпья лежит девушка. Если жители покинули деревню, то кто, черт возьми, готовил? И для кого? Тишина вокруг будто затаилась, словно тигр в высокой траве. Хрюкнула свинья и настороженно подняла голову, и Пумо вспомнил, как в тот момент резко развернулся с винтовкой наготове и чуть не разорвал пополам очередью грязного ребенка. Потому что ты не знал, и никто никогда не знал, что смерть может явиться в облике маленького улыбающегося тебе ребенка с протянутой рукой; словно электрошоком, она пронзает твой мозг, она поджаривает его, и ты либо расстреливаешь все, что попадает в поле зрения, либо прячешься, стараясь слиться с фоном. Как тигр в траве, ты можешь спасти свою жизнь, сделавшись невидимым.

Тина еще долго рассматривал фотографии: лейтенант Биверс, тощий как тростина, с изможденным лицом и выпученными бегающими глазами. М. О. Денглер, на подписи под фото не указанный, его побелевшие от усталости глаза сверкают из-под края подшлемника. И зелень джунглей вокруг, эта трепещущая, дрожащая, словно медленно, затаенно подкипающая зелень! Зев пещеры, «на кулак похожий», – заметил Виктор Спитальны, когда выступал на заседании военного трибунала.

Затем он вспомнил, как лейтенант Гарри Биверс, схватив за лодыжки, вытащил из канавы девочку лет шести-семи, грязного голенького ребенка, хрупкого, как все вьетнамские дети, с тоненькими, словно куриные, косточками рук и шеи, и раскачивал ее, крутил ею, как булавой. Уголки ее крепко сжатого рта были опущены вниз, а кожа – сморщена в тех местах, где ее опалил огонь.

Пумо почувствовал, как взмокло все тело, а бока похолодели от пота. Надо встать и отойти от читального аппарата, решил он. Попытавшись отодвинуться вместе со стулом назад, он подвинул и стол, затем подогнул ноги, встал и стремительно вышел на середину комнаты просмотра микрофильмов.

Ну, что ж, ладно, они оба шагнули за грань. Коко родился по другую ее сторону – там, где вы встретили слона.

Маленькое улыбающееся дитя шагнуло к нему из черного беспределья, бережно неся в сложенных чашечкой ладонях смерть.

«Пусть этот парень с испанским именем получит материалы о Я-Туке, – подумал Тина, – и выйдет еще одна книга. Я подарю ее Мэгги на Рождество, и она сможет объяснить мне, что же там произошло на самом деле».

Он поднял глаза, и в этот момент открылась дверь, впустив молодого человека с реденькой бородкой – в руках он нес две горсти катушек с микрофильмами.

– Вы Пума?

– Пумо, – поправил Тина и забрал у него катушки.

Он вернулся к маленькому столу, выгрузил из системы микрофильмы журнала «Тайм» и загрузил материалы «Сент-Луис Пост-Диспатч» за февраль 1982 года. Он листал страницы газеты, пока не нашел заголовок: «На Дальнем Востоке жестоко убиты топ-менеджер местного филиала компании и его жена».

Информации об убийствах в этой статье содержалось меньше, чем Пумо уже было известно от Биверса. Жертвой загадочного убийства в Сингапуре стала респектабельная пара из высшего среднего класса, мистер и миссис Уильям Мартинсон, проживавшие в доме 3642 по Брекинридж-драйв. Их тела обнаружил оценщик недвижимости после того, как вошел в пустовавшее, как он полагал, бунгало в жилом районе города. Предполагается, что мотивом убийства послужило ограбление. Являясь исполнительным вице-президентом и коммерческим директором компании «Мартинсон Тул энд Эквипмент лтд», мистер Мартинсон довольно много разъезжал по странам Дальнего Востока, и в поездках его часто сопровождала супруга, столь же именитая жительница Сент-Луиса.

Мистер Мартинсон, возрастом 61 год, окончил дневную школу в Сент-Луисе, Кеньонский колледж и Колумбийский университет. Компанию «Мартинсон Тул энд Эквипмент» основал его прадед в 1890 году в Сент-Луисе. Отец убитого, Джеймс, был президентом компании с 1935 по 1952 год, а также президентом «Клуба учредителей» Сент-Луиса, клубов «Согласие» и «Спортивный» и занимал видные посты во многих общественных, образовательных и религиозных организациях. Мистер Мартинсон в 1970 году присоединился к семейному бизнесу, которым в настоящее время руководит его старший брат, и, умело используя свой опыт работы на Дальнем Востоке и навыки переговорщика, смог увеличить годовой доход компании на несколько сотен миллионов долларов.

Миссис Мартинсон, урожденная Барбара Хартсдейл, выпускница Французской академии и Колледжа Брин Мор, долгое время играла заметную роль в общественной и культурной жизни. Ее дед Честер Хартсдейл, троюродный брат поэта Т. С. Элиота, основал сеть универсальных магазинов «Хартсдейл», пятьдесят лет державших лидирующую позицию среди магазинов розничной торговли на Среднем Западе, а после Первой мировой войны работал послом в Бельгии. У Мартинсонов остались брат мистера Мартинсона Керкби и сестра Эмма Бич, проживающие в Лос-Анджелесе; братья миссис Мартинсон – Лестер и Паркер, директоры нью-йоркской фирмы по оформлению интерьеров «Да Бон Ви»; их дети: Спенсер, сотрудник Центрального разведывательного управления, проживающий в Арлингтоне, штат Вирджиния, Паркер в Сан-Франциско, Калифорния, и Арлетт Монаган, художница, живущая в Кадакесе, Испания. Внуков у погибших нет.

Тина вгляделся в фотографии этих двух образцовых граждан. У Уильяма Мартинсона были близко посаженные глаза и гладко выбритое умное лицо в облаке седых волос. Он напоминал процветающего, смышленого, себе на уме барсука. Барбару Мартинсон фотограф заснял в тот момент, когда она смотрела куда-то в сторону с едва уловимой улыбкой закрытого рта. Она выглядела так, будто ей в голову пришло нечто забавное и довольно-таки непристойное.

На третьей странице чернел заголовок: «Друзья и соседи вспоминают о Мартинсонах». Мелкий шрифт на экране монитора Пумо стал просматривать бегло, ошибочно полагая, что основная информация о Мартинсонах ему уже известна. Конечно же, Мартинсонов любили, ими восхищались. Конечно же, их смерть стала трагической потерей для общества. Они были красивой парой, они были благородны и умны. Менее предсказуемой оказалась новость о том, что старые друзья Уильяма Мартинсона по-прежнему помнят его по школьному прозвищу Пух. Частенько вспоминали, что мистер Мартинсон проявил свои замечательные деловые способности после того, как решил оставить журналистику и начать работу в семейной фирме «Мартинсон Тул энд Эквипмент» в тот период, когда она переживала кризис. «Журналистика? – удивился про себя Пумо. – Пух?»

«Успех в двух карьерах» – следовал подзаголовок. Еще во время учебы в Кеньонском колледже Уильям Мартинсон специализировался в журналистике и получил степень магистра в Высшей школе журналистики Колумбийского университета. В 1948 году его приняли в штат „Сент-Луис Пост-Диспатч“, и довольно скоро он приобрел репутацию исключительно талантливого репортера. В 1964 году, проработав на нескольких других журналистских должностях, Уильям стал корреспондентом журнала „Ньюсуик“ во Вьетнаме. Мистер Мартинсон присылал из Вьетнама репортажи для журнала вплоть до падения Сайгона – к этому времени он работал уже начальником корпункта. Все это время он не прекращал поддерживать родных и друзей в Сент-Луисе, и в 1970 году в Спортивном клубе состоялся праздничный ужин, посвященный мистеру Мартинсону, его вкладу в освещение действий американской армии во Вьетнаме, особенно его работе по освещению инцидента, который поначалу показался кровавой резней, имевшем место в деревне…»

Но дальше Пумо читать не стал. Некоторое время он даже не сознавал, видит ли и слышит происходящее вокруг: Я-Тук снова ослепил и оглушил его. Он не сразу понял, что руки его действуют словно сами по себе, доставая катушку микрофильмов из аппарата.

– Чтоб тебя, Биверс, – прошипел он сквозь зубы. – Чертов болван!

– Угомонись, приятель, – раздался у него за спиной прокуренный голос.

Пумо попытался повернуться на пластиковом стуле и ударился о литую спинку достаточно крепко, чтобы остался синяк. Он потер бедро и, подняв взгляд, посмотрел на юношу с пробивающейся бородкой.

– Пума, верно? – спросил тот.

Тино вздохнул и кивнул.

– А эти вам все еще нужны? – парень протянул еще одну стопку коробок с микрофильмами.

Пумо забрал у него коробки, жестом отослал прочь и повернулся к аппарату. Он ничего не понимал – на что смотрит, что ищет. Он чувствовал себя так, будто его ударила и ослепила молния. Чертов Биверс, так истеривший по поводу того, что нарыл в своем расследовании, даже не «поцарапал поверхность» загадки убийств Коко. Тина почувствовал, как его захлестывает еще одна волна круто замешанной ярости.

Он с такой силой вогнал кассету с микрофильмом материалов «Лондон Таймс», что стол задрожал. Едва слышные звуки возмущения, некоторое время доносившиеся из-за перегородки соседнего монитора, заметно прибавили в громкости.

Пумо просматривал текст, пока не нашел, что искал – заголовок и подзаголовок: «В Сингапуре убит журналист-новеллист Маккенна», «Приобрел известность во времена Вьетнамской войны». На первую полосу «Таймс» Маккенна попал 29 января 1982 года, через шесть дней после смерти и через день после обнаружения его тела. Мистер Маккенна в течение десяти лет работал в службе новостей агентства «Рейтер» в Австралии и Новой Зеландии, после чего был переведен в сайгонское бюро «Рейтер», где довольно скоро сделался известным как смелый до безрассудства парень, под стать легендарному Шону Флинну[96]. Мистер Маккенна отличился тем, что стал первым английским журналистом, освещавшим осаду Кхесани, резню в Май-Лаи[97], бои в Хюэ во время Тетского наступления в 1968 году, а также единственным английским журналистом, побывавшим в Я-Туке сразу же после спорных событий в этой деревне, приведших к военному трибуналу и окончательному оправданию двух американских солдат. Мистер Маккенна покинул сферу газетной журналистики в 1971 году, когда вернулся в Англию, чтобы написать первый из серии сенсационных триллеров, которые быстро сделали его одним из самых известных и продаваемых авторов Англии.

– Он был в том чертовом вертолете, – вслух проговорил Пумо.

Клайв Маккенна находился в числе репортеров, которых доставили на вертолете в Я-Тук, а среди них также Уильям Мартинсон и, вне всякого сомнения, французские журналисты.

Пумо вытащил микрофильм и зарядил другой – с материалами французской газеты. Французского он не знал, но в бросающейся в глаза траурной рамкой статье на первой странице еженедельника «Экспресс» не составило труда найти слова «Вьетнам» и «Я-Тук», которые одинаково читались как на английском, так и на французском.

Сбоку кабинки Пумо возникла квадратная мужская голова с карими глазами за стеклами больших очков в серой оправе.

– Прошу прощения, – заговорила голова, просунувшись на несколько дюймов за разделяющую перегородку, явив галстук-бабочку в горошек. – Если вы не в состоянии контролировать себя и свою лексику, я буду вынужден попросить вас уйти.

У Пумо руки зачесались врезать этому напыщенному ослу, к тому же галстук-бабочка живо напомнил ему о Биверсе.

Со смущением сознавая, что большинство посетителей комнаты микрофильмов смотрят на него, Пумо подхватил пальто и сдал микрофильмы клерку. Взбешенный, он сбежал по ступенькам вниз, через огромные входные двери библиотеки выскочил на улицу и окунулся в снежную круговерть.

Он повернул к центру города на Пятую авеню и зашагал по ней, держа руки в карманах, с коричневой твидовой кепкой «Банана рипаблик» на голове. Пронизывающий холод помог ему успокоиться. Сейчас вероятность подвергнуться нападению сводилась к нулю: в такую погоду все старались поскорее убраться с улицы куда-нибудь в тепло.

Он попытался припомнить тех репортеров в Я-Туке. Они были частью большой группы, прибывшей в Кэмп-Крэндалл из дальней провинции Куангчи, где по распоряжению военного начальства им продемонстрировали различные ужасы войны. После того как журналисты задокументировали «обязательные» материалы, или, по крайней мере, так гласила «армейская концепция», им предоставили возможность выбрать менее пострадавшие в военных действиях районы для своих дополнительных материалов. Почти половина толпы журналистов заявила «да ну на хрен!» и вернулась в Сайгон, где можно было напиться вдрызг, покурить опиум и поерничать над «Раскатами грома»[98] и так называемой «Линией Макнамары»[99], от которой ожидали большого эффекта. Все телерепортеры дружно отправились в Кэмп-Эванс – оттуда проще было добраться до Хюэ, запечатлеть там себя на красивом мосту и протрещать в микрофон что-нибудь вроде: «Я веду свой репортаж с реки Паудер, на берегах которой раскинулся город с многовековой историей Хюэ». Довольно большая группа журналистов осталась в Кэмп-Эвансе, откуда их можно было переправить на несколько километров севернее писать захватывающие материалы о прибытии вертолетов в зону высадки Сью. И совсем уж малочисленная горстка решила отправиться в район боевых действий и взглянуть, что сейчас происходит в деревне под названием Я-Тук.

От посещения репортеров у Пумо осталось неизгладимое впечатление: толпа мужчин в чересчур нарочитой как-бы-военной-форме окружила заливающегося соловьем Биверса. Они напоминали свору бродячих псов, попеременно то лающих, то глотающих кусочки пищи, которые им подбрасывали.

Так вот, из окружавших тогда Гарри Биверса мужчин четверо уже мертвы. Сколько осталось в живых? Пумо опустил голову и, шагая по Пятой авеню в вихре колючего снега, попытался вспомнить: сколько мужчин стояло вокруг Биверса. Однако память подставляла ему лишь неподдающуюся пересчету группу людей, и тогда он постарался представить себе тот момент, когда корреспонденты высаживались с вертолета. Спэнки Барридж, Тротман, Денглер и он сам вытаскивали из пещеры мешки с рисом и складывали под деревьями. Биверс вертелся, как танцующая игрушка, и аж светился от радости еще и потому, что под рисом они обнаружили ящики с русским оружием.

– Вытащите детей, – орал он, – сложите их у мешков с рисом, а рядом положите оружие. – Он показывал рукой на вертолет: покачиваясь, тот снижался, прижимая к земле траву. – Вытаскивайте их! Скорее! – И тут вертолет «Ирокез» начал высаживать людей.

Пумо вспомнил, как они выпрыгивали из «Ирокеза» и, пригибаясь, бежали к деревне. Как и все репортеры, эти старались выглядеть похожими на Джона Уэйна или Эролла Флинна, и было их… пятеро? Или шестеро?

Если бы Пул и Биверс добрались до Андерхилла вовремя, они, возможно, спасли хотя бы одну жизнь.

Тина поднял голову и увидел, что прошел почти до Тридцатой улицы. Он взглянул на табличку с названием улицы, и память наконец отчетливо нарисовала ему картину, как репортеры выпрыгивают из «Ирокеза», как бегут по вздыбленной ветром траве, напоминающей кошачью спинку, зачесанную против шерсти. Впереди бежит один мужчина, за ним – двое вместе, затем еще один, нагруженный камерами, и еще один, бежавший так, словно у него болели ноги, а замыкал цепочку лысый мужчина.

Один из прибывших затараторил на мягком, хрипловатом испанском, обращаясь к солдату по имени Ла Луз, и тот, пробормотав что-то невнятное – Пумо отчетливо услышал только слово «педик», – отвернулся. Месяц спустя Ла Луз погиб.

Пересекая улицу, уже ползли холодные тени, и в этих тенях ветер вздымал пласты мертвого снега и кружил их. Коко собрал их всех вместе в Сингапуре и Бангкоке – тех репортеров. Он нашел способ потянуть их за ниточки и заставить самих прийти к нему. Он паук. Он тот самый улыбающийся ребенок с протянутой рукой. Зажглись уличные фонари, и на секунду Пятая авеню, забитая такси и автобусами, показалась обесцвеченной, полинялой. Пумо вдруг ощутил на языке вкус водки и свернул на Двадцать четвертую улицу.

2

Пока Тина не проглотил две порции напитка, из окружающего он был способен воспринимать только ряд бутылок за спиной бармена, руку, протягивающую ему стакан, и сам стакан, наполненный искрящимися кубиками льда и прозрачной жидкостью. Ему даже почудилось, что он сидит с закрытыми глазами. Сейчас перед ним поставили третий напиток, но он еще не окончательно пришел в себя.

– Ну, да, я был в действующей армии, – говорил ему мужчина рядом, явно продолжая шедший между ними какое-то время разговор. – И знаешь, что я в итоге сделал? Я сказал им: да пошло оно все на хрен! Вот что я сказал.

Пумо услышал, как тот сказал, что выбрал ад. Как и все остальные, кто выбрал ад, он настоятельно рекомендовал его. И ад оказался не так уж страшен, каким его себе представляют. Багровая физиономия его нового друга обвисла, изо рта у него воняло. Маленькие демоны тыкали изнутри кулачками и кололи вилами его впалые щеки и зажигали желтые огоньки в глазах. Он опустил тяжелую нечистую руку на плечо Пумо и признался, что ему нравится его стиль – ему нравится человек, который закрывает глаза, когда пьет. Бармен крякнул и отступил в свой подернутый дымкой закуток.

– А тебе приходилось убивать? – спросил новый приятель Пумо. – Вот представь, что ты на телевидении и должен сказать мне правду. Грохнул кого, признайся? Нутром чую, что да.

Он сильнее придавил плечо Пумо.

– Надеюсь, нет, – ответил Пумо и проглотил треть содержимого стакана.

– Так-так-так-так-та-а-а-к, – выдохнул собеседник. Демоны внутри него бешено трудились, тыча его маленькими вилами, танцуя и раздувая желтое пламя. – Мне знаком такой ответ, дружище. Ответ бывшего бойца. Я прав? Или… Ну, я прав?

Пумо движением плеча освободился от его руки и отвернулся.

– А думаешь, это имеет значение? – продолжил тот. – Черта с два. Хотя… Когда я спрашиваю тебя, приходилось ли тебе убивать, то есть лишать человека жизни запросто, между прочим, как ты пьешь или мочишься, значит, я спрашиваю, убийца ли ты. И тут имеет значение все, даже если ты убивал, нацепив армейскую форму своей страны. Потому что тогда с формальной точки зрения ты – убийца.

Пумо заставил себя вновь повернуться к полыхающей физиономии и зловонному запаху его тела.

– Отцепись. Оставь меня в покое.

– А то что? Убьешь меня, как убивал народ во Вьетнаме? А это видел? – человек-демон показал кулак – огромный, серый, похожий на помятый мусорный бак. – Когда убивал я, то мочил вот этим.

Пумо почудилось, будто стены-своды пещеры фокусируются на нем, как объектив камеры. Воздух потемнел от копоти и зловонного дыма, плывущих от человека-демона к Пумо.

– И где бы ты ни был, ты не можешь чувствовать себя в безопасности, – не отставал мужчина. – Уж я-то знаю. Потому что я тоже убийца. Думаешь, можешь победить, черта с два, ты не можешь. Уж я-то знаю.

Пумо отступил к двери.

– Вас понял, сэр! – по-военному отрапортовал мужчина. – Будет исполнено, сэр! Где бы ты ни был, усек?

– Усек, – откликнулся Пумо и быстро вытянул из кармана купюры.

Он выбрался из такси и увидел, что окна на втором этаже ярко освещены. Мэгги дома, слава богу! Взглянув на часы, он поразился: уже почти девять вечера. Из его дня бесследно исчезли несколько часов. Сколько же он просидел в баре на Двадцать четвертой улице и сколько раз заказывал выпивку? Затем вспомнил человека-демона и решил, что, должно быть, не два и не три раза, а много больше.

Пумо поднялся по узкой белой лестнице, опираясь рукой о стену, отпер дверь – его приветливо встретили тепло и мягкий свет.

– Мэгги?

Тишина.

– Мэгги?!

Пумо расстегнул тяжелое пальто и набросил его на один из крючков вешалки. Когда потянулся снять твидовую кепку «Банана рипаблик», рука его коснулась лба, и он мысленно увидел свою перевернутую кепку на сиденье такси.

Из коридора он прошел в гостиную и сразу увидел Мэгги: она сидела на платформе за его столом, положив руки на телефон. Брови ее вытянулись в прямую линию, а ершик прекрасных волос сиял. Губы ее были так плотно сжаты, будто она поймала ртом некое маленькое существо и старалась удержать его там.

– Ты пьян, – сказала она. – Я только что обзвонила три больницы, а ты торчал в баре.

– Я знаю, почему он убил их, – сказал Пумо. – Я ведь даже видел их, там, во Вьетнаме. Я помню их лица, когда они выпрыгивали из вертолета. А ты знала, в смысле, знаешь, что я люблю тебя?

– Кому нужна такая твоя любовь, – проговорила Мэгги, но, даже будучи пьяным, он заметил, что ее лицо смягчилось. Маленькое нечто уже не томилось в ловушке ее рта. Он принялся рассказывать ей о Мартинсоне и Маккенне и о том, как встретил в аду демона, но Мэгги уже шла к нему. Потом принялась раздевать его. Когда одежды на Пумо не осталось, она ухватила его за пенис и потянула, как буксир, по коридору – в спальню.

– Я должен позвонить в Сингапур, – проговорил он. – Они же еще ничего не знают.

Мэгги скользнула в постель рядом с ним.

– Давай-ка быстренько помиримся, пока я не начала припоминать все то, что могло случиться с тобой, пока я тебя дожидалась, и опять не разозлилась.

Мэгги раскинула руки и прильнула к нему всем телом. Затем она откинула голову назад:

– Фу-фу, что за запах? Ты где был? В горящем мусорном баке?

– Это запах человека-демона, – ответил Пумо. – Я пропитался им насквозь, когда он положил мне руку на плечо. Он сказал, что ад не так уж плох, потому что к нему через какое-то время привыкаешь.

– Американцы ничего не понимают в демонах, – сказала Мэгги.

Немного погодя Пумо подумал, что с Мэгги ему настолько дьявольски хорошо, что она сама, должно быть, демон. И именно поэтому в демонах она знает толк. Дракула была демоном, и человек в баре был демоном, а если знаешь, как разглядеть демона в человеке, то, возможно, увидишь множество их, разгуливающих по улицам Нью-Йорка. Еще один демон – Гарри Биверс. Но тогда немыслимые, демонические вещи, которые проделывала с ним Мэгги Ла, не позволят ему сосредоточиться на чем-либо, кроме мысли о том, что после женитьбы на Мэгги жизнь его сделается дьявольски интересной – ведь он будет женат на демонице.

Через два часа Пумо проснулся с головной болью, нечетким сладковатым вкусом Мэгги во рту и четким осознанием того, что он оставил невыполненным важное задание. Знакомый страх перед рестораном вытеснил все остальные мысли и не покидал его до тех пор, пока он не вспомнил, как провел день. Надо срочно позвонить Пулу в Сингапур и рассказать о том, что удалось узнать о жертвах. Он бросил взгляд на радиочасы: без четверти одиннадцать. Значит, в Сингапуре сейчас без четверти одиннадцать утра. Есть шанс еще застать Пула в номере.

Пумо поднялся с кровати и надел халат.

Мэгги сидела на диване и, держа карандаш в руке, как малярную кисть, внимательно разглядывала то, что нарисовала в желтом блокноте линованной бумаги. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

– Раздумываю над твоим меню, – сообщила она. – Раз уж ты затеял глобальную переделку, почему бы не поработать и над меню?

– А что неладно с меню?

– Значит так, – начала Мэгги, и Тина понял, что она говорит серьезно. Он обошел ее и поднялся по ступенькам платформы к своему столу. – Во-первых, распечатка меню на матричном принтере выглядит неэстетично: такое впечатление, будто твоей кухней управляет компьютер. Бумага симпатичная, но слишком быстро пачкается. Нужно что-то посолиднее, глянцевая, например. Макет не сказала бы что привлекательный, и абсолютно ни к чему такие пространные описания блюд.

– Надо же, я частенько гадал, что не так с меню, – Пумо уселся за стол и принялся искать номер телефона сингапурского отеля. – Знаешь, когда в ресторан приходит мэр, он любит зачитывать эти описания вслух. Наверное, чтобы мысленно посмаковать их.

– Все вместе смахивает на омлет. Надеюсь, дизайнер не слишком много содрал с тебя.

Разумеется, Пумо сам разработал макет меню.

– На удивление много… О, вот он!

Пумо набрал номер оператора и сообщил, что хотел бы позвонить в Сингапур.

– Вот, взгляни, насколько приятнее может выглядеть ваше меню, – Мэгги подняла руку с блокнотом.

– В этом блокноте можно писать?

Наконец его соединили с отелем «Марко Поло». Портье сообщил, что данные о регистрации доктора Майкла Пула отсутствуют. Нет, ошибки быть не может. Нет-нет, ошибка исключена. Так же отсутствует регистрация для мистера Гарольда Биверса и Конора Линклейтера.

– Но они должны быть там! – Пул почувствовал, что его охватывает отчаяние.

– Позвони его жене.

– Его жене я позвонить не могу.

– Почему?

Прежде чем Пумо успел подумать, как ответить Мэгги, в трубке вновь зазвучал голос портье:

– Доктор Пул вместе с остальными действительно проживали в нашем отеле, но два дня назад выехали.

– Куда они отправились?

Клерк немного помедлил.

– Полагаю, доктор Пул организовывал поездку для себя и своих друзей через офис консьержа в вестибюле, – ответил он и пошел уточнять.

– Так почему ты не можешь позвонить его жене? – спросила Мэгги.

– Потому что нет записной книжки.

– А почему нет записной книжки?

– Потому что ее украли.

– Да ну, не смеши. Ты просто злишься оттого, что я «прошлась» по твоему меню.

– Во-первых, ты не права, я…

Вернулся клерк и сообщил, что доктор Пул и мистер Линклейтер прибрели авиабилеты до Бангкока, а мистер Биверс забронировал билет на рейс до Тайбэя. Поскольку для бронирования гостиничных номеров в этих городах джентльмены услугами консьержа не воспользовались, то он не знает, где они остановились.

– Зачем кому-то красть твою телефонную книжку? Да и кто вообще станет красть чью-то телефонную книжку? – Мэгги сделала паузу. И тут глаза ее расширились. – Ой, это когда ты вставал ночью. Когда рассказал мне ту кошмарную историю, да?

– Да. Она-то и стащила книжку.

– Жуть какая…

– Вот и я о том же. В общем, домашнего телефона Майкла у меня нет.

– Извини, пожалуйста, я скажу банальность, но ведь номер можно узнать в справочной.

Пумо щелкнул пальцами и, позвонив в справочную округа Вестчестер, узнал номер домашнего телефона Майкла Пула.

– Джуди должна быть дома, – сказал он. – Ей же утром в школу.

Мэгги мрачно кивнула.

Пумо набрал номер Майкла. После двух гудков включился автоответчик, и в трубке раздался голос друга: «Сейчас я не могу ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я свяжусь с вами при первой возможности. Если вам необходимо поговорить с кем-то из нас, позвоните по номеру 555-0032».

«Это, наверное, номер одного из врачей его группы», – подумал Пумо и сказал в трубку:

– Это Тина Пумо. Джуди, ты меня слышишь? – Пауза. – Я пытаюсь дозвониться до Майка. У меня для него интересная информация, но из отеля в Сингапуре он выписался. Не могла бы ты перезвонить мне сразу же, как узнаешь его новый номер? Это очень важно. До свидания.

Мэгги осторожно положила блокнот и карандаш на журнальный столик.

– Порой ты ведешь себя так, будто женщин просто не существует.

– Что-что?

– Ты собираешься говорить с Джуди Пул, а в справочном запрашиваешь чей номер? Майкла Пула. И чей номер тебе дают? Майкла Пула. А тебе не приходило в голову запросить номер Джудит Пул?

– Да какая разница, они же муж и жена.

– А что ты знаешь о жизни супругов?

– О жизни супругов я знаю то, что Джуди Пул нет дома, – ответил он.

Вскоре Тина начал склоняться к мысли, что Мэгги все-таки права. У обоих Пулов ответственная работа, связанная с деловыми встречами и чрезвычайными ситуациями, и вполне логично, что у них могли быть отдельные телефонные линии. Он невольно сопротивлялся этой идее, поскольку принадлежала она не ему. Однако на следующее утро, когда он наседал на плотников и с болезненной придирчивостью осматривал каждое новое отверстие в стенах в поисках тараканов и пауков, ему по-прежнему не удавалось отыскать поводов усомниться в своей уверенности в том, что Джуди Пул не было дома в тот вечер, когда он ей звонил. Люди, как правило, ставят автоответчики там, где они могут прослушать сообщения, особенно если включали их, находясь дома. Ведь для того автоответчики и существуют. Этим он и оправдывал себя за отказ от предложения Мэгги: даже имей Пулы десяток телефонных линий и он прозвонил бы каждую – результаты были бы идентичны.

Когда Мэгги поинтересовалась, не попробует ли он узнать, есть ли у Джуди отдельный номер, Пумо ответил: «Возможно, попробую. Много дел сегодня. Думаю, это может подождать», Мэгги улыбнулась и лукаво сверкнула глазками. Она поняла, что выиграла, и была слишком умна, чтобы спрашивать его еще раз.

Следующий день после того, как Пумо вычислил, что жертвами Коко стали побывавшие в Я-Туке журналисты, до семи вечера протекал в общем нормально. Они с Мэгги коротали его в такси, в метро, в ресторанчиках и в офисе с литографиями Дэвида Салле и Роберта Раушенберга, где Лоури Хэпгуд, партнер Молли Уитт, флиртовал с Мэгги, объясняя новую систему стеллажей для хранения продуктов. Домой они вернулись почти в семь вечера. Мэгги спросила, не голоден ли он, и вытянулась на длинном диване, а Тина рухнул в кресло за рабочим столом и сказал, что не прочь подкрепиться.

– И что мы решим?

Тина взял со стола утреннюю «Таймс»:

– Мне казалось, многие женщины получают удовольствие от процесса приготовления еды.

– Давай чуток кайфанем и махнем в Чайна-таун, закажем утиные лапки. Ням-ням!

– Это первый раз, когда ты захотела накуриться с тех пор, как стала жить здесь.

Мэгги зевнула, раскинув руки:

– Ага. Я делаюсь такой занудой. Извини, это, наверное, ностальгия по тем временам, когда я была тебе интересна.

– Погоди-ка… – обронил Пумо, увидев небольшую заметку на третьей странице первого раздела.

Его внимание привлек заголовок: «В Сингапуре убит журналист Ортис». Тело 47-летнего Роберто Ортиса, видного члена пресс-корпуса, было накануне обнаружено полицией в пустом доме, расположенном в жилом районе Сингапура. Мистер Ортис и неизвестная женщина скончались от огнестрельных ранений. Предположительно мотивом убийства послужило не ограбление. Роберто Ортис родился в Тегусигальпе, Гондурас, в семье влиятельного центральноамериканского газетчика, начальное образование получил частным образом, затем обучался в Калифорнийском университете в Беркли, по окончании которого стал работать внештатным репортером нескольких испано- и англоязычных периодических изданий. С 1964 по 1971 год мистер Ортис провел во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, освещая события Вьетнамской войны для различных журналов, и из этого опыта родилась его книга «Вьетнам: путешествие по личным мотивам». Мистер Ортис славился своим остроумием, пламенным слогом и личной отвагой. Полиция Сингапура обнародовала информацию о вероятности связи гибели мистера Ортиса с несколькими нераскрытыми убийствами в городе.

– Что же, интересно, могло настолько отвлечь внимание от своей любовницы-подростка-наркоманки? – проворковала Мэгги.

– Прочти, – Пумо подошел к дивану и протянул ей газету.

Половину материала она прочитала лежа, но затем села, прежде чем дочитать до конца.

– Думаешь, это еще один из них?

Пумо пожал плечами: ему вдруг захотелось, чтобы Мэгги со своими шуточками о наркотиках оказалась сейчас где-нибудь подальше от него:

– Не знаю. Но что-то в этом есть… В смысле, в этом парне, которого убили.

– Ты о Роберто Ортисе?

Он кивнул.

– Ты когда-нибудь встречался с ним?

– Один из прилетевших в Я-Тук репортеров говорил по-испански.

Пумо почудилось, будто внутри него разверзлась черная пустота. Он чувствовал, что вот-вот сорвется, не в силах видеть всего этого – своей уютной квартиры, разгромленного ремонтом ресторана… особенно невыносимой сейчас казалась ему Мэгги.

– Он добил последнего, – договорил Пумо, словно собрав остатки осколочков самообладания и с этого момента работая вхолостую. – В Я-Тук прилетело пять репортеров. Теперь все они мертвы.

– На тебе лица нет, Тина… Что ты собираешься делать?

– Оставь меня в покое. – Пумо встал и прислонился к стене… Без всякого желания, как будто его рука сама решила закрыться, он сжал кулак. Сначала слабо, а затем с нарастающей силой он начал бить в стену.

– Тина?

– Я же сказал, оставь меня в покое.

– Зачем ты бьешь стену?

– Заткнись!

Мэгги долго молчала, а Пумо продолжал колотить правым кулаком в стену, а чуть погодя сменил руку.

– Они далеко, а ты здесь.

– Гениально!

– Как думаешь, они знают об этом Ортисе?

– Еще бы они не знали! – заорал Пумо. Он развернулся, чтобы удобней было кричать. Костяшки обеих рук покраснели и распухли. – Они были в том же городе! – Пумо казалось, что сейчас он готов убить кого угодно. Мэгги смотрела на него с дивана округлившимися глазами, похожая на большого испуганного котенка. – Что ты вообще понимаешь? Сколько тебе лет? Думаешь, ты нужна мне? Ни черта ты мне не нужна здесь!

– Вот и славно, – сказал Мэгги. – Значит, больше не надо быть твоей нянькой.

Бездна внутри Тина Пумо выплеснулась, окатив черной волной. Он вспомнил, как человек-демон, смердевший горящим мусором, положил серую руку ему на плечо и назвал убийцей. «А что, ад довольно мил», – подумал Пумо. Он не помнил, как оказался на кухне: он вдруг обнаружил, что направляется к кухонным шкафам, которые навесил Винь. Посмотрим, что можно сделать в аду. Он раскрыл первый шкаф и почти с удивлением увидел на полках стопки посуды. Аккуратные горки тарелок показались ему чем-то ненужным и абсолютно чуждым здесь. Он вдруг возненавидел посуду. Пумо снял верхнюю тарелку и несколько мгновений подержал обеими руками, словно взвешивая, прежде чем бросить. Ударившись о пол, та разлетелась на полдюжины осколков. Вот, оказывается, что можно сделать, живя в аду! Он снял еще одну тарелку и грохнул об пол. Разлетевшиеся осколки фарфора занесло под обеденный стол. Он трудился, снимая и разбивая то по одной тарелке, то сразу по две или три. Последнюю он разбил после долгого раздумья, словно проводя некий научный эксперимент.

– Дурачок ты, дурачок, – проговорила Мэгги.

– Все, все… – Пумо спрятал лицо в ладонях.

– Хочешь полететь в Бангкок и найти их? Думаю, это особого труда не составит.

– Не знаю, – ответил Пумо.

– Если тебе так худо от того, что ты не с ними, то надо лететь. Хочешь, я забронирую тебе билеты?

– Да мне уже не худо, – сказал Пумо. Он пересек комнату и уселся в кресло. – Но я, наверное, все-таки поеду. Так уж необходимо мое присутствие в ресторане?

– Вот и я о том.

Он немного подумал.

– Наверное, нет. Я ведь именно поэтому и не поехал с ними, – Пумо обвел взглядом осколки на полу. – Тот, кто устроил это безобразие, подлежит расстрелу, – Пумо зловеще улыбнулся. – Забираю свои слова назад.

– Поехали в Чайна-таун, поедим супа, – предложила Мэгги. – Суп тебе сейчас жизненно необходим.

– Полетишь со мной в Бангкок, если я все же решусь?

– Ненавижу Бангкок. Давай лучше в Чайна-таун.

Они поймали такси на Западном Бродвее, и Мэгги объяснила водителю, как добраться до галереи «Бовери», что между Кэнал-стрит и Байярд-стрит.

Пятнадцать минут спустя они сидели в маленькой обшарпанной комнате, оклеенной вместо обоев похожими на свитки рукописными меню, и Мэгги объяснялась с официантом на кантонском. Официант лет шестидесяти, одетый в грязно-желтую форму, бывшую когда-то белой, сказал что-то, вызвавшее улыбку у Мэгги.

– О чем это он?

– Он назвал тебя стареньким иностранцем.

Пумо взглянул на согбенную спину шаркавшего ногами официанта, на ежик коротких седых волос.

– Это просто такое выражение.

– Знаешь, я, наверное, все-таки полечу в Бангкок.

– Ты только скажи…

– Послушай, если они знают, что этого другого журналиста, Ортиса, убили в Сингапуре, зачем им уезжать оттуда в Бангкок?

Официант принес и поставил перед ними миски со сливочной кремообразной кашицей, очень похожей на ту, которую Майкл Пул ел на завтрак в Сингапуре.

– Разве только они узнали, что Тим Андерхилл уехал из города.

– А Гарри Биверс подался в Тайбэй? – Мэгги улыбнулась: по-видимому, эта мысль показалась ей курьезной.

Пумо кивнул:

– Наверное, они узнали, что Андерхилл сейчас в одном из этих городов, и разделились, чтобы продолжить поиски. Но почему они сначала не позвонили мне? Ведь зная, что Тима не было в Сингапуре на момент убийства Ортиса, они должны были понять, что Андерхилл не виновен.

– Что ж, от Сингапура до Бангкока примерно час лету, – сказала Мэгги. – Давай ешь суп и не переживай так.

Пумо попробовал суп. Как и все действительно внешне странное, что навязывала ему Мэгги, на вкус оказывалось не таким, как на вид, – суп был вовсе не сливочным, а со вкусом пшеницы, свиной эссенции и еще чего-то, напоминавшего кориандр, но не кориандр. А не попробовать ли, мелькнула у Тины мысль, добавить в новое меню вариацию этого супа? Он мог бы придумать ему какое-нибудь название, что-то вроде «Суп, дарующий силу унести двух быков зараз» и подавать его в маленьких мисочках с лемонграссом. Мэру наверняка понравится.

– Минувшей осенью, накануне Хеллоуина, я увидела распрекрасного Гарри Биверса, – рассказала Мэгги. – Наверное, не стоило, но я сделала глупость, решив подколоть его. В винном магазине он шпионил за мной, шел по пятам и был настолько самонадеян, что думал, будто я не засекла. Я была с Перри и Джулом, моими приятелями из центра города, ты их знаешь.

– Роберто Ортис… – проговорил Пумо, вспомнив наконец деталь, не дававшую ему покоя с семи часов. – Боже!

– Они хорошие, просто вечно без работы, поэтому ты их на дух не переносишь. Короче, я увидела, как Гарри злорадствует, наблюдая за мной, и в тот момент, когда он смотрел на меня, я стащила бутылку шампанского. При этом чувствовала себя последней дрянью.

– Роберто Ортис, – снова проговорил Пумо. – Теперь я уверен, именно так его звали.

– Я почти боюсь спросить, о чем ты, – сказала Мэгги.

– Когда я просматривал газеты в комнате микрофильмов, библиотекарь сказал мне, что весь этот материал недавно уже подбирали для другого человека, который якобы работал над книгой о Я-Туке. И кажется, библиотекарь назвал его имя – Роберто Ортис, – Тина вытаращил глаза на Мэгги. – Представляешь? Роберто Ортис на тот момент был мертв уже неделю как! Нужно срочно звонить Джуди Пул и узнать, где Майкл.

– Я пока так и не поняла, что к чему, Тина.

– Скорее всего, Коко убил последнего журналиста из тех пяти, а потом сел в самолет и прилетел в Нью-Йорк.

– Может, в библиотеку приходил Роберто Гомес, или Умберто Ортис, или кто-то еще с похожим именем. Это мог быть и репортер с именем вроде Эрни Анастос Джей-Джей Гонсалес. Дэвид Диас, Фред Норьега…

– И запрашивал материалы по Я-Туку?

Пумо нервно дохлебал суп.

Как только они вернулись к нему домой, Пумо включил свет и поднялся к письменному столу. Мэгги прошла за ним, не сняв пуховое пальто.

На этот раз Пумо запросил в справочном Вестчестера информацию о Джудит Пул, и ему дали номер, похожий, уныло подумал он, на тот, что упоминался в сообщении на автоответчике Майкла. Однако после набора и нескольких гудков ему ответила Джуди:

– Миссис Пул.

– Джуди? Это Тина Пумо.

Пауза.

– Привет, Тина. – Еще одна намеренная пауза. – Извини, пожалуйста, за вопрос, но все же позволь спросить: почему ты звонишь мне? Время позднее, и ты мог бы оставить сообщение на автоответчике Майкла, если тебе нужен Майкл.

– На автоответчике Майкла я уже оставил сообщение. Извини за поздний звонок, но у меня для Майкла очень важная информация.

– Вот как.

– Я звонил ему в отель в Сингапуре, но мне сообщили, что они уже выписались.

– Верно.

«Да что, черт возьми, происходит?» – подумал Пумо и вслух сказал:

– Я надеялся, что ты дашь мне их новый номер. Майкл ведь уже два или три дня в Бангкоке.

– Я знаю, Тина. Я бы дала тебе его номер в Бангкоке, но у меня его нет. Мы с ним об этом не договаривались.

Пумо тихонько застонал.

– Хорошо, может, хотя бы название отеля?

– Не уверена, что он мне его называл. И уверена, что сама не спрашивала.

– В таком случае не могла бы ты передать Майклу сообщение от меня? Я недавно узнал кое-что важное, и ему необходимо знать об этом. – Джуди в ответ промолчала, и Пумо продолжил: – Мне бы хотелось, чтобы ты передала ему, что жертвы Коко – Маккенна, Ортис и другие – были журналистами, прилетавшими в Я-Тук, и я думаю, что Коко может сейчас находиться в Нью-Йорке и выдает себя за Роберта Ортиса.

– Не имею ни малейшего представления о том, о чем ты говоришь. Какие жертвы? Жертвы чего? Что это за Коко?

Пумо посмотрел на Мэгги – та закатила глаза и высунула язык.

– Тина, ты можешь объяснить, что, черт возьми, происходит?

– Джуди, пожалуйста, попроси Майкла позвонить мне сразу же после того, как поговорит с тобой. Или же сама позвони мне и скажи, как его найти.

– Тина, ты не можешь, наговорив мне всего такого, просто взять и повесить трубку! Я тоже хочу кое-что узнать. Скажи, например, кто все время названивает сюда в любое время дня и ночи и упорно молчит в трубку.

– Джуди, я понятия не имею, кто бы это мог быть.

– Надеюсь, это не ты по просьбе Майкла, чтобы периодически проверять меня?

– Ох, Джуди, если кто-то тебе досаждает, позвони в полицию.

– У меня есть идея получше, – проговорила Джуди и повесила трубку.

В тот вечер Пумо и Мэгги рано отправились спать. Мэгги обвила его руками, зацепилась ступнями за его ноги и крепко прижалась к нему.

– Ну, что я еще могу сделать? – спросил он. – Обзвонить все отели в городе и спросить, зарегистрировался ли Роберто Ортис?

– Прежде всего успокоиться, – сказала Мэгги. – Никто не причинит тебе вреда, пока я с тобой.

– Почти готов поверить тебе, – рассмеялся Пумо. – Кто его знает, может, я правда ошибся с именем и это был какой-нибудь Умберто Диас или кого там ты называла…

– Умберто и мухи не обидит.

– Завтра схожу поговорю с библиотекарем, – решил Пумо.

Они занялись любовью, после чего Мэгги заснула, а Пумо еще долго терзал свою память, все больше убеждаясь в том, что произнесенное библиотекарем имя было именно Роберто Ортис. В конце концов и он забылся сном.

И через несколько часов Тина проснулся внезапно, как от резкого тычка острой палкой. Он очнулся с болезненным чувством, будто знает что-то ужасное, и знает это с абсолютной, непоколебимой уверенностью, с которой, как правило, темной ночью воспринимаются самые страшные вещи. В то же время он понимал, что с наступлением дня начнет сомневаться в этой своей уверенности. Самое страшное перестает казаться логически обоснованным или убедительным с первыми лучами солнца. Мэгги его убаюкает, он примет ее утешительные объяснения. Но он дал себе обещание, что будет помнить то, что чувствует сейчас. Он был твердо уверен, что в его квартире побывала не Дракула и не другой какой-то воришка. Здесь побывал Коко. И это Коко украл его записную книжку. Коко искал адреса его друзей, чтобы выследить их, и адреса он получил.

И тотчас еще одна часть головоломки нашла свое место. Коко позвонил на домашний телефон Майкла Пула, автоответчик сообщил ему номер Джуди, и он сразу же набрал его. И продолжает названивать ей.

Пумо долго не удавалось заснуть. В конце концов в поток жалящих мыслей постепенно влилась еще одна, показавшаяся Пумо параноидальной: инвестиционного банкира Клемента У. в аэропорту убил Коко. И мысль эта, при всей ее очевидной иррациональности, надолго продлила его бессонницу.

3

После завтрака Мэгги отправилась в «Джангл Рэд» стричься, а Пумо спустился поговорить с Винем. Нет, Винь не видел никого, кто в течение последних дней болтался возле здания ресторана. Конечно, в этой ремонтной суете он мог чего-то не заметить. Нет, никаких необычных телефонных звонков он не припоминает.

– Не было ли звонков, когда сразу же вешали трубку, как только ты отвечал?

– Да сколько угодно, – Винь посмотрел на Пумо как на умалишенного. – И каждый день так звонят. Вы забыли, где живете? Это же Нью-Йорк!

После разговора с Винем Пумо взял такси до библиотеки на Сорок второй улице. Поднявшись по ступеням к двери и миновав охранников, он прошел к столу, где накануне начал свой поиск. Коренастого бородача не было – за конторкой стоял блондин на полметра выше Пумо, прижимая к уху телефонную трубку. Коротко глянув на Пумо, он отвернулся и отошел, чтобы продолжить разговор. Чуть позже, лишь положив трубку, он неспешно шагнул к конторке.

– Чем могу помочь?

– Два дня назад я здесь работал с материалами и хотел бы кое-что проверить, – сообщил Пумо. – Вы знаете того, кто в тот день дежурил здесь?

– Два дня назад здесь работал я.

– Человек, о котором я говорю, был старше, лет, возможно, шестидесяти, с бородой, ростом с меня.

– Да здесь толпы народу проходят.

– Может, спросите у кого?

Блондин поднял брови:

– А вы видите здесь кого-нибудь, кроме меня? К тому же покидать рабочее место я не могу.

– Понятно. Тогда, быть может, вы предоставите мне кое-какую информацию?

– Если вам нужен конкретный микрофильм и вы бывали у нас раньше, то знаете, как заполнить формуляр.

– Нужна информация несколько иного рода, – не сдавался Пумо. – Когда я в прошлый раз запросил подборку статей на определенную тему, ваш коллега, в тот день работавший здесь, рассказал мне, что недавно кто-то другой запрашивал такую же информацию. Мне хотелось бы узнать имя того человека.

– Никак не могу предоставить вам такую информацию, – блондин согнул спину и посмотрел на Пумо сверху вниз, будто стоял над ним на карнизе.

– А ваш коллега смог. И имя было, кажется, испанское.

Блондин уже качал головой.

– Это невозможно. Такие номера нынче у нас не проходят.

– Вы не узнаете по описанию другого клерка?

– Я не клерк. – Теперь на каждой его скуле горела прямая красная линия. – Если не хотите делать запрос на микрофильмы, сэр, вы понапрасну тратите время других людей, которые готовы это сделать.

Он демонстративно посмотрел через плечо Пумо, который некоторое время испытывал ощущение, будто кто-то сверлит его взглядом, и оглянулся. За его спиной стояли четыре посетителя, и ни один из них не смотрел куда-то конкретно.

– Сэр, – библиотекарь кончиком подбородка, словно дубинкой, указал на человека, стоявшего сразу за Пумо.

Тина побрел в сторону кабинок в надежде увидеть там бородача. Минут двадцать блондин либо занимался посетителями, либо разговаривал по телефону, либо прихорашивался за конторкой. В одиннадцать двадцать он посмотрел на часы, поднял крышку конторки и вышел из помещения. Его место заняла молодая женщина в черном шерстяном свитере, и Пумо поспешил к ней.

– Ох, я ведь никого здесь не знаю, – ответила она Пумо. – Сегодня мой первый рабочий день, две недели назад я прошла стажировку и с тех пор большую часть времени провела в отделе инкунабул[100],– она понизила голос. – Там жутко интересно!

– Неужели не знаете по имени ни одного из работающих в этой библиотеке бородатых, хорошо одетых мужчин лет шестидесяти?

– А, ну так это мистер Вартянян, – улыбнулась она. – Но не уверена, что вы могли видеть его за этой конторкой. Есть еще мистер Харнонкорт. И мистер Мэйер-Холл. Может, даже мистер Гарденер. Но не знаю, работал ли кто из них с микрофильмами.

Пумо поблагодарил ее и вышел. Он решил пройтись по помещениям библиотеки, заглядывая в каждую дверь.

Он направился по коридору, приглядываясь к людям, заполнявшим верхние этажи грандиозного здания. Мужчины в свитерах-кардиганах или в спортивных куртках двигались от лифтов к дверям кабинетов, женщины в свитерах и джинсах или платьях торопливо шли по широкому коридору. Приметный щеголь – высокий, в безупречном костюме, со взъерошенной бородой, – поблескивая оправой очков, стремительно миновал дверь, и все остальные сотрудники кивали ему либо здоровались. Ростом он превосходил библиотекаря, с которым говорил Пумо, и борода его была лоснящейся рыжевато-коричневой, а не черной с проседью.

Посетители библиотеки несли верхнюю одежду в руках, как и Пумо, и казались не слишком уверенными в том, куда направляются. Щеголь торжественно и плавно проследовал сквозь них, словно пароход через скопление гребных лодочек, достиг конца коридора и сменил курс, повернув за угол.

Едва Пумо дошагал до угла, он почувствовал то же, что и в комнате микрофильмов: за ним наблюдают. Оглянувшись через плечо, он увидел, что большая группа вновь пришедших посетителей рассасывается: кто-то направлялся в комнату просмотра микрофильмов, кто-то – в другие помещения, а некоторые толпились у лифтов. Все сотрудники библиотеки разошлись по кабинетам, за исключением двух женщин, направившихся в дамскую комнату. Пумо свернул за угол и подумал, что потерял высокого щеголя, не успев толком осознать своего решения последовать за ним. Тут его взгляд зацепил блестящий черный ботинок, мелькнувший за следующим углом коридора. Пумо припустил трусцой за ним, невольно прислушиваясь к тому, как щелкают по коричневому мрамору подошвы его собственных ботинок. Когда он быстро завернул за угол, Щеголь уже скрылся из виду, но дверь с табличкой «Лестница» в пустом коридоре успела закрыться за ним только наполовину. Затем в дальнем конце коридора появилась парочка молодых китаянок, в руках у каждой по две-три книги, ощетинившиеся разноцветными закладками. Пумо остановился, наблюдая за тем, как они легкой походкой приближаются к нему по мраморному полу. Одна из девушек подняла на него глаза и улыбнулась.

Пумо открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Прямо перед ним на стене была нарисована большая красная цифра «3». Как только дверь за ним закрылась, он услышал шаги, более легкие, чем его собственные: кто-то приближался по коридору в том же направлении, в котором пришел он. Сверху слышались шаги Щеголя по бетонным ступеням. Пумо стал подниматься по лестнице. Ему показалось, что шаги в коридоре затихли у двери на лестницу, но наверняка он мог лишь сказать, что больше их не слышит. Что же до Щеголя – тот уже поднимался к пятому этажу.

Дверь внизу со щелчком открылась. Пумо не стал смотреть вниз, пока не оказался на площадке, где лестница меняла направление. Здесь он шагнул к перилам и наклонился, чтобы увидеть того, кто только что вышел на лестницу. Он разглядел лишь перила и край ступеней пролетом ниже. Кто бы там ни был внизу, он замер. До слуха Пумо доносилось лишь эхо шагов поднимавшегося все выше долговязого Щеголя.

Он отступил на шаг и посмотрел вверх.

Человек внизу стал подниматься.

Пумо снова прижался к перилам и взглянул вниз – и тотчас шаги вновь затихли. Тот, кто шел там, отступил под защиту лестничного пролета.

У Пумо мороз побежал по коже.

В этот момент дверь выхода с третьего этажа открылась вновь, и на лестницу вышли две китаянки. Он увидел их макушки и услышал ясные эмоциональные голоса, говорившие на кантонском. Вверху громко хлопнула дверь пятого этажа.

Тина перевел дух и отошел от перил.

На площадке пятого этажа он открыл дверь с табличкой «Служебный вход» и очутился в просторном сумрачном зале, заполненном стеллажами с книгами. Щеголь скрылся в одном из проходов между ними. В огромном помещении звук его шагов, казалось, прилетал отовсюду. Никаких шумов со стороны двери на лестницу Тина не слышал, но внезапно отчетливо представил себе крадущегося вверх мужчину, которому оставалось преодолеть последние две-три ступени.

Пумо торопливо шагнул вперед и очутился в длинном пустом проходе шириной около ярда между двумя высокими стальными стеллажами с книгами. Высоко вверху маломощные лампочки под коническими абажурами цедили тусклые, но отчетливые пятна света. Шагов Щеголя слышно не было.

Пумо заставил себя двигаться медленнее. Как только он достиг широкого среднего прохода, он услышал, как щелкнула дверь – та, что вела с лестницы. Кто-то скользнул в помещение и прикрыл за собой дверь.

Пумо казалось, будто он буквально слышит, как только что вошедший гадает, по какому проходу он двинулся дальше. Пумо поежился от страха.

Вновь дал о себе знать Щеголь – его неторопливые шаги послышались вдалеке слева. Пумо направился к нему и услышал, как только что вошедший двинулся по одному из узких проходов между стеллажами. Его тихая поступь словно повторяла мягкий неторопливый ритм старой доброй «Прогулки по джунглям».

«Либо у меня началась настоящая паранойя, – подумал Пумо, – либо за мной по пятам крадется Коко». Стащив записную книжку, Коко выяснил, что его друзья уехали из города, и решил продолжить свою безупречную работу – уже в Америке, с Тиной Пумо. Он подогрел себя, начитавшись материалов о Я-Туке, и Тина стал следующим в его списке.

Конечно же, выяснится, что человеком, только вошедшим в лабиринт стеллажей пятого этажа, оказался библиотекарь. Висит же на двери табличка: «Служебный вход». И если Пумо пойдет обратно, он непременно наткнется на пухлого коротышку в легких туфлях «Хаш Паппис» и рубашке с пуговицами на воротнике. Стараясь шагать как можно тише – исполнив весьма пристойную «Прогулку по джунглям», – Пумо двинулся по широкому среднему проходу. За три прохода от конца он замер и обратился в слух.

Слева послышались тихие торопливые шаги, принадлежавшие, должно быть, Щеголю. Если кто-то еще и передвигался по хранилищу, делал он это бесшумно. Лужи слабого света лежали на стеллажах меж стопок отложенных книг. Пумо нырнул в проход.

Тот показался длинным, как футбольное поле, и сужающимся, как туннель, на который смотришь в другой окуляр телескопа. Пумо тихо пошел по длинному узкому проходу. Словно в некоем тумане галлюцинации корешки и названия книг поплыли мимо него: он оставался недвижим, а ползли мимо они. У. М. Теккерей «Пенденнис», том 1, У. М. Теккерей «Пенденнис», том 2, У. М. Теккерей «Ньюкомы», «Виргинцы», «Записки Желтоплюша» в переплете из тонкого картона с наружным слоем из розовой ткани издательства «Смит, Элдер и Ко», «Вдовец Ловель» в розово-золотых тонах oт «Смита, Элдера и Ко».

Пумо закрыл глаза и в этот момент услышал, как в одном проходе от него тихонько кашлянул в кулак мужчина. Он резко распахнул глаза, и названия книг слились в единую, непрерывную золотистую арабскую вязь на розовом фоне. «Похоже, я едва не потерял сознание», – подумал он.

Мужчина, который кашлял, сделал почти бесшумный шаг вперед. Пумо продолжал стоять неподвижно, как статуя, боясь дышать, хотя мужчина в соседнем проходе мог быть только библиотекарем в «Хаш Паппис». Кто бы это ни был – человек сделал по проходу три быстрых, скользящих шага.

Когда Пумо решил, что кашлявший прошел достаточно далеко к среднему проходу, он начал движение к двери.

И в этот момент Тине словно подали сигнал: далеко в левой части помещения кто-то насвистел начало песни «Тело и душа», исполнив это витиевато, с трелями и вибрато.

Пумо услышал, как человек в соседнем проходе начал приближаться к свистуну менее осторожно. Кто-то по ту сторону стеллажа снял с полки несколько книг: Щеголь нашел, что искал здесь. Человек в соседнем проходе свернул в средний. Пумо понял, что если бы он раздвинул перед собой томики Теккерея, то увидел бы его лицо. Сердце заколотилось.

Как раз в тот момент, когда другой мужчина шел перед началом прохода, в котором он прятался, Пумо выскользнул из-за стеллажей и оказался в нескольких шагах от двери на лестницу. Над ним горел тусклый, экранированный абажуром свет слабой лампы. Пумо сделал шаг к двери.

Ручка начала поворачиваться, и сердце Пумо пропустило удар. Дверь распахнулась, плеснув на Пумо ярким светом и громкими голосами. Навстречу ему шагнули две темные фигуры. Пумо замер на пороге, и фигуры тоже застыли, оборвав оживленный разговор. В следующее мгновение он понял, что это опять те самые две китаянки, которых он видел в коридоре третьего этажа.

– Ой, – испуганным шепотом обронили обе девушки.

– Простите, – прошептал в ответ Пумо. – Я, похоже, заблудился или…

Оправившись от удивления, они заулыбались и жестом предложили ему проходить первым. Пумо вышел из двери на казавшуюся такой безопасной лестничную площадку.

Когда в тот вечер Пумо вернулся домой, он сказал Мэгги только то, что ему не удалось подтвердить, что другой человек, просматривавший материалы о Я-Туке, использовал имя убитого журналиста. Он не стал рассказывать ей о том, что произошло в хранилище, потому что по сути там ничего и не произошло. После долгого ужина и бутылочки «Бон Маре» в хорошем ресторане в доме напротив ему стало очень стыдно за свою панику. Воображение сыграло злую шутку с материалами его воспоминаний, и Мэгги была права: он все еще пытается избавиться от пережитого во Вьетнаме. Скорее всего бородач назвал ему какое-то имя, по звучанию похожее на Роберто Диаса, а все остальное было просто игрой его воображения, а того яппи убил либо попутчик, либо какой-нибудь накачанный кокаином сотрудник аэропорта Кеннеди. Мэгги сегодня была так хороша, что даже скучавший официант «СоХо» не сводил с нее глаз, и тонкий букет вина показался Пумо превосходным. Пумо смотрел на милое зарумянившееся лицо Мэгги и думал о том, что пока при тебе здоровье и деньги, мир не так уж безумен.

Наутро ни Пумо, ни Мэгги, спеша каждый по своим делам, не заглянули в «Нью-Йорк Таймс» и ни одному из них не пришло в голову остановиться и пробежать глазами заголовки газет в киосках. «Зверское убийство директора библиотеки», – сообщала «Пост» с не бог весть какой достоверностью. «Ньюс» выбрала заголовок в духе Агаты Кристи «Убийство в библиотеке». Оба таблоида выделили половину первой полосы портретному снимку доктора Антона Майер-Холла – высокого бородача в двубортном костюме. Доктор Майер-Холл, директор Проектов публичных библиотек Нью-Йорка и сотрудник библиотеки с 24-летним стажем, был найден убитым в секции стеллажей книгохранилища библиотеки на пятом этаже, вход в которое разрешен только библиотечному персоналу. Предполагалось, что доктор зашел в хранилище, чтобы сократить путь к своему кабинету, где он планировал встретиться с директором рекламного отдела библиотеки Мей-Лан Хадсон. Мисс Хадсон и ее помощница Адриана Ло, проходя тем же сокращенным маршрутом, встретили постороннего на выходе из книгохранилища, где они затем обнаружили тело доктора Майер-Холла, убитого несколькими минутами ранее. Неизвестный, описанием внешности которого обладает полиция, разыскивается для дачи показаний. Газета «Таймс» предлагает своим читателям уменьшенную фотографию и подробную схему места происшествия со стрелками и крестиком, которым отмечено место обнаружения тела.

4

Чего ты боишься?

Боюсь, что я сам его выдумал. И что его лучшие идеи – от меня.

Ты боишься, что он стал воплощенной в жизнь идеей?

Он есть воплощение своей собственной идеи.

Как попал в Бангкок Виктор Спитальны?

Очень просто. В аэропорту он нашел солдата, согласившегося расстаться со своим бейджиком и проездными документами ради того, чтобы вместо Бангкока отправиться в Гонолулу. Таким образом то, что рядовой Спитальны отправился в Гонолулу на рейсе 206 «Эйр Пасифик», доказывало все – не только билеты, но и списки регистрации, списки поднявшихся на борт пассажиров, схемы их рассадки, заполненные в полете, и посадочные талоны. Достоверно установлено, что рядовой первого класса по имени Виктор Спитальны шесть дней проживал в одноместном номере отеля «Ланай» стоимостью, эквивалентной двадцати американским долларам за ночь, и самолетом компании «Эйр Пасифик», рейс 207, вернулся во Вьетнам, прибыв в 21:00 7 октября 1969 года. Также неоспоримо и то, что рядовой Спитальны летал в Гонолулу и вернулся оттуда именно в то время, когда он якобы пропал в разгар уличных беспорядков в Бангкоке.

Наконец, РПК по имени Майкл Уорланд, заявивший о потере всех своих документов, признался, что утром 2 октября 1969 года он познакомился и разговорился с РПК Виктором Спитальны, который предложил ему обменяться местами на период отпуска обоих. Когда 8 октября он не обнаружил РПК в аэропорту, он сдал свои вещи в камеру хранения и вернулся в расположение своей части. Когда раскрылся обман, рядовой Спитальны был внесен в список находящихся в самовольной отлучке.

Что все это дало Спитальны?

Большой выигрыш во времени.

А зачем Спитальны хотел отправиться в Бангкок вместе с Денглером?

Он все спланировал заранее.

Что произошло с девушкой?

Девушка исчезла. Она бросилась бежать сквозь разъяренную толпу в Патпонге, показывая ладони в крови, пролитой еще там, в пещере во Вьетнаме, и, невидимая, годами бежала через весь мир, пока ее не увидел я. И тогда я начал понимать.

Что понимать?

Что она вернулась просто потому, что вернулась.

Тогда почему ты благословил ее?

Потому что, раз уж я увидел ее, значит, я тоже вернулся.

17. Коко

1

Из окна многоквартирного дома на другой стороне Вест-Энд-авеню ему кивнула старушка, и он помахал ей в ответ. Швейцар в нарядной серо-синей форме с золотыми эполетами тоже встретил его взглядом, но куда менее дружелюбным. Швейцар, знавший Роберто Ортиса в лицо, не пустит его, хотя ему просто необходимо оказаться внутри. Перед его глазами до сих пор стояли фотографии из Я-Тука, которые он просматривал в библиотеке, и черная темень в центре этих фотографий, бросавшая его в дрожь и толкавшая его внутрь, к спасительной гавани, которая находилась внутри.

– Да вы в своем уме? – возмутился швейцар. – Вы сдурели, что ли? Сюда нельзя!

Но мне надо войти сюда.

Словно в ответ на молитву, мир подарил ему Пумо-Пуму, стоявшего в комнате микрофильмов, и Коко включил невидимость и последовал за Пумо-Пумой по коридору, вверх по лестнице и далее – в огромный зал, заставленный бесконечными рядами высоких книжных шкафов, где все вдруг пошло не так, мир обманул его, Джокер выскочил из колоды, кривляясь и пританцовывая: на глазах у него умер другой человек, не Пумо-Пума, а снова Билл Дикерсон. Уходить. Скрыться. Так что Коко самому надо прятаться, потому что мир оказался хитрым и безжалостным, он повернулся к тебе спиной. На Бродвее знакомые уже сумасшедшие фигуры в лохмотьях с голыми опухшими ногами бросались на тебя и несли несвязный бред, губы их черны, потому что они выдыхали огонь. Черные сумасшедшие фигуры знали о Джокере, потому что видели его тоже, потому что знали, что Коко растерялся и сбился с пути, а еще они прознали об ошибке Коко в библиотеке. На этот раз Коко выиграл пари, но ставка оказалась неправильной, потому что это был не тот человек. А Пумо исчез, растворился! И когда безумный гомон оборванцев стал понятен ему, он услышал: «Ты делаешь ошибки! Ужасные ошибки! Тебе не место здесь!»

«Не могу вас впустить, – сказал швейцар. – Хотите, чтобы я вызвал копов? Уходите, иначе я позову копов! Проваливай давай отсюда!»

Сейчас Коко стоял на углу Вест-Энд-авеню и Западной 78-й улицы, в расплавленном центре вселенной, и, задрав голову, смотрел на здание, где жил Роберто Ортис. На шее вздулась вена, и холод обжигал лицо.

Вот бы старушка спустилась и провела его внутрь – тогда он смог бы свободно ездить на лифте вверх и вниз и постоянно носить одежду Ортиса. В тепле и спокойствии. Сейчас он в неправильном мире, а в неправильном мире неправильно все. И самое главное, знал Коко, он не должен ютиться вместе с каким-то психом в выделенной Христианской Ассоциацией каморке с голыми стенами.

Он раскрыл на маленьком столе записную книжку. Обвел кружками нужные адреса и телефоны.

Но Гарри Биверс не ответил на его звонок.

Но Конор Линклейтер не ответил на его звонок.

Автоответчик Майкла Пула сообщил ему голосом Майкла Пула номер другого телефона, по которому ответила женщина. Голос ее звучал сурово и неумолимо.

«Мне всегда нравился запах крови», – вспомнил Коко.

Коко почувствовал на лице холодные слезы, отвернулся от окна старушки и зашагал дальше по Вест-Энд-авеню.

У соседа-психа, делившего комнату с Коко, волосы походили на веревки, а глаза были красными. Он вошел, засмеялся и сказал:

– Что это за дерьмо на стенах, братан?

Убивать – значит уравнивать ставку в карточной игре. Сосед-псих был чернокожим и носил поношенную одежку чернокожего.

События разворачивались быстро, и Коко шагал быстро по Вест-Энд-авеню. Замерзшие кусты вспыхивали пламенем, и на другой стороне улицы высокая рыжеволосая женщина прошептала: «Как только убьешь их, будешь за них в ответе веки вечные».

Женщина с суровым голосом это знала.

По широкой многолюдной Семьдесят второй улице он перешел на Бродвей. «Ибо вот, тьма покроет землю»[101]. «И это будет скоро, Я потрясу небо и землю, море и сушу»[102].

Потому что он подобен огню очищающему.

Если он скажет это той женщине, поймет ли она, что он чувствовал в туалете после того, как оттуда вышел Билл Дикерсон? Или в библиотеке, когда Джокер выпрыгнул из колоды и принялся дурачиться и скакать между книгами?

«Я пустился во все тяжкие не для того, чтобы соглашаться на замену», – сказал он себе. То же самое я могу сказать и ей.

Время было иглой, а на конце – игольное ушко. Когда ты прошел сквозь ушко, когда ты прошел сквозь иглу – когда ты протянул иглу через ее собственное ушко вслед за собой, ты стал человеком, познавшим печаль и горе.

Мужчина в золотистом меховом пальто смотрел, не отводя глаз, на Коко, и тот посмотрел на него в ответ.

– Меня абсолютно не волнуют враждебные взгляды незнакомцев, я человек обреченный и презренный, – сказал Коко мужчине в пальто, хотя тот уже отвернулся и уходил прочь.

Напряженный и затравленный, Коко продолжил путь по Восьмой авеню. Путь в двадцать кварталов – от Вест-Энд-авеню до Восьмой – остался у него в памяти как смутный момент, как мазок на холсте. Мир переливался и блестел, как блестит и переливается холодное. Он был снаружи, а не внутри, и дома, в жуткой каморке, ждал его черный человек, чтобы рассказать ему о грехе.

Ухмыляющиеся демоны любили мужчин и женщин, которых сопровождали веки вечные, – демоны обладали великой тайной: они тоже созданы, чтобы любить и быть любимыми.

– Это вы мне? – обратился к нему старик в грязном черном берете; кожа на его гладком лице блестела, будто полированная. Старик не был одним из тех существ в лохмотьях, посланных мучать его: старик говорил по-английски и не нес бред. Капля жемчужиной свисала с кончика его носа. – Меня зовут Хансен.

– Я турагент, – ответил Коко.

– Что ж, добро пожаловать в Нью-Йорк, – сказал Хансен. – Сдается мне, вы не местный.

– Меня долго здесь не было, но скучать мне не дают. Загружают по полной во всех смыслах.

– Так это ж хорошо, – сдавленно хихикнул старик. Он был явно рад тому, что с ним хоть кто-то поговорил.

Коко спросил, не купить ли Хансену выпить, и старик с благодарной улыбкой согласился. Вдвоем они направились в мексиканский ресторанчик на Восьмой авеню, что недалеко от угла с Пятьдесят пятой, и когда Коко заказал «мексиканской выпивки», бармен поставил на стойку перед ними два стакана с шипучим, пенистым супообразным напитком. У бармена были вьющиеся черные волосы, оливковая кожа и черные усы-подкова – он очень понравился Коко. В баре тепло и сумрачно: Коко нравилось царившее здесь спокойствие, нравились плошки с солеными чипсами и мисочки с красным соусом рядом с ними. Старик все удивленно моргал, поглядывая на Коко, – будто не мог поверить свалившейся на него удаче.

– Я ветеран войны, – сообщил ему Коко.

– Вот как… – откликнулся старик. – А мне не довелось.

Старик поинтересовался у бармена, что он думает по поводу того парня в библиотеке.

– Он был ошибкой, – сказал Коко. – Бог проморгал.

– Какого парня? – спросил бармен.

А старик крякнул и проговорил:

– Да про которого все газеты трубят.

Обращаясь сразу к обоим – бармену и старику, – Коко сказал:

– Я человек презренный и отвергнутый, человек печали, познавший горе.

– Вот и я тоже, – сказал бармен.

Старик Хансен поднял стакан за него и даже подмигнул.

– Хочешь услышать песню мамонтов? – спросил Коко.

– О, слоны мне всегда нравились, – сказал Хансен.

– Вот и мне тоже, – поддакнул бармен.

И Коко исполнил песнь мамонтов – песнь такую древнюю, что даже слоны уже не помнят, о чем она, и старый Хансен и бармен-мексиканец слушали в благоговейном молчании.

Часть четвертая. Подземный гараж

18. Шаги к небесам

1

Двумя днями ранее Майкл Пул стоял у окна своего гостиничного номера и смотрел вниз на Суваронг-роуд, настолько забитую грузовиками, такси, легковушками и моторикшами, по-местному тук-туками, что казалось, будто поток транспортных средств представляет собой медленно ползущее живое существо. По ту сторону Суравонг-роуд располагался район Патпонг Дистрикт, где только сейчас начинали открываться бары, секс-шоу и «массажные» салоны. Рядом с Пулом гудел и дребезжал кондиционер: в то утро воздух Бангкока казался не просто мрачно-серым, а почти зернистым, а день – еще более жарким, чем в Сингапуре. За спиной Пула расхаживал по своему номеру Конор Линклейтер, раздухарившийся и пыхтевший, как кондиционер, и напряженный, как уличное движение в этот час, то принимаясь рассматривать мебель, то бесцельно беря в руки книгу записей посетителей или разглядывая открытки в ящике стола, при этом непрерывно разговаривая сам с собой. Он все никак не мог успокоиться от того, что услышал от водителя такси.

– Нет, ну это ж надо! – бормотал Конор. – Уму непостижимо! Не успели приземлиться… В смысле, мы – что, кончать сюда приехали или как?

Таксист заверил их, что этот отель очень удобен, поскольку стоит на окраине района Патпонг, после чего буквально ошарашил Конора, спросив, не желают ли джентльмены сделать остановку в массажном салоне, прежде чем продолжить путь к отелю. Не типичный массажный салон, не какой-нибудь сарай с тощими крестьянскими девчонками, не умеющими себя вести, а изысканный райскийуголок: фарфоровые ванны, роскошные спальни, полный массаж тела, а девушки – девушки настолько красивые, что кончишь два-три раза, не успев начать. Он сулил им красавиц прекрасных, как принцессы, кинозвезды, фотомодели с разворота «Плейбоя», чувственных и уступчивых, как феи из сладострастных снов, длинноногих, с бедрами, как у мажореток, грудью индийских богинь, шелковистой кожей куртизанок, тонким умом поэтов-дипломатов, гибкостью гимнасток, с тонусом мышц пловчих, живой игривостью обезьянок, выносливостью горных козочек и, что привлекательней всего…

– …что привлекательней всего, – рассуждал Конор, – ни намека на женскую эмансипацию. Как тебе такое? То есть я ничего не имею против эмансипации. В мире свободны все, и девушки, разумеется, тоже. И я знаю много женщин, мужское начало в которых лучше, чем у большинства мужчин. Но сколько же от них приходится выслушивать? Особенно в спальне? Я к тому, что большинство из них уже зарабатывает в два раза больше меня, они на «ты» с компьютерами, они рулят офисами, а то и компаниями – полистайте «Донован»[103], там их полно, – они даже не позволяют вам купить им выпивку, они кривят физиономии, даже если вы откроете перед ними дверь и предложите пройти первой… Я это к тому, что, может, нам лучше было прислушаться к совету того парня…

– М-м-м… – глубокомысленно промычал Пул.

Конор и сам не слишком вслушивался в свой лепет, и ответ любого рода счел бы приемлемым.

– …ладно, можно и потом, с этим всегда успеется, эй, здесь в отеле есть два ресторана и классный бар, зуб даю, здесь куда приятнее, чем где бы сейчас ни был наш Чокнутый Босс, который вешает всем лапшу на уши о том, что он полицейский, сотрудник спецслужбы или епископ Нью-Йорка.

Пул от души рассмеялся.

– Верно! Я в том смысле, что рука руку моет, но что до того парня…

Если к четырем часам дня весь Бангкок казался перегруженным транспортом, то несколько кварталов, составлявших Патпонг, уже были забиты наглухо. Проезжие части улиц стояли в пробках, а по тротуарам двигался настолько плотный людской поток, что Пулу не удавалось разглядеть самих тротуаров. Люди толпились перед барами и секс-клубами, поднимались и спускались по лестницам, не гнушаясь даже эвакуационных пожарных. И повсюду мерцали, вспыхивали и гасли вывески: «Миссисипи», «Групповушка», «Жаркий секс», «Виски», «Монмартр», «Секс» и еще «Секс» и множество других – все буквально кричали, требуя внимания.

– Там умер Денглер, – проговорил Конор, глядя вниз на Фат-Понг-роуд.

– Да… – обронил Майкл.

– Все это похоже на один сплошной бордель.

Пул рассмеялся, найдя сравнение удачным.

– Знаешь, мне почему-то верится, что мы найдем его, Майки.

– Мне тоже, – откликнулся Пул.

2

После того как они с Конором в тот вечер вернулись в отель, Майкл дождался, пока оператор тайского коммутатора переведет его звонок по кредитной карте на Вестерхольм, штат Нью-Йорк. Наконец-то у него нашлось, что рассказать об их «миссии», – как назвал их поездку Биверс. В книжном магазине он увидел подтверждение своей надежды на то, что они с Конором не зря прилетели искать Андерхилла в Бангкок. Возможно, на поиск уйдет дня два, и тогда они сразу отправятся домой: в связке с Андерхиллом или нет – как сложится. Майкл надеялся найти какую-нибудь детоксикационную клинику, где Андерхилл смог бы привести себя в порядок и получить отдых, в котором, как был уверен Пул, он очень нуждался, как нуждался в нем любой, кто долгое время провел в Бангкоке. Случись так, что Андерхилл совершил убийство, Пул нашел бы ему отличного адвоката и заставил бы того строить защиту на версии о невменяемости – это, по крайней мере, уберегло бы друга от тюрьмы. Такое развитие, возможно, недостаточно драматично для мини-сериала, но стало бы лучшим финалом для Тима и всех, кто небезразличен к его судьбе.

То, что увидел Пул в заведении, самом нетипичном для бизнеса Патпонга – огромном книжном магазине под названием «Книги Патпонга», – дало ему косвенное доказательство невиновности Андерхилла, а также присутствия Тима в Бангкоке. Конор и Пул зашли в книжный магазин укрыться от жары и хоть ненадолго спрятаться от толпы. В «Книгах Патпонга» было прохладно и малолюдно, и Майкла приятно удивил тот факт, что отдел художественной литературы занимает по меньшей мере треть помещения магазина. Он мог бы приобрести что-нибудь для себя и заодно – для подарка Стейси Тэлбот. Он бродил вдоль полок с литературой, не отдавая себе отчета в том, что ищет имя Тима Андерхилла, пока не наткнулся на целую полку с его романами: по четыре-пять экземпляров каждого – от «Увидеть зверя» до «Кровавой орхидеи».

Не означало ли это, что Тим жил здесь? И что был постоянным покупателем этого магазина? Полка с его романами напомнила Майклу стенд «Отечественные авторы» в «Переплете», лучшем книжном магазине Вестерхольма, и это было почти равносильно подписанному свидетельству о том, что Андерхилл регулярно заглядывал сюда. И если так, то не прямо ли с этого порога он выходил убивать? Пулу стало не по себе – он почти ощутил присутствие Андерхилла рядом с наглядно укомплектованной полкой его книг. Если бы Тим не наведывался сюда, разве стали бы выставлять так много книг малоизвестного писателя?

Все сходилось – по крайней мере, для Пула, и как только он выложил свои соображения Конору, тот сразу же согласился с ним.

Когда в тот день они с Конором вышли из отеля, первым впечатлением Майкла было, что Бангкок – это таиландская Калькутта. Казалось, здесь на улицах трудятся целыми семьями. То и дело взгляд Пула натыкался на сидевших на корточках женщин, починявших тротуар, умудрявшихся одной рукой кормить вертевшихся вокруг них детишек, другой же – крошить молотком бетон. Ближе к центру тротуаров сидели в ряд другие женщины и молотками и кирками рыли траншею. На пустырях и в полуразрушенных зданиях на кострах готовили пищу: из вентиляционных отверстий валил дым. Пыль от штукатурки и жесткие мелкие мотыльки, больно жалившие кожу, и дым, и копоть, и выхлопные газы серой пеленой висели в воздухе. Пулу казалось, будто на лицо невесомой паутиной оседает невидимая воздухопроницаемая пелена.

На глаза попалась большая красная вывеска салона «Райский массаж». Дальше на разрисованных голубыми звездами ступенях в окружении нагромождения связанных грубой веревкой сумок, бутылок и коробок сидела босая тщедушная женщина и с мрачным усердием избивала пронзительно вопившего ребенка. Она отвесила малышу пощечину, затем ткнула кулаком в грудь. Ступени вели к широкому навесу с вывеской: «Ночной клуб „Лакомый кусочек“. Ресторан». Женщина смотрела как будто сквозь доктора Пула, и глаза ее говорили: «Это мой ребенок, и жилище это мое, а тебя я не вижу, нет здесь тебя».

На секунду у Майкла закружилась голова, он окунулся в серый мир теней, мир ежесекундно меняющихся измерений и первозданного хаоса, мир, где реальность оказывалась не более чем очередной иллюзией. Затем ему вспомнилась женщина в синем, падающая на влажную зелень склона холма, и он понял, что пытается бежать от собственной жизни.

Майкл знал, что это значит. Как-то раз он уговорил Джуди съездить с ним в Нью-Йорк посмотреть пьесу «Трассеры», написанную и исполненную ветеранами войны во Вьетнаме. Майкл счел пьесу просто замечательной. Следя за действием на сцене, Майкл иногда чувствовал, что Вьетнам совсем близко, и практически каждую минуту это чувство будило в его памяти события и ощущения того времени. Сам того не ожидая, он и плакал, и смеялся, не в силах контролировать нахлынувшие чувства, как тогда на скамейке в парке Брас Басах. (Джуди же сочла пьесу «Трассеры» этакой формой сентиментальной самопсихотерапии для актеров.) Несколько раз по ходу действия пьесы персонаж по имени Динки Дау направлял ствол М-16 прямо в голову Майклу. Самого Майкла, сидевшего в восьмом ряду, Динки Дау наверняка не видел, да и винтовка не была заряжена, но всякий раз, когда дуло смотрело в его сторону, Майкл ощущал головокружение и слабость. Он беспомощно сознавал, что невольно изо всех сил вжимается в спинку кресла, вцепляясь пальцами в подлокотники. Он очень надеялся, что в эти моменты не выглядит таким же испуганным, каким он себя ощущал.

Сейчас Бангкок разбудил в Майкле те же чувства, что и Динки Дау. На освящении Мемориала последние пятнадцать лет будто исчезли из его жизни. Он всегда оставался звенящим нервом, мальчишкой-солдатом, даже сейчас, укрывшимся за оболочкой симпатичного, участливого, благополучного доктора. В нем все кипело от того, что такой милый и удобный доктор Пул – всего лишь «строительные леса» вокруг оголенного нерва. Странно и неловко было ощущать себя этаким «невидимкой» и сознавать, что никто даже не догадывается о твоем истинном «я». Майкл тогда пожалел, что Конор и Пумо не пошли с ними на «Трассеров».

Майкл и Конор миновали пыльную витрину, заваленную каркасами и муляжами согнутых в колене и похожих на ампутированные женских ножек.

– А знаешь, – заговорил Конор, – я скучаю по дому. Хочу съесть гамбургер. Хочу выпить пива, у которого вкус не такой, будто его сварили из того, что подмели на улице. Хочу по-человечески сходить в туалет: эта дрянь, что прописал мне врач, будто запечатала задницу, оставив только шов. И знаешь, что хуже всего? У меня зачесались руки – хочется снова нацепить пояс с инструментами. Хочется прийти с работы домой, привести себя в порядок и наведаться в свой старый добрый бар. А ты, Майки? Неужели не скучаешь по таким вот штуковинам?

– Не совсем так… – ответил Пул.

– И по работе не скучаешь? – Конор поднял брови. – Не скучаешь по тому, чтобы нацепить халат и этот, как его, стетоскоп и всякое такое? Сказать какому-нибудь ребятенку, мол, сейчас будет немножечко больно?

– Ну, что касается этой стороны дела, я действительно не скучаю, – ответил Пул. – По правде говоря, в последнее время моя практика не слишком-то радовала меня.

– Ну, может, по чему-то или кому-то конкретно скучаешь?

«Скучаю – по девочке в больнице Св. Барта», – подумал Майкл, а вслух сказал:

– Пожалуй, по некоторым своим пациентам.

Конор подозрительно глянул на него, а затем предложил вернуться и пройтись по Патпату, пока не подцепили здесь болезнь шахтеров «Черные легкие». Пешком они добрались уже почти до Чароен-Крунг-роуд, отеля «Ориентал» и реки.

– Патпонгу, – поправил Конора Майкл. – Где убили Денглера.

– А, тот самый Патпонг, – протянул Конор.

Если Патпонг поначалу чем-то и удивил Майкла, то своими масштабами: он оказался не больше, чем то, что Пул видел из окна своего номера. Район Бангкока, привлекавший сюда туристов-мужчин со всей Америки, Европы и Азии, умещался на участке в три улицы в длину и одну в ширину. Майклу представлялось, что, как и район Гамбурга Санкт-Паули, он охватывает еще по крайней мере несколько кварталов. В пять часов после полудня неоновые вывески вовсю полыхали над толпами мужчин, входящих и выходящих из баров и массажных салонов. «123 возбужденных девчонки! Курить разрешается». Стоявший внизу лестницы зазывала свистнул Пулу и сунул ему в руку брошюрку с перечнем «фирменных блюд» заведения:

«– Красавицы девушки-хозяйки – нон-стоп шоу!

– 1 бесплатный напиток каждому клиенту.

– Международная клиентура – любые языки мира.

– Фокусы с шариками от пинг-понга.

– Курение разрешено.

– Фломастеры.

– Кока-кола.

– Стриптиз.

– Женщина с женщиной.

– Мужчина с женщиной.

– Мужчина с двумя женщинами.

– Отдельные комнаты для клиентов, а также кабинки для наблюдения».

Когда Майкл читал сей документ, маленький таиландец вклинился между ним и Конором.

– Вы пришли вовремя! – защебетал он. – Кто опоздать, тот не успеть. Выбирать сейчас – получить лучшее!

Выудив из кармана пухлую визитницу, он ловко раскрыл ее и дал развернуться вниз ленте с фотографиями примерно шестидесяти обнаженных девушек.

– Выбирать сейчас – потом поздно! – предельно довольный собой, своим продуктом и своим посланием, таиландец улыбнулся, явив золотые резцы.

Он сунул ленту с фотографиями к лицу Конора:

– Свободны все! Ехать прямо сейчас!

Майкл увидел, как побагровело лицо Конора, и потянул того прочь по улице, другой рукой отгоняя зазывалу массажного салона, а тот продолжал размахивать лентой с фотографиями и трясти ее, заставляя мелко дрожать.

– И мальчики! Красивые мальчики! Мальчики большие и маленькие! Только сейчас – потом слишком поздно, особенно для мальчиков! – из другого кармана он вытащил еще одну стопку склеенных фотографий и выпустил из ладони водопадом. – Красивые, горячие, все умеют, сосать, трахать, курить с вами…

– Телефон, – сказал Пул; ему показалось, он видел это слово в брошюрке секс-клуба.

Зазывала нахмурился и покачал головой.

– Нет телефон! Что вам надо? Вы самоубийцы? – он принялся собирать фотографии в стопки, пятясь от двух друзей. Несколько мгновений он проницательно смотрел на них. – Вы, парни, правда самоубийцы? Вы правда извращенцы? Надо быть очень-очень осторожный.

– Что это с ним? – сказал Конор. – Покажи-ка ему фотку.

Маленький зазывала стал испуганно озираться. Он свернул ленты фотографий и рассовал по карманам пиджака. Пул показал ему одну из фотографий из манильского конверта. Зазывала нервно облизнул губы длинным бледным языком, затем отступил на шаг, натянуто улыбнулся Конору и Майклу и переключил свое внимание на высокого белого парня в футболке «Твистед Систер».

– Не знаю, как ты, – заявил Конор, – но от пива я бы сейчас не отказался.

Майкл кивнул и поднялся за Конором по ступеням в бар «Монпарнас». Конор скрылся за прикрывавшей вход шторой из голубых пластиковых лент, и Майкл, шагнув следом, очутился в небольшом, тускло освещенном помещении с расставленными вдоль стен стульями. У одной стены притулился крошечный бар, за стойкой которого высился огромный самоанец в туго обтягивающей мышцы красной рубашке. Небольшая деревянная сцена чуть возвышалась в передней части помещения. Конор уже протягивал банкноты тучной женщине, сидевшей на стуле сразу за порогом.

– За вход двадцать батов, – прокаркала она Пулу.

Майкл взглянул на сцену – там пухлая молодая тайка в бюстгалтере проделывала некое подобие танца, вынуждавшего ее низко наклоняться над своими широко разведенными коленями. Дюжина раздетых девушек изучающе глазели на Пула и Конора. Единственным другим мужчиной здесь был худющий пьяный австралиец в пропотевшем коричневом костюме, сжимавший в руке высокую банку светлого «Фостерс». На коленях у него калачиком свернулась девушка – играя с его галстуком, она что-то шептала ему на ухо.

– Знаешь, о чем я подумывал, когда мы стояли там, на улице? – спросил Майкл. – «Курение» – в смысле, о травке.

– Надеюсь, у них здесь этого нет, – сказал Конор.

Девушка на сцене лучезарно улыбнулась и сложила ладони чашечкой чуть ниже вагины. Шарик от пинг-понга появился в ее складках и упал на ладони, затем исчез внутри и следом окончательно выпал на ладони. В поле зрения возник еще один шарик.

Откуда ни возьмись появились четыре девушки – улыбаясь и воркуя, обступили друзей. Две из них уселись на стулья по обе стороны от Конора и Майкла, две других опустились на колени перед ними.

– Ты красавчик, – сказала девушка, присевшая перед Пулом, и стала гладить его рукой по колену. – Моим мужем будь?

– Але, – сказал Конор Майклу. – Если эти фокусницы вытворяют такое с шариками для пинг-понга…

Они заказали выпивку для двух девиц, две другие засеменили в дальний конец комнаты. Тем временем на сцене шарики для пинг-понга появлялись и исчезали со скоростью и постоянством автоматически повторяющегося процесса.

Сидевшая рядом прошептала Пулу:

– Твой готов? Могу помогать.

Из-за ленточного занавеса рядом со сценой появилась еще одна поразительно красивая девушка. Одежды на ней не было, и Пулу показалось, что лет ей не больше пятнадцати. Девушка улыбнулась стоящим перед ней мужчинам и женщинам, затем продемонстрировала сигарету в кончиках пальцев, похожую на тоненькую палочку, и прикурила от розовой одноразовой зажигалки. Плавным акробатическим движением девушка отклонилась назад, выставляя перед зрителями стройные ноги и лобок, и оперлась одной рукой о пол, после чего другую руку просунула между ног и вставила сигарету во влагалище.

– Ну, это, по-моему, перебор.

Кончик сигареты осветился, и на нем образовался столбик пепла с полдюйма. Девушка выпрямилась, наклонилась вперед и вынула сигарету. Из влагалища пыхнуло облачко дыма. Она повторила свой номер несколько раз. Девушка Пула начала поглаживать внутреннюю сторону его бедра и рассказывать о том, как росла в деревне.

– Мой мама бедный, – говорила она. – Мой деревня бедный-бедный. Много-много дней не кушать. Ты взять меня с собой в Америка? Я буду твоя жена. Я буду очень хороший жена.

– Жена у меня уже есть.

– Хорошо, я буду вторая жена. Вторая жена будет лучшая жена.

– Я бы не удивился, – проговорил он, глядя на ее симпатичное лицо с ямочками. Он пил пиво и чувствовал себя очень уставшим и дружелюбно-расслабленным.

– В Таиланде много мужчин иметь вторая жена, – сообщила она.

Малолетка на сцене выдула из вагины идеальное по форме колечко дыма.

– Киска выдувает фракталы! – восторженно взвыл австралиец. – С коллекционерами пластинок не соскучишься, крикетисты лихо машут длинными битами, но математички проявляют себя круче всех!

– А у тебя много телевизоров? – спросила Пула девушка.

– Много.

– А стиральная машина с сушкой есть?

– Само собой.

– А плита – газ или электрический?

Пул на мгновение задумался.

– Плита газовая.

Девица поджала губки.

– У тебя две автомашины?

– Конечно.

– А еще одну купишь – мне?

– В Америке машина есть у каждого. Даже у детей есть машины.

– А у тебя дети есть?

– Нет.

– Я рожу тебе детей, – заверила его проститутка. – Ты хороший человек. Два детей, три детей, сколько хотеть ты. Дать американский имена. Томми. Салли.

– Милые детки, – подхватил Пул. – Уже скучаю по ним.

– Мы иметь лучший секс, всю твою жизнь. Даже с твоей женой секс станет лучше.

– У нас с женой секса нет, – признался Пул, сам себе удивляясь.

– Тогда у нас будет в два раза больше секс, наверстаем.

– Киска выкурила сигаретку и теперь говорит по телефону, – не унимался австралиец. – Киска, ну-ка позвони в университет Квинсленда, передай там, что я малость подзадержусь!

Нимфа на сцене выпрямилась и поклонилась. Все девушки, австралиец и Пул громко зааплодировали. Когда девушка покинула сцену, пластиковые ленточные занавески раздвинулись, и вышла высокая обнаженная женщина с пухлой папкой бумаг и зажатыми в ладони фломастерами.

Допив пиво, Майкл наблюдал за тем, как она вставила себе во влагалище два фломастера и, опустившись на корточки над большим листом бумаги, принялась рисовать лошадь. Получалось очень даже неплохо.

– Куда обычно в Бангкоке ходят геи? – спросил у девушки Пул. – Мы ищем нашего друга.

– Патпонг, три. Через две улицы. Гейчики. Но ты же не гейчик?

Пул покачал головой.

– Идем со мной. Я покурю тебе. – Она обвила его шею руками. От ее кожи исходил восхитительный аромат – смесь яблока, юфти и гвоздики.

Конор и Пул ушли, когда художница на сцене завершала трудиться над пейзажем с горами, пальмами на пляже, парусниками на море и солнцем с лучами.

В квартале от «Монпарнаса» они увидели над открытой дверью вывеску книжного магазина «Патпонг букс» – к нему вели две ступеньки темного цвета. Пока Пул искал полку с романами Андерхилла, Конор отправился полистать журналы. Пул поинтересовался у дежурного продавца и менеджера, знают ли они Тима Андерхилла или не приходилось ли им когда-либо видеть его, но ни один не знал даже его имени. Пул купил «Расчлененного» в твердом переплете, а затем они с Конором отправились выпить пива в «Миссисипи куин».

– Черт, я же собственной рукой подписал одну из карточек Коко, – сказал Конор, когда они сидели в баре.

– Так и я тоже. – сказал Коко, – Ты когда подписывал?

Он и представить не мог, что только один человек из их взвода мог отрезать уши и писать «Коко» на карте из полковой колоды, но признание Конора отозвалось в нем смешанным чувством удивления и утешения.

– На следующий день после дня рождения Хо Ши Мина. Мы тогда должны были выдвинуться в какое-то чертово совместное со вторым взводом патрулирование. Как и в день рождения Хо. Только на этот раз вьетнамцы заминировали периметр, и один из танков зацепил осколочную мину. И это затормозило операцию, причем здорово. Помнишь, как мы едва ползли, пробуя щупами дорогу? Плечом к плечу? И как потом Андерхилл застал врасплох их часового в кустах, а после мы их всех там положили.

– Было дело… – ответил Пул. Он помнил, как видел северовьетнамских солдат, скользивших неслышно, как призраки, как олени, вдоль дороги. Это были не мальчики, а тридцати-сорокалетние солдаты на войне длиною в жизнь. И вот в тот момент ему неудержимо хотелось убивать их.

– А когда все закончилось, я вернулся и обработал их часового, – миниатюрная девушка в черном кожаном лифчике и такой же микроюбке устроилась на барном стуле рядом с Конором и, облокотившись на барную стойку, заулыбалась, стараясь завладеть его вниманием. – В смысле, отрезал у этого жмурика уши, – продолжил Конор. – Черт, и пришлось же мне попотеть. Все ухо – как один сплошной хрящ. В итоге удалось откорнать только верхнюю часть, и она вовсе не выглядела как ухо. На меня, знаешь, в тот момент будто затмение нашло, словно я был не я. И все пилил и пилил… И когда наконец отпилил, его голова шлепнулась прямо в грязь, а ухо осталось у меня в руке. Тогда пришлось перекатить труп и начать все по новой.

Девушка, внимательно слушавшая его рассказ, оттолкнулась от стойки, пересекла помещение и стала шептаться с другой девицей из бара.

– И что ты сделал с ухом? – спросил Пол.

– Швырнул в заросли. Я ж не извращенец.

– Ну да… – кивнул Пул. – Надо быть действительно больным на голову, чтобы хранить такие сувениры.

– В самую точку, – сказал Конор.

3

Жужжание в телефонной трубке сменилось мертвой тишиной, а та – противным высокочастотным свистом. Конор оторвал взгляд от фотографий голых девушек в журнале, который купил в «Патпонг букс», и спросил:

– А ты когда?

– Что – когда?

– Подписал карту Коко.

– Спустя примерно месяц после сообщения о том, что назначены трибуналы. После патрулирования в долине Ашау.

– Значит, конец сентября, – сказал Конор. – Помню. Я тогда собирал трупы.

– Ну да.

– В подземном ходе сообщения – там еще обнаружили большой склад риса.

– Точно.

– Дружище Майки! – воскликнул Конор. – Черт, да ты просто зверюга.

– Знаешь, до сих пор не пойму, как меня угораздило сотворить такое, – признался Пул. – Мне потом несколько лет снились кошмары.

Свист в трубке прервал голос оператора:

– Соединяем вас с абонентом, сэр, – и Майкл Пул мысленно приготовился к разговору с женой, невольно удерживая в памяти отчетливую картину, как он, орудуя своим «Ка-Баром»[104], отпиливает уши трупу, прислоненному к пятидесятифунтовому мешку с рисом, а затем из темного закоулка памяти всплыла картина более зловещая: тем же ножом он выкалывает покойнику глаза.

Первым увидел покойника Виктор Спитальны: выбравшись из схрона, он проревел: «Нишшштя-а-ак!»

Тишина в трубке ширилась и сгущалась. Затем линия выдала два плотных щелчка, будто установив некие сложные, но надежные соединения с открытым космосом.

Пул бросил взгляд на часы. Семь вечера в Бангкоке, значит, в Вестерхольме, штат Нью-Йорк, семь утра.

Спустя, казалось, вечность он услышал знакомый, как колыбельная, тон американского гудка, который внезапно оборвался. И снова – бездонная космическая тишина, из которой всплыли робкие и как будто неотчетливые телефонные гудки, прервавшиеся щелчком, – включился автоответчик. Семь утра – Джуди либо еще в спальне, либо спустилась вниз, на кухню.

Майкл дослушал до конца сообщение Джуди. Когда раздался звуковой сигнал, он проговорил в трубку:

– Джуди? Ты дома? Это я, Майкл.

Три, четыре, пять ударов сердца.

– Джуди?

Едва он собрался повесить трубку, как услышал громкий щелчок и следом – голос жены, лишенный эмоций:

– А, это ты…

– Привет. Я рад, что ты ответила.

– Да я, пожалуй, тоже рада. Как вы там – детишки резвятся на солнышке?

– Джуди…

– Ты не ответил.

Острая, как ожог, вспышка вины – воспоминание о том, как девушка потирает ему промежность.

– Если хочешь – называй это «резвятся». Мы вообще-то разыскиваем Андерхилла.

– Рада за вас.

– Мы узнали, что из Сингапура он уехал, поэтому Биверс сейчас в Тайбэе, а мы с Конором – в Бангкоке. Думаю, в ближайшие дни мы его найдем.

– Здорово. Ты в Бангкоке переживаешь свою сексуальную молодость, а я здесь, хожу на работу в Вестерхольме, где вообще-то твой дом и твоя медицинская практика. Надеюсь, ты помнишь (если, конечно, твоя никудышная кратковременная память еще не стерла это), что я не слишком обрадовалась, когда ты объявил, что отправляешься в это свое путешествие?

– Вообще-то я объявил об этом в несколько ином смысле, Джуди.

– Как я и говорила, кратковременная память у тебя никуда не годится.

– Думал, ты будешь рада моему звонку.

– Что бы ты там ни думал, ничего дурного я тебе не желаю.

– У меня такого и в мыслях не было.

– Знаешь, в каком-то смысле я почти рада твоему отъезду: он дал мне возможность заняться тем, чем давно собиралась, – как следует подумать о наших отношениях. Я всерьез задаюсь вопросом: приносит ли еще кто из нас двоих хоть какую-то пользу для обоих?

– Ты хочешь сейчас поговорить об этом?

– Просто скажи мне одну вещь: ты просил кого-нибудь из своих дружков периодически названивать мне, чтобы проверить, дома я или нет?

– Не понимаю, о чем ты.

– О том маленьком гномике, который так полюбил звук моего голоса на автоответчике, что звонит по два-три раза в день. И кстати, если ты перестал мне доверять, меня это не особо волнует: я человек самостоятельный и могу сама о себе позаботиться, Майкл, как, впрочем, всегда и было.

– Так тебя донимают анонимные звонки? – спросил Майкл, обрадовавшись тем, что понял причину ее враждебного тона.

– Ты будто не в курсе.

– Ох, Джуди. – В его голосе отчетливо прозвучали боль и сочувствие.

– Да ладно, – обронила она. – Все нормально.

– Позвони в полицию.

– Ну, а что толку!

– Если он продолжит названивать так часто, они смогут вычислить и взять его.

Повисла долгая пауза, показавшаяся Майклу такой… уютной – супружеской.

– Деньги на ветер, – сказала Джуди.

– Видимо, кто-то из твоих учеников решил пошутить. Не волнуйся, Джуди, попробуй немного расслабиться.

Джуди помолчала.

– Ну, что ж, Боб Банс пригласил меня поужинать с ним завтра. С радостью выберусь из дома.

– А, специалист по осам? – вспомнил Майкл. – Неплохо.

– Ты это о чем?

Два года назад на факультетской вечеринке Майкл рассказал кое-кому из собравшихся историю о том, как Виктор Спитальны вылетел из пещеры в Я-Туке, вопя о том, что на него набросились и стали жалить тысячи ос. Это был единственный эпизод из произошедшего в Я-Туке, о котором он мог поведать людям, – эпизод абсолютно безобидный: в нем никто не погиб. Единственный пострадавший – Виктор Спитальны: он вырвался из пещеры, царапая ногтями лицо, и вопил до тех пор, пока Пул не завернул его в свою плащ-палатку. Когда Спитальны умолк, Пул распеленал его. Лицо и руки Спитальны покрывали быстро исчезающие красные рубцы.

– Во Вьетнаме нет ос, братишка, – сказал рядовой SP4 Коттон, фотографируя Спитальны, наполовину вынырнувшего из-под плащ-палатки. – Любой другой вид насекомых, но только не осы.

Преподаватель английского Боб Банс – шесть футов и три дюйма ростом, обладатель пышных светло-русых волос и худого аристократического лица, любитель красивых твидовых костюмов – авторитетно заявил Майклу, что, поскольку осы распространены по всему Северному полушарию, они непременно должны водиться и во Вьетнаме. «Кичливый самодовольный всезнайка, – решил для себя Майкл. – Скорее всего, из обеспеченной семьи среднего класса и преподает английский язык потому, что чувствует в себе жреческое призвание». Банс олицетворял собой хрустальную мечту либерала. Затем Банс сообщил, что, поскольку Вьетнам является страной с субтропическим климатом, осы там встречаются редко, да и в любом случае, большинство видов ос во всех частях света ведут преимущественно одиночный образ жизни. И затем вкрадчиво поинтересовался:

– А скажите, Майкл, разве в Я-Туке не произошло чего-либо более заслуживающего внимания, чем этот эпизод?

– Да ладно, неважно, – сейчас ответил Майкл Джуди. – И куда собираетесь пойти?

– Он не уточнил, Майкл. Куда он меня повезет, не так уж и важно. Ты же знаешь, запросы у меня невелики, и все, чего мне хочется, – это всего лишь небольшая компания. Общение.

– Хорошо.

– Не уверена, что ты там изнываешь от недостатка общения, так ведь? Сдается мне, однако, в Вестерхольме тоже есть массажные салоны.

– Не уверен, – рассмеялся Майкл.

– Все, я больше не хочу разговаривать, – быстро проговорила Джуди.

– Ладно.

Еще одна долгая пауза.

– Приятного тебе общения с Бансом.

– Ты не имеешь права говорить так, – сказала Джули и, не попрощавшись, повесила трубку.

Майкл осторожно опустил трубку на рычаг.

Конор бродил по номеру, поглядывал в окно, качался на носках, избегая встречаться взглядом с Майклом. Наконец он прочистил горло:

– Все плохо?

– Похоже, моя жизнь становится смехотворной.

Конор рассмеялся:

– Моя такова с самого начала. И это, скажу тебе, не так уж плохо.

– Может, и так, – согласился Майкл, и они улыбнулись друг другу. – Думаю, сегодня я завалюсь спать рано. Не против остаться без моей компании? Завтра прикинем список мест, в которых надо побывать, и как следует возьмемся за дело.

Уходя, Конор взял с собой несколько фотографий Тима Андерхилла.

4

Довольный появившейся возможностью побыть наедине с собой, Майкл заказал в номер немудрящий ужин и удобно растянулся на кровати с томиком «Расчлененного», что приобрел сегодня днем. За несколько лет он так и не удосужился перечитать самую успешную книгу Андерхилла и сейчас удивился, как быстро она увлекла его, как основательно и всецело сумела отвлечь от беспокойства о Джуди.

Главный герой романа Хэл Эстергаз – детектив отдела убийств в Монро, штат Иллинойс, города среднего размера с литейными предприятиями, автокузовными мастерскими и пустырями за заборами из сетки-рабицы. Эстергаз служил лейтенантом во Вьетнаме и, вернувшись оттуда, женился на школьной подруге, но вскорости развелся. Он крепко закладывал за воротник, однако в течение многих лет был уважаемым полицейским, скрывавшим в себе довольно некомфортный секрет: свою бисексуальность. Чувство вины за сексуальное влечение к другим мужчинам объясняло не только его пьянство, но и порой жестокое обращение с арестованными преступниками. Впрочем, на этот счет Эстергаз был осторожен и позволял себе избивать только тех преступников, которых больше всего презирали полицейские, – насильников и растлителей детей.

Майкл внезапно задумался: не был ли прототипом Эстергаза Гарри Биверс. Эта мысль ни разу не приходила ему в голову, когда он читал книгу в первый раз. Однако сейчас, хотя детектив Эстергаз казался личностью более жесткой и загадочной, чем Биверс, Пул мысленно представлял его с лицом Чокнутого Босса. Биверс не бисексуален – по крайней мере, насколько это знал Майкл, но Пул не удивился бы, узнав, что глубоко в душе Биверса чернеет крепкая прожилка садизма.

Майкл уловил еще одну правдоподобную вероятность, ускользнувшую от него, когда он читал книгу в первый раз. Монро, штат Иллинойс, Иллинойс – название этого мрачного города, в котором Хэл Эстергаз расследовал тайну, лежавшую в основе сюжета «Расчлененного», по звучанию весьма походило на Милуоки, штат Висконсин, о котором так часто рассказывал М. О. Денглер. В южной части Монро жило много поляков, в северной располагалось обширное гетто темнокожего населения, там же базировалась команда высшей лиги по футболу. Особняки богачей стояли на трех-четырех улицах, вытянувшихся вдоль берега озера. Неказистый центр города пересекала темноводная загаженная речка. А еще в городе наблюдались бумажные фабрики и кожевенные заводы, магазинчики книг для взрослых, боулинг-клубы, бары и забегаловки повсюду, бочкообразные женщины в платках на автобусных остановках. Зимы здесь стояли паршивые. Такова ретроспектива детства Денглера.

Вскоре Пул настолько увлекся сюжетом романа, что минуло больше часа, прежде чем третье запоздалое узнавание буквально ужалило его: по сути дела «Расчлененный» – это погружение в размышления о Коко.

В центре города, в номере убогого отеля «Сент Элвин», находят безработного артиста с перерезанным горлом. Рядом с телом лежал листок бумаги с написанными карандашом двумя словами «Голубая роза». Дело поручили Хэлу Эстергазу, и он узнает в жертве завсегдатая одного из гей-баров Монро. Как-то раз с этим человеком он занимался сексом. Подавая рапорт, детектив, разумеется, скрывает информацию о своей мимолетной связи с погибшим.

Следующей жертвой становится проститутка – ее находят с перерезанным горлом в переулке за отелем «Сент Элвин», и снова записка: «Голубая роза». Эстергаз устанавливает, что она тоже проживала в отеле и была подругой пианиста; Эстергаз подозревает, что она оказалась свидетелем убийства пианиста либо знала что-то, что могло вывести полицию на след убийцы.

Неделю спустя находят зарезанным молодого врача в его собственном «ягуаре», припаркованном в гараже особняка на берегу озера, где он проживал вдвоем с экономкой. Эстергаз прибывает на место преступления в тяжелом похмелье, в несвежей вчерашней одежде, со смутными воспоминаниями о событиях минувшей ночи. Он лишь помнит, что сидел в баре под названием «Исправительный дом», помнит, как заказывал выпивку, как с кем-то общался, как надевал пальто, с трудом попадая в рукава… а после – темнота до того самого момента, как его разбудил на диване звонок из полицейского участка. Эстергазу очень худо – гораздо хуже, чем от похмелья, – оттого, что пять лет назад молодой доктор больше года оставался его любовником. Об их связи не знал никто, даже экономка. Эстергаз проводит надлежащий осмотр места преступления, находит листок бумаги со словами «Голубая роза» на нем, допрашивает экономку, упаковывает, снабжая бирками, все вещественные доказательства, а когда судмедэксперт заканчивает осмотр и тело увозят, возвращается в «Исправительный дом». Еще одно временное выключение сознания, еще одно утро на диване с полупустой бутылкой и орущим телевизором.

На следующей неделе очередная страшная находка – мужчина, темная личность и наркоман, бывший одним из осведомителей Эстергаза.

Следующая жертва – религиозный фанатик, мясник, который проповедовал прихожанам в помещении магазина на первом этаже. Эстергаз не только знает жертву – он ненавидит этого человека. Из нескольких пар приемных родителей, в свое время воспитывавших Эстергаза, мясник и его жена были самыми жестокими. Они били мальчика и издевались над ним почти каждый день, не пускали его в школу, заставляя работать дома, на заднем дворе мясной лавки: они вбивали ему в голову, что он грешник и обязан работать, пока не собьет руки в кровь, а чтобы спасти свою душу, должен заучивать наизусть Писание, но как бы хорошо ни учил священные тексты, он все равно оставался настолько порочен, что должен быть битым снова и снова. Из семьи мясника его забрали только после того, как социальный работник нанес им необъявленный визит и обнаружил мальчика всего в синяках запертым в морозильной камере дабы «покаялся».

Между прочим, Хэл Эстергаз – имя не настоящее, а было дано мальчику социальными работниками: его личность и его родители, даже точный возраст остаются загадкой. Единственное, что известно Эстергазу о своем происхождении, – это то, что его трех- или четырехлетнего нашли в середине декабря покрытым коркой мерзлой грязи, бродившим по центральным улицам города возле реки. Он едва не умирал от истощения и не умел говорить.

Даже теперь Эстергазу не удавалось вспомнить какие-либо продолжительные отрезки своего горького детства и ничего из событий своей жизни до того момента, как его нашли бродящим голым и голодным на улице у реки Монро.

Туманные представления о том времени рисовали ему солнечно-золотой мир, где добрые великаны баловали его, ласкали и кормили и называли именем, которого он никогда не слышал.

Хэла Эстергаза дважды выгоняли из школы, он имел конфликты с законом; отрочество и юность провел в яростной, сжигающей ненависти ко всему, что его окружало. В пьяном порыве ненависти к себе он вступил в армию, и армия спасла его. Все его достойные, заслуживающие доверия воспоминания фактически начинались с основного курса боевой подготовки. Для себя он решил, что родился трижды: один раз в «золотом» мире, второй – в замерзшем и жестоком Монро и, наконец, – когда облачился в военную форму. Начальство Эстергаза вскоре признало врожденные способности парня и под конец курса рекомендовало его в Школу подготовки кандидатов в офицеры. Вместо четырех лет службы, которые он в любом случае с радостью отслужил бы, он получил подготовку, в результате которой отправился лейтенантом во Вьетнам.

После убийства мясника Эстергазу начинает сниться, как он смывает со своих рук кровь; как он стоит, обливаясь холодным потом страха, у раковины, держа окровавленные руки под исходящей паром обжигающей водой, без рубашки, голая грудь забрызгана кровью… Ему снится, как он открывает дверь в сад, а в саду больные розы, розы неестественного, яркого, химического голубого цвета. Ему снится, что он ведет машину куда-то в непроглядную черную тьму, а рядом с ним на сиденье лежит труп какого-то знакомого ему человека.

В этот момент Майкла поразило второе узнавание. Он отчетливо вспомнил, как М. О. Денглер как-то вставил в свои байки о сказочном Милуоки рассказы о том, как в упаковочном ящике он нашел больного ангела и кормил его крекерами до тех пор, пока тот снова не смог летать; о человеке, который заставлял лед гореть, дыша на него; о знаменитом преступнике из Милуоки, изо рта которого вылетали крысы и насекомые… и еще что-то о том, что его родители были его родителями только наполовину, что бы это ни значило.

Пул заснул, уронив книгу на грудь, заснул не далее чем в тридцати ярдах от того места на Фат-Понг-роуд, где, умирая, истек кровью Денглер.

19. Как умер Денглер

1

Согласно официальной информации из армии Соединенных Штатов Америки, рядовой первого класса Денглер стал жертвой нападения с целью убийства, совершенного неустановленным лицом или группой неустановленных лиц. Нападение произошло в Бангкоке, Таиланд, где рядовой Денглер находился в оздоровительном отпуске. Рядовой Денглер получил множественные переломы черепа, сложные переломы правой и левой большеберцовых и малоберцовых костей, перелом крестца, разрыв селезенки, разрыв правой почки, а также колотые ранения верхних отделов обоих легких. Восемь пальцев рук рядового Денглера были отрезаны, обе руки вывихнуты, нос и нижняя челюсть раздроблены множественными переломами. Лицо погибшего было сильно изуродовано нападавшими, и кожа лица содрана. Личность покойного установили по жетону военнослужащего.

Армия сочла нецелесообразным или излишним заниматься домыслами о причинах нападения на рядового первого класса Денглера, ограничив свои комментарии в этой связи рассмотрением напряженности, возникшей между военнослужащими американских Вооруженных сил и местным населением.

2

В свете инцидентов, имевших место в прошлом в Бангкоке – «Сержант Хоффи (1967)» и «Рядовой первого класса Спрингуотер (1968)», – было поручено сформировать комиссию для вынесения рекомендаций относительно целесообразности ограничения поездок персонала офицерского звания на отдых и восстановление в город Бангкок. (Помимо этого, было рекомендовано обратить внимание на менее серьезные инциденты в Гонолулу и Гонконге, а также на взаимодействие треугольника военные-гражданские-полиция в указанных городах.)

Предоставьте нам данные, – настоятельно просила Армия, дайте нам комиссию (рекомендация была принята к сведению, рассмотрена и отложена). Мы советуем провести исследования на местах (тоже отложено в долгий ящик). Поскольку хорошо налаженная связь с полицией является обязательным условием, мы предлагаем назначать в полицейские участки в зонах отпуска и восстановления офицеров, имеющих опыт службы в полиции, то есть там, где вероятность подобных инцидентов высока. (Эта рекомендация, предложенная в качестве подачки Управлению полиции города Бангкока, так и не получила дальнейшего развития.) Военной полиции Бангкока также было рекомендовано поддерживать связь с Полицейским управлением Бангкока с целью поиска и обнаружения местных свидетелей нападения на рядового Денглера, установления личности и задержания солдата, которого видели в компании рядового Денглера непосредственно перед инцидентом, а также добиваться задержания и судебного преследования всех лиц, ответственных за убийство РПК Денглера. Личность солдата, которого видели с рядовым Денглером, спустя три недели была установлена – это рядовой Виктор Спитальны, ранее направленный в Гонолулу для проведения отпуска по восстановлению.

3

В медицинской карточке РПК Денглера указана причина смерти: кровопотеря вследствие множественных тяжелых физических повреждений.

Родителям Денглера написали, что их сын пал смертью храбрых и его братьям по оружию будет очень его не хватать, – послание это писал пьяный до полусмерти Биверс, запивая водкой из личных запасов Мэнли.

Затем Армия затаила дыхание. Полиция Бангкока не нашла Виктора Спитальны в массажных салонах «Небесный массаж» или «Королева Миссисипи», а американская военная полиция – в сточной канаве Патпонга. Полиция города Милуоки, штат Висконсин, ко всеобщему удивлению оказавшегося родиной рядового Спитальны, не обнаружила солдата, к этому времени уже обвиняемого в дезертирстве, – ни в доме его родителей, ни в доме его бывшей подружки, а также в барах «Спортивный», «У Сэма и Эгги» или «Горошек», в которых дезертир искал развлечений до поступления на военную службу.

Однако никто в Бангкоке, Кэмп-Крэндалле или Вашингтоне не упоминал о маленькой окровавленной девочке, пробежавшей по Фат-Понг-роуд, никто не упомянул о криках и воплях, которые тонули в загрязненном выхлопами воздухе. Девочка та растворилась в слухах и вымыслах, а затем исчезла совсем, как и те тридцать детей в пещере Я-Тука, и в конце концов Армия, перейдя к другим делам и занявшись другими проблемами, забыла, что совсем недавно затаила дыхание.

4

Каково это было – отправиться в отпуск по восстановлению и реабилитации?

Как отправиться на другую планету. Как будто ты сам прилетел с другой планеты.

Почему так – будто с другой планеты?

Потому что даже время казалось другим. Все двигались с несознательной медлительностью: люди разговаривали медленно, медленно улыбались и медленно думали.

Ты только в этом видел отличие?

Самое большое отличие было в людях – в том, что они считали для себя важным, в том, что делало их счастливыми.

Только в этом ты видел отличие?

Все наживают деньги, а ты – нет. Все тратят деньги, а ты – нет. У всех есть подружки. У всех сухие ноги, и все нормально питаются.

Чего же не хватало тебе?

Реального мира. Я скучал по Вьетнаму. Где совсем иная «горячая десятка» ценностей.

«Горячая десятка»?

Что-то вроде того, от чего поет душа. А душа просит песен с твоей родной планеты.

Расскажешь мне о девочке?

Она как бы выпорхнула из облака криков – так птицы падают-вываливаются из облаков. Первой моей мыслью было, что это призрак или мне просто почудилось, что просто так надо – чтобы я ее увидел. Ей надо было явиться мне. Она пришла из моего мира. И она была свободна. Вот так же вырвался на свободу Коко.

Как ты думаешь, почему она кричала?

Я думал, она кричала, страшась близости вечности.

Сколько ей было лет?

Лет, наверное, десять-одиннадцать.

Как она выглядела, можешь ее описать?

Полуголая, с головы до пояса залита кровью. Даже волосы были в крови. Она тянула перед собой руки, тоже все в крови. Девочка могла быть тайкой. Могла быть и китаянкой.

А что делал ты?

Я стоял на тротуаре и смотрел – она бежала мимо меня.

Кто-нибудь еще видел ее?

Нет. Какой-то старик озадаченно поморгал – и все.

Почему ты не остановил ее?

Так ведь она привиделась мне. Она была образом. Из другого мира. Остановишь ее – она умрет. А то и сам погибнешь. Я просто стоял, окруженный толпой, и смотрел, как она пробегает мимо меня.

Что ты почувствовал, когда увидел ее?

Что люблю ее.

Я чувствовал, что вижу всю правду в лице – в ее глазах. Ничто в этом мире не здраво, не разумно, вот что я видел; ничто не безопасно, ужас и боль кроются во всем… Я думаю, что именно так видит Бог, вот только чаще всего Он не хочет, чтобы мы тоже это видели.

Меня охватила паника. Я чувствовал себя так, словно она выжгла мой мозг, опалила мне глаза. Она метнулась по солнечной, полной суеты улице, показывая всему миру свои окровавленные ладони, и исчезла в одно мгновение. Па-ни-ка. Близость к вечности.

Что сделал ты?

Я вернулся домой и сел писать. Я вернулся домой и плакал. Потом еще немного писал.

Что ты писал?

Я написал историю о лейтенанте Гарри Биверсе, которую назвал «Голубая роза».

20. Телефон

1

На второй день пребывания в Бангкоке Майкл Пул и Конор Линклейтер разделились.

Конор обошел с десяток баров на Патпонг-3, озадачивая своим вопросом о Тиме Андерхилле доброжелательных японских туристов, которые в ответ обычно предлагали купить ему выпить; американцев, сразу же начинавших беспокоиться и делать вид, будто не расслышали, либо вообще пропускали его вопрос мимо ушей; различных улыбчивых тайцев, предполагавших, что он ищет своего любовника, и тотчас в ответ предлагавших услуги «розанчиков» – юношей, способных мгновенно исцелить его разбитое сердце. Пачку фотографий Конор забыл в номере. Он смотрел на миниатюрных красивых мальчиков в платьях и думал о Тиме Андерхилле, одновременно желая, чтобы эти пустые легкомысленные создания были девушками, на которых так походили. Бармен в баре для трансвеститов под названием «У мамочки» заставил Конора затаить на несколько секунд дыхание: услышав имя Андерхилла, он неожиданно моргнул и стоял, поглаживая подбородок и не отрывая взгляда от Конора. В конце концов он хихикнул и проговорил:

– Никогда его здесь не видел.

Конор улыбнулся бармену, который выглядел так, будто у него на кончике языка таяло нечто весьма вкусненькое – кусочек шоколада, например.

– А среагировали так, будто этот человек вам знаком, – заметил Конор.

– Не уверен, – качнул головой бармен.

Со вздохом Конор достал из кармана джинсов банкноту в двадцать батов и пустил ее по стойке.

Бармен переправил деньги себе в карман и вновь огладил подбородок.

– Возможно, возможно, – протянул он. – Андахилл. Тимафи Андахилл… – Он поднял глаза на Конора и покачал головой: – Простите, я ошибся.

– Мелкий засранец, – словно со стороны услышал Конор свой голос. – Ты, полудурок, захапал мои деньги!

Абсолютно неожиданно для себя и даже не сознавая, насколько вдруг разозлился, Конор скрежетнул зубами и потянулся через стойку. Бармен нервно захихикал и сделал шаг назад, но Конор оказался проворнее и обеими руками сгреб его за белую рубаху.

– Давай отрабатывай свои бабки, черт тебя дери! Кто это был? Он приходил сюда?

– Ошибка, ошибка! – закричал бармен.

Несколько мужчин, выпивавших здесь, подошли к Конору и бармену, и один из них, таиландец в светло-голубом шелковом костюме, похлопал Конора по плечу, проговорив:

– Успокойтесь.

– «Успокойтесь», как же, – ответил Конор. – Этот говнюк взял у меня деньги, а говорить не хочет.

– Вот деньги, – сказал бармен, все еще дергаясь и пытаясь вырваться из рук Конора. – Получить напиток бесплатно. Потом, пожалуйста, уходить. – Он выдернул банкноту из кармана и бросил ее на стойку.

Конор отпустил его.

– Не нужны мне деньги, – сказал он. – Оставь себе эту чертову бумажку. Мне просто надо было узнать хоть что-нибудь об Андерхилле.

– Ищете человека по имени Тим Андерхилл? – спросил его маленький щеголеватый таиландец в голубом шелковом костюме.

– Само собой, я ищу его, – ответил Конор чересчур громко. – А что еще я, по-вашему, делаю? Он мой друг. Мы не виделись четырнадцать лет. Мы с приятелем прилетели сюда, чтобы найти его, – Конор яростно тряхнул головой, будто желая смахнуть пот. – Я не хотел грубить, извините, что схватил вас так…

– Вы не виделись с тем человеком четырнадцать лет и сейчас вместе с приятелем разыскиваете его?

– Именно, – кивнул Конор.

– И настолько разволновались, что угрожали бармену насилием?

– Да ладно, просто на меня так накатило… И мне очень жаль, я правда никому здесь не угрожал, во всяком случае пока, – сунув руки в карманы джинсов, Конор начал отступать от стойки. – Но знаете, обидно, ищешь, ищешь парня, а его никто не знает… Ладно, может когда увидимся…

– Да вы не так понять! – воскликнул таиландец. – Американца вечно торопиться.

К огромному неудовольствию Конора, все от души рассмеялись.

– Я хотел сказать, что мы могли бы помочь вам.

– Да я сразу понял, что этот говнюк слышал о нем, – Конор впился взглядом в бармена, который поднял руки, пытаясь успокоить его.

– Не обзывайте его, он хочет быть вашим другом, – сказал таиландец. – Разве не так?

Бармен заговорил по-тайски: торопливый поток звуков, которые слух Конора воспринимал как «кумкват крэп кроп крэп кумкват крэп крап».

– Кроп кумкват телефон крэп кроп ди-и крэп, – ответил мужчина в голубом костюме.

– Але, – взмолился Конор, – он что, умер или как?

Бармен пожал плечами и отошел в сторону. Закурив сигарету, он наблюдал за человеком в голубом костюме.

– Мы оба думаем, что, возможно, знаем этого парня, – сказал Голубой Костюм. Он взял со стойки двадцатку Конора и держал ее вертикально, как свечку.

– Крэп кроп крэп кроп, – бросил бармен, отворачиваясь.

– Наш друг смущен. Он думает, это ошибка. Я думаю, что нет, – он сунул купюру себе в карман.

Бармен сказал:

– Крэп кроп кроп.

– Андерхилл живет в Бангкоке, – сообщил Голубой Костюм. – Я уверен, он все еще живет здесь.

Бармен пожал плечами.

– Раньше приходил сюда. И в «Розовую кошечку» тоже. И в «Бронко» приходил, – Голубой Костюм рассмеялся, показав все зубы. – Он знаком с моим другом по имени Чам, – он улыбнулся еще шире. – Чам плохой парень. Очень плохой. Знаешь телефон? Чам любит телефон. Он знал его, – мужчина постучал по стойке длинным холеным ногтем, покрытым блестящим лаком.

– Хочу встретиться с этим вашим Чамом, – сказал Конор.

– Невозможно.

– Очень даже возможно, – возразил Конор. – Особенно если на этом можно заработать. Где этот парень тусуется? Я схожу туда. Телефон у него есть? Какой номер?

– Мы идем несколько баров, – сказал Конору его новый друг. – Я забочусь о вас, видите ли. Я здесь знаю все.

– И Андерхилла знали?

Голубой Костюм кивнул, скорчив комичную гримаску всезнайки:

– Знаю очень хорошо, да. Хотите доказательств?

– Хочу! Давайте ваши доказательства, – сказал Конор, гадая, каким же будет следующий шаг Голубого Костюма.

Маленький таиландец резко приблизил лицо к лицу Конора, обдав его мощной волной запаха аниса. В уголках его глаз белели тоненькие морщинки-рубцы, похожие на застаревшие бритвенные порезы.

– «Цветочки», – произнес он и рассмеялся.

– Точно! – сказал Конор. – Теперь верю.

– Сначала надо выпить, – заявил Голубой Костюм. – Надо подготовиться.

2

Пока готовились, они немного выпили. Франтоватый маленький таиландец достал из внутреннего кармана пиджака конверт и авторучку и заявил, что сначала нужно составить список мест, где бывал Андерхилл, а также список барменов и завсегдатаев, которые в курсе, где его можно найти. Список получился длинным: бары на Патпонг-3, бары в квартале под названием Сой Ковбой за Сукхумвит-роуд, бары в отелях, бары в Кланг-Той, в порту Бангкока, китайские «чайные домики» на Яоварой-роуд и две кофейни – «Термае» и та, что в отеле «Грейс». Андерхилла прежде знали во всех этих заведениях, а в некоторых, возможно, помнят до сих пор.

– На все это понадобятся деньги, – заметил Конору его новый друг, убирая конверт в боковой карман пиджака.

– Ну, на несколько баров моих денег хватит. – Заметив на лице Голубого Костюма выражение нервной настороженности, Конор добавил: – Ну, и кое-что сверх того – для вас.

– Сверх того! Очень хорошо, – воскликнул таиландец. – Я брать свою долю сейчас – выдай «сверх того»!

Едва Конор достал из кармана пачку смятых банкнот, как Голубой Костюм выхватил из нее фиолетовую купюру в пятьсот батов.

– Идем прямо сейчас, – объявил он.

Они обошли каждый бар из оставшихся на Патпонг-3, однако новый друг Конора не увидел там ничего, что могло бы его порадовать.

– Берем такси, – решил маленький таиландец. – Объездить весь город, найти лучшие заведения, самый интересный, – мы найдем его именно там!

Они вышли на людную улицу и остановили такси. Конор забрался на заднее сиденье, пока маленький таиландец что-то долго втолковывал водителю, жестикулируя и улыбаясь.

– Крэп кроп катой крэп кроп крэп бахт маи крэп, – проговорил он в конце и передал водителю несколько банкнот.

– Он сделает все как надо, – объявил Голубой Костюм и уселся рядом с Конором.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, – Конор протянул ему ладонь.

Его спутник улыбнулся и тряхнул его руку:

– Меня зовут Чам. Благодарю.

– Я думал, что так зовут твоего друга. Того, который знал Тима.

– Его зовут Чам, и я Чам. Может, и нашего доброго водителя тоже зовут Чам. Но мой друг очень плохой. Очень-очень плохой, – он снова хихикнул.

– А что значит «катой»? – спросил Конор о слове, которое не раз слышал в разговорах местных и которое не казалось ему похожим на «сортирную» шутку.

– Катой, – с улыбкой объяснил маленький таиландец, – это мальчик, который одет как девочка. Понимаешь? Я не поведу тебя по ложный след, – он на секунду положил руку на колено Конора.

«Вот зараза», – подумал Конор, но просто отодвинулся от него еще на дюйм или два.

– А что ты там плел про телефон? – спросил он.

– Плел? Про что? – В настроении Чама что-то едва уловимо изменилось: его ослепительная улыбка стала натянутой и больше похожей на оскал.

Они быстро продвигались в потоке машин, тряслись на трамвайных путях и уже не на одну милю отдалились от центра города – так, во всяком случае, казалось Конору.

– Про телефон. Ты что-то сказал об этом «У мамочки».

– А, да-да. – Чам будто вновь стал прежним. – Телефон. Думал, ты сказать другое слово. Тебе не надо беспокоиться. «Телефон» это такое бангкокское слово. Много-много значений. – Он искоса глянул на Конора. – Одно значение – сосать. Понимаешь? Телефон. – Он похлопал маленькими ладошками и зажмурил глаза, будто бы от удовольствия.

Следующие два часа Конора и Чама прошли в барах, полных девушек с призывно-голодными взглядами и гламурных, ищущих сексуальных партнеров юношей; Чам вел долгие, полные восклицаний и смеха беседы с дюжиной барменов, но кроме обмена купюрами ничего не происходило. Поначалу Конор выпивал с осторожностью, понемногу, но когда понял, что из-за волнения от предполагаемого приближения к Андерхиллу алкоголь почти не действует на него, стал пить так, как обычно делал это «У Донована».

– Он здесь давно не появлялся, – повернувшись к Конору с радостной улыбкой, сообщил Чам. Конор вновь обратил внимание на крошечные белые точки-шрамики вокруг его глаз и рта. Такое впечатление, будто врач удалил Чаму истинное лицо и заменил его маской с гладкой мальчишеской кожей. Положив свою аккуратную, песочного цвета ладонь на плечо Конору, Чам проговорил: – Не волнуйся. Скоро мы найдем его. Выпьешь еще водка?

– Да, черт возьми! – ответил Конор. – Только в следующем заведении.

Они вышли в сгущающиеся сумерки, рука Чама грела спину Конора между лопаток. «Не позвонить ли в отель Майклу?» – подумал Конор, а затем встал как вкопанный на тротуаре: ему показалось, что на другой стороне улицы у залитого огнями входа в бар «Занзибар» в такси садится Майкл.

– Эй, Майк! – заорал он. Мужчина на той стороне пригнулся и нырнул в такси. – Майки! Я здесь!

Чам коснулся его губ кончиками пальцев:

– Давай поедим?

– Я только что видел своего друга. Вон там.

– Он тоже ищет Тима Андерхилла?

Конор кивнул.

– Тогда нет смысла оставаться в Сой Ковбой.

Уже через несколько минут они сидели в такси, продвигаясь в пробке по сверкающим вывесками улицам. Мимо проносились стайки юнцов на мопедах. Двери ночных клубов не закрывались, впуская и выпуская потоки посетителей.

Рассказывая что-то Чаму, Конор на мгновение отвернулся и вдруг увидел, как в его окно заглядывает костистое, изможденное, бесполое лицо призрака, не выражавшее ничего, кроме голода.

– Позволь спросить тебя кое о чем? – Конор услышал собственный голос будто бы со стороны – голос пьяного человека, но следом решил, что ему в общем-то наплевать. Ведь этот маленький гей его друг.

Чам похлопал его по колену.

– Откуда у тебя на лице эти чертовы шрамики? Врезался в фабрику рыболовных крючков или что?

Рука Чама застыла на его колене.

– Видать, история будь здоров, а? – сказал Конор.

Чам наклонился вперед к водителю и проговорил:

– Крэп кроп крэп кланг той.

– Крэп крэп крэп, – отозвался тот.

– Катой? – спросил Конор. – Эти парни меня уже достали.

– Кланг Той. Портовый район.

– Еще долго?

– Мы уже приехали, – ответил Чам.

Конор выбрался из такси где-то у черта на рогах. В нос ударил резкий, отдающий рыбой запах морской воды. В памяти всплыло жутковатое лицо призрака, прижавшееся к окну такси.

– Телефон! – заорал он. – Первый корпус! А?!

Чам потянул его за руку, прочь от открывшегося вдалеке вида реки, к бару под названием «Венера».

Они пили в «Венере», пили в «У Джимми», пили в клубе «Ханг»; они пили в безымянных забегаловках. Очнулся Конор в такси – от того, что прислонился к Чаму (или Чам – к нему?), когда машина повернула за угол. Он покосился на Чама, убирая его руку со своей ноги, и вновь увидел перед собой костлявое изнуренное лицо, заглядывающее в окно машины мертвыми глазами. Конор похолодел, будто стоял мокрый и голый на холодном ветру. Он закричал, и лицо, замерцав, растворилось в воздухе.

– Ничего, ничего, – проговорил Чам.

Они поднимались по ступеням лестничных пролетов, заходили в какие-то плохо освещенные помещения, пропахшие марихуаной, где в изголовьях пустых диванов лежали керамические подушки, а китайцы прерывали свою игру в маджонг на достаточно долгое рассматривание фотографии Андерхилла. В самом первом заведении они хмурились и качали головами, во втором нахмурились и покачали головами, а в третьем нахмурились и кивнули.

– Здесь его знали? – спросил Конор.

– Его отсюда вышвыривали, – ответил Чам.

Затем Конор обнаружил, что сидит в вестибюле отеля за накрытым льняной скатертью столом. Далеко-далеко от него за стойкой регистрации читал книгу в мягкой обложке молодой таиландец в синей куртке. Перед Конором курилась парком чашка кофе, он взял ее и отхлебнул чуть-чуть. За каждым столиком сидели парни и девушки, на диванах, расставленных кругом в вестибюле, тоже сидели девушки, скрестив ноги. Кофе обжег рот Конора.

– Он иногда заходит сюда, – сообщил Чам. – Все иногда заходят сюда.

Конор наклонился сделать еще глоточек кофе. Когда он поднял глаза, вестибюля уже не было, а он сидел на заднем сиденье такси, вцепившись в ручку двери.

– Твой друг был плохой, совсем плохой, – твердил Чам. – Его больше нигде не хотеть видеть. Он – что, совсем плохой или просто больной? Пожалуйста, расскажи мне. Я хочу знать об этом человеке.

– Он был охренительно классным парнем, твою мать, – проговорил Конор. Тема «охренительной классности» Андерхилла сейчас казалась Конору невыразимо беспредельной, настолько беспредельной, что передать ее простыми словами было невозможно.

– Но он очень неумный.

– Ты тоже.

– Но я не извергаю содержимое моего желудка в общественных местах. Я не вызываю у окружающих ужаса и отчаяния. Я не угрожаю и не оскорбляю тех, кто иметь хоть какая-то власть надо мной.

– Ну да, звучит очень похоже на Андерхилла, – пробормотал Конор и заснул.

В краткое мгновение сна ему привиделось лицо призрака, прильнувшее к окну машины, и, вздрогнув, он проснулся с твердой уверенностью, что лицо принадлежало Андерхиллу. Придя в себя, Конор обнаружил, что он один на заднем сиденье машины.

– Чего? – разлепил он губы.

– Крэп кроп кроп кроп, – с этими словами водитель развернулся к нему и протянул сложенный листок бумаги.

– А где все?

Смутно соображая, Конор взял записку и посмотрел в окно. Такси остановилось в довольно широком переулке между высоким бетонным, похожим на многоэтажный гараж, зданием и одноэтажным, тоже бетонным, строением без окон. Натриевая лампа заливала стены и асфальт переулка резким желтым светом.

– А мы где?

Водитель запиской показал Конору на его ногу. Конор растерянно проследил за направлением жеста и увидел свой пенис – в темноте салона такси белый, как макрель, лежащий на его правом бедре. Он подался телом вперед, чтобы укрыться от глаз водителя, и спрятал хозяйство в джинсы. Сердце бешено колотилось, и болела голова. Все это больше не имело смысла. Наконец он взял у водителя записку, развернул ее и увидел несколько строк, словно черных паутинок: «Ты выпил слишком много. Твой друг может оказаться здесь. Если пойдешь, будь осторожен. Водителю хорошо заплачено». Внизу листка значился номер телефона. Конор скомкал записку и вылез из машины.

Водитель объехал его, включив фары. Конор бросил под ноги записку и пнул ее в сторону. Откуда ни возьмись полдюжины мужчин в облегающих тайских костюмах появились перед одноэтажным бетонным строением и медленно дрейфовали к нему через переулок. Конор почувствовал, что надо бежать: эти неулыбчивые люди напоминали ему стаю гладких акул. Однако ноги едва держали его в вертикальном положении. Фары объезжавшего такси ослепили его. А еще очень хотелось выпить.

– Зайдете? – подошедший ближе остальных таиландец улыбался, как труп, подготовленный работником бюро ритуальных услуг. – Чам говорил с нами. Мы вас ждали.

– Чам мне никакой не друг, – сказал Конор. Все замахали ему руками в сторону двери здания без окон. – Да не пойду я никуда. Что у тебя там, кстати?

– Секс-шоу, – ответил Мертвая Голова.

– О, черт, – пробормотал Конор, позволяя им подтолкнуть себя к двери. – И только-то?

Внутри он заплатил за вход триста батов женщине в темных очках и серьгах в форме бутылочек кока-колы с женской грудью.

– Какие милые сережки, – сказал он ей. – Знаешь Тима Андерхилла?

– Еще не приходил, – ответила женщина. Бутылочки кока-колы с грудями раскачивались, как висельники.

Конор проследовал за одним из мужчин по длинному темному коридору в большую комнату с низким потолком и стенами, выкрашенными в черный цвет. Над рядами складных стульев горели красные лампы, и красные же прожекторы подсвечивали две сцены, одна из которых располагалась прямо перед стульями, а вторая – рядом с переполненным баром. На каждой сцене танцевала обнаженная девушка, вскидывая длинные волосы и щелкая пальцами. У девиц были некрепкие болтающиеся груди, узкие бедра и волосы на лобке, похожие на маленькие черные бейджики. В красном освещении их губы казались черными. Большинство клиентов на стульях и стоявших в баре были местными, но в толпе проглядывались несколько пьяных белых мужчин, таких как он, и даже белые пары в американской одежде. Едва Конор наполовину сел, наполовину упал на пустой стул в задних рядах, как рядом материализовалась полуголая девица, которой он заказал пиво стоимостью в сто батов.

«Этот ублюдок вытянул мой член из штанов, – размышлял Конор. – Может, мне еще повезло, что он не отрезал его к черту и не унес домой в бутылке как сувенир». Конор выпил пиво, затем еще целую череду порций, пока девицы на сцене меняли лица и тела, короткие волосы на длинные, бейсбольные грудки на футбольные груди, пышные бедра на сухие, как у гончих собак. Они пускали дым и улыбались, как девушки на первом свидании. Конор решил, что эти девицы ему нравятся. Одна из них могла открывать бутылку с колой своим влагалищем – крышка отскакивала с громким пшиком и эхом. Выражение лица этой девушки, с высокими точеными скулами и сверкающими узкими, как бы прорезанными, глазами, было странно суровым и мечтательным. Откупорив бутылки, она села, прислонившись задом к стене сцены, подняла стройные ноги и влила в себя газировку. Когда она встала, жидкость с шипением вылилась обратно в бутылку. Насколько Конор знал, ни одна девица из «Донована» не могла бы проделать этот трюк.

Конор вдруг понял, что достиг той «железобетонной» стадии опьянения, на которую уже не повлияет даже дюжина порций сверху.

Когда он посмотрел на боковую сцену, то почувствовал, что лицо его покраснело и уши запылали: стройное юное создание выскользнуло из своего платья, обнажив маленькие красивые груди и эрегированный член – другая стройная «катой» опустилась на колени, чтобы взять его в рот. Конор вновь перевел взгляд на центральную сцену, где девушка с невозмутимым лицом диктаторской жены собиралась что-то сделать с большим рыжеватым псом.

– Принесите виски, – попросил Конор официантку.

Когда «жена диктатора» и пес покинули сцену, их сменили невысокий мускулистый таиландец и девушка с волосами до талии. Вскоре они принялись совокупляться, меняя позы, вытягивая и сгибая колени, вертясь и вращаясь, словно подвешенные в воздухе. Один из «катоев» рядом с Конором шумно вздохнул и выгнул свою девичью спину. Конор заказал еще виски. Ему вдруг почудилось, что рядом сидит и аплодирует призрак Тима Андерхилла.

Вернув внимание сцене, Конор вдруг понял, что не в силах разобрать, кто из уже четверых спаривающихся на сцене мужчина, а кто женщина: мужчины были с женской грудью, а женщины – с эрекцией. Они стали как бы единым телом: мелькали то девичья улыбка, то пухлые ягодицы, то широкое бедро. Затем все четверо исполнителей встали и поклонились, как актеры, лицо и верхнюю часть грудей молодой женщины заливал легкий румянец. Все четверо, в хмельном дурмане думал Конор, еще купаются в воспоминаниях о наслаждениях, они такие же не похожие на тех, кто подбадривал их и аплодировал им, они как марсиане, они такие же недоступные и недосягаемые, как ангелы.

Вот оно! Конора осенило: только что он стал свидетелем мгновения полной ясности и истины. Он будто увидел себя самого перед высоченной стеной ослепительной яркости, за которой открывался непознанный, недосягаемый мир, в котором не существовало границ между полами, языком служила музыка, а все, что двигалось, – двигалось так стремительно и ярко, что больно слепило глаза.

А затем к нему вернулась трезвость суждений.

Артисты, закутавшиеся в халаты и шаркающие в пустеющем клубе, – наркоманы и шлюхи, живущие в лачугах на берегу реки, а он… он просто пьян. А Тим Андерхилл такой же жалкий пьяница, как и он сам. Конор заглянул в себя, пытаясь нащупать тот момент ясности, чтобы решительно отбросить его, но память выдала лишь воспоминание о сидении в барах и такси, о бесплодном поиске Андерхилла – таком же бесплодном, как если бы он искал не человека, а единорога. А еще он подумал, что вся его жизнь – это история неспособности осознать и понять, что же, черт возьми, происходит вокруг.

Конор вытер ладони о джинсы и вяло побрел за последними клиентами по темному коридору и далее на улицу, в теплую ночь. Горстка покинувших клуб мужчин направилась к гаражу. Все они были одеты в облегающие тайские костюмы и походили на солдат-наемников в увольнительной. Один из них прятал лицо за темными очками. Покачиваясь, Конор шагнул за порог клуба, чувствуя, что они ждут, пока он уйдет.

Ему вдруг стало ясно: все, что они увидели в клубе, – лишь прелюдия к главному событию этой ночи. Тем, что удовлетворяло остальных, эти люди не довольствовались. «А ведь и я тоже, – подумал Конор, припомнив чувства, охватившие его в тот момент, когда исполнители отвешивали поклоны. – Это далеко не все. Есть что-то чертовски покруче». И еще кое-что заставило Конора направиться к поджидавшим его: Андерхилл наверняка был бы одним из них. Вот почему Чам привел его сюда. Чего бы ни дожидались эти люди, это наверняка станет впечатляющим финалом настолько захватившего его спектакля.

Когда Конор сделал пару шагов к мужчинам, таиландец в темных очках что-то негромко бросил своим спутникам и, отделившись от группы, направился ему навстречу. Он поднял руку, как полицейский, останавливающий уличное движение, а затем махнул ею, давая Конору понять, чтобы уходил.

– Представление закончиться, – сказал он. – Ты надо уходить.

– Я хочу посмотреть, что вы, ребята, припасли еще, – ответил Конор.

– Больше ничего. Уходите, – таиландец повторил свой «выметающий» жест.

Все остальные каким-то образом оказались намного ближе к Конору: он не заметил, чтобы они сходили с места, и почувствовал такой знакомый всплеск волнения и предвкушения близкой опасности. Насилие, словно туман, соткалось в воздухе вокруг группы мужчин.

– Прийти сюда мне посоветовал Тим Андерхилл, – громко объявил Конор. – Вы ведь знаете Тима, верно?

За спиной мужчины в темных очках послышался шелест негромкого разговора. Слух Конора уловил что-то похожее на «Андерхилл», за которым последовал сдавленный смех. Напряжение чуть отпустило его. Таиландец в темных очках оглянулся на него, безмолвно приказав оставаться на месте. Мужчины снова заговорили, один их них как будто отпустил шутку, развеселив остальных: улыбнулись даже Темные Очки.

– Ребята, давайте посмотрим, что тут еще будет, – сказал Конор.

– Крэп кроп крэп! – крикнул один из мужчин, а остальные желтозубо улыбнулись.

Очки с офицерской выправкой приблизился к Конору:

– Вы знаете, где находитесь, а?

– Бангкок. Бог мой, я же не до такой степени пьян. Бангкок, Таиланд. Королевство Сиам, черт побери.

Широкая желтозубая улыбка – Темные Очки покачал головой:

– На какой улице? В каком районе?

– Да мне пофиг, – ответил Конор.

Кое-кто из мужчин, должно быть, понимали его, поскольку что-то насмешливо крикнули Темным Очкам, и в их интонациях Конору послышались такие циничные нотки, которых ему не доводилось слышать нигде в мире за последние четырнадцать лет. Эти восклицания могли значить либо «Убей его, и пойдем уже», либо «Да ладно, пусть этот козлина-американец идет с нами».

Темные Очки, прищурившись, сверлил Конора взглядом, в котором мешались сомнение и веселье.

– Двенадцать сотен батов, – наконец решил он.

– Надеюсь, шоу будет раза в четыре круче предыдущего, – пробормотал Конор и вытащил из кармана мятую пачку банкнот. Небольшая группа мужчин уже начала двигаться к возвышающемуся над ними бетонному гаражу, и Конор поплелся за ними, спотыкаясь, но слишком стараясь двигаться по прямой.

Темные Очки обогнал всех и распахнул дверь, расположенную рядом с выездным пандусом гаража. Маленькая группа начала проникать через дверь на тускло освещенную лестничную клетку. Темные Очки покрутил рукой в воздухе и зашипел, подзывая Конора.

– Здесь я, здесь, – сказал Конор и поспешил за остальными.

3

На следующий день Конор сказал себе, что не может быть твердо уверенным в том, что произошло после того, как он последовал за другими в глубины гаража. Он так много тогда выпил, что едва держался на ногах. В секс-клубе ему явилось видение – чего? ангелов? благолепия? – всецело овладевшее его рассудком. Из всего, что говорилось в гараже, понял он не более одного слова, да и в том слове не был уверен. Он пребывал в состоянии легкого полубреда, чтобы слышать невысказанные слова и видеть воображаемые вещи: Конор чувствовал, что состояние это начало понемногу овладевать им с той самой минуты, когда Майки, Биверс и он сели в Лос-Анджелесе на самолет Сингапурских авиалиний. С того момента реальность причудливо искривилась, поместив его в мир, где люди смотрят сцены из ада, в которых пухлые миниатюрные девицы выдувают колечки дыма из своих кисок, где мужчины превращаются в женщин и женщины – в мужчин. По словам Майки, они все ближе к Андерхиллу, и близость эту Конор чувствовал каждый раз, когда задавался вопросом, что же происходило в гараже. Приближение к Андерхиллу, вероятно, означало, что ты попадаешь на некую территорию, где все перевернуто с ног на голову, где нельзя доверять даже собственным чувствам. Андерхиллу по душе такие места – ему нравился Вьетнам. Будто летучая мышь, он комфортно чувствовал себя, вися в темноте вниз головой. И Коко тоже, полагал Конор. На следующий день он решил никому не рассказывать о том, что видел или не видел, даже Майку Пулу.

* * *

Конор последовал за мужчинами вниз по бетонной лестнице в темноте, думая, что гражданские всегда неверно истолковывают понятие насилия. Гражданские считают, что насилие – это действие: один бьет другого, хрустят кости и брызжет кровь. Простые люди считают, что насилие – это то, что можно видеть. И считают, что насилия можно избежать, просто отведя глаза. Но насилие никогда не являлось действием. Главным образом насилие есть чувство. Этакий ледяной конверт, а в нем – действия, связанные с ударами, ножами и пистолетами. И чувство это даже не связано с людьми, использующими оружие, – они просто вложили свои мысли в ледяной конверт. И внутри конверта сделали то, что сочли необходимым.

Это холодное, отстраненное чувство владело Конором, когда он спускался по лестнице.

Вскоре он потерял счет преодоленным лестничным пролетам. Шесть этажей вниз, или семь, или восемь…Бетонные ступени заканчивались на два этажа ниже уровня, на котором они в последний раз видели припаркованный автомобиль. Широкая ступень вела вниз к серому полу, выглядевшему будто из комковатого цемента, но оказавшемуся плотно утрамбованной землей. Светильник у основания лестницы бросал тусклый свет на двадцать-тридцать футов в темную серость, переходящую в черноту, которая, казалось, уходит в бесконечность. Воздух был стылым, затхлым и вязким.

Один из мужчин что-то громко спросил.

Из темноты донесся шорох, и в дальнем конце подвала зажегся свет лампы. Под ней, только что отняв руку от шнура с выключателем, стоял таиландец лет под шестьдесят с осторожно-неуверенной улыбкой на лице. Перед мужчиной располагалась длинная барная стойка со стаканами различной высоты, ведерками со льдом и двойным рядом бутылок. Мужчина медленно вытянул руки, чтобы опереться на стойку. Лысая макушка его сияла.

Таиландцы двинулись к бару. Они негромко переговаривались, но в их голосах Конору все еще слышались боевитые нотки. Он заказал себе виски в надежде, что эта дружественная теплая субстанция поддержит его и придаст сил, а не оттяпает ноги ниже колен, как субстанция холодная.

– И немного льда, приятель, – велел он бармену, чью лысую голову покрывали крошечные капельки пота, такие же калиброванные, как яйца в картонке. Виски ему налили какой-то односолодовый с непроизносимым шотландским названием и удивительным привкусом дегтя, старых веревок, тумана, дыма и обугленной древесины. Пить эту дрянь было все равно что глотать пробу земли с маленького острова у шотландского побережья.

Темные Очки коротко кивнул на Конора и глотнул из своего стакана того же виски.

Кто были эти парни в дорогих облегающих костюмах? Гангстеры? Банкиры? Страховые менеджеры? В них чувствовалась уверенность людей, которых никогда не вынуждали беспокоиться о деньгах.

«Как говорил Гарри Биверс, – вспомнил он слова друга, – они сидят и наблюдают, как деньги сами возвращаются домой через дверь».

Темные Очки отделился на шаг от группы своих приятелей, поднял руку и помахал кому-то в другой стороне подвала.

Из темноты послышались звуки тихих шагов. Конор глотнул еще немного животворящего виски. На краю света и тени возникли два силуэта. Маленький круглоголовый таиландец в костюме хаки, лысый как пуля, с глубокими складками на щеках и заметными оспинами на неулыбающемся лице направился к стоящим у бара мужчинам. Одной рукой он придерживал за локоть красивую азиатскую женщину, одетую только в черный халатик свободного покроя и слишком большого для нее размера. Женщину как будто ослепил свет. «Она не таиландка, – подумал Конор. – Совсем другие черты лица. Китаянка или вьетнамка». Мужчина, ведя женщину за локоть, казалось, почти без усилия заставлял ее двигаться. Голову она склонила чуть набок, а рот раздвинулся в полуулыбке.

Мужчина подвел ее еще на несколько шагов вперед. Теперь Конор разглядел у него на носу слегка тонированные очки в тонкой металлической оправе. Конору хорошо был знаком такой тип людей – до мозга костей вояка. Круглоголовый не производил впечатления человека богатого, но держался с достоинством генерала.

Конору послышалось, будто кто-то из стоявших рядом прошептал: «телефон».

Когда эти двое оказались в круге света, маленький мужчина отпустил локоть женщины – она слегка качнулась, затем выровнялась, выпрямив спину и расправив плечи. Она смотрела из-под полуприкрытых век, загадочно улыбаясь. Генерал стал у нее за спиной и стянул халат с ее плеч, и женщина сразу сделалась загадочным образом крупнее и крепче, вовсе не напоминая пленницу. Плечи женщины были изящно хрупкими, и в округлости предплечий, в том, как тонко, словно паутинки, проступали голубые штришки вен в ямках на сгибах локтей, была трогательная беззащитность, но все ее тело, даже то, как икры сужались к лодыжкам, имело отполированную идеальную округлость, отчего обнаженная женщина казалась такой же прочной, как отлитая из бронзы статуя. Цвет ее кожи, темно-золотистой, как пляжный песок, окончательно убедил Конора в том, что перед ними китаянка, а не таиландка: все остальные мужчины рядом с ней казались желтолицыми.

Когда Конор столкнулся, как ему показалось, с прекрасным бессознательным вызовом женщины, первым его побуждением было завернуть ее в халат и увезти с собой. Однако четыре десятилетия воспитания американского мужчины взяли свое. Ведь ей хорошо заплатят или уже заплатили; то, что выглядела она куда более здоровой, чем девушки из секс-клуба через дорогу, означало только то, что она получит в разы больше по сравнению с ними за согласие на групповушку в исполнении полудюжины респектабельных граждан Бангкока. Конору вовсе не хотелось присоединяться, также он считал, что эта женщина нуждается в защите. И то, что она исключительно красива, было не более чем профессиональным достоинством.

Конор обвел взглядом своих спутников. «Они же клуб по интересам, – подумал он. – И это их ритуал». Каждую неделю они собираются в каком-нибудь неподходящем и уединенном месте и один за другим занимаются сексом с накачанной наркотиками красавицей. О женщинах они говорили так, как винные снобы говорят о вине. Все это было омерзительно. Конор попросил у бармена еще порцию и пообещал себе, что уйдет, как только все остальные займутся тем, зачем пришли сюда.

Если такое же вытворял Андерхилл, когда хотел заняться свингом, он стал гаже себя прежнего.

Однако зачем Андерхиллу объединяться с группой, целью которой был секс с девушкой?!

«Если они займутся сексом друг с другом, – подумал Конор, – я пошел отсюда».

Затем он похвалил себя за то, что выпил еще одну порцию, потому что Генерал стал перед женщиной, отвел правую руку назад и влепил пощечину достаточно сильную, чтобы она отшатнулась и отступила. Он выкрикнул несколько слов – «крэп крэп», – и она выпрямилась и вновь шагнула к нему. Лицо она подняла, будто щит, и продолжала улыбаться. Красное пятно в форме ладони запылало на ее левой щеке. Конор набрал из стакана полный рот виски и сделал большой, «обезболивающий» глоток. Генерал снова дал ей пощечину, и китаянка, качнувшись, попятилась, но выпрямилась, не упав. Слезы оставили две аккуратные блестящие дорожки на ее щеках.

В третий раз Генерал нанес женщине боковой удар в подбородок, и она упала навзничь. Она что-то пробормотала и перевернулась, показав пыльные ягодицы и длинную царапину на золотистой, тоже покрытой пылью коже спины. Когда ей удалось рывком подняться на четвереньки, свесившиеся кончики волос мазнули грязный пол. Генерал с силой пнул ее по бедру. Женщина охнула и снова упала. Генерал сделал стремительный шаг к ней и ударил ногой в бок, под ребра, – на этот раз не столь сильно. Скорчившись от боли, она откатилась в тень, и Генерал без резких движений склонился над ней, чтобы подать руку и помочь выползти на освещенное место. Затем он с твердой решимостью ударил ее ногой в бедро, почти мгновенно оставив синяк размером с тарелку для салата, после чего продолжил ходить вокруг, нанося девушке удар за ударом.

«Все в точности то же, что я видел в секс-клубе, – думал Конор. – Разница лишь в том, что секс-клуб – просто ширма, маска. Здесь маску срывали, и ты видел, как крепкий маленький человек избивает женщину на глазах у зрителей-мужчин. Вот, значит, как ты развлекался. Здесь, в гараже, у тебя твой самый лучший секс-клуб».

Так или иначе, ему стало ясно, отчего так остро он чувствовал витавший здесь дух насилия.

Генерал оглядел скорчившуюся на полу женщину, прежде чем принять стакан с напитком от Темных Очков. Он сделал добрый глоток, прополоскал рот и проглотил. Он стоял и смотрел на свою работу, согнув в локте правую руку и с бессознательной силой сжимая полупустой стакан. Генерал выглядел как человек, решивший передохнуть в процессе трудной работы, с удовлетворением сознавая, что до сих пор показывал отменную производительность.

Конору захотелось поскорее убраться отсюда.

Генерал поставил свой стакан и наклонился помочь женщине встать. Сделать это было нелегко. От боли ей никак не удавалось подняться с корточек, и она охотно взяла протянутую Генералом руку. Ее темно-золотистую кожу покрывали фиолетовые и черные синяки, и обширная припухлость искажала линию челюсти. Встав на колени, она замерла, отдыхая и тихо дыша, – маленький солдат, стойкий боец. Генерал ткнул мокасином ее пухлую попку, а затем сильно ударил ногой.

– Крэп кроп крэп, – пробормотал он, как будто смущенный тем, что другие слышат его. Женщина повернула лицо к свету, и Конор понял, как далеко она готова пойти. Им не сломить ее. Им даже не сделать ей больно. Ее лицо снова стало щитом, а тот уголок рта, который остался не распухшим, тронул отголосок недавней улыбки.

Тыльной стороной ладони Генерал ударил ее по виску. Женщина едва не опрокинулась, но, вытянув руку, обрела равновесие и снова выпрямилась. Она вздохнула. Уголок одного глаза налился кровью. Губы Генерала шевельнулись в неслышном приказе, и женщина, собравшись с силами, поднялась на одно колено. Затем встала. Конор едва не зааплодировал ей. Глаза женщины сияли.

Словно обезумевшая птица, из горла Конора вырвалась громкая отрыжка, наполнив рот вкусом дегтя и дыма. Большинство мужчин рассмеялись. Конора поразило то, что женщина смеялась тоже.

Генерал поднял подол своей рубашки навыпуск и вытянул из-за пояса брюк револьвер. Продел указательный палец в спусковую скобу и продемонстрировал револьвер в развернутой ладони. Конор не слишком разбирался в револьверах, но у этого вычурные плашки рукоятки были из какого-то материала молочного цвета – слоновой кости или перламутра; на пластине под барабаном и вдоль ствола вился замысловатый узор. Оружие сутенера.

Конор сделал шаг назад, затем еще один. Мозг наконец обрел контроль над телом. Он не мог просто стоять и смотреть, как Генерал стреляет в женщину, и не мог спасти ее, и его пронзила жуткая догадка, что женщина станет отчаянно сопротивляться этому: она не хотела, чтобы ее спасали. Стараясь ступать как можно тише, Конор сделал еще несколько шагов назад.

Генерал заговорил. Он так и продолжал демонстрировать револьвер на ладони. Его голос звучал мягко и настойчиво, утешительно и в то же время требовательно. «В точности как генерал», – подумалось Конору.

– Кроп кроп крэп кроп кроп кроп крэп, – интонировал Генерал. «Отдайте мне ваши жалкие, ваши сбившиеся в кучу толпы. Слава нам!» – Кроп кроп кроп кроп крэп. – «Джентльмены, сегодня мы снова собрались здесь». Конор отступил еще дальше в тень. Взгляд бармена метнулся к нему, но остальные не сдвинулись с места. – Кроп крэп! – «Слава слава небеса небеса любовь любовь небеса небеса слава слава!»

Как только Конор решил, что подобрался достаточно близко к подножию лестницы, он развернулся. До лестницы оставалось еще шесть футов.

– Крэп кроп кроп, – донеслось до его слуха и следом – характерный сухой щелчок взводимого курка.

Выстрел оглушительным эхом пронесся под сводами подвала. Конор прыгнул к лестнице, ударился ногой о нижнюю ступеньку и стал карабкаться вверх, нимало уже не заботясь о том, насколько шумно это делает. Добравшись до первой лестничной площадки, он услышал второй выстрел. Звук приглушил потолок подвала, и Конор понял, что Генерал стрелял не в него, однако уже бежал вверх по лестнице, пока не достиг уровня земли и не выскочил наружу, задыхаясь и с трудом держась на неверных ногах. Покачиваясь и жадно глотая ртом горячий влажный воздух, он побрел из переулка к шоссе.

Ухмыляющийся однорукий водитель тук-тука просигналил Конору и подкатил на своей дребезжащей маленькой железяке прямо к нему. Остановившись, он покачал головой и спросил:

– Патпонг?

Конор кивнул и забрался в колымагу, уверенный, что оттуда пешком доберется до своего отеля.

На Фат-Понг-роуд Конор, пошатываясь, пробрался сквозь толпу в отель, доковылял до своего номера и рухнул на кровать. Он скинул ботинки и лежал, не в силах избавиться от видения голой китаянки в синяках и маленького Генерала с сутенерским пистолетом. Когда Конор наконец стал проваливаться в забытье глубокого сна, угасающее сознание подсказало ему значение, которое местные вкладывают в слово «телефон».

21. Терраса на берегу реки

1

Слон явился Майклу Пулу вскоре после того, как Конор увидел того садящимся в такси возле бара на Сой Ковбой. Майкл к тому времени успел дважды потерпеть неудачу, как и Конору не везло весь остаток дня, и появление слона настолько удивило его, что он сразу же воспринял это как залог успеха. Эта поддержка была ему необходима. В Сой Ковбой Майкл показал фото Андерхилла двадцати барменам, пятидесяти посетителям и горстке вышибал – никто даже не удосужился повнимательнее взглянуть на снимок, прежде чем пожать плечами и отвернуться. Затем Майкла посетило вдохновение – он решил заглянуть на городской цветочный рынок Банг Лук, как пояснил один из барменов, и такси доставило его через весь город в Банг Лук – узкую полоску вымощенной брусчаткой улицы у реки.

Оптовые торговцы цветами разместили свои товары в череде пустых гаражей, тянувшихся по левой стороне узкого переулка, и выставили их на тележках и столах перед ними. Из переулка то и дело выезжали и въезжали фургоны. По правой его стороне вдоль первых этажей трехэтажных жилых домов с французскими окнами тянулся ряд магазинов. Почти перед половиной открытых французских окон висело на веревках белье, а третий по счету балкончик, над магазином под названием «Джимми Сиам», был увит зелеными растениями и заставлен глиняными горшками с кустами.

Майкл неспешно шагал по булыжной мостовой, вдыхая аромат тысяч цветов. Люди наблюдали за ним из-за плетеных клеток с райскими птицами и карликовых гибискусов на тележках. Иностранных туристов сюда не возили, и на любого, кто выглядел как Майкл Пул – высокий белый мужчина в джинсах и белой куртке-сафари с короткими рукавами от «Брукс Бразерс», – смотрели здесь как на чужака. Не ощущая никакой угрозы, Майкл все же чувствовал себя крайне нежеланным гостем. Некоторые мужчины, занятые загрузкой плоских ящиков с цветами в фургон горчичного цвета, лишь бросали на него беглые взгляды и возвращались к работе; другие же наблюдали за ним так пристально, что он ощущал на себе их взгляды еще какое-то время после того, как проходил мимо. Так он проделал весь путь до конца переулка и остановился взглянуть за низкую бетонную стену на илистую реку Чаупхрая, бурлящую от начавшегося прилива. Вниз по реке медленно двигалась длинная белая посудина с двухэтажной надстройкой с названием «Отель Ориентал».

Он обернулся, и несколько наблюдавших за ним мужчин неспешно вернулись к своей работе.

Майкл вернулся на тротуар Чароен-Крунг-роуд, заставленный цветочными киосками, заглядывая в каждый магазин, мимо которого шел, в надежде увидеть Тима Андерхилла. В грязноватой сомнительного вида закусочной таиландцы в грязных джинсах и футболках пили за стойкой кофе; в окне компании «Золотое поле» взглядом ему ответила администратор, выглянув из-за веток папоротника на конторке; в «Бангкок Иксчейнж, лтд» за большим темными столами двое мужчин говорили по телефону; в «Джимми Сиам» скучающая девушка, чуть склонив голову набок, уткнулась невидящим взглядом в прилавок, заваленный срезанными розами и лилиями; в магазине «Моды Бангкока» одинокая покупательница, посадив себе на бедро ребенка, перебирала плечики с платьями. Последним в ряду зданием оказался закрытый банк с цепями на дверях и картонными квадратами в окнах. Миновав знак «стоп», Майкл вновь очутился на Чароен-Крунг-роуд – он не только не увидел Андерхилла: ничто даже не указало на вероятность его присутствия здесь. Он всего лишь детский доктор, а не полицейский, и все, что знал о Бангкоке, почерпнул из путеводителей. И тут его внимание привлекло движение чего-то массивного на углу перекрестка и улицы. Он пригляделся и вдруг понял, что смотрит на слона – настоящего, занятого работой слона.

Старый слон-работяга, обернув хоботом полдюжины бревен, нес их с такой кажущейся легкостью, словно полдюжины сигарет. Он брел посередине улицы мимо не обращавших на него внимания толп. Майкл застыл на месте, зачарованный словно ребенок при виде сказочного зверя. Слоны вне пределов зоопарка всегда кажутся сказочными, и в этом слоне Майкл увидел то, что когда-то мечтал увидеть. Бредущий по городской улице слон: Майкл вспомнил картинку из «Истории Бабара, маленького слоненка», одной из самых любимых книжек Робби, и в душе больно ворохнулась застарелая горькая печаль.

Он смотрел вслед слону, пока тот не скрылся за толпами людей и магазинными вывесками на загадочном тайском языке.

Майкл повернул на юг и прошагал квартал или два. Туристический Бангкок – его отель и Патпонг – с таким же успехом могли бы располагаться и в какой-нибудь другой стране. Белые мужчины, возможно, и появлялись на этом цветочном рынке когда-то прежде, но все говорило о том, что теперь здесь таковые – невидаль. В своей куртке-сафари с короткими рукавами – регалиями Белого-Человека-в-Тропиках – он казался непрошеным призраком. На него смотрел, а потом оглядывался едва ли не каждый проходивший мимо. По другой стороне улицы тянулись склады с низкими покатыми жестяными крышами и разбитыми окнами, а на этой, по которой он шел, шагали по тротуару ему навстречу или по пути невысокие темнокожие люди, по большей части женщины, несли детей, несли сумки с покупками и входили в пыльные, неопрятного вида магазины или выходили из них. Женщины бросали на него острые, обеспокоенные взгляды, детишки испуганно-изумленно таращили глаза. Пулу нравились эти малыши, он всегда любил детей, а эти были упитанными, ясноглазыми и любопытными. Его рукам педиатра сейчас очень хотелось подержать одного из них.

Пул отправился дальше – мимо аптек с выставленными в витринах волосами и змеиными яйцами, мимо ресторанов, в которых мух было больше, чем людей. Проходя мимо школы, напоминавшей муниципальную жилую застройку, Майкл снова вспомнил о Джуди, и прежнее уныние вновь вернулось к нему. «А ведь я не за Андерхиллом сюда приехал, – пришла вдруг мысль. – Я просто удрал от своей жены на пару недель». Брак казался ему своего рода тюрьмой. Брак казался ему глубокой ямой, в которой он и Джуди с ножами в руках все эти годы бесконечно кружат вокруг невысказанных дум о смерти Робби.

Испей это до дна. Испей до дна.

Пул прошел под эстакадой шоссе и в конце концов оказался на мосту через неширокую речушку. На дальнем берегу виднелась мешанина из картонных коробок и гнезд из газет и старого тряпья. От этого «крольчатника» смердело куда хуже, чем от наполнявшей все остальные районы города смеси бензина, экскрементов, дыма и затхлого воздуха. «Так пахнет болезнь, – думал Пул, вглядываясь с вибрирующего мостика в бумажные трущобы. – Такой дух идет от запущенной раны». Через отверстие в большой коробке он увидел мужчину, скрючившегося в «беличьем гнезде» из скомканной бумаги и смотрящего в никуда. Откуда-то из-за груды коробок поднимался столб дыма; донесся детский плач. Вот снова отчаянный крик ребенка – крик исступления и ужаса, – который тотчас оборвался. Пул будто наяву увидел руку, грубо зажавшую малышу рот. Ему отчаянно хотелось перейти вброд ручей и заняться своим делом – он хотел идти туда и быть доктором.

Его роскошная, тепличная практика тоже представилась Майклу тесной ямой, в которую его посадили. И в этой яме он гладил малышню по головам, делал уколы, брал мазки из горла, утешал детишек, с которыми на самом деле не случалось ничего серьезного, и успокаивал матерей, видевших в каждом симптоме предвестника страшной болезни. Он словно кормился исключительно шоколадно-сливочными батончиками «Хит Бар Кранч». Именно по этой причине он не позволил Стейси Тэлбот, которую любил всей душой, уйти полностью на попечение других врачей: благодаря ей он смог почувствовать «неприправленный», сырой вкус врачевания. Когда он держал девочку за руку, он сталкивался со способностью человека испытывать боль, а также с безжалостными вопросами за пределами боли. Это был передний край. Дальше пройти просто невозможно, и для врача прорваться на эту «передовую» было сокровенной мечтой и неприметной честью отправиться туда. Однако сейчас, понял Майкл, это ненаучное представление наполнилось «солью» – истинной сутью всего и вся.

Затем Пул снова уловил таинственный выдох клоаки цивилизации, трущоб на том берегу, и понял, что кто-то умирает, вдыхает дым и смрад и выдыхает смерть – там, среди завалов упаковочных ящиков, вони костров и завернутых в газеты тел. Какой-нибудь Робби. Снова ахнул и зашелся в крике ребенок, и жирное пятно дыма, рассеиваясь, поползло к раскаленному небу. Руки Пула крепче сжали деревянные перила. Не было у него с собой ни лекарств, ни продуктов, и это не его страна и не его культура. Сам неверующий, он тихо помолился о ниспослании благополучия человеку, умирающему сейчас в боли и вони, – зная, что любая, даже самая малая доля благополучия стала бы для него чудом. Здесь он не мог ничем помочь, как, впрочем, и в Вестерхольме. Вестерхольм был для него спасением, побегом от всего того, против чего он обратил свою немощную молитву. Пул отвернулся от мира за рекой.

Мысль о том, чтобы закончить свои дни в Вестерхольме, казалась ему невыносимой. Джуди казалось невыносимым его раздражение своей практикой, а практику эту он терпеть не мог.

Не успев еще сойти с моста, Майкл понял, что его отношение к этим вопросам изменилось бесповоротно. Стрелка его внутреннего компаса сама по себе качнулась и изменила направление, и он уже больше не мог рассматривать свой брак или свою медицинскую практику как обязанности, возложенные на него неумолимым божеством. Теперь худшим предательством, чем предательство представлений Джуди об успехе, которые она связывала с Вестерхольмом, стало предательство по отношению к себе.

В голове созрело решение. Хватка его привычной жизни ослабла. Для того чтобы допустить нечто подобное и дать Джуди возможность делать то, что она может, он принял абсурдное предложение Гарри Биверса провести пару недель, болтаясь по незнакомым местам в поисках человека, которого – он вовсе не был уверен – хочет найти. Ну что ж, он увидел слона на улице и кое-что решил для себя.

Решил оставаться самим собой по отношению к собственной жизни, жене и такой удобной работе. И если это подвергнет риску его прежнюю жизнь, реальность его позиции делала риск допустимым. Он разрешит себе смотреть во всех направлениях. Это была лучшая свобода, и решение позволило ему чувствовать себя во всех отношениях свободным.

«Завтра же лечу домой, – сказал он себе. – Остальные могут продолжать поиски». Джуди права: Коко принадлежал истории. Жизнь, которую он решил оставить, сейчас требовала его возвращения.

Майкл едва не развернулся, чтобы вновь пересечь шаткий мост, вернуться в отель и забронировать авиабилет до Нью-Йорка на завтра, но все же решил еще немного пройтись по широкой улице, что тянулась параллельно реке. Он хотел позволить всем странностям Бангкока и странностям его новой свободы полностью дойти до его сознания.

На пути ему попалась крошечная оживленная ярмарка, укрывшаяся за забором на свободной автостоянке между двумя высокими зданиями. Сначала он с улицы заметил дугу колеса обозрения и услышал его музыку, представлявшую собой микс из музыки шарманки, детских радостных визгов и саундтрека к ужастику, – воспроизводимый через совсем уж никудышную звуковую систему. Спустя несколько шагов Пул увидел проход в заборе, через который люди пробирались на ярмарку.

Площадью не более половины квартала, ярмарка являла собой мешанину красок, шума и веселой суеты. Повсюду виднелись киоски и столики. Мужчины жарили мясо на шампурах и передавали готовое детям, кондитеры раздавали бумажные стаканчики с липкими конфетами, здесь же продавались комиксы, игрушки, значки, фокусы. В дальней части площадки дети и взрослые стояли в очереди к колесу обозрения. В дальнем правом углу парковки детишки завывали от удовольствия или замирали от страха на деревянных лошадках карусели. А в левом углу высился гигантский замок из гипсокартона, выкрашенного под черный камень и декорированный маленькими решетчатыми оконцами, – они внезапно напомнили Майклу окошки больницы Святого Варфоломея. Фальшивый фасад Дома забав с комнатой смеха в нем напомнил Майклу о его больнице. Подняв голову, он даже «увидел» окно, за которым сидел и строил планы доктор Сэм Штейн, и окно палаты, в которой лежала Стейси Тэлбот, читая «Джейн Эйр». На одной стороне фасада красовалась нарисованная большая мрачно-серая голодная физиономия вампира с приоткрытым окровавленным ртом, обнажившим острые клыки. Из-за гипсокартонных стен доносились взрывы смеха и зловещая музыка. Традиции и антураж страшилок едины по всему миру. Внутри Дома забав из темных углов выпрыгивали скелеты, а безумные, зловеще ухмыляющиеся оскаленные рожи давали молодым повод обнять друг друга. Ведьмы с покрытыми бородавками носами, пританцовывающие дьяволы с садистскими мордами и зловредные призраки пародировали болезни, смерть, безумие и заурядную безличную человеческую жестокость. Входишь с одного конца, смеешься, визжишь от страха и в итоге с другого конца выходишь в развеселый карнавал, где живут настоящие страхи, болезни и ужасы.

После войны Коко решил, что там, снаружи, слишком страшно, и нырнул обратно в Дом забав с его призраками и демонами.

В другом конце ярмарочной площади Пул увидел еще одного долговязого представителя Запада – блондинку, которая, должно быть, носила высокие каблуки, чтобы достичь роста около шести футов; ее седеющие волосы были заплетены в косу на затылке. Затем Пул обратил внимание на широкие плечи блондинки и понял, что видит мужчину. Ну, конечно! По седине в волосах, по свободной льняной рубахе с вышивкой и длинной косе Пул решил, что это хиппи, который отправился скитаться по Востоку да так и не вернулся домой. Тоже остался в Доме забав.

Когда мужчина повернулся рассмотреть что-то на лотке, Пул заметил, что он немного старше его самого. На макушке виднелась залысина, а нижнюю часть лица закрывала светло-русая с сединой борода. Не обращая внимания на отчетливые тревожные звоночки, Пул продолжил бесцельно наблюдать за человеком и обратил внимание на глубокие морщины на лбу и складки на впалых щеках. Мелькнула мысль, что тот кажется до странности знакомым, мысль о том, что он, возможно, был тем, с кем Майкл оказался недолго знаком во время войны: они встречались внутри Дома забав. Человек был ветераном Вьетнама. Все это подсказал Майклу его надежный «радар» старого солдата. Затем он почувствовал, как остро ворохнулись в нем боль и радость, когда высокий мужчина с обветренным лицом на другом конце ярмарочной площадки поднял предмет, который разглядывал, на расстояние фута от лица. Это была резиновая маска демона с кошачьей мордой, и на его гримасу мужчина ответил улыбкой. Пул наконец понял, что смотрит на Тима Андерхилла.

2

Майкл хотел было поднять руку и окликнуть Тима, однако сдержал себя и остался спокойно стоять между продавцом мяса на гриле и очередью подростков к Дому забав. Только сейчас Пул услышал, как колотится сердце. Он сделал несколько глубоких медленных вздохов, чтобы успокоиться. А ведь вплоть до этого момента он сомневался, что Тим еще жив. Лицо Андерхилла показалось ему безжизненно белым: этот человек явно очень мало времени проводит на солнце. Выглядел он, тем не менее, вполне здоровым: рубашка безупречно чистая, волосы расчесаны, борода аккуратно подстрижена. Как и все выжившие в той войне, Тим казался настороженным. Он заметно похудел и наверняка, предположил Майкл, потерял много зубов. Но врач в нем посчитал, что самым заметным в облике человека на другой стороне ярмарочной площадки было то, что тот оправлялся от множества ран, которые нанес себе сам.

Андерхилл расплатился за резиновую маску, скатал ее и засунул в задний карман. Почувствовав себя еще не готовым к тому, чтобы его увидели, Майкл отступил в тень Дома забав. Андерхилл начал медленно пробираться через толпу, время от времени останавливаясь взглянуть на разложенные на столиках игрушки и книги. После того как, полюбовавшись и купив металлического робота, он бросил последний удовлетворенный и радостный взгляд на веселую суматоху вокруг, Тим повернулся спиной к Пулу и начал пробираться сквозь толпу к тротуару.

Стал бы Коко так делать – бродить по улице и покупать игрушки?

Даже не взглянув в сторону противоположного берега, Пул протопал по хлипкому мосту вслед за Андерхиллом. Они двигались к центру Бангкока. Немного стемнело с того времени, как Пул пришел на ярмарку, и в крошечных ресторанчиках тускло засветились окна. Андерхилл шагал не спеша и вскоре оказался на квартал впереди Пула. Высокий рост и ослепительная белизна рубашки делали его едва ли не самой заметной фигурой в людской суете на тротуаре. Пул вспомнил, как разминулся с Тимом на открытии Мемориала. Тот Андерхилл был потерян, а вот этот Андерхилл – заметно потрепанный жизнью мужчина с косичкой седеющих волос – беззаботно прогуливался под гудящей бетонной транспортной развязкой.

3

Андерхилл прибавил шаг, когда дошел до угла улицы, ведущей к Банг Лук. Пул увидел, как он с видом спешащего домой человека свернул за угол у закрытого банка и припустил трусцой сквозь сгустившуюся темноту и толпу снующих по тротуару таиландцев. Андерхилл ловко влился в массы, Пулу же, чтобы не отстать, пришлось выскочить на проезжую часть. Заблеяли клаксоны, замигали дальним светом фары. Уличное движение заметно усилилось и быстро уплотнялось, превращаясь в ежевечернюю пробку Бангкока.

Не обращая внимания на истерику клаксонов, Пул перешел на бег. Мимо него промчалось такси, затем автобус, битком набитый людьми, – они улыбались ему сверху и окликали. Майкл за несколько секунд добрался до угла и по булыжной мостовой побежал к Банг Луку.

Здесь по-прежнему мужчины загружали ящиками с цветами фургоны и грузовички, и из витрин магазинов лился свет. Впереди мелькнула рубашка свободного покроя Тима – белая, как мантия призрака, – и Тим перешел на шаг. Он увидел, как Андерхилл открывает дверь между «Джимми Сиамом» и банком «Бангкок Эксчейнж, лтд». Один из цветочных оптовиков у опустошенной тачки окликнул его, и Андерхилл рассмеялся и обернулся крикнуть что-то в ответ на тайском. Затем он помахал продавцу, вошел внутрь и прикрыл за собой дверь.

Пул остановился возле первого из гаражей. Через несколько минут за ставнями «Джимми Сиама» включили свет. Теперь Пул знает, где живет Андерхилл, а ведь всего лишь часом ранее он и не думал, что когда-нибудь найдет его.

Над «Джимми Сиамом» распахнулись ставни. Через открытые французские окна Майкл разглядел облупившийся белый потолок, словно слезящийся тоненькими сталактитами краски. Мгновением позже появился Андерхилл с большим «денежным деревом» в руках, очень похожим на то, которое подозрительный продавец занес внутрь. Он поместил растение на свой балкон и вернулся в комнату, оставив французские окна открытыми.

Из двери своего гаража вылетел продавец и уставился на Пула, затем, после недолгого колебания, направился к нему, что-то с негодованием выговаривая по-тайски.

– Простите, я не понимаю по-вашему, – ответил ему Пул.

– Прочь отсюда, мерзавец, – сказал по-английски продавец.

– Все, все, – сказал Пул. – Не стоит так расстраиваться.

Мужчина выдал длинную фразу на местном наречии и плюнул на землю.

Свет у Андерхилла погас. Пул поднял взгляд на окна, и маленький коренастый продавец сделал несколько шагов к нему, неистово размахивая руками. В свою очередь Пул отступил на несколько шагов. За французскими окнами нечетко обрисовался силуэт Андерхилла, теперь перекрывавшего их.

– Не беспокоить! – выкрикнул таиландец. – Не приставать! Убирайтесь!

– Бога ради, – ответил ему Пул. – За кого вы меня принимаете?

Таиландец оттеснил его еще на несколько шагов, но затем, как только на пороге двери на улицу показался Андерхилл, поспешил обратно в свой гараж. Пул метнулся к стене в темноту. Андерхилл переоделся, облачившись в привычные для человека Запада белую классическую рубашку и свободный пиджак из полосатой жатой ткани, полы которого развевались при ходьбе. Андерхилл свернул на Чароен-Крунг-роуд и уверенно начал пробираться через толпу. Пулу же преградили путь мужчины или многочисленные семейства, которые сгрудились на тротуаре и как будто не собирались никуда уходить. Вопили и прыгали дети; то здесь, то там мальчишка вертел ручки настроек радио. Заметно возвышаясь над толпой, голова Андерхилла плавно и неуклонно плыла в сторону Суравонг-роуд.

Он направлялся к Патпонг-3. Прогулка предстояла неблизкая, однако Майклу хотелось сэкономить несколько батов для поездок на рак-таке.

Затем Пул потерял его из виду. Долговязая фигура внезапно исчезла – как Белый Кролик в норе. Тим не просматривался нигде на всей протяженности тротуара. Пул перевел взгляд на забитую транспортом улицу, но и там не увидел Андерхилла – только священника в шафрановой рясе, невозмутимо плывущего сквозь безудержный поток машин.

Пул даже подпрыгнул, но не увидел пробирающегося сквозь толпу высокого седовласого белого мужчину. Едва каблуки коснулись тротуара, Пул побежал.

Если Андерхилла и впрямь не поглотила земля, значит, он либо зашел в магазин, либо свернул в переулок. Когда Пул пробегал мимо всех маленьких лавок, которые он миновал по пути к шаткому мостику и ярмарке, он заглядывал в каждое окно. Большинство кафе и магазинов уже закрылись.

Пул чертыхнулся про себя: умудрился-таки потерять! Тим наверняка знал, что за ним следят, и проскользнул в потайную пещеру, свое логово. И там, облачившись в шкуру и нацепив клыки, стал Коко – тем, кого Мартинсоны и Клайв Маккенна видели в свои последние минуты.

В этот момент Пул представил себе темную пещеру в форме сжатого кулака, открывшуюся вдруг посреди вереницы убогих лавочек.

Он старался как можно быстрее передвигаться по тротуару сквозь толпы пешеходов, почти толкаясь, порой отодвигая людей со своего пути, обливаясь потом, иррационально убежденный в том, что Биверс был прав с самого начала и что Андерхилл залег в свое логово. Его седые редеющие волосы прятали проклевывающиеся, похожие на нераскрытые бутоны рога.

Через несколько шагов Пул увидел, что в квартале от него здания расступаются, а узкая улица сбегает вниз к реке. Он бросился в узкий переулок, вдоль которого тянулись прилавки продавцов шелковых и кожаных сумок и картин со слонами, марширующими по полям из синего бархата. Неизбежные группки женщин и детей сидели на корточках у стены слева, копая извечную траншею. И почти сразу увидел Андерхилла далеко впереди – тот преспокойно пересекал удлиняющимся шагом широкий пустырь, где проселочная дорога уходила вправо вместо того, чтобы кратчайшим путем спускаться к реке. Низкая cтена и белое здание виднелись за изгибом дороги, и Андерхилл прошел мимо них и начал подъем по склону холма.

Пул поспешил вниз мимо поставщиков цветов и миновал надпись «Отель Восточный», нанесенную на стену по трафарету, не заметив ее. Когда он добрался до конца маленькой дороги, то посмотрел направо и увидел Андерхилла, проходящего через большие стеклянные двери длинного белого здания, тянувшегося от конца дороги до самого входа в гараж, который отсюда был виден лишь частично.

Майкл прыгнул на тротуар и побежал мимо старого крыла отеля ко входу. Через большие окна из толстого листового стекла полностью просматривался вестибюль, и Пул мог видеть, как Андерхилл, пройдя мимо прилавка флориста и книжной лавки, направляется, по-видимому, в бар.

Через вращающуюся дверь Майкл вошел в вестибюль, где его встретили крупные улыбающиеся таиландцы в серой униформе, и понял, что, следуя за Андерхиллом, он вошел в отель. Три убийства Коко совершил именно в отелях. Пул сбавил шаг.

Андерхилл прошел мимо гостиной и бодро направился дальше через дверь с надписью «Выход»: Пул увидел прямоугольник темноты, за ним – свет фонаря на высоком столбе. Андерхилл покинул отель через запасной выход и вышел на территорию за ним.

Тело Клайва Маккенны было обнаружено на задворках отеля «Гудвуд Парк» – в саду.

Пул последовал за своим рогатым монстром к выходу и, надавив ладонью на дверь, очень медленно открыл ее. К своему удивлению, он обнаружил, что прямо от двери начиналась галечная дорожка, идущая мимо высоких лантерн и сада у бассейна к ряду спускающихся к реке террас со столиками, освещенными свечами.

За террасами мерцала река, отражая огни ресторана на противоположном берегу и бортовые огни различных маломерных судов. Официанты и официантки в форме обслуживали людей, евших и пивших за столиками. Этот вид настолько отличался от той убогой картины, которую ожидал увидеть Пул, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы отыскать глазами высокую фигуру Андерхилла, начавшего спускаться на нижние террасы.

Только сейчас до сознания Пула дошло, что справа от него ресторан с освещенными желтым окнами.

Тим Андерхилл направлялся к одному из немногих свободных столиков, оставшихся на длинной плоской террасе прямо над рекой. Он сел и стал озираться в поисках официанта. К нижним террасам по не видимой отсюда дорожке, что шла вдоль бассейна, приближалась горстка посетителей. К столику Андерхилла подошел молодой официант, и Тим, должно быть, заказал выпивку: в течение этих нескольких секунд Андерхилл улыбался юноше и говорил, накрыв его ладонь своею, и тот улыбнулся в ответ и сказал что-то веселое.

Священный монстр вспыхнул и стал ссыхаться. Если Андерхилл не уговорился с кем-нибудь встретиться здесь, значит, просто пришел сюда выпить в приятной обстановке и пофлиртовать с юнцами-официантами. Как только официант отошел, Тим достал из кармана полосатого пиджака книгу в мягкой обложке, развернулся вместе со стулом лицом к реке, облокотился на стол и стал читать с видом привычной сосредоточенности.

Здесь, близ реки, не ощущалось той тошнотной растительной вони, которую Пул уловил в конце цветочного рынка. На этом участке пахло только рекой – запахом и одновременно бодряще свежим, и ностальгическим, будившим ассоциацию с движением и напомнившим Пулу о том, что он скоро вернется домой.

Молодому администратору Пул сообщил, что желает просто выпить на террасе, и тот махнул ему рукой в сторону освещенных факелами ступеней. Пул спустился на нижнюю террасу и проскользнул на место за последним в ряду столиком. В трех столах от него, скрестив вытянутые ноги, сидел лицом к реке Тим Андерхилл, время от времени поглядывая поверх книги на воду. Здесь запах реки нес в себе отчетливо ощутимые нотки ила и чего-то почти пряного. Вода ритмично плюхала о причалы. Андерхилл удовлетворенно вздохнул, отпил из бокала и вновь погрузился в чтение. Со своего места Пулу удалось разглядеть, что Тим читал роман Рэймонда Чандлера.

Майкл заказал белого вина у того же официанта, с которым флиртовал Андерхилл. За столиками вокруг вспыхивали, оживленно текли или угасали разговоры. Небольшой белый катер периодически переправлял гостей с причала под террасой в ресторан на острове посреди реки. Через определенные промежутки времени, неся огни на носу и корме, скользили по черной воде деревянные посудины причудливой формы, похожие на лодки из сказочных снов: с драконьими шеями, круглыми раздутыми животами и птичьими клювами, длинные плавучие дома, на палубах которых сушилось развешенное белье, а детишки с серьезными лицами смотрели на Пула, не видя его.

Вечер сгущал темноту, и голоса за другими столиками становились громче.

Когда Пул увидел, что Андерхилл заказал молодому официанту еще один напиток, вновь положив руку на рукав юноши и проговорив что-то вызвавшее у того улыбку, он достал ручку и написал на своей салфетке для коктейля: «Не вы ли тот самый знаменитый рассказчик из Озон-Парка? Я за последним столиком справа от вас». Официантик шел вдоль ряда столиков, и Майкл, как и Андерхилл, поймал его за рукав и попросил:

– Будьте добры, передайте, пожалуйста, эту записку человеку, чей заказ только что приняли.

Юноша улыбнулся, истолковав эту просьбу по-своему, и, развернувшись, быстро двинулся вдоль ряда столиков назад. Подойдя к столику Андерхилла, он уронил салфетку, которую сложил пополам, рядом с локтем Тима.

– А? – Андерхилл поднял глаза от Рэймонда Чандлера.

Пул внимательно наблюдал за тем, как он кладет книгу вниз страницами на стол и берет салфетку. Первое мгновение лицо Андерхилла не выдало никакой реакции, кроме предельной сосредоточенности. Его внутреннее «я» вытянулось по стойке смирно. Сейчас он, наверное, более сконцентрирован, чем когда работал над своей книгой. Наконец Тим нахмурился, продолжая вглядываться в коротенькую записку, – нахмурился не от досады или неудовольствия, но от напряженного умственного усилия. Андерхилл смог удержать себя от того, чтобы тотчас не посмотреть направо, до тех пор, пока до конца не понял сути записки. И тогда его глаза быстро отыскали глаза Пула.

Андерхилл развернул боком свой стул и позволил медленной улыбке расползтись по его бороде.

– Леди Майкл, ты представить себе не можешь, как я рад видеть тебя, – проговорил он. – В первую секунду я было подумал, что «попал».

В первую секунду я было подумал, что «попал».

Когда Майкл Пул услышал эти слова, рогатое чудовище в теле Андерхилла ссохлось окончательно, рассыпалось в прах: Андерхилл настолько невиновен в убийствах Коко, насколько неповинен может быть любой человек, живущий в страхе стать следующей жертвой. Майкл вскочил на ноги прежде, чем осознал это, и устремился вперед мимо столиков, чтобы обнять друга под ярко горящим факелом.

22. Виктор Спитальны

1

Чуть ранее, чем за десять часов до встречи доктора Майкла Пула и Тима Андерхилла на прибрежной террасе ресторана отеля «Восточный», Тина Пумо проснулся в состоянии странной неопределенности и смятения. Сегодня ему предстояло сделать за один день больше, чем пришло бы в голову запланировать любому здравомыслящему человеку. А предстояли встречи не только с Молли Уитт и Лоури Хэпгудом, его архитекторами, и Дэвидом Диксоном, его адвокатом, вместе с которым он надеялся придумать надежный способ получения документов о натурализации Виня; сразу после обеда ему с Диксоном предстояло отправиться в его банк и договориться о кредите для покрытия оставшейся части расходов на строительство. Инспектор Департамента здравоохранения сообщил Пумо о намерении «произвести рекогносцировку примерно через шестнадцать сотен часов» с целью убедиться в том, что проблема с насекомыми наконец-то «решена до предельно допустимого уровня». Инспектор – ветеран Вьетнама со Среднего Запада – разговаривал на смеси военного жаргона, жаргона яппи и устаревшего сленга: речь его могла звучать попеременно либо абсурдно, либо угрожающе. После этих встреч – все они были когда затратными, когда разочаровывающими, а когда и пугающими – Тине пришлось съездить на окраину Чайна-тауна к своему поставщику оборудования, чтобы подобрать замену десяткам кастрюль, сковородок и столовых приборов, которые странным образом потерялись за время реконструкции. Порой ему казалось, что на своих местах остались только самые большие сковороды и чаны.

Открытие «Сайгона» планировалось через три недели, и во многих отношениях способность Пумо уложиться в этот срок будет зависеть от банкиров. Ресторану предстояло работать на мощности, близкой к максимальной, не один день, прежде чем он вновь начнет приносить доход. Для Пумо ресторан был родным домом, женой и ребенком, но для банкиров – сомнительной эффективности механизмом для превращения стряпни в деньги. Все это вынуждало Пумо спешить, испытывать тревогу и напряжение, но именно присутствие Мэгги Ла, сейчас спокойно спящей на другой половине его кровати, несло главную ответственность за его чувство неуверенности.

Он ничего не мог с этим поделать. Он очень расстраивался и знал: в будущем непременно настанет такой момент, когда он возненавидит себя за это, однако сейчас Мэгги раздражала его – раздражало, что она лежит, раскинувшись, на половине его кровати, как на своей собственной. Пумо не мог разделить свою жизнь надвое и отдать половину. Просто концентрация внимания на ежедневных мелких заботах отнимала столько энергии, что его глаза начинали закрываться еще до одиннадцати вечера. Когда он просыпался утром, он видел Мэгги; когда он наспех обедал – она была рядом; когда он просматривал проект, изучал прогноз прибылей и убытков или даже читал газету – она находилась поблизости. Он сопричислил Мэгги к столь многим сферам своей жизни, что теперь она с уверенностью полагала, будто ей место во всех остальных. Мэгги почувствовала, что у нее есть право находиться в офисе адвоката, в особняке архитектора, на складе поставщика. Мэгги приняла временное состояние за коренные, пожизненные перемены, умудрившись при этом забыть, что она – не близкий ему человек.

Поэтому само собой разумеющимся она считала, что каждую ночь может лежать поперек половины его кровати. Поэтому она внесла свою лепту, высказав непрошеное мнение Молли Уитт – предложив поменять напольную плитку и фурнитуру на шкафах. (Молли согласилась со всеми ее предложениями, но это не имело значения.) Поэтому она заявила ему, что старое меню никуда не годится, и придумала взамен какой-то глупый макет, который, по ее мнению, он должен принять здесь и сейчас. Людям нравились описания блюд. А многим они были просто необходимы.

Ни на секунду не забывая, что любит Мэгги, Тино твердо знал, что ему больше не нужна нянька. Но Мэгги усыпила, убаюкала его, заставив забыть, какой он, когда бывал нормальным. Вместе с ним убаюкала и себя настолько, что словно потерялась во времени.

Сегодня ему придется взять ее с собой. И партнер Молли станет флиртовать с ней. Дэвид Диксон хороший юрист, но в остальном взрослый подросток, которого заботят только деньги, секс, спорт и раритетные автомобили, – с нескрываемым удовольствием будет терпеть ее присутствие и бросать на Тину понимающие взгляды. Если на нее посмотрит банкир, то решит, что Тина безответственный человек, и откажет в кредите. Старик-китаец Арнольд Люн, поставщик Тины, станет бросать на нее тоскливые отчаянные взгляды и заводить разговоры о том, что она губит свою молодую жизнь, связавшись с этим «старым иностранцем».

Глаза Мэгги открылись. Она посмотрела на пустую подушку Тино, а затем подняла голову, чтобы одним лишь оценивающим взглядом «взвесить и упаковать» его. Мэгги даже просыпалась не так, как другие люди. И казавшаяся безупречно гладкой кожа смуглого лица, и блестевшие белки глаз, и круглые пухлые губки – все выглядело прелестно, свежо и соблазнительно.

– Ясно-понятно, – проговорила она с легким вздохом.

– Правда?

– Не возражаешь, если я не поеду с тобой сегодня? Мне надо на Сто двадцать пятую улицу – повидаться с генералом. Уже не первый раз пренебрегаю своим долгом. А ему так одиноко.

– Вот как…

– К тому же ты сегодня как будто не в настроении.

– Я не… вовсе нет, – нерешительно возразил Пумо.

Мэгги смерила его еще одним неторопливым оценивающим взглядом и села. В полутьме ее кожа казалась совсем темной.

– В последнее время он совсем захандрил. Беспокоится о потере аренды на первом этаже магазина.

Она спрыгнула с кровати и проскользнула в ванную. На мгновение кровать показалась Пумо поразительно пустой. В туалете опустошился сливной бачок, по трубам наверху забурлила вода. Он представил себе, как Мэгги яростно чистит зубы, расходуя весь воздух в ванной, высасывая энергию из светильников и розетки для бритвы, заставляя скукоживаться полотенца на вешалке.

– Так ты не возражаешь, а? – весело крикнула она из ванной. Голос ее прозвучал чуть невнятно из-за зубной пасты во рту.

– Я не возражаю, – отозвался он, тщательно рассчитав, чтобы прозвучало тихо, но не настолько, чтобы она не расслышала ответа.

Мэгги вышла из ванной и смерила его еще одним оценивающим взглядом.

– Ох, Тина, – проронила она и, пройдя мимо к шкафу, начала одеваться.

– Мне надо немного побыть одному.

– Ты вовсе не обязан что-то объяснять. Мне вечером возвращаться?

– Как хочешь.

– Хорошо, поступлю как хочу, – Мэгги быстро натянула темное шерстяное платье, которое было на ней, когда он забирал ее из квартиры генерала.

С этого момента и до того, как, покинув квартиру, они спустились по лестнице на Гранд-стрит, Мэгги и Пумо обмолвились едва ли парой слов. В тяжелых зимних пальто они стояли рядом на стылой улице. Неподалеку мусоровоз шумно смял какой-то деревянный предмет, который раскололся со звуком, похожим на треск человеческих костей.

Рядом с Пумо Мэгги выглядела обманчиво маленькой – словно старшеклассница, собравшаяся утром в школу. Ему вдруг пришло в голову: они навсегда избавятся от всех проблем, если никогда не будут покидать постель. Вспомнив о едкой иронии в голосе Джуди Пул в разговоре с ним по телефону, он обронил:

– Когда Майкл Пул с ребятами вернутся…

Мэгги выжидательно наклонила голову, и Тина задался вопросом, не было ли то, что он собирался сказать, более сложным, чем ему хотелось бы. Мэгги ждала продолжения его слов.

– Я к тому, что нам, наверное, следует видеться с ними почаще, вот и все.

Мэгги одарила его мрачновато-грустной улыбкой:

– Я всегда буду добра к твоим друзьям, Тина.

Она грустно помахала ему рукой в перчатке, повернулась и пошла к станции метро. Он смотрел вслед, но Мэгги не оглянулась.

2

По большому счету, утро и начало дня Пумо прошли легче, чем ему поначалу представлялось. Молли Уитт и Лоури Хэпгуд угостили его двумя чашечками крепкого кофе и представили последние нововведения, которые, как он понял, были находчивой адаптацией идей, выдвинутых Мэгги несколькими днями ранее. Все изменения можно будет включить в небольшой объем еще предстоящих работ; единственная загвоздка в том, что фурнитуру шкафов придется заказывать заново. Но ведь даже предыдущий заказ еще не доставлен… и разве ему самому не приходило в голову именно так и собирать все? Приходило, значит, все задумано верно. И архитекторы Молли и Лоури здесь в общем-то ни при чем, а вот если бы он переосмыслил меню в свете этих изменений, сделав внешний вид макета более современным… Другими словами, он одобрил большинство идей Мэгги и по поводу меню, не исключив «упорядочивания» своих любимых описаний блюд. После совещания Дэвид Диксон, пожонглировав пригоршней юридических «мячиков-терминов» в оживленной, жизнерадостной атмосфере своего офиса, посетовал на то, что «милая миниатюрная подружка» Пумо сегодня не сопровождает его. За ланчем он вновь вернулся к этой теме.

– Ты ведь не собираешься облажаться на этот раз, приятель? – спросил адвокат, просматривая меню в «Смит и Воленски»; глаза на его румяном лице бывшего спортсмена сверкнули. – Мне бы не хотелось, чтобы ты потерял эту прекрасную маленькую китаезу.

– А почему бы тебе, Дэвид, не жениться на ней, а? – кисло проговорил Пумо.

– Да меня родня прибьет, если приведу домой китаезу. Что я скажу им? Что наши дети станут великими математиками? – уверенный в своем обаянии, Диксон продолжал поглядывать на него с озорными искорками в глазах.

– Для нее, во всяком случае, ты недостаточно умен, – отозвался Пумо и, решив смягчить свой ответ, добавил: – У нас с ней так много общего…

Встречу в банке в центре города адвокат провел с некоторой холодной формальностью, которая, как могло показаться, несколько расстроила банкира, ожидавшего от Диксона присущей тому веселости: они вместе учились в Принстоне и вели жизнь счастливых сорокалетних холостяков. Само собой, ни Диксон, ни банкир во Вьетнаме не были. И считали себя настоящими американцами. (Так, по крайней мере, им казалось.)

– Не волнуйся, считай, дело сделано, – сказал Диксон, когда они вышли на улицу. – Однако позволь дать тебе совет, дружище. Тебе надо встряхнуться. На свете этого добра хоть отбавляй, и мир не рухнул оттого, что у одной маленькой восточной цыпочки чемоданное настроение. – Он загоготал, выбросив изо рта длинное облако пара. – Расслабься, а? Черт, да ты никак выгнал ее?

– Расскажу тебе через недельку-другую, – ответил Тина, заставив себя улыбнуться и пожать Диксону руку. По ответному пожатию адвоката он понял, что Диксон тоже рад поскорее с ним распрощаться.

Диксон зашагал прочь, раскрасневшийся, улыбающийся очаровательной кривоватой улыбкой старого принстонца, безупречный в своей белоснежной сорочке, полосатом галстуке, с аккуратной стрижкой темных густых волос, в отлично сшитом пальто, и несколько мгновений Тина провожал его взглядом, как сегодня утром – Мэгги. Что с ним не так, почему он отталкивает от себя людей? У Тины мало общего с Диксоном, но этот человек был ловчилой, а ловчилы, как правило, – душа компании.

Как и Мэгги утром, Диксон ушел не оглянувшись. Вот его рука взлетела вверх, рядом притормозило такси, и он нырнул в салон машины. Никто не умеет так останавливать такси, как ловчилы. Тина смотрел, как машина с адвокатом вкатилась в желтый поток занятых такси на Броуд-стрит. Внезапно он почувствовал, что в то время, как он наблюдал за бегством Диксона, кто-то наблюдал за ним самим. Волосы на затылке встали дыбом, и он обернулся в попытке поймать взгляд следившего. Конечно же, никто на него не смотрел. Пумо прошелся внимательным взглядом по толпе брокеров и банкиров, спешивших по холодной Броуд-стрит. Среди них были седовласые старые лисы – людей с подобной внешностью он почему-то ассоциировал с этими профессиями, – большинство же были ровесниками его и Диксона либо в возрасте от двадцати до тридцати с хвостиком. Выглядели они одновременно и безупречными, и лишенными чувства юмора – арифмометры на двух ногах. Ловчилы вроде Диксона брали таких в оборот и подлаживались под них, он же таких кормил и смотрел, как они накачиваются спиртным. Тина смотрел, как это племя движется по Броуд-стрит, не удостаивая его даже мимолетным взглядом, занятые каждый своими мыслями. Или же это он прозрачен? День казался еще холоднее, и небо над фонарями – темнее. Пумо подошел к краю тротуара и поднял руку.

Такси он поймал минут через пятнадцать и вернулся на Гранд-стрит в четыре вечера плюс-минус десять минут. Войдя в ресторан, он обнаружил инспектора Брайана Мекленберга – тот расхаживал по кухне, постукивая шариковой ручкой себе по передним зубам и делая короткие пометки на листке, вставленном в зажим планшета.

– С тех пор как мы последний раз виделись, мистер Пумо, – заявил инспектор, – вы продвинулись на несколько ярдов.

– И есть еще пространство для маневра, – сказал Пумо, бросая пальто на стул. В этот день ему еще предстояло съездить к Арнольду Люну.

– Даже так? – Мекленберг взглянул на него с таким интересом, каким инспектор Отдела здравоохранения не одаривал ни одну из своих жертв. – Вы хотите сказать, что мы поразили цель?

– Вы имеете в виду уничтожение насекомых?

– Так точно: ликвидация заражения. Что, по-вашему, еще я мог иметь в виду?

В отвратном спортивном пиджаке в желто-черно-оливковую клетку и коричневом вязаном галстуке, прочно пришпиленном бросающейся в глаза булавкой, Мекленберг и сам напоминал ту самую «цель».

– Завершение работ на кухне, открытие ресторана, привлечение клиентов с улицы и тому подобное, – ответил Пумо. – Вести мирную, упорядоченную, приносящую удовлетворение жизнь, что, поверьте, бывает очень интересно. И привести в порядок дела сердечные.

Ему вспомнились румяная физиономия Диксона, его кривая улыбка, и в мозгу зажегся сумасшедший огонек.

– Хотите поговорить о целях, Мекленберг? Ликвидация ядерного оружия и установление мира во всем мире. Чтобы все узнали, что вьетнамская кухня так же хороша, как и французская. Установка мемориалов Вьетнамской войны в каждом крупном городе. Поиск безопасного способа уничтожения всех токсичных отходов, – он остановился перевести дыхание. Мекленберг смотрел на него с раскрытым ртом.

– Минуточку, насчет ядерной энергии, это… – начал было Мекленберг.

– Отказ от этой дебильной программы «Звездные войны»[105]. Модернизация государственных школ. Вернуть религию в церкви, где ей самое место.

– Вот тут я с вами соглашусь, – вставил Мекленберг.

Голос Пумо взлетел.

– Отобрать чертово оружие у гражданского населения. – Мекленберг попытался прервать, но Пумо перешел на крик. Сумасшедший огонек набрал силу и полыхал вовсю. Мекленберг не услышал и половины целей, о которых ему хотел рассказать Пумо. – Пытаться избирать представителей власти, которые действительно ведают, что творят, вместо тех, кто просто хорошо выглядит, делая вид, будто ведает, что творит! Отобрать радиоприемники у чертовых подростков и вновь начать транслировать приличную музыку! На пять лет запретить телевидение! Отрезать один палец каждому госчиновнику, хоть раз уличенному в публичной лжи, и продолжать резать по одному всякий раз, когда уличат впоследствии! Представьте, что бы это сделало для нас во Вьетнаме! Але, Мекленберг, укладывается это в вашей голове?

– Послушайте, у вас какие-то неприятности? Вы уверены, что с вами все в порядке, в смысле… – Мекленберг убрал шариковую ручку в карман рубашки, где распускалось нечеткое голубое пятно. Он наклонился, открыл портфель и сунул в него планшет. – Полагаю…

– Вам необходимо расширить свое мировоззрение, Мекленберг! Как вам идея навсегда покончить с бюрократической волокитой? С расточительством государственных средств! Давайте установим справедливое налогообложение! Давайте избавимся от казней раз и навсегда! Реформируем пенитенциарную систему! Давайте уясним для себя, что аборты – это всерьез и надолго, и проявим немного здравомыслия по этому поводу! А наркотики? Давайте наконец выработаем разумную политику вместо того, чтобы делать вид, что сухой закон сработал, давайте, а?! – Пумо выбросил руку вперед, направив указательный палец на беднягу Мекленберга. В голове вдруг нарисовалась замечательная новая цель.

– У меня отличная идея, Мекленберг. Не станем никого казнить, возьмем такого парня, как Тед Банди, и посадим его в стеклянную клетку посреди Эпкот-центра[106]. Вникаете? Чтобы семьи простых американцев могли подойти, постоять рядом, даже переброситься парой слов с Тедом, например, по пятнадцать минут на семью. Понимаете? Вот один из них, из таких, скажем мы, вот как он выглядит, вот как звучит его голос, как он чистит зубы и сморкается. Можно сделать хороший снимок крупным планом. Хотите увидеть зло во плоти? Вот он, сучье отродье!

Мекленберг с трудом втиснулся в свое пальто и попятился к распашным дверям в столовую, где дюжина работяг отложила инструменты, чтобы подслушать разглагольствования Пумо. Кто-то из них крикнул: «Да, детка!», кто-то засмеялся.

– Думаете, зло в букашках, Мекленберг? – гремел Пумо. – Ради бога, просто… – Пумо обхватил голову руками и огляделся, куда бы присесть.

Мекленберг кинулся к распашным дверям. Пумо стоял, опустив голову, и поэтому увидел насекомое, с опаской вылезающее сбоку из-под плиты «Гарланд». Оно было просто огромным. Пумо в жизни не видел ничего подобного, даже в разгар «заражения» ресторана, когда, казалось, насекомые всех видов оккупировали едва ли не каждый сантиметр кухонных стен. К тому времени, когда тварь завершила выход из-под плиты, она уже казалась размером почти с ногу Пумо.

Мекленберг выскочил на улицу, грохнув дверью и сорвав громкие аплодисменты рабочих.

Пумо почувствовал, будто вот-вот потеряет сознание или уже потерял, а жуткое насекомое – плод горячечного бреда. Тварь была длинной и гладкой, с усиками как из медных проволочек; коричневое тело формой напоминало артиллерийский снаряд и казалось отполированным, едва ли не вороненым. Пумо слышал, как цокают его лапки по кафельному полу.

«Да я брежу наяву, – сказал себе Пумо. – Монстров, как и Кинг-Конгов, не существует в тараканьем племени».

Гигантский таракан вдруг засек его. И замер. Через мгновение развернулся и живо ретировался под плиту. Секунду или две Пумо слышал, как стихает цокот лапок по кафелю, а затем наступила тишина.

Еще пару мгновений Пумо стоял, не шевелясь и боясь заглянуть под плиту. А вдруг эта тварь выжидает, чтобы напасть на него? Чем можно отбиться от такого огромного насекомого? Раздавить ногой не получится. Стрелять в него, как в росомаху? Пумо подумал о галлонах жидкости, распыленной дезинсектором за стенами и сейчас впитывающейся в деревянные балки и цементный фундамент.

Пумо опустился на колени, чтобы заглянуть под плиту. Поскольку покрытие пола оставалось законченным лишь наполовину, под плитой даже не скопилось пыли – он увидел только обрывок кабеля, выброшенный одним из электриков.

«Антенна» – решил Пумо. Он ожидал увидеть если не скопище тараканов, то, по крайней мере, дыру размером с человеческую голову. Однако там не оказалось не только дыры, но и плинтуса: правила пожарной безопасности требовали, чтобы за плитой был установлен бесшовный стальной лист.

«Мир полон белых пятен и черных дыр», – подумал Пумо. Поднявшись с колен, он вышел из кухни, а рабочие что-то одобрительно кричали ему и хлопали.

3

В восточном конце Принс-стрит, там, где сливаются Маленькая Италия, Чайна-таун и Сохо, расположились огромные, скупо освещенные склады. Арнольд Люн владел ими в течение многих десятилетий и потому слыл первопроходцем – этот район еще не до конца был поглощен Чайна-тауном, но за последние пять лет несколько итальянских пекарен сменились магазинами с китайскими иероглифами на витринах и оптовыми торговыми фирмами по продаже китайских товаров. Другие площади оккупировали ресторанчики с названиями вроде «Золотая фортуна» и «Подарок судьбы». Во второй половине холодного февральского дня единственными людьми, которых увидел Пумо, проходя по узкой улице, оказались две хорошо сложенные китаянки с широкими невыразительными лицами, частично скрытыми за теплыми темными головными платками. Пумо свернул в переулочек, который вел к складам Люна.

Можно сказать, Люн стал одной из блестящих находок Пумо. Его цены были на двадцать процентов ниже, чем у любого поставщика из центра города, а доставку он осуществлял мгновенно. Пикап его зятя подвозил и выгружал коробку с оплаченным заказом прямо к двери независимо от того, дома вы, чтобы занести ее внутрь, или нет. С учетом расценок Люна и скорости доставки неприветливость зятя можно было не принимать во внимание.

В конце переулка располагалась одна из городских аномалий – пустырь длиной в квартал, окруженный задворками зданий. В летние месяцы участок благоухал отбросами, зимой же ветер, гуляющий вокруг корпусов многоквартирных домов, порой с грохотом швырял твердый мусор, словно картечь, в листовое железо стен складов Люна. Тино приходилось бывать только на первом складе, где располагался офис Люна, – здесь, над его рабочим столом, имелось единственное на все четыре складских ангара окно.

Пумо услышал, как голос Люна, говорившего по телефону на китайском, умолк сразу же вслед за лязгом двери, ударившейся о косяк. Из-за двери офиса показались голова и часть туловища владельца, укутанного в то, что выглядело как несколько слоев спортивных костюмов, – Люн быстро глянул на вошедшего и утянулся обратно в кабинет. В дальнем конце склада четверо мужчин, сидевших на упаковочных ящиках вокруг стола, подняли глаза на Пумо и вернулись к игре. За исключением выгородки для офиса, вся внутренняя часть ангара представляла собой лабиринт ящиков и коробок, громоздящихся до потолка, по которому разъезжали на тележках с электроприводом рабочие Люна. Единственными источниками освещения здесь служили голые маломощные лампочки, свисавшие на длинных шнурах.

Пумо помахал рабочим, которые проигнорировали приветствие, повернулся к двери офиса и постучал в нее костяшками пальцев. Люн приоткрыл дверь, хмуро посмотрел на Пумо, произнес несколько слов в телефон и раскрыл дверь достаточно широко, чтобы Пумо мог проскользнуть внутрь.

Положив наконец трубку, Люн поинтересовался:

– Итак, зачем пожаловали сегодня?

Пумо показал ему список.

– Тут слишком много, – сказал Люн, взглянув на листок. – Сразу все поставить не получится. Вы в курсе, что происходит? Империя Сычуань, вот что происходит. Новые филиалы появляются каждую неделю, вы не обратили внимания? Три новых в Верхнем Вест-Сайде, один – в Вилледж. Мне приходится запасаться впрок, только чтобы иметь товары в наличии. Я говорю: откройтесь кто-нибудь через дорогу от меня, чтобы я мог хотя бы послать за нормальной едой.

– Что ж, присылайте что можете, – сказал Пумо. – Все это мне нужно в течение двух недель.

– Вы мечтатель, – ответил Люн. – А вообще, зачем вам все эти вещи, они ведь у вас уже есть!

– Были. Назовите ваши цены.

Внезапно у Пумо снова возникло ощущение, что за ним наблюдают. Здесь его опасение имело еще меньше смысла, чем на Броуд-стрит, потому что единственным человеком, сейчас смотревшим на него, да и то с некоторой неохотой, был Арнольд Люн.

– Вы, похоже, нервничаете, – заметил Люн. – Впрочем, есть от чего. Все эти ножи, перечисленные здесь, обойдутся вам в сто пятьдесят – сто шестьдесят долларов. А может и больше, в зависимости от того, что у меня сейчас на складе.

«Ну и ладно», – подумал Пумо. Теперь понятно. Люн, видимо, хотел покуражиться над ним. А может даже наказывал его за то, что однажды привез Мэгги Ла сюда – в тот раз Тина услышал, как Люн называет его ло фангом. Что это означает, он не знал, но не сомневался: что-то весьма близкое к «старику-иностранцу».

Пумо подошел взглянуть в закопченное окошко Люна. Просматривался весь холодный переулок до яркого пятна в самом конце – места пересечения с улицей, заполненной движущимся потоком машин. Окно – даже не из стекла, а из какого-то неравномерно прозрачного листа пластика, – местами потемнело от старости. Из-за этого одна сторона переулка виделась лишь буроватым пятном, будто мазком кисти.

– Давайте поговорим о чугунных сковородах, – сказал Пумо и уже было собрался повернуться взглянуть на выражение лица Люна, когда тот потянулся за своими верными счетами, но в этот момент Тина обратил внимание на маленькое черное пятнышко, приближающееся по стороне переулка, скрытой за «мазком» на стекле. Тотчас он ощутил в себе два абсолютно противоположных чувства: прилив облегчения от того, что Мэгги узнала от Виня, где он, чтобы снова быть рядом, и уравновешивающее первое – чувство острого раздражения тем, что что бы он ни говорил или ни делал, от Мэгги ему не избавиться.

Когда Люн увидит Мэгги, не исключено, что цены его подскочат еще на пять процентов.

– Никаких проблем, – отозвался Люн. – Хотите поговорить о сковородах – давайте о сковородах. – Не дождавшись ответа Пумо, он спросил: – Мое окно вы тоже хотите прикупить?

Пятно за окном прекратило движение, и его очертания вкупе с осанкой подсказали Пумо, что это все же не Мэгги Ла. В переулке стоял мужчина. Вот его силуэт начал перемещаться в обратном направлении таким образом, что напомнил Пумо гигантского таракана, ныряющего под плиту.

– Минутку, Арнольд, – попросил Тина и бросил на оптовика задабривающий взгляд, натолкнувшийся на непримиримое китайское безразличие. Вот тебе и старые клиенты. Бизнес есть бизнес.

– Что касается чугунных сковород, – сказал Люн. – Их сейчас найти очень непросто: производство сильно сократилось.

Тина снова повернулся к окну. Мужчина переместился ближе к середине переулка и очень медленно удалялся назад, к перекрестку.

– У вас никогда не возникало чувство, будто за вами следят? – спросил Пумо.

– Да постоянно, – ответил Люн. – У вас тоже, что ли?

Человек в переулке вышел на свет улицы.

– Ничего страшного, к этому привыкаешь, – сказал Люн.

Пумо увидел расплывчатое овальное пятно лица, копну волос, тощее тело, серенькую, невзрачную одежду. Он знает этого человека… или почудилось? И тут же память дала ему подсказку. На мгновение закружилась голова. Он развернулся к Люну и сказал:

– Знаете что: просто доставьте заказ и пришлите мне счет.

Люн пожал плечами.

Человеком в переулке был Виктор Спитальны, и Пумо окончательно убедился: ощущение слежки не обмануло его. Вероятно, Спитальны уже не один день следил за ним. Он даже крутился возле ресторана, где его видел Винь.

– Возможно, мне удастся выбить для вас небольшую скидку на чугунные сковороды, – сказал Люн.

Как правило, в такие моменты Пумо начинал переговоры, и Люн ждал этого, однако вместо этого Тина застегнул пальто, пробормотал извинения изумленному оптовику и поспешно оставил офис. Через несколько мгновений алюминиевая дверь склада громко хлопнула за спиной – Пумо вышел на холод.

Он успел заметить невысокого темноволосого мужчину, скользнувшего в конце переулка за угол. Пумо заставил себя не бежать, а идти умеренным шагом к пересечению с улицей: Спитальны как будто не понял, что его заметили, и Пумо не хотел спугнуть его. И прежде всего, необходимо убедиться, что человек, наблюдавший за ним, действительно Виктор Спитальны, ведь лица он толком не рассмотрел. С отвращением Пумо осознал, что и в квартиру его вломился Спитальны.

Спитальны едва не поймал его в ловушку в библиотеке. И будет выслеживать его, идти по пятам, пока не убьет. Спитальны убил Денглера или, в лучшем случае, бросил его умирать, а сейчас начал охоту по всему миру.

Пумо дошагал до конца переулка, повернул за угол и пошел навстречу крепкому промозглому ветру в направлении, в котором скрылся Спитальны. Само собой разумеется, того и след простыл. Мир вдруг показался Пумо тесным и темным. Спитальны не умер, его не сгубили болезнь или наркотики, ничто его не исправило, нормальным парнем он не стал. Он просто оттягивал время, выжидая своего часа.

Все длинное пространство улицы и тротуара было почти пустым. Несколько китаянок шли к своим квартирам, далеко в конце квартала мужчина в длинном черном пальто поднялся по ступеням и вошел в здание. Пумо неторопливо шагал по стылой улице, косясь на дверь каждого магазина, со страхом думая, что там прячется его безумный враг.

Он дошел до конца квартала прежде, чем начал сомневаться в себе. Мгновенная уверенность, основанная на взгляде в засаленное окно, была для него сейчас единственным доказательством того, что Виктор Спитальны следит за ним. Трудно представить, чтобы такой болван, как Спитальны, догадался притвориться журналистом в комнате микрофильмов, и Мэгги, возможно, права, а испанское имя – просто совпадение. А часом ранее он мог бы поклясться, что видел гигантского таракана. Тина снова оглядел пустую улицу, и тело его начало расслабляться.

Он решил вернуться домой и еще раз позвонить Джуди Пул. Если она переговорила с Майклом, тот наверняка уже на пути в Штаты.

На Гранд-стрит Пумо вернулся сразу после половины шестого, когда рабочие складывали инструменты и загружали их в свои пикапы. Бригадир сообщил, что Винь ушел с полчаса назад: на время реконструкции его дочь гостила у еще одной из их родственниц, кузины, жившей на Кэнал-стрит. Сам Винь провел там половину ночи. После того как машины и пикапы рабочих покатили в сторону Западного Бродвея, Пумо внимательно оглядел улицу.

Гранд-стрит никогда не пустовала, и в этот час тротуары заполняли преуспевающие люди среднего возраста из Нью-Джерси или Лонг-Айленда, которым нравилось расставаться со своими деньгами в Сохо. Среди туристов шагали жители Гранд-стрит и Западного Бродвея, Спринг-стрит и Брум-стрит. Кое-кто из них приветливо махал Пумо, а он им – в ответ. Знакомый художник, поднимаясь по ступеням в «Ла Гамаль» выпить, помахал рукой и крикнул через дорогу, скоро ли он откроется.

– Через пару недель! – крикнул в ответ Пумо, молясь про себя, чтобы это было правдой.

Художник поднялся в «Ла Гамаль», а Пумо прошел в свой «Сайгон». Бар, в котором Гарри Биверс проторчал столько часов вместо того, чтобы отдать их Колдуэллу, Морану, Моррисси, теперь был расширен и украшен стойкой из панели орехового дерева, красивее которой Пумо в жизни не видел; за ним располагалась столовая, все еще пустая и необорудованная. В темноте Пумо пересек ее и вошел в кухню. Сюда питание уже подвели, и он зажег свет, затем опустился на четвереньки и заглянул поочередно под плиту, холодильник, за морозилки и стеллажи, после чего осмотрел едва ли не каждый квадратный дюйм пола. Ни одного насекомого он не увидел.

Пумо перешел в комнатушку Виня. Кровать аккуратно застелена. Книги Виня – поэзия, романы, книги по истории и кулинарии на французском, английском и вьетнамском – выстроились рядами на сделанных им самим полочках. Пумо заглянул под кровать и маленький комод, но и здесь не обнаружил признаков гигантских жуков.

И никто не цокал лапками по новым плиткам пола.

Пумо запер дверь и поднялся к себе в лофт. Там он наконец скинул пальто, прошел в спальню и, не зажигая света, посмотрел из окна вниз на Гранд-стрит. Все больше посетителей поднимались по ступенькам в «Ла Гамаль», некоторые из них наверняка понесли бы свои пустые желудки и полные кошельки в «Сайгон». Люди деловито шагали по тротуарам – никто не слонялся без дела и не задерживался, никто не пялился на его окно. А Мэгги сама решит, приходить сегодня или нет. Возможно, останется где-нибудь в центре. Все это они уже проходили не раз. Она не будет звонить по нескольку дней, и он начнет понемногу сходить с ума. Потом в «Голосе» станут появляться маленькие загадочные объявления, и все начнется сызнова. «Котик скучает по Молодой Луне». Может, на этот раз ему удастся вернуть ее не ценой тяжелых увечий; может, на этот раз он не потеряет остатки здравого смысла. Но сегодня вечером Мэгги лучше не возвращаться из центра. Пумо хорошо знал свою давнишнюю потребность побыть наедине с собой и не сгружать на плечи других свои беды.

За письменным столом он приготовил себе выпить, устроился с напитком на диване и стал дожидаться возвращения Виня.

Когда внизу позвонили в дверь, Пумо подумал, что его шеф-повар, должно быть, ездил на Кэнал-стрит, оставив здесь ключи, и чуть было не нажал маленькую кнопку впустить его, не уточнив, как обычно, по домофону, кто пришел. Однако подумав, все же наклонился к решетке переговорного устройства и спросил:

– Кто там?

– Доставка, – отозвался голос.

Зятек с фургоном, полным кухонной чугунной утвари и двумя-тремя коробками ножей. Если Люн отправил все, не дожидаясь указаний Тины, то наверняка выставил старые цены. Тина проговорил: «Сейчас спущусь» и нажал на кнопку, чтобы отпереть дверь и впустить звонившего.

4

– Так вы полагаете, что мне следует сегодня вернуться к нему? – Мэгги шла за генералом, едва ли не прижимаясь к его широкой военной спине, словно та могла придать ей немного тепла и силы.

– Я этого не говорил, – быстрым шагом генерал устремился в один из проходов своей импровизированной церкви, чтобы якобы выровнять стул. Все вокруг – красный винил обивки сидений, желтые стены с аляповатыми изображениями Иисуса, противостоящего демонам на фоне туманного китайского пейзажа, дешевое светлое дерево алтаря – сверкало, искрилось и переливалось в резком ярком свете, который генерал и его прихожане предпочитали любому другому освещению. Оба они говорили на столь же цветистом и трудном кантонском языке, на котором генерал проводил свои службы.

И он, и Мэгги, стоявшая в одиночестве перед закрытым ставнями окном на улицу Гарлема, выглядели каким-то потерянными.

– Тогда прошу прощения. Я не поняла.

Генерал выпрямился и одобрительно кивнул. Он вернулся к проходу, обошел Мэгги и вдоль стены направился к алтарю. Мэгги последовала за ним до самой ограды. Генерал расправил невидимые складки на белой ткани алтаря и наконец вновь взглянул на Мэгги.

– Ты всегда была умной девочкой! Просто никогда не понимала себя до конца. Но то, что ты творишь сейчас! То, как ты живешь!

– Не так уж и плохо я живу, – возразила Мэгги.

Ситуация напомнила ей еще одно повторение их давнишнего спора, и ей вдруг страстно захотелось уйти, поехать в центр города, встретиться с Жюлем и Перри в одном из ветхих многоквартирных домов Ист-Вилледж, пуститься в бездумное шатание по клубам вместе с ними – так же бездумно и легко принимавшими ее такой, какая она есть.

– Я хочу сказать, что живешь ты, не зная себя, – мягко пояснил генерал.

– Тогда уже скажите, что мне нужно сделать? – спросила Мэгги, не в силах скрыть в голосе иронию.

– По сути своей ты опекун, – сказал генерал. – Человек, который всегда спешит туда, где в нем нуждаются. Твой друг очень нуждался в твоей помощи. Ты вернула ему здоровье настолько успешно, что он перестал нуждаться в твоей помощи, твоей опеке – и сразу же все его проблемы вернулись к нему. Мне знаком такой тип людей. Пройдут годы, прежде чем в душе его уляжется то, что разворошила в ней война.

– Вы считаете, американцы слишком сентиментальны, чтобы быть хорошими солдатами? – спросила Мэгги: мнение генерала на этот счет было на самом деле ей интересно.

– Я не философ, – проговорил генерал. Он прошел в ризницу за алтарем и вернулся со стопкой церковных гимнов. Зная, чего от нее ждут, Мэгги шагнула генералу навстречу и забрала их у него. – Но ты, возможно, была бы лучшим солдатом, чем твой друг. Я знаю несколько «опекунов», которые были отличными офицерами. Кстати, в этом вы со своим отцом очень схожи – в нем хватало «опекунских» черт.

– И он всегда шел туда, где в нем нуждались?

– Он часто приходил туда, где он нужен был мне.

Они шли почти вровень по параллельным проходам, раскладывая гимны текстом вверх на сиденья стульев.

– И наверное, вы хотите, чтобы я куда-нибудь уехала, – подумав, предположила она.

– Ты ведь сейчас ничем не занята, Мэгги. Помогаешь мне здесь, в церкви. Живешь со своим старым солдатом. Наверняка делаешь много полезного для его ресторана.

– Пытаюсь… – сказала Мэгги.

– А если бы ты жила с художником, ты бы искала ему лучшие в городе кисти, готовила бы ему холсты так, как никто прежде не готовил, и в итоге сделала бы все, чтобы его картины выставлялись в знаменитых галереях и музеях.

– Да, все так, – сказала она, пораженная проницательностью генерала.

– Так что либо ты выходишь здесь замуж за какого-нибудь мужчину и, оставаясь его партнером, живешь его жизнью по доверенности, если он тебе позволит. Либо не выходишь и живешь собственной жизнью.

– В Тайване, – сказала она, уверенная, что их разговор к этому и идет.

– Тайвань ничем не хуже других, а для тебя даже лучше. Я забуду о твоем брате. Джимми не меняется, где бы ни находился, так что он мог бы остаться здесь. А в Тайбэе ты можешь хоть сейчас поступить в колледж, а потом готовиться строить свою карьеру.

– Какую карьеру?

– Карьеру врача. – Он устремил на нее прямой искренний взгляд. – И я могу оплатить твое обучение.

Она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, а потом попыталась отшутиться:

– Хорошо хоть, не сказал «сестринского ухода»!

– Что ж, я и об этом тоже думал, – генерал продолжил раскладывать гимны на стулья. – На это ушло бы меньше времени и денег. Но ты, наверное, предпочла бы стать врачом?

Мэгги вспомнился Пумо, она сказала:

– Или, например, психиатром!

– Возможно, – согласился генерал, и она поняла, что он словно читает ее мысли.

– Ты непременно должна о ком-нибудь заботиться, в этом твое призвание, – сказал он. – Помнишь, как в детстве твоя мама читала тебе о «Бабаре»? Книжку про слоненка?

– Книжки, – поправила Мэгги: она сохранила ясные воспоминания о французских детских книгах, которые оба родителя читали Мэгги в раннем детстве.

– Знаешь, как сейчас помню фразу из одной из них – король Бабар говорит: «Сказать по правде, воспитывать свою семью так нелегко».

– Ну, вы-то с этим хорошо справились, – сказала Мэгги.

– Хотелось бы чуточку получше.

– Ну, я была лишь самой маленькой из ваших семей, – Мэгги улыбнулась поверх разделявшего их ряда стульев и погладила пухлую ладонь старика. – Я уже много лет не вспоминала об этих книгах. Кстати, где они?

– Я храню их.

– Когда-нибудь я их заберу, хорошо? – Теперь они оба улыбались. – Всегда любила мать.

– Вот видишь? Еще одна опекунша.

Мэгги от души рассмеялась, и если бы Пумо видел ее в этот момент, он бы сказал, что она начала левитировать.

– Знаешь, я бы никогда не стал настаивать на том, чтобы ты следовала каким-то моим замыслам, – сказал генерал. – Если решишь выйти за старого солдата, я порадуюсь за тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты была его опекуном, а станешь ему еще и женой.

Мэгги показалось, что это уже слишком, и она повернула разговор в более безопасное русло.

– Я даже сейчас могу напеть песенку слонов. А ты ее помнишь?

Генерал кивнул гладко выбритой властной головой. Мэгги была очень благодарна ему за то, что он хотя бы познакомился с Тиной Пумо, и пообещала себе, что непременно представит генералу любого мужчину или мужчин, которые станут ей дороги.

– Единственное, что я помню, – то, что эта песня, должно быть, совсем древняя, – он улыбнулся и продолжил: – Из тех времен, когда жили мамонты, – заявил он с видом долгожителя, видевшего мамонтов живьем.

Мэгги напела песенку из мультфильма «Король Бабар»: «Патали ди рапато, Кромда кромда рипало, Пата Пата, Ко ко ко».

– Это первый куплет. Второй и третий не помню, помню только, что концовки у них такие же: «Пата пата, Ко ко ко».

Как только она пропела эти слова, Мэгги поняла, что вернется на Гранд-стрит.

5

Примерно в то же самое время, когда Тина Пумо нажал кнопку открытия входной двери, а Мэгги Ла поднималась по ступенькам к станции метро „Сто двадцать пятая улица“, задаваясь вопросом, прошло ли у Тины инфантильное настроение, Джуди Пул, намереваясь серьезно поговорить с Пэт Колдуэлл, набирала номер ее телефона. Джуди вообразила себе, будто Пэт Колдуэлл с большой долей вероятности именно тот самый подходящий в мире человек, с которым можно вести серьезный разговор. Пэт не перемывала косточки другим, как это делали большинство знакомых Джуди, да и она сама. Джуди объясняла это «эффектом раскрепощенности» вследствие того, что Пэт родилась наследницей огромного состояния и выросла кем-то вроде покинувшей привычную среду принцессы, то и дело притворяющейся бедной. Пэт Колдуэлл родилась гораздо богаче, чем даже Боб Банс, и Джуди считала, что, родись она сама с такой огромной серебряной ложкой во рту, ей бы тоже не составило труда так бесхитростно скрывать это. Очень богатые люди – едва ли не самые убедительные либералы. А Пэт Колдуэлл знала Джуди уже более десяти лет, с тех пор как Майкл и Гарри Биверс демобилизовались; они были идеальной четверкой – так думала Джуди. Или же могли бы быть таковыми, не будь Гарри настолько неуверенным в себе. Гарри почти разрушил их дружбу. Он не нравился даже Майклу.

– Все из-за Я-Тука, – сказала она Пэт, как только женщины заговорили. – Знаешь, кого они мне напоминают? Мужчин, сбросивших бомбу на Хиросиму. Тех, кто впоследствии расклеились и окончательно спились. Они позволили этому испытанию взять верх над собой: почти как если бы они ожидали, что их накажут за содеянное.

– Гарри никогда не ждал, что его накажут, – возразила Пэт. – Но он не ждал, что его вообще могут наказать за что-либо. И не стоит быть слишком строгой к Майклу.

– Раньше я пыталась, – ответила Джуди. – А теперь не уверена, что стоит продолжать.

– Ох!..

– Ну, а вы-то развелись.

– Лично у меня были на то причины, – сказала Пэт. – Причины вдобавок к причинам. Причины внутри причин. Вряд ли тебе будет интересно все это выслушивать.

Джуди было бы очень интересно – Майкл как-то высказал предположение, что Биверс поколачивает жену, – но она не могла вот так просто взять и спросить в лоб.

– Майкл звонил из Бангкока, – немного помолчав, сообщила она. – И я повела себя просто отвратительно. Ненавижу себя, когда я такая. Даже сказала ему, что иду обедать с другом.

– Понимаю, – сказала Пэт. – «Кот из дома…»

– Боб очень милый, очень преданный, очень стабильный человек, – заговорила Джуди, как бы защищаясь. – Мы с Майклом не были по-настоящему близки с того дня, как умер Робби.

– Понимаю, – повторила Пэт. – У тебя с этим твоим другом серьезно?

– Могло бы быть. Понимаешь, он… нормальный. Он никого не застрелил. Занимается парусным спортом. Играет в теннис. Ему не снятся кошмары. Он не носит в себе постоянно яд и болезни, – Джуди неожиданно для себя начала плакать. – Я очень одинока. И одинокой делает меня Майкл. Ведь я всего лишь хочу быть обычным человеком и жить обычной жизнью среднего класса, – она снова начала плакать и ненадолго умолкла, чтобы из голоса ушла дрожь. – Разве я многого прошу?

– Зависит от того, у кого просишь, – рассудительно заметила Пэт. – Но очевидно, что ты так не думаешь.

– Да я не думаю, – Джуди уже почти выла. – Всю свою жизнь я пашу как проклятая. Ты же знаешь, я родилась не в Вестерхольме. Я горжусь своей семьей, своим домом и своими достижениями, своими успехами в работе, всем тем, как мы живем! Вот что главное! Я никогда не просила подачек, не пользовалась ничьей благотворительностью. Я сама заработала себе место под солнцем в одном из самых престижных и дорогих городов в стране. А это что-то да значит.

– Никто и не спорит, – утешала ее Пэт.

– Ты не знаешь Майкла, – говорила Джуди. – Он решительно готов все бросить. Мне кажется, он ненавидит Вестерхольм. Он хочет все бросить и уйти жить в трущобах – это как если бы он хотел посыпать всего себя пеплом; он на дух не переносит все удобное и красивое…

– Он, случаем, не болен? – спросила Пэт. – Ты обмолвилась о яде и болезни…

– Война поселилась и живет в нем самом, он повсюду носит внутри себя смерть, все вокруг себя он видит словно вывернутым наизнанку. И сдается мне, что единственный человек, которого он любит здесь, – это умирающая от рака девочка, он души в ней не чает, он носит ей книги и находит предлоги, чтобы видеться с ней, и это ужасно, потому что она умирает, потому что она как Робби, наш повзрослевший Робби… – Джуди снова плакала. – Ах, я ведь тоже любила нашего бедного мальчика. Но когда он умер, я убрала все его вещи, я велела себе забыть обо всем, бросить все в прошлом и заняться своими делами – просто жить дальше. Ох, боюсь, ты никогда не простишь мне, что я так расклеилась…

– О чем ты, конечно прощу, тут и прощать-то нечего. Ты очень расстроена. А ты не думала, что расстройства Майкла вызваны каким-то заболеванием вследствие воздействия «Эйджент оранжа»?

– Ты когда-нибудь жила с врачом? – Джуди неприятно рассмеялась. – Знаешь, как невероятно трудно затащить врача на прием к врачу? Майкл нездоров, я это точно знаю. Он откажется от обследования, он похож на какого-нибудь упертого недалекого старика – ждет, когда все само пройдет, но я-то знаю, что его гложет! Это Вьетнам, это Я-Тук! Он проглотил Я-Тук, он сожрал его целиком, высосал, выпил его, как пьют яд, и теперь это гложет, сжигает его изнутри. Мало того, я точно знаю, что во всех своих бедах он винит меня. – Джуди немного помолчала, будто пытаясь взять себя в руки. – И как будто мало мне всего этого, появилась еще одна проблема. Телефонные звонки. Анонимные. У тебя когда-нибудь было такое?

– Знаешь, пару раз кто-то звонил, нес какую-то похабщину, – сказала Пэт. – Еще пару раз звонил Гарри – после того, как я заставила его съехать из моей квартиры. Правда, он всякий раз молчал в трубку, просто дышал, наверное, надеялся, что я испугаюсь, либо пожалею его, либо еще что-нибудь в таком роде.

– Так может, это Гарри мне названивает! – Джуди издала глухой звук, означавший, по-видимому, смешок.

6

Предчувствие, что что-то не так, не оставляло Мэгги всю дорогу до самой двери Пумо. Едва она поднялась по ступеням на выходе из метро, ее окружила толпа юнцов. Пританцовывая рядом, они какое-то время сопровождали ее, выкрикивая:

– Эй, китаяночка, пойдем с нами, крошка… Оттянемся… Не пожалеешь…

Это были всего лишь одуревшие от безделья подростки, слишком боявшиеся женщин, чтобы заговаривать с ней по одному, но Мэгги неожиданно почувствовала, что очень боится их, чтобы отважиться на что-либо кроме как засунуть поглубже руки в карманы, отвернуться и, не сбавляя шага, идти вперед. Запах марихуаны, словно облако, окутывал стайку мальчишек. Где Пумо? Почему не отвечает на звонки?

– Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня! – умолял один из юнцов, и Мэгги подняла голову и посмотрела на него таким властным взглядом, что тот запнулся и упал.

Остальные тащились за ней почти целый квартал, издавая нечленораздельные рыки и вопли. Вечерний воздух вдруг заметно остыл; лицо Мэгги обжигал ветер. Уличные фонари роняли унылый, какой-то нездоровый желтый свет.

Ей понадобится время, чтобы обдумать предложение генерала. Она не станет отвергать его, не обдумав хорошенько, и, вероятно, вообще не отвергнет. Возможно, со временем генерал согласится на ее обучение в медицинском колледже в Нью-Йорке, если, конечно, в какой-нибудь такой колледж ее примут. Будь она студенткой-медиком с собственной комнатой в Вашингтон-Хайтс или в Бруклине, будь она занята больше, чем четыре владельца ресторанов, если Тина увидит, что у нее есть своя жизнь… тогда он не станет обвинять ее в том, что ему приходится готовить еду себе самому.

Тревожный звоночек о том, что что-то не так, прервал приятные картины, которые ей рисовало воображение. Еще с конца квартала Мэгги видела полоску желтого света у входа в «Сайгон» и сочла само собой разумеющимся, что это отражение в оконном стекле либо какая-то деталь конструкции из полированного металла, которую оставили рабочие, чтобы потом занести в вестибюль. И только сейчас Мэгги сообразила, что уже по крайней мере полчаса, как рабочие должны были разъехаться по домам. К тому же в этом районе они никогда ничего не оставляли на ночь на улице.

Уже подойдя ближе к ресторану, Мэгги поняла, что желтая полоска – это свет с лестницы, падающий на тротуар из приоткрытой на полдюйма входной двери. И уже не звоночек тревожил душу, а гудел набатный колокол. Ни за что на свете Пумо не оставил бы свою дверь открытой. Мэгги трусцой побежала к лучу света.

Взявшись за ручку двери, она поняла, что если открытой ее оставил не Пумо, то кто-то другой. Она едва успела нажать на кнопку звонка, но тотчас отдернула ее, однако прежде, чем она это сделала, тот успел подать коротенький, как точка азбуки Морзе, сигнал.

На мгновение Мэгги задержалась в дверях, задыхаясь от нерешительности. Затем отошла на несколько шагов в сторону и нажала кнопку звонка ресторана, полагая, что Винь там. Затем вновь надавила кнопку и подержала несколько секунд, но никто не отозвался. Виня дома не было.

За углом, на Западном Бродвее, стоял телефон-автомат, и Мэгги было направилась туда, чтобы позвонить в полицию. Но затем подумала: а что если Пумо просто забыл запереть дверь и сейчас сидит там наверху, грустит в одиночестве.

А вдруг это Дракула вернулась, чтобы опять перевернуть квартиру вверх дном? Воспоминание о том, как она нашла Пумо лежащим на простынях, жестких от запекшейся крови, заставило Мэгги вернуться к двери и вновь поднять руку к звонку. Она нажала кнопку и удерживала дольше, чем когда звонила в ресторан, прислушиваясь к трели в квартире и на лестнице.

– Вы только посмотрите на нашу неуловимую Мэгги. Зуб даю, она за кем-то шпионит!

Мэгги оглянулась через плечо и увидела Перри, ее приятеля из Ист-Вилледж, стоявшего с длинным черным портфелем под мышкой. Рядом с ним гримасничал Жюль— выражение его физиономии как бы вопрошало: «Разве это не ужасно? Разве это не кошмарно?» Оба, по-видимому, вышли из офисного здания напротив «Сайгона», в котором размещались несколько художественных галерей. Скорее всего, Жюль и Перри решили продать свои работы.

– А давай пошпионим вместе с ней, – предложил Жюль. – Куда веселее, чем выслушивать, как тебя гнобят эти галерейные засранцы. – Перри был англичанин, и Жюлю давненько передался лексикон друга.

– Пожалуй, я не прочь сейчас малость пошпионить, – подхватил Перри. – Тогда кто наш объект? Враг государства? Эрнст Ставро Блофельд[107]? Итальянские постэкспрессионисты?

– Ни за кем я не шпионю, – сказал Мэгги. – Просто жду друга.

На мгновение она подумала, а не попросить ли их подняться с ней наверх, но слишком живо представила, как поведет себя Перри, очутившись в лофте Пумо: станет бродить по комнатам, задевая и роняя все подряд, выдует все спиртное, какое ему попадется, при этом без устали оскорбляя вкусы и эстетические претензии Пумо.

– Странно ты как-то ждешь его, – заметил Перри. – Что за друг? Тот старикашка, что в том году таскался за нами по магазину спиртного? Такой с выпученными глазами?

– Это был не он, его знакомый, – ответила Мэгги.

– Идем с нами, – сказал Жюль, делая шаг к восстановлению их прежней дружбы. – Заберем наши картины, а потом покажем тебе классный новый клуб.

– Я не могу.

– Ты не можешь? – Перри выгнул бровь. – Уж мы-то точно не убивали азиатских детей ни на войне, ни в какой другой фигне. Пошли отсюда, Жюль! – он отвернулся от Мэгги, а Жюль, быстро шагнув за ним, даже не удостоил ее взглядом.

Мэгги смотрела, как ее приятели удаляются по вечерней улице, время от времени выныривая в свет фонарей – их поношенная одежда придавала им вид своенравных королевских особ – и знала: они никогда не простят ей, что не пошла с ними. Такие, как Жюль и Перри, уверенно считали себя людьми адекватными, в то время как всех остальных людей – больными на голову, и Мэгги, только что переступив границу, очутилась в стране «всех остальных».

Эти размышления промелькнули в ее голове за секунду-другую. Мэгги распахнула дверь Пумо настежь и застыла в дверном проеме. С верхней площадки лестницы не доносилось ни звука.

Мэгги вошла и закрыла за собой дверь. Затем крепко ухватилась рукой за перила и стала медленно и тихо подниматься по ступеням.

7

Коко чувствовал себя в зените славы: и ярмо стало легче, и бремя задачи уже так не тяготило его.

«Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых»[108]. Тридцать жизней, за которые надо расплатиться. Пумо был десятым, а будь с ним его женщина – стала бы одиннадцатой.

«Ни одна часть животного не пропадет понапрасну». Джокер закрыл глаза и дремал в своей колоде.

Когда Пумо-Пума открыл дверь и взглянул в лицо Коко, он тотчас все понял. Ангелы проводили его обратно вверх по лестнице, ангелы вернули его в большую раскаленную пещеру. Слезы лились из глаз Коко, потому что он вновь убедился, что Бог делает все одновременно, и сердце Коко захлестнуло жалостью к Пумо, который все понял, который улетел – вслед за своей душой, вознесшейся и упокоившейся навеки.

Глаза, уши, карту со слоном в рот.

Затем Коко услышал оглушающий рокот, тревожный гул внешнего мира, алчущего бессмертия, и быстро подошел к шнуру выключателя, и потянул его вниз, погасив верхний свет в комнате. И пещера погрузилась в темноту. Коко вышел в коридор и там тоже погасил свет.

Затем вернулся в гостиную и стал ждать.

Рев моторов проезжавших по улице машин казался ему ревом огромных зверей в джунглях. К нему склонился отец и проговорил:

– Поспешишь – людей насмешишь.

Вновь оглушающе загудел дверной звонок, но, постепенно утихая, обрел свой истинный голос – жужжание гигантского насекомого, наматывающего круги между стенами комнаты: наконец оно опустилось на тело Пумо и сложило огромные сильные крылья.

Коко подхватил с дивана нож и неслышно скользнул на свое укромное место – сразу за углом, у входа в пещеру из коридора. Он сделал себя невидимым, неподвижным и безмолвным. Его отец и дружелюбный демон с молчаливым одобрением притаились в засаде вместе с ним, и Коко соскользнул в мир кошмаров, прекрасно знакомый ему на протяжении всей жизни. От его шагов чернела земля, и тридцать детей вошли в пещеру и навсегда в ней остались, и три солдата вошли в пещеру, и лишь двое вышли. «Джентльмены, все вы – часть великой машины убийства». Наконец Коко увидел приближающегося к нему слона, одетого в мантию из шелка и горностая, и Старуха сказала: «Господа, пришло время вновь встретиться лицом к лицу со слоном».

Его слух уловил приглушенный, едва слышный щелчок двери, тело ощутило легкое движение воздуха, затем он услышал, как на перила легла рука и ноги стали перемещаться с одной ступеньки на другую с осторожностью, которая для гражданского человека показалась бы пугающей.

8

Мэгги поднялась по ступенькам и сразу же обратила внимание на то, что дверь в квартиру не заперта: похоже, кто-то, у кого были заняты руки, просто отпихнул ее локтем, когда выносил свою добычу. Или же кто-то вошел. Она коснулась дверной ручки и толкнула ее кончиками пальцев. Лампа на лестнице осветила прихожую квартиры Пумо с множеством пальто и шляп на крючках вешалки. Прихожая Пумо всегда выглядела так, будто у него вечеринка.

«В худшем случае Пумо опять ограбили, – подумала Мэгги. – Придется снова вытаскивать его из очередной депрессии. А грабитель, если и побывал здесь, то давно ушел». Мэгги вошла, включила свет, прошагала по коротенькому коридору до спальни, протянула руку в комнату и включила свет. С их злополучного утра здесь не изменилось ничего. Кровать оставалась незаправленной – верный признак того, что Тина пребывает в минорном настроении.

Странный, остро ощущаемый запах наполнял квартиру, но Мэгги решила разобраться с этим позже, как только убедится, что либо взлома не было, либо грабитель, оставивший двери открытыми, не причинил большого ущерба. Мэгги попятилась из спальни, чтобы проверить ванную, где также не увидела ничего необычного, и направилась в гостиную.

Футах в шести от комнаты она застыла на месте. В тусклом свете из коридора она увидела неясные очертания мужчины на одном из маленьких стульев с деревянной спинкой, обычно расставленных вокруг обеденного стола Тины. Первой мыслью было, что она попала в ловушку хладнокровного грабителя, и сердце ее прыгнуло к горлу. Затем, когда глаза начали понемногу привыкать к темноте, она почти подсознательно поняла, что мужчина на стуле – ее любовник. Мэгги импульсивно подалась вперед, готовая ругать, затем приласкаться, затем успокаивать его. И в то мгновение, когда Мэгги открыла рот, чтобы произнести его имя, она наконец опознала запах, наполнявший всю квартиру, – это был запах крови. Она все еще двигалась вперед, и следующий неуверенный шаг приблизил ее настолько, чтобы она смогла разглядеть, что грудь Тины залита кровью, а ножки стула стояли в широкой темно-красной луже. Изо рта Тины торчало что-то белое, похожее на бейдж.

Вместо того чтобы закричать или развернуться, что почти мгновенно погубило бы ее, Мэгги сделала шаг вправо, в самую темную половину гостиной. Это чисто рефлекторное движение она ощутила так, словно не она сама, а какая-то неведомая сила увлекла ее в сторону, чтобы увести из прямоугольника света, падавшего из коридора. Забившись под обеденный стол в дальнем правом углу гостиной, она села на корточки, слишком напуганная увиденным и собственным маневром, чтобы предпринять хоть что-то, кроме как оглядывать комнату из своего убежища.

Должно быть, ужас невероятно потряс и обострил ее чувства. Очутившись под столом, в первые секунды Мэгги улавливала и распознавала каждый полутон языка улицы: радость в голосах, перекликающихся друг с другом, скрип тормозного барабана, даже стук трости по тротуару. И в паузах между этими прилетали звуки жуткие – капель крови, падающих в лужу у ног Пумо. И еще этот запах – сладковатый, тошнотворный, болезненный: запах концентрированного горя.

– Выходи, Дон, – прошептал мужчина, и Мэгги вновь ощутила только запах крови. – Давай поговорим.

Столб темноты отделился от двери и двинулся в комнату. Слабый свет из прихожей придал «столбу» очертания фигуры некрупного мужчины в темном пальто, которое было ему велико. Лица Мэгги не видела – лишь бледное пятно и волосы, возможно, такие же черные, как у нее самой, поскольку оставались неразличимы на фоне темноты позади него.

И тут он напугал ее, неожиданно захихикав:

– Ошибочка вышла. Откуда здесь взяться Дон. Не сердись.

Мягко и бесшумно мужчина продвинулся в комнату еще на ярд. В руке он держал жуткого вида нож с черной рукоятью. Затем он переместился на несколько футов в сторону, в тень, и замер.

Мэгги начала осторожно, дюйм за дюймом, выползать на четвереньках из-под стола и, достигнув края столешницы, собралась с духом, чтобы броситься к двери.

– Ну же, выходи, поговори со мной, – сказал он. – На все есть свои причины, и для этого причина имеется. Я не какой-нибудь сумасшедший, творящий беззаконие. Чтобы стоять здесь, прямо в центре мира, я преодолел тысячи миль. Мне очень важно, чтобы ты поняла это.

Он ненадолго умолк в темноте.

– Я человек, который всегда знает, когда что-то должно произойти. А это произойдет непременно. И ты встанешь и подойдешь ко мне. Тебе очень страшно. Ты чувствуешь запах крови. Это оттого, что уже произошло когда-то давно, и тебе необходимо понять, что то, что произошло тогда, было частью общей схемы, и ты тоже часть этой схемы. Достоен, «достоен агнец закланный»[109]. Он был воином, и я был воином, и меня призвали обратно, – мужчина шагнул ближе к центру комнаты. – Значит, этому суждено случиться. Встань и подойди ко мне.

Пока он разглагольствовал, Мэгги удалось движением плеч освободиться от пальто – оно бесшумно сползло на пол. Она прокралась обратно вдоль стола, обогнула стулья в дальнем его конце и очень медленно и неслышно поднялась на платформу.

Мужчина испугал ее, отступив на шаг в ее сторону.

– Я знаю, где ты. Под столом. Я мог бы сейчас подойти и вытащить тебя. Только я не стану. Хочу дать тебе шанс выйти самой. Как только покажешься, сможешь уйти. Ты же видишь, где я, – в задней части комнаты. Обещаю, что не двинусь с места. Просто хочу увидеть твое лицо, узнать, кто ты.

Мэгги разглядела, как он переложил нож в руке – кончик лезвия зажал между большим и указательным пальцами, рукоятка свисала вниз.

– Есть Слон, – проговорил он, – а справедливости в мировой системе нет. Справедливость придумали люди. Человечеству чуждо убийство, убийство под запретом, а коль скоро убийство под запретом, значит, разрешена любовь. Узри! Я открываю тебе тайну: я Муж скорбей и я любил Пумо-Пуму.

Мэгги начала пятиться с еще большей осторожностью. Она была уже совсем рядом с письменным столом и, когда, протянув руку назад, коснулась столешницы, заставила себя двигаться еще медленней, пока не нащупала край пустого глиняного горшка, который, она знала, стоял там. Когда-то в горшке росло крошечное деревце гибискуса, ее подарок. Деревце погибло от недостатка света и нашествия клещей примерно в то время, когда на кухне появились насекомые, и Пумо выбросил гибискус, а горшок оставил себе, пообещав Мэгги, что у них будет новый гибискус. С тех пор горшок так и стоит пустой у стола.

– Через минуту-другую мы встретимся и познакомимся. Вот в эту минуту, или в следующую, или в следующую после этой…

Он стоял уже совсем близко, футах в пяти от нее, как всегда готовый метнуть нож ей в спину. Мэгги сняла горшок с подставки, одним движением выпрямилась и подняла горшок над головой.

Мужчина оглянулся через плечо, уже начав реагировать, а Мэгги шагнула вперед и с неидеальной точностью опустила горшок. Она рыдала от ужаса. Реакция подвела его. Нагнувшись вбок, он оказался прямо под тяжелым горшком, и тот жестко врезался ему в голову. Раздался глухой удар, за которым почти сразу же последовал грохот разбивающегося об пол горшка и оглушающий треск, когда убийца Тины рухнул на кофейный столик и расколол его надвое, словно льдину.

Мэгги спрыгнула с платформы и пронеслась по комнате до того, как убийца Пумо выбрался из-под обломков стола. Рывком распахнув дверь, она сломя голову бросилась вниз по лестнице. Словно обладая способностью к обзору в триста шестьдесят градусов, Мэгги видела на стене свою огромную тень и рядом с ней – более темный силуэт, заполнивший дверной проем на верху лестницы. Несмотря на то что Мэгги почти летела, ей казалось, что она двигается с ужасающей медлительностью, – будто само время сковывает ее мышцы. Мужчина, должно быть, выронил нож, так как он не кидал его ей в спину. Мэгги выскочила на улицу, слыша топот его ног по лестнице.

И снова Мэгги полетела – к уличному шуму, огням, к людям. Она совсем не замечала холода.

Едва добравшись до угла Западного Бродвея, она рискнула оглянуться через плечо. Сцена за ее спиной показалась ей плоской и искусственной, как театральные декорации. Входная дверь в квартиру Пумо оставалась распахнутой настежь, и свет, проливавшийся на тротуар, смешивался и таял в луже желтого света уличного фонаря. Несколько пешеходов обернулись и, когда Мэгги пробежала мимо них, проводили ее взглядами. А посреди суеты и света Гранд-стрит скользила черная тень мужчины – невидимая, мало-помалу приближающаяся к девушке, используя прохожих, как прикрытие. Мэгги резко наклонила голову вперед, судорожно глотнула обжигающий холодом воздух и изо всех сил постаралась превратиться в маленькую черную линию, проносящуюся над тротуаром.

Она побежала вдоль квартала, руки в рукавах тонкой блузки работали как поршни, колени поднимались и опускались. «Жми, детка!» – весело подбодрил ее чернокожий мужчина, когда она пронеслась мимо: по-видимому, охвативший ее ужас почти не отражался на ее лице. Когда в боку невыносимо закололо и она задышала в такт своим шагам, Мэгги услышала, как ноги преследователя мягко и ритмично ударяются о тротуар невдалеке за ее спиной. Он настигал ее.

Наконец до метро осталось бежать всего квартал. Лицо заливал пот, в бок словно воткнули раскаленную скобу, но локти так же ритмично работали, а колени поднимались и опускались. Юнцы, все еще занимавшие середину тротуара, увидели, как она мчится к ним, и неимоверно взбодрились.

– Косоглазенькая!

– Крошка, ты вернулась!

Широко улыбающийся парень в толстовке с надписью Fila пританцовывал перед ней, делая руками широкие жесты «иди ко мне». Толстая золотая цепочка с именем, выгравированным буквами размером с передние зубы, подпрыгивала у него на груди. Мэгги что-то кричала, и парни пытались сблизиться с ней, но когда она оказалась в нескольких ярдах от парня, он увидел ее лицо и отпрянул в сторону.

– Убийство! – пронзительно закричала она. – Остановите его!

Ни на секунду не замедляясь, Мэгги уже летела вниз по ступеням, двигаясь так, будто гравитации не существовало. Сверху из-за спины прилетели крики и звук падения. Прежде чем ступени закончились, Мэгги услышала шум прибывающего на станцию поезда и через мгновение уже вновь бежала по горизонтальной поверхности. Человек пятнадцать находилось на станции, еще столько же или около того ожидали на платформе. С верхней части лестницы все еще доносились голоса. Справа от нее остановился поезд и со скрипом распахнул двери. Мэгги продолжила пробираться сквозь толпу, а когда дошла до турникета, сделала вид, будто опустила жетон, а сама быстро и незаметно прошмыгнула под неподвижной штангой ограждения. Преодолев таким образом турникет, она рискнула еще раз оглянуться и увидела лишь стену людей, спешащих к поезду. Через мгновение за спиной мужчины в черном пальто возникла и растаяла серая тень, Мэгги даже почудилась улыбка на лице преследователя, когда тень двинулась к ней. Существо бесшумно и как будто радостно подпрыгивало на ходу, и она, ускорившись, преодолела последние несколько ярдов, отделявших ее от ожидающего поезда.

Мэгги вбежала в вагон и метнулась к ближайшему окну – двери между тем закрылись. Мужчина в черном пальто как раз приближался к турникету, а из-за его спины снова возникла и растаяла серая тень и потекла-заскользила между мужчинами и женщинами, ожидающими выхода на платформу, ухмыляясь ей и пританцовывая, – сама почти не видимая, но видящая ее… В это мгновение поезд тронулся.

Мэгги рухнула на сиденье. Через некоторое время осознала, что вся дрожит. «Он убил его», – напомнила она самой себе. Когда она повторила эти слова, несколько сидевших рядом человек поднялись со своих мест и перешли в другой конец вагона. Мэгги сейчас казалось, что то, что убило ее любимого и преследовало ее до станции, – не человек, а некая сверхъестественная сила, ухмыляющаяся злобная тварь, способная изменять свою форму и становиться невидимой. Единственным доказательством человеческой сущности твари был звук, с которым горшок встретился с ее головой, и как она растянулась, рухнув на стеклянный столик Пумо. Волна тошноты и неверия в случившееся охватила Мэгги, и она разрыдалась. Тыльной стороной ладони смахивая слезы, она наклонилась и посмотрела на свои туфли. Крови не было даже на подошвах. Ее снова передернуло; она проревела весь остаток долгой дороги к центру города. Слезы безудержно текли по ее лицу, когда она пересаживалась с поезда на поезд. Она чувствовала себя как побитое животное, возвращающееся домой. Порой она вскрикивала в те моменты, когда ей казалось, что она мельком увидела сумасшедшего призрачного убийцу Тины, крадущегося за спинами людей, держащихся за ременные петли в вагоне, но когда люди расступались или уходили, выяснялось, что никто за ними не прятался: серая тень таяла снова.

На Сто двадцать пятой улице она сбежала вниз по ступенькам, прижимая руки к груди, чтобы хоть чуть-чуть согреться. «Вот сейчас, – подумала она, – слезы замерзнут, и лицо покроет ледяная маска».

Она распахнула двери помещения на первом этаже, где находилась церковь генерала, и скользнула внутрь так тихо, как только могла. Тепло и аромат горящих свечей мгновенно окутали ее, и она едва не лишилась чувств. Генералова паства спокойно и солидно сидела на стульях. Мэгги остановилась у входа: вся дрожа и обхватив себя руками, она не знала, что делать дальше. Очутившись здесь, она даже не понимала, зачем вернулась в крохотную, залитую светом свечей церковь. Слезы катились по ее лицу. Генерал наконец заметил Мэгги и приподнял бровь с добрым вопросительным, не без доли тревоги, взглядом. «Он не знает… – подумала Мэгги, по-прежнему обнимая себя руками, дрожа и беззвучно плача. – Как же он может не знать?» В этот момент Мэгги, словно очнувшись, осознала, что там, в своей квартире, все еще сидит на стуле мертвый Тина Пумо, и никто, кроме нее и убийцы, об этом не знает. Надо звонить в полицию.

9

В половине первого ночи, еще не зная об этих событиях, которые вскорости приведут его обратно в Нью-Йорк, Майкл Пул уже второй раз за день вышел из Банг Лук – переулка, в котором располагались цветочный рынок и комнаты Тима Андерхилла, – и повернул на север по Чароен-Крунг-роуд. Улицы казались перегруженными еще больше, чем накануне вечером, и при нормальных обстоятельствах даже такой горячий энтузиаст пеших прогулок, как доктор Пул, вне всякого сомнения подошел бы к проезжей части, поднял руку и сел бы в первую остановившуюся перед ним машину такси. Влажная жара все еще владела городом, его гостиница была в двух-трех милях, а Бангкок не слишком подходил для долгих пеших прогулок. Но эти обстоятельства никак не назовешь нормальными, к тому же доктору Пулу никогда не приходило в голову запереть себя в машине по пути в свою постель. В любом случае, ложиться спать он не спешил – он знал, что уснуть не сможет. Он только что провел чуть больше семи часов с Тимоти Андерхиллом, и ему необходимо было время как на то, чтобы подумать, так и на то, чтобы просто прогуляться, ни о чем не думая. По большому счету, за эти семь часов мало что произошло: двое мужчин разговаривали за напитками на террасе; продолжая разговаривать, они отправились на тук-туке в «Золотой дракон» на Сухумвит-роуд, отведали превосходной китайской стряпни, продолжая беседу; на другом тук-туке вернулись в маленькую комнату над «Джимми Сиамом» и все говорили, говорили, говорили. Вот и сейчас голос Тима Андерхилла все еще звучал в ушах Майкла Пула: ему даже казалось, будто он шагает в такт словам во фразах, произносимых этим голосом.

Андерхилл был замечательным. Замечательным человеком с ужасной жизнью, замечательным человеком с ужасными привычками. Он был ужасен и в то же время – удивителен и прекрасен. (За эти семь часов Майкл выпил больше, чем обычно, но алкоголь только воодушевил и согрел его, лишь немного сбив с толку.) Пул чувствовал, что он тронут, потрясен, даже в каком-то смысле благоговеет перед своим старым товарищем – благоговеет перед тем, чем тот рисковал и что преодолел. Но более того, Андерхилл его убедил. Было абсолютно ясно, что Тим Андерхилл – не Коко. Весь их разговор подтверждал то, что почувствовал Пул на террасе, услышав первые слова Андерхилла.

Несмотря на все потрясения своей жизни, Тим Андерхилл практически не переставал думать о Коко, размышляя и удивляясь этой фигуре анархичной мести: он не только опередил в решении этой проблемы Гарри Биверса, но и конкретно разъяснил поверхностность методов Биверса. Пул брел на север по темному бурлящему городу, со всех сторон окруженный спешащими равнодушными людьми, и чувствовал, насколько он согласен с Андерхиллом. Восемь часов назад доктор Пул шел по шаткому мосту и чувствовал, что идет на новый компромисс со своей профессией, своим браком и, прежде всего, смертью. Это было почти так, как если бы он наконец взглянул на смерть с достаточным уважением, чтобы постичь ее. Он стоял перед ней с открытым сердцем, распахнув душу, – совсем не «по-докторски». Благоговение и ужас были необходимы – такие мгновения восторженного осмысления со временем меркнут, оставляя лишь чистые капли «перегонки» воспоминаний, но Пул помнил резкий, злой, отчетливый вкус реальности и свою покорность перед ней. Что убедило его в невиновности Андерхилла, так это ощущение, что в течение многих лет, в книге за книгой, Андерхилл по сути перелезал через перила и преодолевал ручей. Он распахнул свою душу. Он сделал все возможное, чтобы взлететь, и Коко фактически подарил ему крылья.

Андерхилл летел столько, сколько хватило сил, и если бы он потерпел катастрофу, то жесткая посадка могла бы стать лишь одним из последствий полета. Пьянство и наркотики, все его эксцессы – все это было не для того, чтобы продлить полет, как тотчас предположили бы Биверс и ему подобные, а для того, чтобы притупить боль и отвлечь человека, который зашел так далеко, как только смог, и все равно потерпел неудачу, не долетел. Андерхилл зашел дальше, чем доктор Пул: Майкл использовал свои разум, память и любовь к Стейси Тэлбот, бережно обернувшей, словно слой бинтов, его старую любовь к Робби, – Андерхилл же до последней капли использовал свое воображение, а воображение было его всем.

Это, как и многое другое, выплеснулось на террасе, во время их ужина в шумном, праздничном огромном китайском ресторане и в немыслимом беспорядке маленькой квартиры Андерхилла. Тим рассказывал о себе, не соблюдая никакой хронологии, и печальные подробности жизни писателя зачастую уводили мысли Пумо от Коко. Жизнь Тима напоминала череду лавин. В настоящее время, однако, он жил в спокойствии и делал все возможное, чтобы снова начать работать.

– Знаешь, это как учиться ходить заново, – признался он Майклу. – Я спотыкался, падал… Мышцы ныли, и казалось, все тело работает не так, как надо. В течение восьми месяцев если я, прокорпев шесть часов, писал хотя бы один абзац, я считал, что день задался.

Он написал странную повесть под названием «Голубая роза». Он написал еще более странную повесть под названием «Можжевельник». Сейчас он писал диалоги с самим собой, вопросы и ответы, и вовсю шла работа над очередным романом. Он дважды видел девушку, производившую неземной шум и всю в крови бежавшую по улице ему навстречу. Девушка та была частью ответа, – сказал он Майклу. Потому он ее и видел. Она была вестником близости «конечных пределов». Коко был для Андерхилла способом возвращаться в Я-Тук, как и видение панически бегущей по городской улице девушки, как и все, что он написал.

– Хуже всего, – говорил Тим Андерхилл Майклу в «Золотом драконе», – что Коко – это первостатейный отморозок, ублюдок Виктор Спитальны. Я все просчитал. Один из «номеров» Коко сотворил я, еще один – ты и, думаю, Конор Линклейтер – автор третьего…

– Да, он один, – сказал Майкл. – Я тоже один… Ты прав.

– Нет, без дураков, думаешь, по тебе не видно было? Ты уж точно не мясник по натуре. По моим рассуждениям, это мог быть только Спитальны. Если, конечно, не ты или Денглер, что в равной степени маловероятно.

– Я прилетел в Бангкок, чтобы узнать по возможности все о последних днях жизни Денглера: я думал, это может дать мне импульс – снова начать писать. И тут, друг мой, начался ад кромешный. Стали гибнуть журналисты. На что вы с Биверсом и обратили внимание.

– В смысле – журналисты? – простодушно спросил Майкл.

Андерхилл на мгновение уставился на него с открытым ртом, а затем разразился смехом.

Майкл подошел к широкому и запруженному транспортом пересечению Чароен-Крунг-роуд с Суваронг-роуд и остановился на мгновение в напоенной влагой жаркой ночи. Воспользовавшись ресурсами нескольких провинциальных библиотек и книжных магазинов Бангкока, Тим Андерхилл обнаружил то, чего не увидел Гарри Биверс с помощью научного сотрудника и обширной библиотечной системы. У Пула перехватило дыхание при мысли о том, что Биверс мог не заметить, даже отрицать связь между жертвами.

Потому что связь эта подвергала их всех опасности. Андерхилл был уверен, что Спитальны следил за ним как в Сингапуре, так и в Бангкоке.

Пару раз Тиму казалось, что за ним наблюдают, и с тех пор ощущение слежки за собой не оставляло его. В «Золотом драконе» он рассказывал Майклу:

– Как-то раз, через несколько недель после того, как в Сингапуре обнаружили тела, я спустился на улицу и сразу почувствовал странное: будто что-то очень плохое, но имеющее отношение ко мне, прячется где-то рядом и наблюдает за мной. Как будто у меня был брат – скверный, опустившийся, – который вернулся после долгого отсутствия и собирался превратить мою жизнь в ад, прежде чем вновь уехать восвояси. Я огляделся, но увидел лишь продавцов цветов и, как только немного прошел по улице, понял, что неприятное чувство отпустило.

Позже, в своей захламленной комнате с приколоченными к стене масками демонов, заляпанным зеркалом и соломкой цвета слоновой кости на столе перед ним, Тим продолжил рассказывать:

– Помнишь, я рассказывал тебе, как вышел на улицу и почувствовал, будто за мной следят, будто что-то плохое вернулось ко мне из прошлого? Разумеется, я в первую очередь подумал о Спитальны. Ничего, однако, не произошло – он словно растаял, и все. Ну, так вот, два дня спустя и через несколько дней после того, как здесь были убиты французы, меня вновь охватило то же чувство, когда я находился на Фат-Понг-роуд. Однако на этот раз оно было куда острее: я точно знал, что мне не показалось. Сначала я обернулся, почти уверенный, что он за моей спиной и я наконец его увижу. Я развернулся. Но не увидел его – ни за моей спиной, ни за спинами людей, что шагали позади меня. Но вот что я тебе скажу: кое-что странное я все же заметил. Трудно подобрать верные слова, даже мне, но впечатление было такое, будто далеко позади по улице удалялось от меня нечто похожее на серую тень, и тень эта лавировала между людьми – которых, кстати, я видел отчетливей… Нет, «лавировала» не совсем то слово, поскольку ее движения казались более… энергичными, оживленными. Тень танцевала от одного к другому, взад-вперед за спинами прохожих и при этом нагло ухмылялась мне. Видел я все это мельком… В общем, кто-то там двигался дерзко, быстро и как бы веселясь и ликуя, – а потом исчез. Меня чуть не стошнило.

– А что ты намерен предпринять? – спросил Пул. – Нет желания вернуться в Америку? Я считаю себя морально обязанным сообщить Конору и Биверсу, что встречался с тобой, вот только не знаю, как ты к этому отнесешься.

– Поступай, как считаешь нужным, – ответил Андерхилл. – Но подозреваю, что ты хочешь выволочь меня из моей конуры за волосы, а я не уверен, что хочу из нее вылезать.

– Тогда не вылезай! – воскликнул Майкл.

– Но быть может, мы можем как-то помочь друг другу, – сказал Андерхилл.

– Я могу встретиться с тобой завтра?

– Ты волен делать все, что захочешь, – ответил Андерхилл.

Преодолевая последние двести ярдов до отеля, Майкл Пул размышлял, как бы поступил он, заметь у себя за спиной танцующую серую тень безумца. Привидится ли ему то, что, вероятно, привиделось Андерхиллу? Развернется ли он, чтобы дать отпор? Виктор Спитальны, первостатейный отморозок, изменил их жизни. Мгновение спустя Майкл понял, что Гарри Биверс, возможно, в итоге все-таки получит свой мини-сериал: Спитальны внес несколько новых ярких штрихов в замысел Биверса. Но неужели ради этого Майкла занесло сюда, так далеко от Вестерхольма?

Это был один из самых простых вопросов, которые Пул когда-либо задавал себе, и к тому времени, когда он поднимался по лестнице в свой отель, он решил пока никому не сообщать, что нашел Тима Андерхилла. Он даст себе один день, прежде чем поговорить с Конором и вызвать Биверса. Как бы то ни было, проходя мимо стойки регистрации, он заметил, что Конора все еще нет. «Пусть повеселится от души», – мысленно пожелал ему Майкл.

Часть пятая. Море забвения

23. Робби с фонарем

1

Через два дня мир словно вывернули наизнанку. Внезапность событий и поспешность приготовлений настолько потрясли Пула, что сейчас, неся две бутылки пива «Сингха» к столику в баре аэропорта – где сидел, хлопая глазами и наблюдая за его приближением, Конор, – он по-прежнему не мог решить для себя, что он вообще обо всем этом думает.

Андерхилл должен был лететь с ними, и во взгляде Конора на Майкла, когда тот шел к нему из переполненного бара «только для пассажиров», читалось затаенное сомнение в том, что писатель доберется до аэропорта вовремя. Конор ничего не сказал, когда Майкл поставил пиво на стол и опустился на стул рядом. Он наклонился вперед, будто желая разглядеть что-то на полу, и лицо его все еще оставалось белым от шока, вызванного тем, что произошло в Нью-Йорке в то время, как они совершали свои «индивидуальные экскурсии» по Бангкоку. Конор до сих пор выглядел так, будто его только что разбудил сильный шум.

Майкл с удовольствием глотнул крепкого холодного, горького тайского пива. Что-то приключилось с Конором две ночи назад, но он не стал это обсуждать. Майклу показалось, что Конор выглядел так же, как Андерхилл, пытавшийся припомнить некоторые фразы, написанные в его диалогах с самим собой. Пул предположил, что эти вопросы и ответы были, образно говоря, способом вернуть к жизни вышедший из употребления двигатель. Андерхилл заново учился работать. По ходу дела он описал то, что называл «всеохватывающим» чувством. По словам Андерхилла, оно имело отношение к «близости конечных вещей».

– О чем задумался, Майки? – спросил Конор.

Пул лишь покачал головой.

– Разомну-ка я ноги. – Конор вскочил и пошел к выходу на посадку, через который проходили пассажиры местных и международных рейсов. Оставалось пятьдесят минут до вылета, задержанного, по объявлению официального представителя авиакомпании, на час. Конор покачивался с пятки на носок и внимательно рассматривал проходящих через ворота, но вскоре так разнервничался из-за отсутствия Андерхилла, что резко развернулся и принялся изучать витрину магазина сувениров. У входа в магазин беспошлинной торговли спиртным он посмотрел на часы, бросил еще один взгляд на вновь прибывших и нырнул внутрь.

Десять минут спустя он появился с желтым пластиковым пакетом, плюхнулся на свое место рядом с Пулом и сказал:

– Думал, вот сейчас зайду в магазин, и он появится. – Конор уныло рассматривал таиландцев, американцев, японцев и европейцев, набивающихся в зал международных вылетов. – Надеюсь, Биверс попал на свой рейс.

Гарри Биверс должен был вылететь из Тайбэя в Токио, где пересесть на рейс компании «Джапан Эйрлайнз», который доставит его в аэропорт Сан-Франциско часом позже прибытия их рейса. А из Сан-Франциско в Нью-Йорк они должны будут лететь уже все вместе. Первой реакцией Биверса на известие о гибели Пумо было замечание, что этот засранец был бы сейчас жив, если бы поехал с ними, а не остался бегать за своей девчонкой. Отрывисто и нетерпеливо он задавал вопросы о том, когда именно они собираются сесть в Сан-Франциско и почему не могут дождаться его возвращения в Бангкок. Он пребывал в бешенстве, он считал несправедливым, что Тима Андерхилла нашли Пул и Линклейтер: ведь идея принадлежала ему, значит, ему и должна была достаться победа.

– Убедитесь, что он сел в самолет, – наставлял их Гарри. – И не позволяйте ему врать вам.

Пул заострил его внимание на том, что Андерхилл никак не мог убить Тину Пумо.

– Тина жил в Сохо, – возразил Биверс. – Разуй глаза, а? И занимался он ресторанным бизнесом. Много ли торговцев кокаином живут в Сохо? Все может обстоять не так, как выглядит.

Конор допил пиво, снова подскочил, чтобы взглянуть на прибывающих пассажиров, и вернулся. К этому времени свободных мест в зале не осталось, и вновь прибывшие либо уселись на полу, либо бродили вдоль широких проходов перед магазинами беспошлинной торговли. По мере заполнения зал стал походить на сам Бангкок: люди сидели на стульях или развалились на пустых участках пола, воздух казался горячим, прокуренным, отовсюду неслось: «Крэп, крэп, кроп, кроп!»

После долгой трескучей очереди на тайском по трансляции, в которой Пулу послышалось знакомое «Сан-Франциско», Конор снова вскочил проверить табло вылета. Их рейс вновь перенесли – до отправления оставалось пятьдесят пять минут. Если не задержат еще раз, то они приземлятся в Сан-Франциско в одно время с Биверсом, который никогда не простит им того, что оставили его с носом. Наверняка Гарри рисовал себе, как организует погоню по улицам, с полицейскими сиренами и перебежками по крышам, завершающуюся триумфальным надеванием наручников на злодея и сенсационным заявлением прессе о том, как Андерхилл убил журналистов и организовал убийство Пумо. Биверсу все виделось в рамках автомобильных погонь и жестких юридических формулировок.

Пул чувствовал страшную усталость. Прошлой ночью он почти не сомкнул глаз. Он позвонил Джуди, и та вкратце сообщила ему новость о смерти Пумо.

– Кто бы это ни сотворил, – сказала она, – предполагается, что это дело рук того же, кто убил человека в библиотеке. А, так ты еще не слышал об этом? – не в силах сдержать в голосе удовлетворение, она посвятила мужа в обстоятельства смерти доктора Майер-Холла.

– А почему они думают, что это дело рук того же человека?

– Свидетели. Две китаянки видели Тину у стеллажей библиотеки за несколько минут до того, как обнаружили труп. Они узнали его, когда увидели утренние газеты с его фотографией. Все это было в новостях. Тина попал в подозреваемые, его искали, а эти две женщины видели, как он выходил из архива библиотеки. По-моему, достаточно очевидно, что на самом деле произошло.

– И что же на самом деле произошло?

– Тина заблудился среди стеллажей (одному богу известно, что он забыл в библиотеке) и случайно увидел, как убивали библиотекаря. Пумо сбежал, а этот сумасшедший выследил его и убил. Все очевидно… – она сделала паузу. – Мне очень жаль, что так жестко оборвала ваши увеселения.

Майкл спросил, звонит ли по-прежнему ей аноним.

– В последнее время он все твердит, что масло ничем не заменишь или что-то в этом роде. Я просто сразу стираю сообщения, которые он оставляет. Похоже, ему в детстве кто-то с утра до вечера вбивал в голову всякую чушь. Держу пари, что в детстве его крепко обижали.

Они свернули разговор довольно быстро.

На мгновение Майкл Пул увидел перед собой Виктора Спитальны – невысокого, широкоплечего, темноволосого, с бегающими черными глазами под узким лбом с «вдовьим мыском», маленьким влажным ртом и острым подбородком. В восемнадцать лет вокруг Виктора Спитальны была им же самим возведенная этакая психическая стена. Если кто-то приближался к нему, он останавливался и ждал, пока человек не отойдет достаточно далеко, чтобы он, Виктор, мог чувствовать себя в безопасности. Возможно, он решил убить кого-нибудь и дезертировать вскоре после того, как услышал рассказ Тима Андерхилла о пехотинце Бисли.

Возможно, из-за каких-то сказанных женой слов Пул подумал, что стоило бы съездить в Милуоки и взглянуть на те места, где вырос Виктор Спитальны. А Милуоки – это Монро Андерхилла, штат Иллинойс, где Хэла Эстергаза настигла судьба. Если Андерхилл все же появится в аэропорту, возможно, ему захочется отправиться в это фантастическое путешествие и заглянуть в детство одного из своих персонажей.

И тут Майкл услышал, как ахнул Конор, и мгновением спустя все это вылетело у него из головы. Он смотрел на Тима Андерхилла, который шел к ним, неся под мышкой перевязанную бечевкой коробку, в одной руке – кожаный ранец, а в другой – футляр со старинной портативной пишущей машинкой и объемистой пластиковой сумкой. Полы ситцевого пиджака свободного покроя развевались за его спиной. Он выглядел поразительно «другим» – в следующее мгновение до Майкла дошло: Андерхилл постригся.

– Решился все-таки, – сказал Майкл.

– Я буду несколько стеснен в средствах, – сообщил Андерхилл, – пока не закончу книгу. Не мог бы кто-нибудь из вас, джентльмены, угостить меня колой?

Конор вскочил со стула и поспешил к бару.

2

Этот полет напоминал пародию на их вылет на Восток: Тим Андерхилл сидел у иллюминатора, вместо Гарри Биверса, Конор – посередине, Майкл – в проходе. Салон был полон туристов. Майкл с грустью вспоминал блестящие волосы и ямочки на щечках Пун Инь: на сей раз авиакомпания была американской, а стюардессы – высокими женщинами с профессионально отстраненными лицами. И пассажиры – не педиатры, а в большинстве своем молодые люди, которых можно было бы разделить на две категории: сотрудники многонациональных корпораций, читающие «Мегатрендз» и «Уан-минит менеджер», и семейные пары с детьми или без, одетые в джинсы и рубашки. В их возрасте Майкл читал Германа Гессе и Карлоса Кастанеду, но на мягких обложках пухлых книжек, которые они доставали из своих рюкзаков, красовались имена Джудит Кранц и Сидни Шелдон либо незнакомых дам с тройными именами на фоне окутанных туманами замков и тоскующих единорогов. В 1983 году богема – если эти люди считали себя ее представителями, – была не слишком литературно образованной. Да все с этим нормально, размышлял Майкл. Он ведь тоже почитывал книги в самолетах. Конор вообще ничего не читал. Андерхилл выложил на столик толстую книгу в мягкой обложке, выглядевшую так, будто до него она прошла через руки как минимум троих.

Майкл вынул из своей дорожной сумки «Послов» – роман Генри Джеймса, навязанный ему Джуди. Он с удовольствием читал его в Вестерхольме, но, подержав сейчас в руках, понял, что читать желания нет совсем. Сейчас, когда они действительно находились в воздухе, он никак не мог представить себе, к чему же он возвращается.

Черное небо за иллюминаторами пронизывали ожесточенные, неземные бордово-фиолетовые полосы-подтеки. Вполне подходящее небо, подумал Майкл: оно будто втягивало их в мир Коко, где ни один шаг, ни один жест не мог считаться обыденным, где ангелы пели, а демоны неслись по длинным коридорам.

Конор поинтересовался у стюардессы, покажут ли им фильм.

– Как только закончится обед. Мы покажем новый фильм про Джеймса Бонда «Никогда не говори „никогда“».

Ухмылка Конора, похоже, обидела стюардессу.

– Да это он по поводу одного нашего знакомого, – попытался оправдаться Майкл. Ему не хотелось называть Биверса другом даже стюардессе, которая никогда с ним не встретится.

– Але, – насмешливо проговорил Конор, – я детектив отдела убийств из Нью-Йорка, я важная шишка, я еще один «Агент ноль-ноль-семь».

– Ваш друг – детектив отдела убийств в Нью-Йорке? – спросила Майкла девушка. – Тогда, должно быть, у него полно работы в эти дни. Неделю или две назад в аэропорту Кеннеди зарезали парня, – она заметила, что ее слова неожиданно вызвали внимание, и добавила: – Какого-то воротилу, летевшего одним из наших рейсов. Моя подруга частенько работает в первом классе на рейсах Сан-Франциско – Нью-Йорк; так вот, она сказала, что он был их постоянным клиентом. – Девушка сделала паузу. – По мне, так он был тем еще придурком… – Еще одна пауза. – В газетах писали, погибший был яппи, но, думаю, они его так назвали, потому что он был просто молодым-зеленым с кучей денег.

– Что значит «яппи»? – спросил Андерхилл.

– Молодой-зеленый с кучей денег, – пояснил Пул.

– Девушка в сером фланелевом костюме и «Рибоком» на ножках, – сказал Конор.

– А что такое «Рибок»? – спросил Андерхилл.

– Его убили в аэропорту Кеннеди после того, как он прилетел рейсом из Сан-Франциско? – спросил Пул.

Стюардесса кивнула – высокая блондинка, на бейджике значилось имя Марни, и глаза ее смотрели лукаво и энергично.

– Моя подруга Лиза рассказала, что видела его регулярно, пару раз в месяц. Мы с ней раньше встречались, тусили вместе, но в прошлом году она переехала в Нью-Йорк, и теперь мы общаемся только по телефону. Но об этом она мне все рассказала, – Марни с любопытством покосилась на Конора: – Вы позволите сказать вам кое-что.

Конор кивнул. Марни наклонилась и зашептала ему на ухо.

Пул услышал, как Конор едва не задохнулся от удивления, затем так громко захохотал, что сидевшие перед ним оборвали разговор.

– Ладно, не прощаюсь, ребята, – бросила Марни и потолкала свою тележку вперед по проходу.

– И что это было? – спросил Майкл. Лицо Конора залилось краской. Тим Андерхилл одарил Пула улыбкой ящерицы, сделавшись похожим на Уильяма Берроуза, очень мудрого и скучного, как пустыня.

– Да так, ничего.

– Она тебя клеила?

– Не совсем. Отвали.

– Марни решила тряхнуть стариной, – сказал Андерхилл.

– Смени пластинку.

– Ладно. А теперь послушайте, что я скажу, – заговорил Майкл. – Некто летевший рейсом из Сан-Франциско в Нью-Йорк был убит в аэропорту Кеннеди. Спитальны мог прилететь в Сан-Франциско и пересесть на рейс до Нью-Йорка – в точности как это сейчас делаем мы.

– Притянуто за уши, – возразил Андерхилл. – Но не лишено интереса. Кстати, как звали подругу стюардессы? Ту, что знала убитого?

– Лиза, – подсказал Конор; лицо его все еще алело.

– Интересно, а Лиза, случаем, не заметила, чтобы кто-нибудь разговаривал с этим человеком?

В начале фильма «Никогда не говори „никогда“» Джеймса Бонда отправляют в санаторий. Каждые десять минут кто-то новый пытается его убить. Хорошенькие медсестрички делят с ним постель. Красивая женщина снимает со своей шеи змею и бросает ее в окно его машины.

Когда Марни вернулась, Пул спросил ее:

– Как фамилия вашей подруги?

– Майо. Как в Ирландии. Как «Хеллманс».

Тоже притянуто за уши, как и Бангкок. И Вестерхольм. Жизнь в целом штука надуманная.

– А вы знали, – спросил Андерхилл, – что в Бангкоке можно заплатить около шестидесяти баксов и спуститься в подвал посмотреть, как мужчина убивает девушку? Сначала избивает ее. А потом приканчивает. Ты смотришь, как она умирает, и шагаешь домой. – Конор снял наушники и в упор посмотрел на Андерхилла. – Я думал, ты знаешь… Ходил туда?

Конор молчал.

– А ты? – наконец выдавил он.

Андерхилл покачал головой.

– Да ладно, не гони.

– Никогда. Только слышал об этом.

– Не ври, старина.

– Я не вру.

Конор нахмурился.

– Сдается мне, ты познакомился с интересными людьми, – сказал Андерхилл. – Хочу кое-что вам рассказать.

3

Как умер Денглер (2):

Видели бы вы капитана Батчитараяна, его кабинет, его стол, его лицо…

Тело было жутко изувечено. Пахло смертью и лизолом. Свет лампочки над исцарапанной металлической поверхностью стола падал сначала на его аккуратные коричневые руки, затем как бы сам по себе качнулся вверх и больно плеснул мне в глаза. Да, именно его люди отреагировали на «почти-бунт», если можно так выразиться, в районе Патпонга в тот день, именно в тот день, и именно он, сержант Батчитараян, руководил транспортировкой изувеченного тела в городской морг. Именно он вытащил солдатский жетон из кровавого месива на груди погибшего. Это было отвратительно, вспоминать противно, а воспоминание о трупе белого американца еще противнее. Лежавшее перед ним тело вызывало острую неприязнь еще и своей причастностью к какой-то тайне.

В его практике бывали и другие – другие американцы, которые, отправившись в отпуск на отдых и восстановление, сходили с ума. За два года до смерти Денглера сержант Уолтер Хоффи зарубил несколько посетителей бара «Секс-секс», после чего вышел на улицу и убил зазывалу массажного салона. Тихоня, любивший цитировать Библию мальчишка из Оклахомы по имени Марвин Спрингуотер, зарезал трех маленьких мальчиков, прежде чем его насмерть сбило машиной на Сукхумвит-роуд.

Так что неприязнь офицера имела под собой некоторые основания.

Его интересовало, откуда стало известно о ребенке. Ребенок существовал, но его так и не нашли либо не опознали.

Разве вы спрашивали не о ребенке?

Вопросы о ребенке привлекли внимание капитана.

К счастью, она закричала, эта неизвестная девочка. Она и двое мужчин находились в узком переулке. Ее крики привлекли внимание. Она не переставала кричать, даже когда вырвалась из переулка.

Девочку никто не знал. Она была не местной. Этого следовало ожидать, ведь Патпонг – не жилой район. Ясно, однако, было то, что она не барменша и не работница массажного салона – и ясно это было всем, кто видел, как она выскочила из темного переулка и с криками побежала по улицам. Не тайка. Возможно, камбоджийка, или китаянка, или вьетнамка.

Предположительно, молодые солдаты этого не знали. Предположительно, для молодых солдат все юные азиатские женщины на одно лицо.

И вот толпа мужчин, случайно оказавшихся в тот день и в том конкретно квартале на Фат-Понг-роуд, набросилась на американского солдата – набросилась на них обоих; один убежал, а второго растерзали.

– И знаете, кто из них невиновен? – спросил капитан.

Девочка невиновна. И невиновна толпа.

Итак, один солдат пал жертвой толпы, а может, и второй тоже. Свидетели говорили об этом довольно туманно. Свидетели видели только бегущую девочку и в нападении на солдат, само собой, не участвовали.

– Тысячу лет назад, – говорил капитан, – эта история могла бы стать великой эпопеей. Невинная девушка, напавший на нее растерзан охваченной праведным гневом толпой. Четыреста лет назад это стало бы легендой, воспетой в песне, и эту песню знал бы каждый ребенок на юге Таиланда. И та убегающая, исчезнувшая девочка – она, возможно, могла исчезнуть туда, в легенду и песню… А теперь о ней не напишут ни романа, ни рок-н-ролльной песенки, ни даже комикса.

За месяц до этого разговора с капитаном Тимоти Андерхилл стоял на Фат-Понг-роуд и смотрел на бегущую ему навстречу девочку. Он был абсолютно «чист» уже почти девять недель. Он пытался писать – пытался наконец-то начать роман, в голове оживали росточки нового сюжета: что-то о мальчике, которого вырастили в сарае за домом, как животное. Он не брал в рот спиртного уже три месяца. Он услышал крики, звучавшие так, будто у рта девочки был микрофон. Он увидел ее окровавленные ладони и забрызганные кровью волосы. Она неслась прямо на него, раскинув руки и открыв рот. Никто, кроме него, не видел ее.

Андерхилл рыдал, застыв на тротуаре, не замечаемый проталкивающимися мимо него людьми. Он снова был здесь. Он жил. Он обрел себя.

Я пошел домой, рассказывал он Пулу. И сел писать повесть «Голубая роза». Я работал над ней шесть недель. После нее я написал повесть такого же объема «Можжевельник». На нее ушел месяц. Вот с тех пор я и пишу.

Вы и вправду думали, что я опоздаю на самолет?

После того как я видел ее, я должен был следовать сюжету и увидеть все остальное. Это больше не придет ко мне. Ко мне должны были прийти вы или он, но не это. Я не знал, что жду либо вас, либо Коко, но именно это я и делал – ждал…

4

Начали крутить второй фильм, но Пул закрыл глаза еще до появления титров на экране.

Он вел свою машину по темной дороге, нескончаемо раскручивающейся куда-то в пустынную глушь. В пути он уже много дней. Непостижимым образом Майкл сознавал, что сейчас находится в романе Тима Андерхилла «Во тьму». Долгая прямая дорога вела его в ночь, а сам он понимал, что он – это Хэл Эстергаз, детектив отдела убийств, и его вызвали с места одного убийства на место другого, довольно отдаленное. Путешествует он уже несколько недель: перемещаясь от трупа к трупу, идет по следу убийцы, но не приближается к нему. Мертвых тел много, и все они принадлежали людям, которых он знал давным-давно, знал в своем сне, или сказочном существовании, – прежде чем все погрузилось во тьму.

Далеко впереди рядом с полотном дороги засияли в темноте две желтые точки.

В романе «Во тьму» он будет мчаться сквозь темень в постепенно пустеющем мире. Всякий раз будут находить новое тело, а он никогда не найдет убийцу, потому что «Во тьму» походил на музыкальную тему, повторяющуюся в тысячах вариаций, как бы кружась вокруг одной и той же последовательности аккордов. Но настоящего конца в книге не будет: убийца в один прекрасный день решает уйти на покой выращивать орхидеи или превратиться в дым, и весь замысел потеряет смысл – мелодия рассыплется капельками бессмысленных случайных звуков. Ведь его работа заключалась в том, чтобы каталогизировать убийства, и лучшим ее финалом было бы войти в один из мрачных сырых трущобных подвалов и наткнуться на убийцу, который с ножом в руке поджидает его.

Теперь он разглядел, что огоньки на обочине дороги – не что иное, как фонари, испускающие желтые лучики света.

И лишь поравнявшись с фонарями, он увидел, кто держит их. Его сын Робби, которого сейчас, во сне, звали Бабар, стоял на обочине дороги, поднимая один из фонарей над головой. Рядом с ним стоял на задних лапах гигантский, одного роста с Робби, кролик Эрни, держа в передних второй фонарь.

Мальчик по имени Бабар и кролик проводили добрыми взглядами кротких глаз проезжавшего мимо них человека; огни ярко сияли в ночи.

Он почувствовал, как охватывают душу умиротворение и согласие с самим собой.

Машина проехала мимо хрупкого мальчика и огромного кролика на задних лапах, и зеркало заднего вида отразило свет их фонарей. Чувство умиротворения долго не оставляло Майкла – до тех пор, пока дорога не закончилась на берегу мрачной стремнины широкой реки. Он вышел из машины и стал наблюдать, как бежит мимо мощный поток, обнажая то напряженный бицепс буруна, то упругое широкое бедро волны.

И тут он понял, что и сам он, и убийца – части огромного живого тела стремительной реки, и его захлестнуло жуткое смешение боли и радости, острых, всепроникающих, оно прокатилось через него и заговорило-запело в нем как бы двумя голосами, слившимися затем в оглушающем гимне… Он закричал и проснулся – глаза его заливали слезы.

Река исчезла.

– Эй, Майки. – Конор почти застенчиво улыбался ему.

А затем он понял еще одну вещь. Он понял, что теперь знает, кто такой Коко. Однако следом это знание угасло, и он смог вспомнить лишь то, что ему снилось, – как он смотрел на широкую реку и как проезжал на машине мимо Робби по имени Бабар, державшего над головой фонарь.

Во тьму.

– Майки, ты в порядке? – спросил Конор.

Пул кивнул.

– Ты тут малость пошумел…

– «Пошумел» не то слово, – встрял Андерхилл. – Ты практически пропел «Усыпанное звездами знамя».

Пул потер щетину на лице. Экран задвинули обратно в переборку; большая часть салона пребывала в темноте.

– Во сне я вдруг кое-что понял о Коко, но когда проснулся – все исчезло.

Конор выдал восклицание – бессловесное, но полное одобрения.

– И у тебя такое бывает? – поинтересовался Андерхилл у Конора.

– Не сказал бы, но как-то раз в голове мелькнуло, будто я тоже кое-что понял, – пробормотал Конор. – Странное, скажу тебе, ощущение… – Он вскинул голову и посмотрел на Андерхилла: – А ведь ты был там, а? Где застрелили девушку?

– Мне порой кажется, будто у меня есть двойник-злодей, – проговорил Андерхилл. – Как человек в железной маске.

Они замолчали, и потерянное понимание вновь ворохнулось в Майкле. Будто фонарь его сына осветил события в той деревне пятнадцать лет назад: он увидел долгий пологий склон холма, сбегающий к кругу хижин, женщину, несущую воду вниз, пасущихся волов. Узкой серой струйкой поднимающийся дым. Во тьму, вот оно.

24. В пещере

1

Руку Денглеру обернули марлей и лентой-липучкой; лицо его было белым, а глаза – расфокусированными. Он заверил, что боли не чувствует, и отказался лечь и ждать, пока за ним вернутся. Предполагалось, что снайпер Элвис пришел из Я-Тука – деревни, где его прятали и кормили, – и Денглер хотел быть вместе со своим взводом, когда они войдут туда. Со времени событий в Драконовой долине лейтенант Биверс руководил поисково-разведывательными операциями с приказом не вступать в столкновения, действуя осмотрительно и хладнокровно, и Я-Тук был его шансом отличиться. По донесениям разведки, в деревне хранились запасы продовольствия и оружия, и Железный Дровосек горел желанием разжиться богатыми трофеями, увеличить счет убитых врагов, продвинуться еще немного по пути к званию полковника. Железный Дровосек всегда требовал точного отчета по телам убитых, потому что лишь половина подполковников во Вьетнаме когда-либо получали повышение, и теперь, сделав все возможное на пути к своей цели, он не собирался отказываться от нее. Он видел себя будущим командиром дивизии с двумя звездами и отчаянно хотел покинуть средний командный состав, пока война для него не закончилась.

Знал ли об этом лейтенант Биверс? Можете поставить свою задницу, что знал.

Они увидели бегущую вниз по склону холма женщину в тот момент, когда вышли из джунглей. Вода выплескивалась из ведер на концах коромысла каждый раз, когда ее ноги касались земли, однако она приноровилась двигаться так, чтобы, когда доберется до деревни, ведра останутся полны больше чем наполовину. Пул не знал, почему она не шла, а бежала. Это стало прискорбной ошибкой.

– Пристрелить ее, пока не добежала до деревни, – приказал Биверс.

– Лейтенант… – начал было Пул.

– Я сказал, пристрелить! – велел Биверс.

Спитальны уже взял ее на мушку, и Пул увидел его улыбочку над прикладом винтовки. А за их спинами, только-только выйдя из-за деревьев, несколько человек стали свидетелями происходящего: вниз по склону мчится женщина, Спитальны с оружием на изготовку.

– Не переборщи с упреждением, Спит, – произнес кто-то. Над Спитальны насмехались все кому не лень.

Он выстрелил, девушка подпрыгнула и пролетела ярд или два, затем рухнула и покатилась вниз по склону.

Когда Майкл проходил мимо ее тела, он вспомнил памятку с названием «Девятое правило», которую ему выдали вместе с памяткой «Враг в твоих руках», когда он оформлялся в это подразделение. В «Девятом правиле» говорилось о вьетконговцах: «Победить их вы можете на каждом шагу благодаря силе, взаимопониманию и великодушию, которые должны проявлять к населению».

Третье из девяти правил гласило: «Относитесь к женщинам вежливо и почтительно».

А четвертое: «Заводите друзей среди солдат и мирных жителей».

Чем дальше, тем забавнее. Правило пятое: «Всегда уступайте вьетнамцам дорогу».

«Да уж, – думал Майкл. – Там внизу, в этой деревне, они наверняка найдут себе каждый по другу». Денглер ковылял, спотыкаясь и прилагая видимые усилия выглядеть так, будто он не измотан вконец и не чувствует боли. Питерс сделал ему укол – «классный», по его словам, укол, который придаст Денглеру сил двигаться дальше, поскольку оставаться и ждать их тот отказался. Снайпер все еще сидел где-то позади в джунглях, и взвод растянулся в цепь, проверяя оба направления, готовый обрушить огонь на все, что движется в зарослях.

– Питерс, уверен, что Денглер дотянет? – спросил Пул.

– Рядовой Денглер дотянет отсюда и до Ханоя, – ответил тот.

– Я о том, дотянет ли он обратно?

– Да я в норме, – подал голос Денглер. – Давайте проверим деревню, прочешем местность, рисовое поле. Определимся, где здесь схрон с оружием, сообщим координаты. И устроим этому чертову местечку основательную мясорубку.

Взвод Биверса неделю назад успешно поучаствовал в организации подобной «мясорубки», когда одно из донесений Железного Дровосека о передвижении войск северовьетнамцев оказалось точным. В нем сообщалось, что отряд численностью до роты двигался по тропе под названием «Страйкер Тайгер», и капитан приказал взводам «Альфа» и «Браво» занять позиции на «Страйкер Тайгер» перед вражеским отрядом и уничтожить его. Они расположились над ней, представлявшей собой тропинку шириной около ярда через плотные заросли джунглей, так что в целом имели практически беспрепятственный обзор примерно тридцати футов тропы. Взяв под прицел ее открытый участок, они стали ждать.

В кои-то веки заранее подготовленная концепция сработала так, как предполагалось. Одинокий солдат-вьетнамец, тощий и измученный, лет тридцати на вид, первым шагнул в «мясорубку». Пул едва не свалился с дерева. Вьетконговец устало брел по тропе, явно не заботясь об осторожности. Следом за ним нестройной плотной группой показались пятьдесят или шестьдесят человек, и тоже явно не мальчики-солдаты, а реальные бойцы. Шума они производили примерно столько же, сколько стадо пасущихся оленей. У Пула руки чесались перебить их всех. На одно короткое мгновение Пул мог видеть каждого солдата на тропе. Над вьетнамцами резко и жалобно вскрикнула какая-то птица, и ведущий посмотрел вверх с выражением едва ли не тоскливым. И тут все, кто сидел в засаде на деревьях и лежал в зарослях над тропой, одновременно открыли огонь, и воздух с оглушительным треском разорвало в клочья, и люди на «Страйкер Тайгер» валились как подкошенные, метались, вертелись, дергались… А затем внезапно пала тишина. Тропа жутко лоснилась и блестела, сделавшись ярко-красной.

После подсчета трупов выяснилось, что они положили тридцать два человека. Сосчитав отдельные руки, ноги, головы и оружие, они могли доложить, что общее количество трупов составило сто пять.

Лейтенант Гарри Биверс обожал «мясорубки».

– Как там сказал тот парень? – спросил Спэнки Барридж.

Биверс взглянул на Денглера так, словно ожидал насмешки. «Основательную», должно быть, подумал он, это скорее из его словарного запаса, чем из лексикона рядового. Биверс напрягся, и Пул увидел, что он вот-вот сорвется. От нового Биверса, подумал Пул, жди одних проблем. В упоении триумфом лейтенант потерял хватку: несколько дней назад он говорил что-то о своей учебе в Гарварде – колледже, которого, как был уверен Пул, Биверс в глаза не видел, а уж тем более не посещал.

На секунду Пул задержал взгляд на деревне по ту сторону долины. Два вола, которые поначалу убежали, когда застрелили водоноску, щипали траву, глубоко зарываясь носами в густую влажную зелень. Ничто не двигалось – все вокруг и деревня перед ними застыло будто на фотографии. Пул надеялся, что люди, обитавшие в россыпи хижин, услышали о приближении «круглоглазых» и сбежали, оставив в качестве трофеев мешки с рисом и, возможно, подземную нору, битком набитую гранатами и патронами.

«Элвис не живет в деревне, – подумал Пул. – Он обитает в лесу, как обезьяна, и жрет крыс и пауков. И вообще он давно уже не человек. Он видит в темноте, а во сне левитирует».

Андерхилл с половиной людей скрытно направился к деревне справа, в то время как Пул повел другую половину слева.

Единственным шумом, казалось, был шорох их ног, ступающих по сочной траве. То ремешок скрипнет, то тихонько брякнет котелок – и все. Мэнли тяжело дышал: Пулу казалось, будто он почти слышит, как Мэнли потеет. Парни начали рассредотачиваться. Когда Конор и Денглер скрылись в зарослях, направляясь к безмолвным хижинам, за ними тенью скользнул Спитальны.

Закудахтала курица: ко-ко-ко, в загоне хрюкнула свинья.

В костре негромко стрельнула сухая палка, и Пул услышал шипенье взлетевших искр и пепла. «Хоть бы их там никого не было, – думал он. – Хоть бы все удрали в Ан-Лат, в двух-трех километрах через лес».

Справа чья-то ладонь шлепнула по пластиковому прикладу М-16, и свинья еще не тревожно, но вопросительно хрюкнула.

Пул подошел к хижине – отсюда через центр деревни он хорошо видел Андерхилла, который бесшумно двигался вдоль другой хижины. Слева от Пула в двадцати-тридцати ярдах за периметром деревни снова начиналось редколесье, выступающее из заросшего деревьями склона холма, и на секунду Пулу представилось, что сотня северовьетнамских солдат притаилась там и держит их на мушке. Он бросил панический взгляд на лес и не увидел никаких солдат – только высокую, полускрытую деревьями возвышенность. На мгновение его внимание отвлек холм, казавшийся почти рукотворным, из окрашенного бетона и штукатурки, как гора в Диснейленде.

Однако для Диснейленда возвышенность смотрелась чересчур уродливо – не живописно уродливо, как замок с привидениями или романтическая скала, а естественно уродливо, как бородавка или высыпание на коже.

По ту сторону поляны Тим Андерхилл прислонился спиной к хижине и глядел на него: между ними в центре на общинном кострище грелся большой черный котел, из которого в воздух поднимался парок. Через две хижины от Тима лейтенант Биверс едва слышно что-то спросил или приказал. Пул кивнул Андерхиллу, и тот крикнул по-вьетнамски:

– Выходите!

Никто не появился, но Пул расслышал в хижине рядом легкий шепот и шелест босых ног по деревянному полу.

Андерхилл выстрелил в воздух.

– Быстро!

Пул мелкими шагами перебежал к передней части хижины и едва не сбил с ног старушку с редкими седыми волосами и беззубой улыбкой, которая как раз выходила из проема. За ней ковылял старик с осунувшимся, иссушенным солнцем лицом. Пул махнул стволом винтовки в сторону вялого костра в середине деревни. Из других хижин выходили люди с поднятыми руками, большинство – женщины лет пятидесяти-шестидесяти.

– Дратуйте, Джи-Ай, – сказал старик, быстро засеменил, чтобы поравняться со своей старухой, и поклонился, не опуская рук.

Спитальны рявкнул на него и ударил прикладом по бедру.

– Стоять! – заорал Андерхилл и следом на вьетнамском: – На колени! – И все старики опустились на колени на притоптанную траву вокруг костра с готовящейся пищей.

Биверс подошел к котлу, заглянул в него и так толкнул его башмаком, что сбил с огня.

Тут в загоне начала визжать свинья – Биверс развернулся и пристрелил ее. Старуха закричала на него.

– Пул, прикажи своим людям проверить хижины! Я хочу, чтобы все убрались отсюда!

– Они говорят, в хижинах дети, лейтенант, – сказал Андерхилл.

Биверс разглядел что-то в золе на том месте, где только что стоял котел, и метнулся вперед, сунул руку едва ли не в огонь, ткнул пальцем в нечто увиденное им и наконец вытащил обугленный листок бумаги, как будто вырванный из блокнота.

– Спроси их, что это? – приказал Биверс и, не дожидаясь ответа, подскочил к одному из стариков, не сводившему с него глаз, и затараторил: – Что это? Что здесь написано?

– Но бик, – проговорил старик.

– Это список? – заорал Биверс. – Похоже на список!

– Но бик.

Пул тоже подумал, что это похоже на список. Он жестом скомандовал Денглеру, Бливинсу, Барриджу и Пумо проверить ближайшие хижины.

Старики, стоявшие на коленях вокруг умирающего костра и опрокинутого котла, протестующе загомонили.

Пул услышал, как в одной из хижин закричал ребенок, и нырнул в ту, которую оставила престарелая пара. Внутри было темно; Майкл стиснул зубы от напряжения.

– Он говорит, это список имен, – услышал он, как Андерхилл перевел лейтенанту.

Пул шагнул к центру хижины. Он проверил ногой, нет ли в полу люка, потыкал циновки стволом винтовки и выбрался наружу, собираясь проверить соседнее жилище.

– Спроси их о снайпере! – орал Биверс. – Вытяни из них все! – Он увидел Пула: – Все!

– Есть, сэр! – отозвался Пул.

Пумо вытащил из хижины вопящего мальчика лет пяти-шести к центру деревни, и старуха вскочила с колен и отобрала у него ребенка. Денглер, сгорбившись, стоял на солнце и апатично наблюдал за происходящим.

Майкла вдруг охватило чувство невыносимой потери и тщеты, и он повернулся, чтобы войти в лачугу слева от себя. Тут он услышал плач со стороны луговины и увидел, как Биверс нетерпеливым жестом отправил туда Спитальны и Спэнки Барриджа. Он шагнул в хижину и в сумраке у дальней ее стены заметил какое-то движение. На него крадучись надвигалась какая-то фигура.

За деревней протрещала пулеметная очередь, и Пул инстинктивно выстрелил в приближающийся к нему силуэт, тотчас осознав, что слишком поздно. Человек был уже мертв.

2

Стоны, громкие и душераздирающие, неслись снаружи, сразу из-за входа в хижину. Чудом оставшийся в живых, но уверенный, что хижина взорвется через несколько секунд от гранаты в руке врага, Пул вылетел наружу и увидел Томаса Роули на земле: почти весь живот его был разворочен, а петли фиолетово-серебристых внутренностей разбросало по траве вокруг. Лицо Роули было жутко белым, рот открывался и закрывался. Беззвучно. Пул упал и пополз. Стреляли, казалось, отовсюду. Сначала Пул подумал, что все старики перебиты, но, отползая от хижины, увидел, что они залегли под огнем и жмутся друг к дружке у костра.

Хижина у него за спиной не взорвалась.

Биверс приказал Денглеру проверить лес слева от деревни. Денглер трусцой припустил к зарослям. Еще одна пулеметная очередь раздалась из деревьев, и Денглер плюхнулся в траву, но, дав жестом понять, что невредим, стал стрелять в ответ.

– Элвис! – завопил Биверс, но Майкл понимал, что это полная чушь, ведь Элвис не пользовался пулеметом. Затем, увидев Майкла, Биверс заорал: – Запроси поддержку с воздуха! Обнаружен противник, боестолкновение! – обернувшись к другим солдатам, крикнул: – Вытащить всех из развалюх! Вот оно! Оно здесь!

Вскоре стрельба прекратилась. Роули лежал мертвый перед хижиной, где Пул убил вьетконговца. Майкл задумался, что имел в виду Биверс, когда кричал «Вот оно», и поднялся, чтобы осмотреться. Он встретился глазами с Пумо, когда тот вышел из соседней лачуги. Пумо, казалось, пребывал в полной растерянности, не зная, что делать и что происходит, а Пул не мог ему ничего объяснить, потому что сам толком не знал.

Вьетнамцы плакали, причитали, кричали.

– Боестолкновение! – снова завопил Биверс, и Пул запросил подмогу.

– Жгите деревню! – рявкнул Биверс Андерхиллу, и тот пожал плечами.

Спитальны выпустил струю пламени из огнемета в канаву и весело заржал, когда оттуда прилетели пронзительные визги.

Биверс что-то проорал и подбежал к канаве взглянуть, что там. Повсюду вокруг Пула бегали между хижин солдаты и поджигали их. «Ад…» – подумал Пул. Биверс наклонился над канавой и вытянул руки. Он вытащил голую с обожженной розовой кожей девочку. «Вот почему было так тихо, – подумал Пул. – Услышали, как мы подходим, и спрятали детей в канаве». Повсюду вокруг поднимались к нему вместе с криками и протестующими воплями стариков такой знакомый «каминный» запах горящих дров, и удушливый чад горящей травы, и пресноватый мертвый запах опаленной земли. Жадно трещало пламя, пожирая сухие хижины. Высоко, словно выставляя напоказ, Биверс держал розовую извивающуюся девочку – так держит рыбак особенно удачный улов. Он что-то кричал, но Пул его слов не слышал. Биверс пошел в сторону деревни, держа ребенка перед собой на вытянутых руках. Ее кожа начала сморщиваться. Когда Биверс поравнялся с деревом с густой раскидистой кроной и стволом, сплетенным из нескольких, он, ухватив девочку за пятки, широко размахнулся и ударил головой о дерево.

– Вот оно, – взревел он. – Вот оно, ясно вам?!

Спитальны пальнул из огнемета в загон и сжег двух кур и петуха.

Биверс снова размахнулся девочкой и на этот раз раскроил ей голову о витиеватый ствол дерева. Затем он отшвырнул тельце и в ярости бросился к центру деревни.

– А теперь выясните у этих все про Элвиса! – крикнул он. – Давайте хоть раз вытянем правду из этих тварей!

Андерхилл заговорил с одним из стариков, дрожавшим от страха и ярости, и, получив в ответ быструю тираду, покачал головой.

– Тебя научить, как это делается? Гляди! – Биверс вихрем ворвался в круг трясущихся вьетнамцев и рывком поднял на ноги маленького мальчика, которого Пумо вывел из хижины. Мальчик был слишком напуган, чтобы говорить, но старуха, прижимавшая его к себе, начала выть. Биверс ударил ее в лоб пистолетом, и она повалилась навзничь. Биверс схватил ребенка за горло, приставил пистолет к его голове и выкрикнул:

– Элвис? Элвис?

Малыш в ответ что-то пробулькал.

– Ты знаешь его! Где он?

Мимо них тянулся дым, закручиваясь в кольца и вытягиваясь тонкими слоями, принося запахи горящей соломы и паленого мяса. Спитальны упражнялся со своим огнеметом на том, что оставалось в канаве. Вокруг лейтенанта, мальчика и стайки стариков трещали горящие хижины. Андерхилл опустился на колени рядом с ребенком и заговорил с ним на мягко звучавшем вьетнамском. Мальчик, казалось, не понимал ни слова. Пул увидел, как Тротман приблизился к хижине, в которой он только что застрелил вьетнамца, и махнул ему рукой, чтобы отошел. Тротман направился к следующей хижине в кругу. Секундой позже над крышей взметнулось желтое пламя.

– Мне нужна его голова! – вопил Биверс.

Пул стал пробираться сквозь дым в сторону хижины, где убил вьетнамца. Он хотел вытащить труп оттуда до того, как она сгорит. Они и так уже облажались по полной. Ни одну хижину должным образом не обыскали: Биверс просто слетел с катушек, когда нас обстреляли. А кстати, где этот список? Пул подумал, что, может, стоит проверить наличие тайников под хижинами после того, как те сгорят, и если они нароют что-нибудь, их прокол не будет таким уж страшным. Он увидел Денглера, ошеломленного и покрытого пылью, – тот возвращался к канаве, чтобы посмотреть, чем там занят Спитальны.

Проблема состояла в том, чтобы не дать Биверсу перебить всех стариков. Если Майкл в той хижине найдет Элвиса, что представлялось ему вполне вероятным, лейтенант наверняка захочет казнить всех жителей деревни как вьетконговцев. Тогда они удвоят, а то и утроят количество трупов врагов, и Железный Дровосек продвинется еще на один маленький шажок к вожделенному старшему комсоставу.

В первый и единственный раз за свою военную карьеру Майкл Пул спросил себя: чего сейчас ждет от него армия – чего ждет от него Америка. Его рация трещала и шипела, но он не обращал на это внимания. Он перешагнул через тело Роули и вошел в хижину.

Она была полна дыма и запаха пороха.

Пул сделал еще один шаг сквозь дым и увидел скорчившееся тело на коленях у дальней стены хижины. Маленькая черноволосая голова, коричневая рубаха, уже вся напитавшаяся кровью. Тело, казалось, состояло из одного туловища – «главной жилой единицы», как выразился бы Биверс. Никакой гранаты Пул не увидел. Затем, оценив наконец размеры тела свернувшегося калачиком у стены, он понял, что убил не Элвиса – он убил карлика. Пул еще раз оглядел все вокруг в поисках неразорвавшейся гранаты, не зная отчего тяжело дыша. Он посмотрел на руки трупа – маленькие и грязные. Эти руки принадлежали не карлику: они не могли принадлежать взрослому – такие тоненькие, хрупкие и в то же время покрытые коркой грязи. Обливаясь потом, Майкл помотал головой, а потом приподнял плечо вьетконговца, чтобы взглянуть на его лицо.

Плечо почти не противилось его усилию, маленькое тело перекатилось, и Майкл увидел лицо мальчика лет девяти-десяти. Пул отпустил плечо, тело мальчика расслабилось и опустилось на пол.

– Где ж граната? – спросил он себя голосом, прозвучавшим абсолютно спокойно.

Он опрокинул ногой маленький столик, рассыпав по полу булавки, расчески и пару круглых солнцезащитных очков. Он перевернул вверх дном и раскидал все в хижине: убогие соломенные тюфяки, жестяные кружки, соломенные корзины, несколько старых фотокарточек. Он понял, что громит убогое жилище, чтобы не дать себе полностью осознать, что натворил. Гранаты нигде не было. На мгновение он замер. Рация снова зашипела, а снаружи Биверс выкрикнул его имя.

Пул наклонился и поднял труп ребенка. Он оказался не тяжелее собаки. Пул повернулся и побрел сквозь дым к выходу из хижины. Когда он вышел, визги и стенания усилились.

Когда Пул с детским телом на руках приблизился к Андерхиллу, тот зажмурился, но не сказал ничего. С колен вскочила женщина, раскинув руки, и лицо ее исказилось от горя. Пул подошел к ней и передал мертвого мальчика. Она опустилась в круг стариков, что-то тихонько напевая ребенку.

Затем наконец над деревней появились «Фантомы» – их рев заглушил треск пожара и человеческие голоса. Старики припали к земле, а огромные стальные птицы с воем пронеслись над деревней и развернулись. Вдали слева лес вокруг пещеры обратился в огромный огненный шар, издавая при этом такой шум, будто тысячи ветродуев заработали одновременно.

– Я застрелил ребенка, – сказал сам себе Пул.

В следующее мгновение он понял, что ничего ему не будет за содеянное. Лейтенант Биверс раскроил голову девочки о ствол дерева. Спитальны сжег прятавшихся в канаве детишек. Им ничего не сделают – если только весь взвод не пойдет под трибунал. И это тоже ужасно. Никаких последствий. Все, что случалось в пустоте, происходило вечно – и это было ужасно. Все, что сейчас окружало Пула: горящие хижины, земля под башмаками и сбившиеся в кучку старики и женщины – на мгновение показалось ему абсолютно нереальным. Ему почудилось, будто он вот-вот оторвется от земли и унесется отсюда – стоит лишь захотеть…

Но он решил не отрываться от земли. Влипли они, похоже, крепко. Сотворив такое, ты уподобляешься Элвису, и нет никакой уверенности, что вообще вернешься обратно – на землю.

Он посмотрел налево и с удивлением увидел, что большинство солдат взвода стоят на окраине деревни, наблюдая за сжиганием леса. Когда они успели отойти от хижин? Быть может, он не увидел или не понял, как здесь образовался некий разрыв во времени, иррациональное пространство, черная дыра, в которой все вдруг встало с ног на голову. Нереальность окружающего теперь ощущалась намного яснее: горящий лес – это что-то вроде фильма на огромном экране, а пылающие хижины – жилища, в которых обитали люди, задействованные в сюжете этого фильма. История в основе сюжета отвратительная и жуткая, и если прокрутить ее от конца к началу, сжигая маленькие хижины, она исчезнет. Полностью. Будто ничего и не случилось. Так будет гораздо лучше – как если историю эту вытянут обратно из нашего мира через ее собственную задницу и швырнут в небытие. Вот бы здорово сейчас, пока есть шанс, в самом деле оторваться от земли и взлететь, потому что уже нет никакой разницы, вернешься ты на землю или нет. Ведь эта земля уже больше не реальная, это всего лишь кино. Того, что они видят сейчас перед собой, на самом деле не было. Ничего.

Вот сейчас кино прокрутят обратно, и вся деревня снова появится там, где стояла.

Однако Пул отчетливо видел уродливый фиолетово-багровый холм. У основания холма, словно складка на теле скалы, зиял вход в пещеру.

– Вон где оно все, – донеслись до него слова лейтенанта Биверса.

3

Пул едва не закричал, когда М. О. Денглер побежал к пещере вслед за лейтенантом. А лейтенант Биверс был тем персонажем «фильма», кого нужно было тоже открутить обратно: никто не должен был следовать за ним в пещеру, но особенно М. О. Денглер.

Пул хотел крикнуть и остановить Денглера, чтобы не бежал за Гарри Биверсом и не входил в пещеру, прикрывая лейтенанта, но заметил, что Виктор Спитальны припустил за М. О. Денглером и лейтенантом Биверсом. Спитальны хотел войти туда вместе с ними. Сегодня Спитальны был солдатом, Спитальны сегодня был крут.

Пумо выкрикнул имя Спитальны, но тот лишь обернулся, продолжая бежать. Бегущий с повернутой головой Спитальны напомнил Майклу изображение на фризе.

Все трое скрылись в пещере.

Пул повернулся к деревне и разглядел в дыму бредущего к нему Тима Андерхилла. Оба они услышали приглушенные щелчки выстрелов из пещеры, оборвавшиеся так быстро, будто их и не было. Позади трещали и рушились догорающие хижины. Все так же выли и стенали жители. Из пещеры вновь послышались приглушенные выстрелы – били очередями из М-16. Будто по команде «отомри» разум и тело Майкла встрепенулись, и он сквозь пелену дыма побежал на звук. Он смутно видел, как старик, должно быть, староста деревни, встал в середину круга. В руках тот держал обгорелый листок бумаги и что-то выкрикивал тоненьким пронзительным голосом.

Кустарник все еще тлел, посылая бегущие искры по почерневшим стеблям. То здесь, то там горела земля. Деревья полегли и рассыпались сами по себе, как сигаретный пепел. Узкий вход в пещеру перекрыло облако дыма, и когда Пул подбежал к нему, он услышал яростные, полные боли крики, доносившиеся из-за неподвижной дымовой завесы.

Секундой позже из дыма вылетел сломя голову Спитальны. Лицо его было ярко-красным, и орал он так, будто его пытали. Спитальны не бежал, а скорее двигался чередой хаотичных прыжков и подскоков, как человек, подгоняемый сериями мощных электрических разрядов. Возможно, его ранили, но крови на нем видно не было. Он пронзительно выкрикивал бессмысленный набор слогов, которые в итоге сложились в «Убейте их! Убейте их!» Затем Спитальны потерял равновесие и шлепнулся в пепел у входа в пещеру и забился, как в агонии, не в силах контролировать себя настолько, чтобы подняться на ноги. Майкл выдернул из своего ранца плащ-палатку, расстелил ее и наклонился над Спитальны, чтобы завернуть парня в нее. Лицо и шею Виктора покрывали вздувшиеся рубцы. Веки тоже заметно распухли.

– Осы! – визжал Спитальны. – Они меня всего облепили!

Сквозь столбы дыма над черными «кляксами» на местах, где стояли хижины, Пул видел, как все жители деревни поднялись с колен и с напряжением смотрят в их сторону.

Он крикнул Спитальны, где лейтенант и Денглер, но тот продолжал трястись и дергаться. Рядом опустился на колени Спэнки Барридж и стал через плащ-палатку охлопывать Спитальны по всей груди, после чего перевернул его и проделал то же самое с его спиной. Затем расхохотался:

– Балбес, нет там у тебя никого!

– А ты загляни под плащ-палатку и посчитай всех мертвых ос, – прорыдал Спитальны.

Майкл поднялся на ноги как раз в тот момент, когда Денглер вышел из узкого входа в пещеру. Лицо его было бледным, как никогда, скорее даже серым под слоем грязи. Винтовку он небрежно нес в правой руке, а глаза казались мутными от потрясения и усталости.

– Коко, – проговорил Денглер, и полдюжины мужчин переглянулись.

– Что? – спросил Пул. – Что произошло?

– Ничего.

– Вы кончили Элвиса? – спросил Спэнки Барридж.

– Я же сказал, ничего не случилось, – ответил Денглер.

Он сделал несколько шаркающих шагов, взметая башмаками искры и пепел, затем посмотрел через пространство выжженной земли на стариков, сейчас стоявших в центре того, что прежде было их деревней, – они смотрели прямо на него.

Пул слышал, крестьяне что-то кричат, но ему потребовалось некоторое время, чтобы разобрать слова. Кричали они: «Нумер десят!»

– Кто стрелял?

– Свои, – ответил Денглер, едва заметно улыбнувшись вонючему, дымному воздуху между ним и деревней.

– Лейтенант в порядке? – спросил Пул, тотчас подумав, какой же на самом деле он надеется получить ответ на свой вопрос.

Денглер пожал плечами.

– Ты нумер десят! – снова слышалось в хаосе писклявых криков жителей деревни.

Пул вдруг понял, что в какой-то момент он не сможет больше откладывать и войдет в это отверстие в скале. Он войдет в пещеру и увидит, что перед ним стоит ребенок и тянет к нему руку в темноте.

– А знаешь что? – монотонно проговорил Денглер. – Я ведь был прав.

– Насчет чего?

– Я был прав насчет Бога.

Спитальны уже поднялся на ноги – скинув рубаху, он стоял на солнце, тяжело дыша. Красные крупные волдыри покрывали его плечи, спину, а лицо представляло собой скопление больших пунцовых, болезненных на вид шишек. Весь он напоминал тарелку с ямсом[110]. Норм Питерс принялся наносить жирную белую мазь на его плечи.

Пул отвернулся от Барриджа и пошел по дымящейся земле к медику и Спитальны. Через секунду компанию Майклу составил Барридж – ему, как и Пулу, явно не хотелось заходить в пещеру.

Пул успел сделать лишь несколько шагов, как услышал стрекот приближающегося вертолета и посмотрел вверх – на черную точку в небе размером с мошку. «Это ошибка. Не надо. Лети назад», – проговорил он про себя.

4

– Ни черта не понимаю, – ворчал Питерс. – Не хочешь взглянуть? Это лишено всякого смысла, во всяком случае для меня.

– А Денглер вышел? – спросил Спитальны.

Пул кивнул:

– Что лишено смысла?

Едва он задал вопрос, как сам увидел, о чем речь. Узкое, с резкими чертами лицо Спитальны начало как бы проступать, обретая прежний вид по мере того, как спадали отеки. Стали видны глаза, и лоб больше не выпирал бугристыми гофрами, а почти плавно поднимался к «вдовьему клоку» через высыпания, похожие на назревающие прыщи.

– Это не осиные укусы, – заявил Питерс. – Пчелиный рой.

– Да пошел ты, «не осиные»! – возмутился Спитальны. – Вон, лейтенант до сих пор еще там. Лучше закутайтесь во что-нибудь и вытащите его.

– Даже если бы тебя ужалили осы, средство, которое я накладываю, не сняло бы отеки, а только облегчило боль. Сам же видишь, как они спадают.

– Иди нахер! – огрызнулся Спитальны, затем вытянул свои тощие руки и осмотрел их: опухоли уменьшились до размеров и формы пиявок.

– Тебе виднее, – сказал Пул.

Вертолет в небе вырос до размеров комнатной мухи.

– А я говорю, осы, – упорствовал Спитальны. – Черт, мужики, зуб даю, наш Чокнутый Босс валяется там в отключке. Не пришлось бы нам искать себе нового лейтенанта.

Он посмотрел на Пула с таким выражением, какое бывает у собаки, когда она дает вам понять, что тоже умеет думать.

– В этом тоже есть свой плюс, а? Не отдашь же под трибунал мертвеца.

Пул наблюдал, как у Спитальны прямо на глазах спадают воспаленные красные шишки, словно впитываясь в его немытую, грязно-бледную кожу.

– Есть единственный способ замять все, и вы знаете его не хуже меня. Свалим все на лейтенанта, и все дела. Только так и не иначе.

Теперь уже огромный, вертолет в небе над ними спускался в ослепительных лучах солнца – широкий круг травы под ним исходил волнами и рябью. За спаленной деревней, за канавой, зеленел луг, на котором паслись волы. Далеко слева, за пределами долины, лесистый склон холма, с которого спустился их взвод, казалось, вторил этим волнам и ряби.

Неожиданно он услышал голос Гарри Биверса, громкий и ликующий:

– Пул! Андерхилл! Двух человек ко мне! – увидев, что солдаты с удивлением уставились на него, он расплылся в ухмылке: – Джекпот!

Широкими шагами лейтенант направился к ним. Пул видел, что его прямо распирает от гордости. Чувствовалось, что его психическая, нервная энергия рвется наружу. Биверс сейчас очень напоминал человека, который не сознает, что причина его прекрасного настроения и самочувствия в том, что он попросту пьян. Пот струился по лицу лейтенанта, а глаза были подернуты влагой.

– Где мои двое?

Пул отдал приказ жестом Барриджу и Пумо, и те направились к пещере.

– Так, вынести все из пещеры и свалить прямо здесь, чтобы видели все. Бойцы, мы сегодня попадем в шестичасовые новости!

«Бойцы?» Никогда еще Биверс не был так похож на инопланетянина, который научился земным привычкам и словечкам из телепередач.

– Вы нумер десят! – крикнула им старуха.

– Номер десять в ваших программках, номер один в ваших сердцах, – почти пропел Биверс Пулу и развернулся приветствовать репортеров, которые бежали, пригнувшись, по траве.

5

А все остальное проистекало из того, что вылетало изо рта Гарри Биверса. «Ньюсуик», и «Тайм», и статьи в сотнях ежедневных газет, и мелькание на экранах сюжетов о том, что видели, читали и о чем говорили. Потом лишь пожелтевшие фотографии, хранившие леденящее воспоминание о горе риса и высокой куче русского оружия, – все, что вынесли из пещеры Спэнки Барридж, Тина Пумо и другие солдаты взвода. Я-Тук – вьетконговская деревня, и каждый ее житель хотел убивать американских солдат. Вот только не было фотографий тел тридцати детей, потому что единственные тела, найденные в Я-Туке, принадлежали сожженным в канаве – три ребенка, два мальчика и девочка, все на вид лет тринадцати, – и еще одно тело маленького мальчика лет, наверное, семи, тоже сожженного. Позже на склоне холма обнаружили труп молодой женщины.

После того, как репортеры улетели, стариков переселили в лагерь беженцев в Ан-Ло. Железный Дровосек и те, кто над ним, охарактеризовали эту акцию как «наказание повстанцев и лишение северо-вьетнамцев вербовочной базы». Посевы отравили, а жителей-буддистов забрали от их семейных захоронений. Возможно, они предвидели это, когда запылали их хижины, а возможно, – в тот момент, когда Биверс застрелил свинью. Они растворились в Ан-Ло – пятнадцать стариков среди тысяч беженцев.

Когда Пул и Тим Андерхилл углубились в пещеру, воздух вокруг них заполнило облачко прозрачных мотыльков: насекомые бились о лица, лепились ко рту и глазам, затем бились снова. Пул махал руками перед лицом и двигался так быстро, как только мог, а Андерхилл – за ним, пока наконец оба не зашли дальше, куда мотыльки не проникали. Именно отсюда и доносилась стрельба. Кровь уже начала исчезать, впитываясь в испещренную следами пуль стену, – как исчезали нарывы на коже Спитальны, его пиявки, ямс с миндалем и яйцами. Пещера как бы складывалась и разворачивалась, ветвясь, словно лабиринт. Пройдя дальше, они нашли второй большой склад риса, еще дальше – маленький деревянный стол и стул: столик напомнил Майклу парту, взятую из одного из классов его начальной школы в Гринвиче, штат Коннектикут. Майклу стало казаться, что их затея безнадежна – пещера не имеет конца и лишь закручивается спиралью вокруг себя самой.

Когда, возвращаясь, они шли мимо грота, где валялись стреляные гильзы, похожие на рассыпанные монеты, Андерхилл глубоко вздохнул и покачал головой. Пул тоже почувствовал этот сложный запах, наполнявший грот, он как бы состоял из ужаса, крови, пороха и еще чего-то, чему Пул смог бы подобрать лишь одно определение – негативное. Не моча, не экскременты, не пот, не разложение, не плесень и даже не та вонь, которую выделяют все животные, когда до смерти напуганы… Нечто более жуткое и гадкое. Полутемный каменный грот весь пропитался запахом боли, определил для себя Майкл. Так должно было бы пахнуть в том месте, где индеец Джо заставил Тома Сойера смотреть, как он насилует Бекки Тэтчер, прежде чем убить их обоих.

Наконец Пул и Андерхилл вернулись в центральную часть пещеры. М. О. Денглер что-то рассказывал Спитальны, вынося из нее ящик с русскими автоматами.

– «Муж скорбей и изведавший болезни»[111],– ответил, или скорее процитировал, Спитальны. – «Муж скорбей и изведавший болезни», «муж скорбей и изведавший…» придурков Иисус Христос.

– Угомонись, Вик, – сказал Денглер. – Все это было давно и неправда… – он вдруг пошатнулся и резко осел, будто некая сильная рука резко надавила на его голову сверху. Ноги Денглера подогнулись, разойдясь в стороны, и ящик с автоматами приземлился с громким стуком, а Денглер упал почти беззвучно. Спитальны услышал грохот падения, обернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил нести свой ящик с автоматами к куче трофеев.

– Нет здесь никаких детей! – вопил Денглер. – Здесь война, нет никаких детей!

Что ж, он был прав: детей в самом деле не было. В первый, но не последний раз Пул задался вопросом: быть может, жители деревни Ан-Лак вывели детей через другой выход из пещеры?

Денглер застонал, когда Питерс стал снимать последний отрезок бинта. Все невольно отступили назад. Плотный, как облачко сигаретного дыма, густой и тяжелый запах исходил от открытой раны.

– Так, на несколько дней выбыл, – резюмировал Питерс.

– Куда лейтенант подевался? – глаза Денглера почти испуганно метались из стороны в сторону, пока Питерс перевязывал ему руку. – Видели, как у него изо рта вылетали летучие мыши?

– Я дал ему кое-что еще, – объяснил Питерс. – Поможет ему продержаться.

Во тьму, которая помогает нам продержаться.

25. Возвращение домой

1

Одурманенные коньяком и недоспавшие, они приземлились в Сан-Франциско в час, показавшийся им четырьмя или пятью утра, а на самом деле оказавшийся полднем. В просторном зале сотни пассажиров толпились вокруг багажной карусели, внимательно наблюдая, как их сумки и чемоданы с грохотом соскальзывают по металлической рампе на бегущую ленту транспортера. С подстриженной бородой и короткими редеющими волосами Андерхилл выглядел слишком худым и усталым. Плечи его сутулились, как у старенького ученого, а лицо обрело вопрошающее, тоже «ученое», выражение. Пулу не давал покоя вопрос: не ошиблись ли они, привезя его с собой сюда.

Когда они с сумками двинулись к таможне и иммиграционной службе, в толпу прибывших затесался человек в форме, который выдал нескольким пассажирам разрешение на мгновенный таможенный досмотр. Люди, которых он выбирал для этой услуги, непременно были мужчинами средних лет, выглядевшими как руководители крупных компаний. «Коко тоже был здесь, – подумал Пул, когда взгляд таможенника чуть задержался на нем и скользнул дальше. – Коко стоял на этом месте и видел все, что видят сейчас мои глаза. Он вылетел рейсом из Бангкока или Сингапура и пересел на рейс до Нью-Йорка, где познакомился со стюардессой по имени Лиза Майо и не понравившимся ему молодым миллионером. В полете Коко с неприятным ему молодым человеком разговаривал, а вскоре после приземления в аэропорту Кеннеди убил его. Готов поспорить, что так и было, готов поспорить, готов…»

«Он стоял прямо здесь, где сейчас стою я», – думал Майкл. По спине побежали мурашки.

Гарри Биверс вскочил со своего места, как только Майкл и Тим нашли нужный выход на посадку в терминале авиакомпании «Юнайтед Эйруэйз». Он переступил через полукруг расставленных перед ним чемоданов и ручной клади и стал пробираться к друзьям через ряды кресел.

Они встретились перед стойкой регистрации, и Биверс молча остановил Пула на расстоянии вытянутой руки, затем обнял его, окунув в облако запахов алкоголя, одеколона и «самолетного» мыла. На секунду Пулу представилось, будто командир хвалит его за какие-то действия на поле боя.

Биверс мелодраматично уронил руки с плеч Майкла и повернулся к Конору. Но прежде чем Гарри смог одарить его знаком одобрения французского Иностранного легиона – своими объятиями, – Конор успел протянуть руку. Затем Гарри повернулся к Тиму.

– Вот наконец и ты, – проговорил Биверс.

Андерхилл едва не рассмеялся в голос:

– Что, обманул твои ожидания?

На протяжении едва ли не всего перелета Пул задавался вопросом, как отреагирует Биверс, когда увидит в компании прилетевших друзей Андерхилла – ни в чем не повинного. Существовала слабая вероятность того, что он, по обыкновению, устроит какую-нибудь дурь, – например, наденет на Тима наручники и произведет гражданский арест. Фантазии Гарри Биверса, как правило, весьма живучие, умирали трудно, и Пул не ждал, что от этой, лежавшей в основе многих других, он откажется, не получив солидной платы за ее потерю.

Но чувство такта и даже здравый смысл его ответа удивили Пула.

– Если ты собираешься помочь нам, то – нет.

– Ты сейчас в завязке? – поинтересовался Биверс.

– У меня все не так уж плохо, – ответил Тим.

– О'кей. Но есть еще кое-что. Хочу, чтобы ты пообещал, что ни один материал о деле Коко не станешь использовать в документальной литературе. Ты волен писать любое чтиво, какое тебе вздумается, – меня это мало заботит. Но на нехудожественную литературу права должны принадлежать мне.

– Конечно, – кивнул Андерхилл. – Нехудожественную литературу я писать бы не смог, даже если бы попытался. И я не стану подавать на тебя в суд, если ты не подашь на меня.

– Значит, сработаемся, – объявил Биверс и притянул Андерхилла к себе, чтобы обнять, и сообщил, что тот в команде. – Давай сделаем серьезные деньги, хорошо?

* * *

В самолете рейсом в Нью-Йорк Майкл сидел рядом с Биверсом. Конор расположился у окна, Андерхилл же – прямо перед Майклом. Биверс долго развлекал друзей невероятными историями о своих приключениях в Тайбэе: как он пил змеиную кровь и занимался неописуемым сексом с красивыми проститутками, актрисами и моделями. Потом он наклонился к Майклу и прошептал:

– С этим парнем нам надо быть осторожными, Майкл. Суть в том, что мы не можем ему доверять. Думаешь, почему я предложил ему поселиться у меня? Я смогу не спускать с него глаз.

Майкл устало кивнул.

Голосом нарочито громким, чтобы его услышали, Биверс сказал:

– Хочу, чтобы вы, парни, вот о чем подумали. В какой-то момент после возвращения нам придется встретиться с полицией, и это может повлечь за собой проблемы. Давайте решим, как много мы им расскажем?

Андерхилл повернулся на своем кресле и с нескрываемым интересом оглядел друзей.

– Думаю, следует рассмотреть возможность соблюдения определенной конфиденциальности, – продолжил Биверс. – Мы начали с того, что хотели найти Коко своими силами, и закончить дело должны сами. Мы должны постоянно быть на шаг впереди полиции.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Конор.

– Надеюсь, остальные согласны со мной?

– Подумаем, – сказал Пул.

– Речь, конечно, идет не о препятствовании правосудию, – заметил Андерхилл.

– Называй, как угодно, – сказал Биверс. – Все, что я хочу сказать, это то, что мы умолчим о кое-каких деталях. Полиция так делает постоянно, у них это в порядке вещей. Особо распространяться не будем. И когда придумаем план действий, делиться им не станем.

– План действий? – спросил Конор. – А что мы можем?

Биверс попросил их рассмотреть несколько возможностей:

– Например, нам известна пара моментов, о которых не в курсе полиция. Мы знаем, что Коко – это Виктор Спитальны, и знаем, что человек по имени Тим Андерхилл в настоящий момент в Нью-Йорке – или скоро будет, – а не в Бангкоке.

– То есть ты не хочешь сообщать копам, что мы ищем Спитальны? – спросил Конор.

– Мы можем немного повалять дурака. Они в состоянии сами разобраться, кто пропал, а кто нет, – Биверс взглянул на Майкла с едва заметной высокомерной улыбкой. – Второй момент, который я считаю наиболее полезным для нас: Спитальны использовал имя этого человека, – он указал на Андерхилла. – Верно? Чтобы подманивать к нему журналистов. Думаю, я прав, учитывая то, что мы выяснили в «Гудвуд парке». Так что я предлагаю бить врага его же оружием.

– И как ты собираешься это делать, Гарри? – поинтересовался Андерхилл.

– В некотором смысле идею подкинул мне Пумо, когда мы встречались в Вашингтоне в ноябре. Он тогда рассказывал о своей девчонке, помните?

– Да, уж я-то помню, – сказал Конор. – Он ведь рассказывал мне. Эта китаяночка веревки из него вила. Давала для него объявления в какой-то газете и подписывала их Молодая Луна.

– Très bon, très, très bon,[112] – проговорил Биверс.

– Хочешь поместить объявление в «Вилледж войс»? – спросил Майкл.

– Мы же в Америке, – ответил Биверс. – Запустим рекламную кампанию. Расклеим по всему городу имя Тима Андерхилла. Если кто поинтересуется, можем сказать, что ищем бывших бойцов нашего взвода. При этом нигде не засветим настоящее имя Коко. Думаю, стряхнем пару персиков с дерева.

2

Машина, предоставленная компанией «Лимузин для звезды», на самом деле оказалась фургоном с тремя рядами кресел и багажной полкой на крыше. Даже в салоне было очень холодно, и Пул поплотнее запахнулся в пальто, пожалев при этом, что не положил в чемодан свитер. Он чувствовал себя одиноким и чужим здесь, а страна за окнами фургона казалась столь же чужой, сколь и знакомой: словно он уезжал отсюда очень надолго.

Будто застегнутые на все пуговицы от холода, уродливые дома жались друг к дружке на пустынной земле по обе стороны шоссе. Уже стемнело. Никто в фургоне не разговаривал, даже супружеские пары.

Майклу вспомнился Робби из сна с фонарем в поднятой руке.

26. Коко

Возвращение домой – процесс, по сути, никогда ни в чем не меняющийся. В возвращении домой всякий раз присутствовал фактор страха. Кровь и Разум всегда оставались дома. Надо лишь прямой сделать стезю чрез пустыню, и тогда будешь в силах потрясти небеса и земли, море и сушу[113]. Сделай прямой стезю чрез пустыню, ибо «…кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится?»[114]

Возвращаешься домой к тому, что оставалось незавершенным и потому укоряло тебя; к тому, что было сделано дурно; к тому, что говорит с тобой начистоту; к тому, что сделано, но не должно было быть сделано, что набрасывается на тебя с доской, ремнем, кирпичом.

Все это было в книге, даже Кровь и Разум были в ней.

В книге той пещера была рекой, а по реке шел голенький мальчик, измазанный замерзшей грязью. (На самом-то деле это была кровь женщины.) Он прочитал книгу от начала до конца и от конца к началу. Именно так они и говорили дома – «от конца к началу». Коко помнил, что купил эту книгу, потому что когда-то в другой жизни знал автора, и вскоре книга стала периодически меняться и расти в его руках и превращаться в книгу о нем самом. Коко помнил, как ощутил, будто находится в свободном падении, – как если бы его сбросили с вертолета. Тело его, объятое таким знакомым всеохватным ужасом, покинуло себя самое – поднялось и вошло в книгу, которую Коко держал в руках.

Ужас всеохватный и знакомый.

Он вспомнил самое ужасное на свете. Действительно самую ужасную вещь. То, как его тело научилось покидать себя. Это Кровь ночью открыл дверь в маленькую спальню и скользнул в нее. Горячим влажным запахом вечного мира дохнуло от его тела. В темноте его светлые волосы отливали серебром.

– Не спишь?

Любой бодрствовавший мог видеть полицейские машины, любой бодрствовавший мог понять, что происходит. Коко стоял на углу и смотрел, как две патрульные машины подъехали к зданию ИМКА. Полицейские, наверное, полагали, что он вот так просто возьмет и войдет туда.

Это чернокожий человек сказал тогда: «Убийство – это си юнь». Он ушел и рассказал мистеру Партриджу, сидевшему внизу за конторкой, о комнате. Мистер Партридж вошел в комнату Коко, и тело Коко вышло из его тела.

– И что эти слова означают? – спросил мистер Партридж. – Вы, психи, всегда оказываетесь здесь. Вам что, больше некуда податься?

– Это мое место, а не твое, – ответил Коко.

– Посмотрим, – сказал мистер Партридж и вышел из-за конторки, не преминув сначала окинуть внимательным взглядом стены комнаты.

Дети обернулись и заплакали ему вслед.

– Ты не турагент, – заявил чернокожий. – У тебя самого билет только в один конец.

Коко развернулся и пошел в сторону центра города к метро. Все необходимое он теперь носил с собой в рюкзаке, в котором всегда сыщется свободное местечко.

И тут он вспомнил, что потерял карты «Слон, вставший на дыбы», остановился и приложил руку к животу. Перед ним возвышался Кровь, его волосы отливали серебром, а голос звучал бесстрастно и холодно, но он слышал едва сдерживаемую ярость.

– Ты потерял их?

И вся жизнь его вдруг показалась непосильным бременем, словно наковальня, которую он носил в руках. Ему захотелось бросить наковальню. Теперь за эту работу мог бы взяться кто-то другой – после всего, что сделал он, этому кому-то другому было бы несложно ее завершить. А он мог бы бросить все. Он мог бы, например, явиться с повинной, а мог бы и сбежать.

Коко твердо знал одно: он волен прямо сейчас сесть в самолет и улететь куда угодно. В Гондурас летают самолеты из Нового Орлеана. Он узнавал. Едешь в Новый Орлеан, и там ждет тебя твой самолет. Птица – знак равенства – Свобода.

Образ из книги, когда-то так поразивший его, всплыл в памяти, и он увидел себя потерянным ребенком, вымазанным замерзшей грязью, блуждающим у берега холодной грязной реки посреди города. Собаки и волки скалили на него острые клыки, скрипнула и распахнулась дверь, сквозь слой замерзшей грязи проклюнулись кончики пальцев, уже зеленеющие от начавшегося разложения. Ужас и боль потери охватили Коко, и он, шагая нетвердо, направился к спасительному порогу.

Мертвые дети закрывали лица длинными хилыми ручками.

Идти ему некуда, у него нет дома, и он мог бы бросить все.

Силясь не разрыдаться или по крайней мере не показать, что рыдает, он уселся на пороге. По другую сторону огромной стеклянной двери пустой мраморный коридор вел к секции лифтов. Он увидел мультяшных полицейских, расхаживающих по его комнате. Он увидел пиджаки на плечиках, вешалках-плечиках, рубашки в ящиках. (Карты на комоде.) Слезы полились по его щекам. Его бритва, его зубная щетка. Вещи отняты, вещи потеряны, вещи изнасилованы и оставлены ошеломленными, умирающими, мертвыми…

В глубине пещеры в кромешной тьме Коко увидел Гарри Биверса. Его отец прошептал свой вопрос. Гарри Биверс наклонился к нему, сверкая глазами, блестя зубами, – все лицо его сияло, потело и сверкало. «Убирайся на хрен отсюда, солдат, – сказал он, и изо рта его выметнулась летучая мышь. – Или раздели со мной славу». В грязи на земле за спиной лейтенанта в свете узкого луча света он разглядел маленькую вытянутую руку с пальцами, загнутыми к ладони. Тело Коко вышло из самого себя. Прямо под смрадом вечности витали запахи пороха, мочи, кала. Биверс повернулся. И Коко увидел его длинный эрегированный член, выпирающий под брюками. Его история слилась воедино – он встретил самого себя, он путешествовал от конца к началу.

Сидя на пороге, он поднял глаза и увидел, как мимо проехала сине-белая полицейская машина, за ней – другая. Из моей комнаты наконец ушли. Быть может, кто-то один останется. Быть может, он мог бы пойти туда и поговорить о лейтенанте.

Коко встал и крепко обхватил себя руками. В его комнате будет один человек, с которым он может поговорить, и эта мысль воспринималась, как присутствие непривычного вещества в его крови. И как только он заговорит, все изменится и он станет свободным, потому что после того, как он заговорит, человек поймет, что означает от конца к началу.

В течение нескольких секунд Коко смотрел на себя как бы с большого расстояния и видел вдалеке человека – себя самого, стоящего в дверном проеме, охватившего себя руками оттого, что его гнетет большое горе. Унылый и беспристрастный дневной свет обыденной реальности лежал на всем, что встречало взгляд Коко. И в эти краткие мгновения Коко увидел свой собственный страх, и то, что он увидел, одновременно ошеломило и ужаснуло его до глубины души. Он еще мог вернуться и сказать: «Я совершил ошибку». Не было вокруг него ни демонов, ни ангелов: драма сверхъестественного искупления, в которую он так долго был вовлечен, исчезла, унеслась прочь по длинной улице, забитой такси, а он стал обычным человеком – одиноким и замерзающим на холодном ветру.

Его била дрожь, но он больше не плакал, не плакал. Затем он вспомнил лицо девушки в гостиной Тины Пумо, и это лицо подсказало ему единственный район во всем городе, где он мог бы чувствовать себя как дома.

Он протащит свою наковальню немного дальше – посмотрим, что произойдет.

А когда он вышел из метро на Кэнал-стрит, каждая клеточка его тела шептала ему, что выбор он сделал верный. Метро завезло его куда-то далеко за пределы Америки. Он вновь очутился в азиатском мире. Даже запахи здесь витали одновременно едва уловимые и густые.

Коко заставил себя сбавить шаг и стараться дышать ровно. С колотящимся сердцем он прошел под вывеской с китайскими иероглифами и повернул на юг, на Малберри-стрит. Он почувствовал, что голоден так, как не бывало с ним всю неделю. Насколько он помнил, последний раз его кормили в самолете.

Внезапно голод так жестоко атаковал Коко, что ему начало казаться, будто стоит распахнуть рот, и он проглотит каждую продуктовую лавку, каждый кирпич, каждую кричащую желтую вывеску, каждый чайник и палочку для еды, каждую утку и угря, каждого мужчину и каждую женщину на улице вместе со знаками «Стоп» и светофорами, почтовыми ящиками и телефонными будками.

Он остановился лишь для того, чтобы купить в газетном киоске «Таймс», «Пост» и «Вилледж войс», прежде чем завернуть в ближайший ресторан, где над кастрюлями с коричневым супом и белой вязкой кашей висел рядок уток цвета гречишного меда.

Принесли еду, мир растаял, расплавилось время, и, пока насыщался, Коко перетек в те времена, когда он жил внутри слона и каждый раз, когда он делал вдох, он вдыхал вместе со слоном.

В сегодняшних газетах сообщалось, что водитель автобуса выиграл почти два миллиона долларов с помощью какого-то «Лотто». В городском районе Инвуд сбросили с крыши десятилетнего мальчика по имени Элтон Сидарквист. В Бронксе в результате пожара сгорел дотла целый квартал. В Анголе человек по имени Жонас Савимби[115] позировал с уродливым шведским пулеметом и обещал сражаться до скончания веков. В Никарагуа в крошечной деревне были убиты и обезглавлены священник и две монахини. Поистине, от конца к началу. В Гондурасе правительство США заявило права на двести акров земли под учебный полигон: прежде земля принадлежала им, а теперь стала нашей. Мы, по обыкновению, дали искренние обещания и заверения в том, что в один прекрасный день она вновь будет принадлежать им, не забыв при этом широко раскрыть рот, – и двести акров исчезли в наших глотках. Коко будто наяву ощутил запах смазки на оружии; услышал скрип армейских башмаков, шлепки ладоней по прикладам винтовок.

Боги земли повернулись к нему с немым вопросом на лицах.

Но страницы справочника по недвижимости, с помощью которого он надеялся снять достойную недорогую комнату, показались зашифрованными так, что он почти ничего не смог разобрать, и не содержали никакой информации по аренде в Чайна-тауне. Единственным жильем, которое предлагали здесь, значилась квартира с двумя спальнями в Конфуций-Плазе, но по такой высокой цене, что он поначалу решил, что это опечатка.

– Желаете что-нибудь еще? – поинтересовался официант на кантонском – языке, на котором Коко озвучил свой заказ.

– Я – все, спасибо, – ответил Коко.

Официант нацарапал сумму в блокнотике, оторвал листок и положил на стол рядом с его тарелкой. В центре зеленоватого листка тотчас расплылось жирное пятно.

Коко не отрывал глаз от жирного пятна, раздавшегося еще на пару сантиметров в диаметре. Он отсчитал деньги и выложил их на стол. Затем поднял глаза на официанта – тот уже медленно удалялся в конец зала.

– Они отняли у меня мой дом, – проговорил Коко.

Официант развернулся и удивленно поморгал.

– Теперь у меня нет дома.

Официант кивнул.

– А твой дом где?

– Мой дом в Гонконге, – ответил официант.

– Не посоветуешь, где в этом районе можно снять жилье?

Официант сначала покачал головой. Затем сказал:

– Вы должны жить с такими, как вы.

С этими словами он повернулся спиной к Коко и направился в переднюю часть ресторана, где облокотился на кассовый аппарат и громко заговорил со своим коллегой – его голос показался Коко похожим на жалобный скулеж.

Коко перелистал «Вилледж войс» до последней страницы и обнаружил, что читает слова, поначалу складывающиеся у него в голове в такую же бессмыслицу, какими ему показались «шифровки» в справочнике недвижимости. «НЕ ХЛОПАЙ УШАМИ: ТЫ ЛУЧШЕЕ ЧТО Я КОГДА-ЛИБО ВИДЕЛ, БОЛЬ ЕСТЬ ИЛЛЮЗИЯ, НАБЛЮДАТЬ – ЖИТЬ. СВЕТЯЩИЙСЯ ЦИФЕРБЛАТ». Под этим объявлением разместилось другое, адресованное как ко вселенной в целом, так, возможно, и кому-то как он сам, – захваченному ее вихрями. «УДУШАЮЩЕЕ ОЦЕПЕНЕНИЕ ГОРЯ. МЫ ДОЛЖНЫ НАЙТИ ТО, ЧТО ПОТЕРЯЛИ». Коко почувствовал, как глубоко внутри лопнуло, прорвалось напряжение, словно это объявление действительно разместил здесь для него тот, кто знал и понимал его.

В то же время другой мужчина в передней части ресторана, с виду похожий на управляющего и явно более преуспевающий, чем официант, смотрел на него, чуть склонив голову набок, и в глазах его горел огонь, который могло зажечь только обещание денег. Коко сложил газету и встал, чтобы подойти к нему. Он уже знал, что комнату себе нашел.

Последовали обычные формальности, включавшие в себя общепринятые выражения удивления по поводу свободного владения Коко кантонским диалектом.

– Я искренне люблю все китайское, – признался Коко. – Очень жаль, что мой бумажник не такой большой, как мое сердце.

Алчный блеск в глазах хозяина ресторана несколько потускнел.

– Однако я с радостью заплачу справедливую цену за все, что вы будете достаточно добры предоставить мне, и также заслужите мою вечную благодарность.

– Как получилось, что вы остались без жилья?

– Арендатор принял решение использовать мою комнату для других целей.

– А ваше имущество, вещи?

– «Все свое ношу с собой».

– У вас есть работа?

– Я писатель. Не слишком, правда, известный.

Владелец ресторана протянул ему пухлую руку и представился:

– Чин Ву-Фу.

– Тимоти Андерхилл, – сказал Коко, пожимая руку в ответ.

Чин знаком предложил Коко следовать за ним. Они выбрались на улицу. Коко закинул за плечо свой ранец и пошел за китайцем через холодный квартал, затем свернул на Байярд-стрит. Чин Ву-Фу торопливо шагал впереди, сгорбившись от холода. Так они прошли два квартала и свернули на узкую пустую Элизабет-стрит. Пройдя половину следующего квартала, Чин нырнул в подворотню и исчез. Через мгновение появился снова и махнул Коко сворачивать туда же, после чего провел его в небольшой закрытый кирпичной стеной дворик, где едва ощутимо пахло маслом для жарки. В этот дворик никогда не заглядывает солнце, отметил Коко. Окруженный стенами многоквартирных домов и пожарными лестницами, которые, как гигантские богомолы, цеплялись за мрачный коричневый кирпич, двор был не более чем изолирующим мертвым пространством между доходными домами и Элизабет-стрит. Лучше не придумаешь. Китаец в темном костюме, впустивший его в это мертвое безмолвное пространство, потянул на себя одну из окрашенных в голубое дверей в цокольном этаже жилого дома.

– Нам вниз, – пояснил хозяин и нырнул в стылую темень лестницы.

Коко – за ним.

Внизу лестницы Чин включил голую лампочку под потолком и перебрал добрую сотню ключей на большом кольце, прежде чем открыть дверь. Ни слова не говоря, он распахнул ее и широким жестом предложил Коко входить.

Коко шагнул в липкую неприветливую темень. Он тотчас понял, что это именно то, что ему нужно, и за мгновение до того, как Чин Ву-Фу нащупал шнур и включил свет в комнате, он уже видел прямоугольное помещение без окон, темно-зеленые облупившиеся стены, на полу – матрац с пятнами, популяцию тараканов, расшатанный стул, ржавую раковину и грубый примитивный унитаз за ширмой. Он не мог поговорить с полицией, зато мог найти Майкла Пула, а Майкл Пул – человек, который непременно понял бы, что такое от конца к началу. Гарри Биверс был дорогой назад, к концу, а Майкл Пул – узкой тропинкой, ведущей из его темницы к началу. Тускло зажглась еще одна лампочка. Здесь, под Элизабет-стрит, он почувствовал на коже прикосновение ветра, прилетевшего от замерзшей реки. Боль есть исход.

Часть шестая. Вкус истины

27. Пэт и Джуди

– Что, все настолько плохо? – спросила Пэт.

– Да ты и половины всего не знаешь. – Джуди Пул шумно выдохнула, испытывая странное удовлетворение от того, что наконец-то добралась до этой стадии их разговора. Была половина восьмого вечера, и женщины говорили по телефону уже минут двадцать пять. Майкл три дня назад вернулся домой.

Джуди услышала вздох Пэт и быстро спросила:

– Я тебя отвлекаю от чего-то?

– Ничего страшного, – она помедлила. – Гарри звонил мне только раз, так что новостей особых нет. Они не передумали рассказать обо всем полиции?

Эту тему женщины уже обсуждали минут десять в начале разговора, и Джуди с заметным нетерпением вновь вернулась к ней.

– Я уже говорила тебе: они считают, что им кое-что известно о том, почему убили Тино. Может, это просто их фантазии, как, по-твоему? Я бы предпочла, чтобы это были фантазии.

– Все это звучит так знакомо, – сказала Пэт. – Такое впечатление, будто Гарри всегда известна изнанка миллиона историй.

– Так или иначе, – Джуди вернула разговор к предыдущей теме, – ты не знаешь худшего. Я в полной растерянности. И жутко волнуюсь. По утрам встаю с большим трудом, не проснуться, а когда заканчиваются занятия в школе и пора уходить домой, я просто тупо сижу и сижу, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю. Брожу по школе, подбираю мусор. Проверяю, закрыты ли двери в классы. А прихожу домой и чувствую… не знаю, такое ощущение, будто рванула бомба, снесла к черту все на свете, и осталась только эта жуткая тишина.

Джуди сделала паузу не столько для эффекта, сколько для того, чтобы оформить только что всплывшую в голове мысль:

– А знаешь, я скажу тебе, на что это все похоже. На то, что было со мной сразу после смерти Робби. Но тогда, по крайней мере, Майкл оставался дома – ходил на работу и делал то, что должен делать. И он был рядом по ночам. А я знала, что с ним происходит, и значит, знала, что делать.

– А что делать сейчас, ты не знаешь?

– Именно. Вот почему с трудом могу заставить себя идти после работы домой. И с Майклом мы по-человечески не поговорили ни разу за… да, с тех пор, как он перестал ходить на работу, это точно. А Гарри, думаешь, работал все это время? Сомневаюсь.

– Гарри не моя головная боль, – быстро проговорила Пэт. – Желаю ему удачи. Надеюсь, у него все будет хорошо, он успокоится и начнет работать. Ты же в курсе, что он потерял работу, не так ли? У моего брата лопнуло терпение, и он отпустил его.

– Твой брат, по-моему, выдающийся человек, да и всегда был таким, – сказала Джуди, на мгновенье отвлекаясь на старую обиду за то, что даже не знакома с «выдающимся» старшим братом Пэт Колдуэлл.

– Впрочем, думаю, что Чарльз, кроме того, дал Гарри немного денег, – сказала Пэт. – Вообще у Чарльза доброе сердце. Он не хочет, чтобы Гарри страдал: мой брат, наверное, из тех, кого называют добрыми христианами.

– Добрый христианин… – повторила Джуди. От зависти ее голос зазвучал тускло и монотонно. – Неужели такие еще встречаются?

– Среди пятидесятивосьмилетних руководителей юридических фирм, я полагаю.

– Позволь задать тебе нескромный вопрос? Поверь, это не простое любопытство. Ты не расскажешь мне о вашем разводе?

– Что именно ты хочешь узнать?

– Все… по возможности.

– Ох, бедная Джуди, – вздохнула Пэт. – Наверное, я понимаю, каково тебе. Такое никогда не бывает легко – даже развестись с Гарри Биверсом было нелегко.

– Он тебе изменял.

– Конечно, изменял, – сказала Пэт. – Так ведь все изменяют, – это прозвучало без единой нотки цинизма.

– Майкл – нет.

– Зато ты – да, и сдается мне, это главное, о чем ты хотела поговорить. Но если действительно хочешь знать, почему я бросила Гарри, что ж, я не против кое-что рассказать. В какой-то мере, Я-Тук действительно послужила причиной.

– О, да ладно, – охнула Джуди.

– То, что он сделал в Я-Тук. Я-то даже не знаю, о чем речь. И не уверена, что знает кто-нибудь еще.

– Ты о том, что он все-таки убивал там детей?

– Я не уверена, убивал ли он детей, Джуди, но сейчас я кое о чем другом. По правде, я сама не знаю о чем, да и знать не хочу. Мы ведь были женаты с ним десять лет, и вот как-то утром он стоял перед зеркалом, завязывал галстук-бабочку, а я взглянула на его отражение и вдруг поняла, что больше не могу с ним жить.

– И что?

– Да не знаю я! Такое чувство… Жуть какая-то. Чарльз говорил мне, что ему порой чудится, будто в Гарри прячется демон.

– То есть ты хочешь сказать, причиной вашего развода послужило некое мистическое чувство, охватившее тебя по поводу некоего происшествия почти десятилетней давности, за которое Гарри судили и признали невиновным?

– Я развелась из-за того, что мне стала казаться невыносимой даже мысль о том, что он может хотя бы прикоснуться ко мне, – Пэт на мгновение умолкла. – Они с Майклом совсем разные. Майкл чувствует, что должен искупить вину за все, что они там натворили, но я не видела, чтобы Гарри хоть на секунду пожалел о содеянном.

Джуди не нашлась что сказать на это.

– В общем, смотрела я, как он завязывает «бабочку», и наконец поняла, и даже прежде, чем поняла, что собираюсь сказать ему, объявила, что он должен съехать и дать мне развод.

– А он что?

– А он наконец понял, что я не шучу, и, чтобы сохранить свое место работы у Чарльза, ушел без особого шума. – Секунду помолчав, Пэт добавила: – Разумеется, я сочла своим долгом выплачивать ему алименты и делаю это регулярно. Гарри может жить на достойном уровне до конца своих дней, даже не работая.

«Что, интересно, она подразумевает под „достойным уровнем“? – подумала Джуди. – Двадцать тысяч долларов? Пятьдесят тысяч? Сто?»

– Я так понимаю, тебя интересуют практические аспекты развода? – в конце концов спросила Пэт.

– Тебя не проведешь, а?

– Если у всех других это получается, чем ты хуже? – несколько театрально рассмеялась Пэт. – Майкл по этому поводу что-нибудь сказал?

– Много чего. – Пауза. – Нет. – Опять пауза. – Не знаю. Он сейчас словно в трансе… из-за Тины.

– То есть вы с ним об этом не говорили.

– Он, знаешь, как будто… тонет и не дает мне вытащить его на сушу. На мою «сушу». Ко мне.

Пэт дождалась, когда Джуди перестанет плакать, и сказала:

– Ты рассказала Майклу о мужчине, с которым встречалась, пока его не было?

– Он спросил меня, – вновь теряя контроль над собой, заревела в голос Джуди. – Дело не в том, что я хотела скрыть это, я и не собиралась, – дело в том, как он спросил меня. Это было похоже на… Будто спросил мимоходом, не находила ли я его ключей от машины. Куда больше меня его волнует та девочка, Стейси Тэлбот. И еще я знаю, он ненавидит Боба.

– Симпатичный, солидный мужчина, ходит под парусом, играет в теннис…

– Вот-вот.

– Это, в общем-то, не важно, но я не знала, что они знакомы.

– Они встречались однажды на школьной рождественской вечеринке, и Майклу тогда Боб показался самовлюбленным. Возможно, Боб действительно немного самонадеян. Но он очень целеустремленный – преподает английский в средней школе, потому что считает это важным. Он вовсе не обязан это делать.

– А Майкл, похоже, решил, что «не обязан» продолжать свою практику.

«И оставаться женатым», – добавила про себя Пэт.

– С чего вдруг «не обязан», – жалобно проговорила Джуди. – Чего ради он тогда столько вкалывал, чтобы заполучить ее?

На самом деле Джуди спрашивала совсем о другом, и Пэт не ответила.

– Мне очень страшно, – проговорила Джуди. – Это так унизительно. Жуть.

– И как, по-твоему, у вас с Бобом есть будущее?

– У Боба Банса в его жизни не так уж много, образно говоря, свободного пространства, – ответила уже без слез Джуди. – Несмотря на то, что в его жизни, казалось бы, нет ничего, кроме свободного пространства. У него спортивный автомобиль. У него яхта и теннис. Работа и студенты. У него есть Генри Джеймс. У него есть мама. Не думаю, что у него когда-нибудь сыщется место для жены.

– Вот как… Но ты же не начала с ним встречаться, держа в уме выйти замуж?

– Но это же утешение, разве нет? Погоди минутку… – Джуди, по-видимому, положила трубку и отошла на несколько минут. Пэт Колдуэлл услышала звук, похожий на стук кубиков льда, вылетающих из металлического лотка. Затем звякнуло стекло о стекло.

– Мистер Банс любит виски, который поставляется в небольшом синем мешочке с завязками. Так что я угостилась чуток. Может, мне следовало заставить его самого явиться в маленьком синем мешочке с завязками.

Пэт опять услышала стук кубиков льда, когда Джуди подняла и опустила стакан.

– Ты когда-нибудь чувствуешь себя одинокой? – спросила Джуди.

– Звони, если вдруг понадоблюсь, – сказала в ответ Пэт. – Я приеду и составлю тебе компанию, если захочешь.

28. Похороны

1

– В смысле – «полиция будет там»? – спросила Джуди. – По-моему, это просто нелепо.

Было десять утра следующего дня, и Пулы везли Гарри Биверса и Конора Линклейтера на север, в маленький городок Милбурн, штат Нью-Йорк, на похороны Тины Пумо. Они находились в дороге уже три часа и благодаря указаниям Гарри, искавшего кратчайшие пути, умудрились заблудиться. Передав карту Джуди, Гарри теперь сидел с пустыми руками на пассажирском сиденье «ауди» Майкла и возился с цифровой настройкой радио: Джуди, сидевшая на заднем сиденье с Конором, развернула карту на коленях.

– Ты же ничего не смыслишь в работе полиции, – сказал Гарри. – Ты всегда так агрессивно заявляешь о своем невежестве?

Джуди сделала большие глаза и раскрыла рот, но Гарри поспешно добавил:

– О, прости, извини меня, пожалуйста, мне не следовало говорить этого. Прости, прости. Я слишком близко принимаю смерть Тины, к тому же я малость обидчив. Честное слово, Джуди, мне очень жаль…

– Следуй указателям на Бингемптон, – посоветовал Конор. – Мы сейчас милях в сорока-пятидесяти, насколько я понимаю. Гарри, не мог бы ты найти что-нибудь более удобоваримое?

– Это дело об убийстве, – сказал Гарри, игнорируя просьбу Конора, но все равно перестроившись на другую станцию. – Все очень серьезно. И тот, кто ведет его, обязательно приедет на похороны, будет внимательно изучать нас и всех остальных присутствующих. Это его шанс познакомиться с «действующими лицами». И наверняка он думает, что убийца Тины может прийти посмотреть, как его закопают. Копы всегда приходят на такие мероприятия.

– Жаль, что Пэт не с нами, – посетовала Джуди. – А еще я терпеть не могу эти толпы, всю эту фальшивую ностальгию.

Гарри выключил радио.

Некоторое время они ехали молча мимо заснеженных полей и темных пятен рощ – голые деревья стояли прямо, будто солдаты в строю. На снегу резко выделялись полосами серого и черного цветов заросли кустарников. Изредка между полями и лесами, словно миражи в пустыне, возникали строения ферм. Шуршала и хрустела карта в руках Конора, а Джуди время от времени шмыгала носом. «Прошлое умерло, – подумал Майкл. – Было частью настоящего и не стало им, так что теперь это просто прошлое».

Когда он вернулся в Вестерхольм, взволнованная и нервничающая Джуди встретила его поцелуем, в котором он уловил оттенок неприязни. Он снова дома. Она расспрашивала о Сингапуре, о Бангкоке, о путешествии с Гарри Биверсом, она наливала порции дорогого виски, которое, должно быть, купила по этому случаю, но, как он заметил, успела щедро попробовать в его отсутствие. Она последовала за ним наверх и смотрела, как он распаковывает вещи. Она последовала за ним в ванную комнату, пока он набирал воду в ванну. Она все еще сидела в ванной комнате, слушая его отредактированную версию поездки, когда он спросил ее, хорошо ли прошла ее трапеза с Бобом Бансом.

Она отрывисто кивнула.

Он попросту вспомнил, что хотел спросить, но почувствовал себя так, будто она накричала на него или швырнула в него чем-то. Она поднесла к губам стакан и сделала глоток дорогого виски.

Он задал вопрос. На который уже знал ответ, и она ответила ему быстрым, категоричным отказом.

– Хорошо, – проговорил Майкл, но он знал, и она знала, что он знал. Она залпом проглотила свой напиток и вышла из ванной.

– Трудно поверить, что Тина Пумо отсюда родом, – сказала Джуди. – Он казался мне таким… светским, утонченным. А вам он таким не казался?

«Верно! – потрясенно осознал Майкл. – Джуди Тино мог бы показаться утонченным».

– Ну да, – подхватил Конор, – на его надгробии неплохо бы смотрелась эпитафия: «Здесь лежит утонченный сукин сын».

2

Собор Св. Майкла, на удивление внушительный для такого маленького городка, своим величием, казалось, действовал подавляюще на немногочисленное общество собравшихся на похороны Энтони Фрэнсиса Пумо. С того меcта, где стояли гробоносцы, Майкл мог видеть горстку старушек; полдюжины мужчин с обветренными лицами, которые, должно быть, ходили в школу вместе с Тиной; одиноких стариков и женщин, прекрасных в своем невозмутимом достоинстве, и сухотелого мужчину азиатской внешности, державшего за руку прелестного ребенка. Винь со своей дочкой. В задней части церкви стоял высокий усатый мужчина в недурном костюме и рядом – другой, помоложе, в еще более красивом костюме: его плутоватое лицо показалось Майклу смутно знакомым. Среди остальных несущих гроб были коренастый, грубоватый на вид мужчина с более широкой и менее интересной версией лица Тины и невысокий крепкий старик с мощными плечами и широкими, похожими на совки, ладонями – брат Тины, управляющий магазином шарфов, и его отец, фермер на пенсии.

Старенький худой священник с блестящими седыми волосами рассказал о застенчивом, усердном школьнике, который «с честью выполнил воинский долг во Вьетнаме» и «продемонстрировал свою внутреннюю силу, выплыв и добившись процветания в бурных водах ресторанного бизнеса в городе, который в конечном итоге унес его жизнь». По-видимому, именно так это выглядело отсюда: один из их детей забрел в лес Нью-Йорка и стал жертвой диких зверей.

На кладбище Плэзант Хилл Майкл, Джуди, Биверс и Конор стояли вместе, пока священник читал молитву. Майкл то и дело поглядывал на тускло-серые набрякшие облака. Он заметил, что Томми Пумо, брат Тины, смотрит на Виня с нескрываемой враждебностью. У Томми, наверное, характер непростой.

Первыми отец и брат, затем все остальные по очереди бросили комья земли на опущенный в могилу гроб.

Когда Пул отступил назад от могилы, он услышал громкий голос, доносившийся с холма. Возле ряда припаркованных машин стоял Томми Пумо и резко жестикулировал перед хорошо одетым мужчиной, лицо которого в соборе показалось Пулу знакомым. Брат Пумо сделал порывистый и как будто угрожающий шаг вперед. Другой мужчина улыбнулся и заговорил, лицо Томми Пумо скривилось, и он снова шагнул вперед.

– Пойдем-ка взглянем, что там происходит, – сказал Биверс и по склону холма направился к небольшой группе людей, застывших возле машин.

– Прошу прощения, сэр, – раздался за спиной голос.

Пул оглянулся и увидел высокого усатого мужчину, который был на службе в соборе. Вблизи усы его оказались густыми и пышными, но мужчина не производил впечатление человека тщеславного – он казался бесспорно авторитетным, уравновешенным и властным. Он был на дюйм выше Майкла и весьма крепко сложен.

– Вы доктор Пул? И миссис Пул?

Гарри остановил свое продвижение вниз по склону и, обернувшись, стоял неподвижно, устремив взгляд на мужчину.

– А вы – мистер Биверс?

Выражение лица Биверса смягчилось, и само лицо словно разгладилось – будто ему только что сделали потрясающий комплимент.

– Я лейтенант Мерфи, детектив, ведущий расследование смерти вашего друга.

– Ага, – кивнул Биверс Джуди.

Мерфи приподнял пышные брови.

– Да мы тут гадали, когда же встретимся с вами.

Мерфи неторопливо и без явных усилий обдумал его слова.

– Я хотел бы побеседовать с вами в доме его отца. Вы планируете заехать туда перед возвращением в город?

– Мы в вашем распоряжении, лейтенант, – ответил Гарри.

Улыбнувшись, Мерфи повернулся и зашагал вниз по склону.

Биверс поднял брови и кивнул в направлении Джуди, безмолвно спрашивая у Пула, рассказывал ли он ей об Андерхилле. Майкл покачал головой. Они наблюдали, как детектив добрался до подножия холма и сказал несколько слов отцу Пумо.

– Мерфи, – проговорил Биверс. – Ну прямо в точку. Вот вам пример блестящего подбора актера по типажу![116]

– А зачем он хочет поговорить с вами? – поинтересовалась Джуди.

– Проверка биографических данных, заполнение белых пятен – в общем, получение полной картины, – Биверс сунул руки в карманы пальто и повернулся взглянуть на могилу. Там все еще оставались несколько пожилых людей. – А крошка Мэгги не явилась, черт побери. Хотел бы я знать, что она рассказала Мерфи о нашей увеселительной прогулке.

Биверс хотел было продолжить говорить, но осекся, когда к ним подошел еще один скорбящий. Это был человек, на которого накричал Томми Пумо.

– Хороший коп, плохой коп, – прошептал под нос Биверс и отвернулся, едва ли не насвистывая.

Мужчина кривовато ухмыльнулся Пулу и Джуди и представился: Дэвид Диксон, адвокат Тины.

– А вы, должно быть, его старые друзья по армейской службе? Рад познакомиться с вами. Но разве мы раньше не встречались?

Они с Майклом выяснили, что встречались – несколько лет назад в Сайгоне.

Биверс повернулся лицом ко всем остальным, и Майкл представил всех.

– Спасибо, что приехали, – проговорил Биверс.

– Мы с Тиной проводили вместе много времени, работая над разными мелочами. Хотелось бы думать, что мы с ним были не просто адвокатом и клиентом, а друзьями.

– Лучшие клиенты действительно становятся друзьями, – заявил Гарри, тотчас преобразившись и приняв профессиональный вид: таким Пул видел его в Вашингтоне. – Кстати говоря, я ваш коллега – адвокат.

Последние заявления Диксон пропустил мимо ушей.

– Я пытался уговорить Мэгги Ла поехать сюда вместе со мной, но она боялась, что не сможет перенести все это. И ей не хотелось ставить в неудобное положение родственников Тины, которые не будут знать, как отнестись к ней.

– Номер телефона Мэгги у вас имеется? – спросил Гарри. – Я бы хотел связаться с ней, так что, если он у вас есть…

– Давайте не прямо сейчас, – прервал его Диксон.

Майкл заполнил повисшую паузу, спросив о вьетнамском шеф-поваре: он поинтересовался, вернулся ли тот в дом вместе с другими скорбящими.

Диксон грубо захохотал:

– Вряд ли в доме отца ему будут рады. Вы же, наверное, видели, как Томми Тимо бесился там внизу?

– Наверняка он тяжело переживает смерть брата, – сказала Джуди.

– Это больше жадность, чем горе, – возразил Диксон. – Тина оставил все, включая ресторан и свой лофт, человеку, который, по его мнению, сделал больше всех, чтобы помочь ему добиться успеха.

Сейчас его внимательно слушали все.

– И этот человек, конечно же, Винь. Он планирует продолжать работу ресторана. Мы должны открыться в точности, как планировалось.

– А брат хотел получить ресторан?

– Томми хотел получить деньги. Много лет назад Тина занял деньги у отца, чтобы купить первые два этажа здания. Можете представить, как изменилась стоимость недвижимости. Томми полагал, что разбогатеет, и сейчас рвет и мечет.

У подножия холма одна из двух пожилых пар, задержавшихся у могилы, несмело подошла к Майклу и застенчиво предложила показать ему дорогу до дома Пумо.

Когда они ехали по длинной грунтовой дороге мимо мощных старых дубов к аккуратному двухэтажному фермерскому дому с круглой верандой, пожилая женщина, тетя Тины, сказала:

– Просто остановитесь на обочине рядом с домом. Все так делают. Во всяком случае, мы с Эдом так и встаем. – Она повернулась к Конору, на коленях которого сидела Джуди: – Вы не женаты, молодой человек, не так ли?

– Не-а.

– В таком случае, хочу познакомить вас со своей дочерью – уверена, она сейчас в доме, помогает накрыть на стол к чаю и кофе. Она девушка привлекательная, ее назвали в мою честь. Грейс Халлет. Будьте уверены, вы чудесно поболтаете с ней.

– Грейс.

– Я с радостью помогу вашей дочери раздавать медовуху и сладкий картофельный пирог, – сказал Гарри. – Как насчет меня?

– О, вы, наверное, знаменитость, а вот он – видно, что просто хороший парень. Вы ведь зарабатываете на жизнь своими руками, не так ли?

– Плотник, – ответил Конор.

– Это видно сразу, – заметила Грейс.

3

Едва они переступили порог дома, Уолтер Пумо, отец Тино, отвел Майкла и Биверса в сторонку и сообщил, что хочет поговорить с ними наедине. В столовой стол буквально ломился от еды: нарезанная ветчина, готовая к разделке индейка, наполненные картофельным салатом посудины размерами с гребную лодку, тарелки с мясным ассорти и горшочки с горчицей, маленькие сдобные булочки и кусочки масла. Вокруг стола суетилось множество народу, разнося тарелки и разговаривая. Остальную часть комнаты, казалось, заполняли одни женщины.

– Я знаю, где мы можем уединиться, – сказал им Уолтер Пумо. – По крайней мере, надеюсь, что знаю. Ваш друг, похоже, занят с молодой Грейс.

Он повел их по коридору куда-то вглубь фермерского дома.

– Если они заявятся и в эту комнату, мы их просто выставим.

Уолтер Пумо был на голову ниже обоих мужчин, но шире них вместе взятых: он шел, перекрывая плечами едва ли не всю ширину коридора.

Старик сунул голову в дверной проем, затем проговорил:

– Заходите, парни.

Майкл и Биверс вошли в маленькую комнату, заставленную мебелью: старый кожаный диван, круглый стол, заваленный журналами по сельскому хозяйству, металлический картотечный шкаф и неопрятный письменный стол с кухонным стулом перед ним. Стены были увешаны вырезками из прессы, фотографиями в рамках и дипломами.

– Покойная жена эту комнату называла моей берлогой. А я терпеть не мог слово «берлога»! Берлоги у медведей, у барсуков. Это мой кабинет, так его и называй, говорил я, но всякий раз, когда я приходил сюда, она говорила: «Опять идешь прятаться в свою берлогу?» – казалось, нервы старика на пределе.

Отец Тины оседлал кухонный стул и махнул двум друзьям в сторону дивана. Он улыбнулся им, и Майкл неожиданно почувствовал глубокую симпатию к хозяину дома.

– Люди со временем меняются, не так ли? – заговорил он. – Когда-то я был уверен, что знаю о своем мальчике больше, чем кто-либо другой на этом свете. Об обоих моих мальчиках. Нынче же я даже не знаю, с чего начать… Вы знакомы с Томми?

Майкл кивнул. Он едва ли не чувствовал нетерпение Гарри.

– Том мой сын, и я люблю его, но не могу сказать, что все в нем мне по душе. Впрочем, Томми плевать, нравится он вам или нет. Он из тех, кто спит и видит заполучить то, что ему причитается. Что же до Тины… Он уехал, уехал с концами, как, наверное, и положено сыновьям. Вы, молодые люди, знали его лучше, чем я, и потому мне захотелось немножко побыть с вами, только с вами двумя.

Майкл почувствовал неловкость. Биверс скрестил ноги, затем опять распрямил их.

– Я хочу понять его, – продолжил старик. – Помогите мне понять его. Что бы вы ни поведали о нем – ничто меня не испугает. Я готов выслушать все.

– Он был хорошим солдатом, – сказал Биверс.

Старик опустил глаза, борясь с охватившими его чувствами.

– Послушайте, – заговорил он. – По большому счету, все это своего рода загадка. Вот что я вам скажу, лейтенант. Эта земля здесь – мой дед пахал ее, удобрял и наблюдал за тем, что делает с ней погода, всю свою жизнь. И отец мой занимался тем же, и я – тоже, вот уже почти пятьдесят лет. В Томми никогда не было той любви к земле, без которой нельзя заниматься нашим делом, да и Тино в упор не видел ферму: взгляд его всегда был устремлен на то, что окружало ее, – на внешний мир. Последний раз, когда мое имя упомянули в газете Милбурна, меня назвали застройщиком. Никакой я не застройщик, но я и не фермер. Я сын фермера, вот кто я. И это чертовски хорошо – быть им. – Старик посмотрел прямо в глаза Майклу, и тот ощутил, будто через него проходит целый поток теплых чувств. – Тину призвали. Томми тогда возрастом не вышел, чтобы попасть в армию, а Тина ушел на ту войну. Мальчиком – красивым мальчиком. Не думаю, что солдатом он был хорошим. Но к жизни Тина был готов. А когда вернулся, он уже не знал, кто он такой.

– И все же я повторю: солдатом он был хорошим, – сказал Биверс. – Он был мужчиной. Вы можете им гордиться.

– А знаете, что говорит мне о том, что Тина был мужчиной? То, что он оставил свое имущество тому, кто этого заслуживал. Томми все рвался подать в суд, но я его отговорил. А еще я беседовал по телефону с той девушкой. С Мэгги. Она мне понравилась. Она поняла, что у меня на уме, еще до того, как я начал разговор. Мужчина встретит такую женщину в жизни, только если повезет. Знаете, ее ведь тоже чуть не убили, – он покачал головой. – Ох, что-то я распустил язык, а вам, ребята, слова не даю сказать.

– Тина был хорошим человеком, – сказал Майкл. – Надежным и великодушным. Никогда не пустословил и любил свое дело. Война больно задела всех, кто в ней участвовал, но Тина вышел из нее лучше многих.

– Он собирался жениться на Мэгги?

– Возможно, – ответил Пул.

– Надеюсь, она вышла бы за него.

Майкл промолчал, видя, что у старика на языке уже следующий вопрос.

– А что с ним там случилось? Почему он должен был бояться?

– Он просто был начеку, – ответил Майкл.

– Это было похоже… похоже на то, как будто он знал, он ждал нападения. И был готов к этому, – отец Тины вновь устремил на Пула прямой взгляд. – Мой дед дал бы на лапу тамошнему полицейскому, вывел бы убийцу в поле и забил бы его до смерти. Или, по крайней мере, наверняка бы обдумал такой вариант. У меня даже поля больше нет.

– Я бы сказал, давать на лапу лейтенанту Мерфи рановато, – заметил Биверс.

Старик сложил руки на коленях:

– Я думал, Мерфи говорил с вами там, на Плэзант Хилл.

– Прошу прощения, – сказал Биверс. – Мне надо в туалет.

Отец Пумо откинулся на спинку стула и проводил взглядом Биверса. Оба мужчины слышали, как он повернул по коридору налево, в сторону гостиной.

– Тина недолюбливал этого парня.

Майкл улыбнулся.

– Он любил вас, доктор. Могу я называть тебя Майклом?

– Да, пожалуйста.

– Сегодня утром полиция арестовала мужчину – это сообщил мне Мерфи, как только приехал сюда. Его личность пока не установлена. Как бы то ни было, они думают, что это он убил моего мальчика.

Вскоре они покинули кабинет и вернулись в гостиную. Множество родственников окружили Уолтера Пумо и громко заговорили с ним все сразу. Джуди хмуро взглянула на Майкла из другого конца комнаты, где беседовала с мужчиной постарше.

Гарри Биверс ухватил его за локоть и потянул в сторону арки входа. Пытаясь скрыть, что встревожен и расстроен, он был так напряжен, что, казалось, едва смог нагнуться к уху Майкла. Он зашептал:

– Все плохо, Майкл. Они взяли его! Он признался!

Поверх синего в полоску плеча Гарри Майкл увидел лейтенанта Мерфи, приближающегося к ним через комнату.

– Кто, Спитальны?

– Кто ж, на хрен, еще?

Лейтенант Мерфи подошел уже достаточно близко, чтобы окинуть обоих доверительным, почти заговорщическим взглядом, равносильным приказу.

– Все, уймись, – сказал Майкл.

Мощный полицейский остановился рядом с ними.

– У меня для вас хорошие новости. Если, конечно, вам уже не сообщил их мистер Биверс.

– Я ничего не говорил, – сказал Биверс.

Мерфи смерил его снисходительным взглядом:

– Сегодня утром мы получили достаточно приемлемые признательные показания. Я еще не видел подозреваемого, потому что как раз ехал сюда, когда его задержали по другому обвинению. В процессе допроса он признался.

– По какому другому обвинению? Как его зовут?

– Насколько я понял, этот человек, скажем, несколько не в себе. Имени своего не называет. Мне подумалось, что вы двое захотите взглянуть на него.

– Зачем вы хотите показать его нам? – спросил Биверс. – Он ведь уже сознался.

– Ну, мы полагаем, есть вероятность того, что вы знали его по Вьетнаму. Не исключено, что своего настоящего имени он даже не помнит. Я хочу быть уверенным в том, кто этот человек, и рассчитываю в этом на вашу помощь.

Пул и Биверс дали согласие в следующий понедельник прибыть на опознание в полицейский участок в Гринвич-Вилледж.

– Этого парня мы арестовали по нескольким обвинениям: в покушении на убийство и нападении с применением оружия, а также нападении с намерением убийства, – продолжил Мерфи. – Хотя все вышло немного странно. Этот тип, находясь в кинотеатре на Таймс-сквер во время показа фильма «Кровососущие уроды» или какого-то подобного «шедевра», внезапно словно взбесился. Выхватил нож и стал отпиливать голову парню, который положил руку ему на промежность. Когда он успешно справился с задачей, принялся за сидевших в ряду перед ним зрителей: те, по-видимому, не заметили, что прямо за их спинами кого-то обезглавливают. Так или иначе, они подняли достаточно шума, чтобы вышибала бросился на этого парня. В отместку за хлопоты вышибала получил удар ножом в легкое, и в этот момент наш «герой» толкает речь о том, что грешники мира достаточно долго унижали его и теперь он собирается все исправить. Начиная с Сорок второй улицы.

Конор Линклейтер и юная Грейс подошли послушать рассказ детектива. Подошли рука об руку.

– Таким образом, мы получили одного продырявленного вышибалу, одного умершего от кровопотери, двух человек с серьезными ножевыми ранениями и обезумевшую от ужаса аудиторию кинотеатра.

Мерфи был артист, и ему нравилось находиться в центре внимания. Брови его гнулись дугой, глаза азартно блестели.

– Как бы там ни было, этот парень в итоге устраивает такой переполох, что ему самому приходится бежать в вестибюль. К тому времени кто-то позвонил нам, и четверо прибывших патрульных взяли его у прилавка с попкорном. Везем его в участок и получаем показания дюжины свидетелей. Самое смешное, что как только мы доставили его в участок, он тут же успокоился. И говорит, мол, не хотел творить столько бед, просто в последнее время испытывал беспокойство по разным поводам и в конце концов не выдержал. Он надеется, что не задержится здесь слишком надолго, поскольку у него остались весьма важные дела во имя Господа. После того, как мы оформили его и обрадовали, что некоторое время все же придется пожить у нас, он говорит: «Ах да, полагаю, вы должны знать, что это я на прошлой неделе убил мужчину по фамилии Пумо в лофте над рестораном на Гранд-стрит».

Конор опустил глаза и покачал головой; Гарри Биверс поджал губы и заморгал.

– Задержанный в состоянии детально описать лофт, правда есть парочка моментов, которые нас не устраивают. Поэтому я хотел бы обсудить их с вами троими после процедуры опознания.

Когда Мерфи удалился, из столовой появилась Джуди и подошла к ним.

– Общались с детективом? Тут все только и говорят о том, что поймали убийцу Тины.

– Похоже, что так и есть, – Майкл рассказал ей о том, что их попросили явиться на опознание.

4

Все воскресенье Пулы держались друг с другом с продуманной вежливостью, которая стороннего наблюдателя могла бы навести на мысль, что перед ним два незнакомца на нейтральной территории, испытывающие друг к другу легкую неприязнь. Это был первый день, который они провели вместе после возвращения Майкла из Бангкока, и впервые надежность их совместной жизни казалась хрупкой, как осенний ледок. Майкл понимал, что Джуди хочет «оставить прошлое позади», что для них двоих означало продолжать жить точно так же, как они жили в течение четырех лет после смерти сына. Если он сможет простить ей измену – простить, обернув пеленой молчания, – она сделает так, будто ничего и не произошло.

Джуди принесла к прикроватной тумбочке чашку кофе и воскресный «Таймс». Чувствуя себя, как ни странно, более послушным долгу, чем она, Майкл пил кофе и неторопливо листал журнал, в то время как Джуди сидела рядом с ним и оживленно рассказывала о событиях в ее школе за последние несколько недель. «Вот она, наша с тобой обычная жизнь, – как бы говорила она. – Именно так мы и живем. Разве ты не помнишь? И разве это не хорошо?»

Вместе они «прохромали» сквозь этот день. Пообедали в отеле «Генерал Вашингтон»: «Кровавые Мэри», маринованная икра и копченый красный луциан, поскольку был «Каджунский фестиваль». Они долго гуляли по окрестностям, мимо бурых зимних лужаек, утыканных табличками «Продается», и новых домов из стекла и хрома, вздымающихся, словно галлюцинации, на участках, изрытых следами автомобильных колес. Прогулка закончилась у длинного пруда для уток посреди маленького Терлоу Парк. Кряквы степенно гребли парами, каждый зеленоголовый селезень упорно отгонял других самцов, приближавшихся к его уточке.

Майкл присел на скамейку у берега пруда и на мгновение захотел вновь очутиться в Сингапуре.

– И каково оно было – вновь заняться сексом после такого перерыва? – спросил он.

– Стремно, – ответила она.

Ответ оказался лучше, чем он ожидал.

Чуть погодя она проговорила:

– Майкл, это наше место, помнишь, мы связаны с ним.

– Я уже не знаю, где оно, мое место, – ответил он.

Джуди сказала, что он жалеет себя: за ее словами улавливалось предположение о том, что их жизнь устроена, предопределена и неизбежна, эта жизнь и есть их настоящая жизнь.

Майкла не отпускало чувство, будто события этого дня происходят не с ним, а с кем-то другим. Так, должно быть, чувствуют себя актеры, подумал он, а затем понял, что весь этот день исполнял роль мужа.

Спать он отправился рано, оставив Джуди, явно довольную его уходом, досматривать «Театр шедевров». Он разделся, надел пижаму и принялся чистить зубы, одновременно читая обзоры «Ньюгейтского календаря» в разделе книжного обозрения «Таймс».

Джуди изумила его: неслышно обогнув дверь ванной, она замерла на пороге и подмигнула его отражению в зеркале. Изумила еще и тем, что на ней была розовая шелковая ночнушка: Джуди определенно намеревалась лечь спать до окончания «Театра шедевров».

– Сюрприз! – пропела она.

Человек, роль которого он сегодня исполнял, откликнулся:

– Привет!

– Не возражаешь, если присоединюсь к тебе?

Джуди взяла с полочки свою зубную щетку и легонько подтолкнула его на дюйм в сторону. Она намочила щетку под краном, выдавила на нее толстый завиток зубной пасты и поднесла ко рту. Прежде чем пустить в ход щетку, как раз в тот момент, когда Майкл полоскал рот, она спросила у его отражения в зеркале:

– Удивлен, да?

И тогда он понял: она тоже исполняла роль. Это успокоило и утешило его. Любой намек на реальность в подобной сцене заставил бы его потерять рассудок от смятения и горя.

Когда он обошел Джуди и вышел из ванной, она помахала ему свободной рукой и проговорила:

– Пока-пока!

Майкл подошел к своей стороне кровати на чьих-то чужих ногах, чужими пальцами включил прикроватное бра и уложил не свое тело на чужую кровать. Затем он взял «Послов» и с изумлением и облегчением осознал, что книгу эту читает действительно он сам, а не тот человек, который притворялся, что читает ее.

В «Послах» рассказывается о человеке по имени Стрезер, которого отправили в Париж, чтобы вернуть оттуда молодого парня, подозреваемого в распутстве. Довольно скоро Стрезер обнаружил, что парижский опыт не растлил, но обогатил юношу по имени Чэд Ньюсом, и теперь сомневался, что тому следует возвращаться. Стрезер неделями откладывал свое возвращение, открывая для себя новые, более утонченные и высокие вкусы и чувства: он жил по-настоящему, в мире с самим собой, и ему так же не хотелось возвращаться домой.

Едва Майкл начал читать, как понял, что у него много общего со Стрезером. Они оба отправились искать порочного человека и нашли его другим, намного лучшим, чем они ожидали. «Отважится ли Стрезер, – думал Пул, – сделать трудный шаг – вернуться домой?» Преинтересный вопрос.

Джуди скользнула на свою сторону кровати и придвинулась к Майклу ближе, чем обычно.

– Замечательная книга, – сказал он. Заявление было почти искренним, но по сути он вновь играл роль.

– Вижу, ты всерьез увлечен ею.

Он отложил книгу – лишь для того, чтобы убедиться, что Джуди по-прежнему исполняет роль, и сразу же увидел: да, она играет.

– Ты, наверное, путаешь меня с Томом Брокау[117],– заметил он.

– Майкл, я не хочу потерять тебя, – играла она прекрасно, чувствовалось, что настроена весьма серьезно. – Убери книгу.

Он положил книгу на прикроватную тумбочку и позволил Джуди войти в его объятия. Она поцеловала его. Актер-Майкл поцеловал ее. Джуди скользнула рукой под резинку его пижамных штанов и нежно погладила его.

– Ты действительно делаешь это?

– Майкл, – тихонько проговорила она. Через секунду она отбросила розовую ночнушку в сторону.

Он поцеловал ее в ответ с пылом прекрасного актера. На мгновение его пенис почти проснулся, когда она нежно помассировала и сжала его, но член не мог актерствовать и больше на ее ласки не отзывался.

Она обняла Майкла покрепче и легла на него. Юмор этой сцены притворства растаял, оставив лишь печаль. Джуди некоторое время еще извивалась на нем, судорожно целуя его лицо и шею.

Джуди провела языком по его губам и прижала груди к его лицу. Он уже забыл, какие на вкус соски Джуди, упругие и соблазнительные. На мгновение, наполненное возбуждением и неистовством, он вспомнил, какими полными были ее груди в начале беременности, и его член обрел силу и затвердел в ее пальцах. Но Джуди чуть переместилась, и Майкл почувствовал, как ее неактерские, реальные чувства обратили ее тело в сталь и пробковое дерево, и плоть его вновь уснула. Джуди долго старалась распалить Майкла, но потом все же сдалась и просто обняла его. Руки ее дрожали.

– Ты же не хотела этого, – сказал он. – Скажи честно. Тебе было противно.

Джуди издала грудной, диковатый звук, похожий на треск разрываемого толстого лоскута шелковой ткани, поднялась на колени и очень сильно ударила его в середину груди. Лицо ее исказила гримаса неутоленной страсти, а в глазах, пугающе диких, пылали ненависть и отвращение. Затем она соскочила с кровати, и ее маленькое крепкое тело метнулось через комнату. «Сколько раз, – с горечью подумал он, – сколько раз за последние четыре года я с возрастающими неуверенностью и предчувствием неудачи пытался вступить в половую связь с этим телом. Быть может сотню, и ни разу за последний год». Джуди подхватила ночную рубашку и, не церемонясь, накинула ее на себя через голову. Выбегая из спальни, громко хлопнула дверью.

Майкл слышал, как она мечется, топая ногами по своей гардеробной. Вот под ней скрипнул стул. Вот набрала местный номер на телефоне. Затем швырнула трубку на аппарат с такой силой, что телефон отозвался жалобным, как у колокольчика, звоном. Майкл чувствовал, как расслабляется тело и снова становится его телом. Джуди у себя вновь набрала местный номер – тот же самый, наверное. Он услышал, как она вздохнула, и точно знал, что лицо ее сейчас – неподвижная жесткая маска. Трубка снова брякнула. «Зараза», – донеслось до его слуха. Затем она набрала девятизначный номер, – возможно, Пэт Колдуэлл. Через несколько долгих секунд она заговорила почти неразборчиво приглушенным шепотом.

Майкл взял с тумбочки роман Джеймса и сразу же понял, что читать не получается: слова, казалось, оживали и маленькими змейками извивались по всей странице. Майкл вытер глаза, и все прояснилось.

Стрезер был на вечеринке в городском саду у скульптора по имени Глориани. По саду фланировали выдающиеся прекрасные личности, мягко светили фонари. Стрезер беседовал с молодым американцем, которого все называли Крошкой Билхемом, – он очень высоко ценил его. Майклу захотелось очутиться там, в саду, с бокалом шампанского, рядом с Крошкой Билхемом, и послушать Стрезера. Возможно ли, чтобы другие люди, держа в руках эту книгу, чувствовали то же, что чувствовал сейчас он? «Что потеряно – потеряно, не заблуждайтесь на этот счет», – сказал Стрезер. Майкл слышал, как шепчет и шепчет за стеной Джуди, словно некий зловредный призрак лопочет заклинания.

Он осознал, о чем думал, только в тот момент, когда Джуди положила трубку и, прошлепав босыми ногами через гардеробную, открыла дверь в спальню и вновь метнулась мимо, отвернувшись от него. Из спальни она вышла в холл и спустилась в кухню – оттуда донеслись стуки и грохот. Что бы ни случилось, Пул вернулся в свою реальную жизнь. Тело вновь ощущалось как его собственное, но не тело актера. Он закрыл книгу и поднялся с кровати.

В маленькой гардеробной Джуди зазвонил телефон. Майкл решил снять трубку, но вспомнил, что включен автоответчик. Он шагнул к двери в гардеробную. И услышал мужской голос:

– Мир движется от конца к началу одновременно, «взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня»[118]? Я буду ждать. Я уже жду. Я нуждаюсь в твоей помощи. Тропа моя узка и уже теряется под ногами.

Майкл замер, пораженный: этот голос тоже был голосом призрака.

Когда он вошел в кухню, Джуди попятилась от плиты, на которой разогревался чайник, и встала спиной к окну, уронив руки по бокам. Она уставилась на него так, будто перед ней дикий зверь, готовый напасть.

Улыбнись она сейчас или скажи что-нибудь будничное, он тотчас вновь почувствовал бы себя актером, но она не улыбнулась и не заговорила.

Майкл обогнул разделочный столик и прислонился к его дальнему краю. Джуди сейчас казалась ему ниже ростом и старше, чем та разъяренная женщина с дикими глазами, которая ударила его.

– Твой сумасшедший только что звонил, – сообщил Майкл.

Джуди покачала головой и вернулась к плите.

– Сказал, что заблудился. Я знаю, что он имеет в виду.

– Прекрати! – она подняла кулаки.

Засвистел чайник. Джуди опустила кулаки, залила кипятком растворимый кофе в чашке и принялась размешивать резкими нервными движениями.

Наконец она проговорила:

– Я не собираюсь терять все, что у меня есть. Может, ты сошел с ума, но я вовсе не обязана отказываться от всего, что мне дорого. Пэт говорит, что мне просто нужно успокоиться, но сама-то Пэт никогда особо не беспокоилась о чем-либо, не так ли?

– Разве?

– Ты прекрасно знаешь, что это так. – Она отхлебнула кофе и поморщилась. – Ну надо же: ты отложил свою дурацкую книжку!

– Если ты считаешь ее дурацкой, зачем дала ее мне?

Глаза ее забегали, как у пойманного на лжи ребенка.

– Ты же постоянно даришь книги своей маленькой подружке. Мне тоже кто-то дал эту книгу. Я решила, что она поможет тебе снова «войти в колею».

Он облокотился на разделочный столик и посмотрел на нее.

– Я никуда отсюда не уйду, – заявила она.

– А тебе и не надо никуда уходить.

– Я не собираюсь обходиться без всего лишь потому, что ты болен, – на одно мгновение лицо ее вспыхнуло и тотчас вновь будто закаменело. – Как-то на днях Пэт рассказывала мне о Гарри. Сказала, что ей противна сама мысль о том, что он может к ней прикоснуться: ее буквально воротит от него. Как и тебя от меня.

– Все как раз наоборот. Это тебя от меня воротит.

– Мы женаты уже четырнадцать лет, и мне лучше знать, что я чувствую.

– Мне тоже, – парировал он. – Я бы рассказал тебе, что я чувствую и что заставляешь меня чувствовать ты, да только ты не поверишь.

– Тебе не надо было улетать в этот безумный вояж, – сказала она. – И нам с тобой не надо было ездить в Милбурн с Гарри. Это только испортило все еще больше.

– Ты всегда против, чтобы я куда-то ездил, – сказал он. – Ты считаешь, что я убил Робби, и хочешь, чтобы я вечно торчал здесь и продолжал расплачиваться за это.

– Не смей вспоминать Робби! – взвизгнула она. – Забудь Робби! Он мертв!

– Я пойду с тобой на терапию, – сказал он. – Слышишь? С тобой. Мы пойдем вместе.

– Сам знаешь, кому действительно нужна терапия! Тебе! Это ты болен! Не я! Наш брак был в порядке, пока ты не уехал!

– Не уехал куда? – Майкл отвернулся, вышел из кухни и молча поднялся по лестнице.

Он долго лежал в постели, вслушиваясь в темноту. Из кухни доносились звон и грохот, открывались и закрывались дверцы шкафчиков. Наконец он услышал, как Джуди поднимается по лестнице и, к его удивлению, направляется к двери спальни. Она наклонилась над ним:

– Я просто хочу сказать, хотя и знаю, что ты не поверишь. Я хотела, чтобы этот день стал особенным для тебя. Я хотела сделать его особенным для тебя.

– Не сомневаюсь.

Даже в темноте он видел, как ярость, отвращение и как будто неверие в происходящее пронизывают ее тело.

– Лягу спать в гостиной. Даже не знаю, можно ли нас теперь называть мужем и женой.

Майкл пролежал с закрытыми глазами еще полчаса, затем наконец сдался, включил свет и взял с тумбочки роман Генри Джеймса.

Книга вдруг представилась безмятежным крохотным садом, мельком увиденным им далеко внизу, на дне свалки. Чайки носились и кричали над горами мусора, по которым шныряли крысы, а в самом низу, в цветущем уголке, в безопасности книжной страницы, мужчины и женщины, окутанные сиянием интеллекта, двигались в эстетичном непрестанном танце. Пул, скользя, осторожно спускался по мусорным кучам к идеальному саду, но с каждым шагом лишь отдалялся от него.

5

Разбудил его плеск воды – Джуди принимала душ. Через несколько минут она вошла в спальню, завернутая в длинное розовое полотенце.

– Ну что ж, – сказала она. – Мне надо на работу. Ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы ехать в Нью-Йорк?

– Я должен ехать.

Она достала из шкафа платье и покачала головой, будто решив для себя, что дело безнадежно.

– Тогда у тебя, наверное, не останется времени сегодня заглянуть ни в офис, ни в больницу.

– Может, заскочу на минутку в больницу.

– Может, ты заскочишь в больницу и уже оттуда поедешь в Нью-Йорк?

– Именно так.

– Надеюсь, ты помнишь, что я сказала вечером, – она сдернула платье с плечиков и хлопнула дверью в гардеробную.

Майкл поднялся с кровати. Он чувствовал себя усталым и подавленным, но уже больше не актером, и больше не казалось, что его поместили в чужое тело. И тело, и несчастье были его собственными. Он решил отнести Стейси Тэлбот еще одну книгу и рылся на полках, пока не нашел старенький томик «Грозового перевала» с его же подчеркиваниями.

Перед уходом из дома он спустился в подвал, чтобы заглянуть в чемодан, куда убрал кое-какие вещи Робби после его смерти. Он не рассказывал об этом Джуди, поскольку она настояла на том, чтобы они раздали или уничтожили все, что принадлежало их сыну. Чемодан тот был неуклюжим пережитком тех далеких дней, когда родители Майкла отправлялись в морские путешествия. Когда же Майкл и Джуди переехали в Вестерхольм, они наполнили его книгами и одеждой.

Майкл опустился на колени и открыл крышку. Здесь покоились бейсбольный мяч, рубашка с короткими рукавами с вышитыми лошадками, потрепанный зеленый диметродон и целый набор пластиковых динозавров поменьше. На самом дне лежали две книги – «Бабар» и «Бабар: царь слонов». Пул взял обе книги и закрыл чемодан.

29. Опознание

1

Через полтора часа, двигаясь словно на автопилоте в сторону Манхэттена, Майкл наконец заметил на соседнем сиденье старенькую книжку «Грозовой перевал» издательства «Риверсайд» и понял, что продержал ее в руке все то время, что находился в больнице. Подобно очкам, которых вдруг хватился их владелец, не подозревая, что они у него на носу, книга сделалась прозрачной и невесомой. Теперь же, как бы в компенсацию за свое недавнее деликатное поведение, книга казалась плотной, как кирпич, и достаточно тяжелой, чтобы просели пружины машины. Первым порывом Майкла было выбросить книгу в окно, а потом остановиться на заправке, позвонить Мерфи и сказать, что он не сможет прийти на опознание. Справятся без него: Биверс и Линклейтер опознают Спитальны, а Мэгги скажет, что именно он пытался убить ее, и на этом все закончится.

Затем мелькнула мысль: ему крайне необходимо что-то, что помогло бы наполнить день реальностью, и для этой цели поездка в Нью-Йорк на опознание подходила лучше всего.

* * *

Он поставил машину в гараж на Университетской площади и пешком отправился к зданию участка. За последние несколько дней погода наладилась, и, хотя температура все еще не поднималась выше сорока градусов[119], в воздухе ощущалось просыпающееся тепло. По обеим сторонам Гринвич-Вилледжа люди поколения чуть моложе Пула шли без пальто, улыбались и выглядели так, словно вырвались из заключения на свободу.

Полицейский участок Майкл рисовал себе по впечатлениям от кинофильмов и удивился, приближаясь к зданию с плоским современным фасадом: участок лейтенанта Мерфи больше походил на начальную школу. Лишь стальные буквы на бледной стене и полицейские машины перед ним указывали на принадлежность здания.

Интерьер участка стал для Майкла еще одним сюрпризом. Вместо высокой конторки и лысого ветерана с хмурым взглядом за ней Пул увидел сначала американский флаг рядом со стеклянным шкафчиком для наград, а затем уже – молодого человека в форме, который подался к нему с другой стороны открытого окна в стене.

– Лейтенант Мерфи вызвал меня к одиннадцати на опознание, – сообщил Майкл.

Молодой человек исчез из окна, раздался зуммер. Пул открыл дверь рядом с окном, и молодой человек поднял глаза от планшета.

– Все остальные на втором этаже, я позову кого-нибудь, вас проводят, – сказал он.

Позади него офицеры в штатском посмотрели на Пула, затем отвели взгляды. Создавалось впечатление деловой обстановки, оживленных разговоров, мужской компании. Все это напомнило Пулу комнату отдыха врачей в больнице Святого Барта.

Другой полицейский в форме, еще моложе первого, провел Пула по коридору, стены которого занимали доски объявлений. Этот полицейский дышал ртом. У него было ленивое выражение мясистого, неумного лица и толстая шея. Он старательно избегал встречаться с Майклом взглядом. Вскоре он остановился у двери с пометкой «Б».

Пул открыл дверь и был встречен восклицанием Биверса:

– Привет, дружище!

Гарри стоял, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, и разговаривал с миниатюрной круглолицей китаянкой. Пул поприветствовал Биверса и поздоровался с Мэгги, с которой прежде виделся два-три раза в «Сайгоне». От девушки будто веял легкий ветерок иронии, как бы отделявший ее от Гарри Биверса. Она пожала протянутую Майклом руку неожиданно уверенно и сильно, и лицо ее с ямочками на щеках изобразило слабую кривоватую улыбку. Мэгги была необычайно красива, однако Майкл почувствовал, как впечатление от ума девушки на мгновение затмило ее привлекательную внешность.

– Очень мило с вашей стороны проделать такой путь из округа Вестчестер, – проговорила она ровным голосом без акцента, который по точности произношения согласных звучал почти как из уст англичанки.

– Да уж, пришлось ему, бедному, тащиться в этот грязный город, чтобы присоединиться к нам, плебеям, – съязвил Биверс.

Пул поблагодарил Мэгги, пропустив слова Биверса мимо ушей, и сел за стол для совещаний рядом с Конором.

– Привет, – поздоровался Конор.

Сходство с начальной школой никуда не ушло. Помещение под литерой «Б» на двери походило на классную комнату без учительского стола. На другом ее конце, прямо напротив Майкла и Конора, стояла длинная зеленая доска. Биверс продолжал что-то говорить о правах на экранизацию.

– Майки, ты в порядке? – спросил Конор. – Ты какой-то потухший…

Пул вспомнил томик «Грозового перевала» на пассажирском сиденье своей машины.

Биверс сердито глянул на них.

– Дружище, полезно иногда включать мозги, которые подарил тебе Господь Бог, – сказал он Конору. – Еще бы ему не быть потухшим: оставить премилый городок, где воздух чист и даже нет тротуаров и всюду живые изгороди, ради того, чтобы несколько часов тащиться сюда по вонючему хайвею. Конор, там, откуда приехал Майкл, вместо голубей у них куропатки и фазаны. Эрдельтерьеры и олени заместо крыс. На его месте ты бы не выглядел «потухшим»? Отнесись к человеку с пониманием.

– Але, я вообще-то из Южного Норуолка, – парировал Конор. – У нас там тоже нет голубей. Чайки есть.

– Летающие крысы, – фыркнул Биверс.

– Гарри, уймись, – попросил Майкл.

– Мы все еще можем «отойти без потерь», – сказал Биверс. – Просто не надо болтать лишнего.

– Так а что стряслось-то? – спросил шепотом Конор у Майкла.

– Пациент утром умер.

– Ребенок?

– Девочка, – кивнул Майкл и почувствовал, что ему необходимо произнести вслух ее имя: – Ее звали Стейси Тэлбот.

То, что он облек свою потерю в эти конкретные два слова, оказало на него неожиданное и почти физическое воздействие. Горе его не утихло, но сделалось как бы более конкретным: смерть Стейси обрела физическую форму в виде свинцового гробика, спрятанного глубоко в его груди. Он, Майкл Пул, оставался цел и невредим вокруг этой плотной свинцовой капсулы, погребенной внутри него. До него вдруг дошло, что Конор оказался первым человеком, которому он рассказал о смерти Стейси.

Последний раз, когда Майкл видел девочку, у нее был сильный жар, она выглядела измученной. Свет больно резал Стейси глаза; от ее обычной отваги почти не осталось следа. Но она как будто заинтересовалась парочкой историй, которые поведал ей Майкл, взяла его за руку и сказала, что ей нравится начало «Джейн Эйр», особенно первое предложение.

Пул открыл книгу, чтобы прочитать первое предложение: «В этот день нечего было и думать о прогулке».

Стейси улыбалась ему.

В это утро одна из медсестер попыталась остановить Пула, когда он проходил мимо сестринского поста, но он едва заметил ее. Фраза Сэма Штейна, брошенная ему в коридоре первого этажа, звучала у него в голове. Штейн, не так давно избежавший ответственности за хирургическую ошибку, с присущим ему сочетанием малодушия и превосходства, которое Майкл находил гадким, посетовал по поводу того, что его, Пула, медицинская группа не добилась большего прогресса с «мальчиками Майкла» – коллегами-врачами его собственной групповой практики. Штейн, по-видимому, полагал, что Майклу известна подоплека этой шпильки, однако Майкл мог лишь строить догадки, о чем речь. «Мальчики» самого Штейна строили новый медицинский центр в Вестерхольме, стремясь сделать его самым значимым в округе. Для этого им требовалась хорошая педиатрическая практика. Майкл же стал камнем преткновения на пути к эффективному объединению их практик, и в своей брюзгливой, высокомерной манере Штейн просил Майкла избавить его от хлопот и потенциального ущерба, связанных с тем, что ему, Штейну, приходится плестись в хвосте за педиатрической группой ниже уровнем. Принципиально новое медицинское учреждение, которое задумал построить Штейн, привлекло бы около половины новых жителей Вестерхольма, причем ежегодно порядка четверти домов в Вестерхольме меняли врачей. Партнеры Майкла обсуждали все вопросы со Штейном, пока Майкл летал с друзьями на Восток.

Майкл пронесся мимо жестикулирующей медсестры – в эти мгновения в голове у него начала созревать блестящая идея – и открыл дверь палаты Стейси.

Широким шагом он вошел в помещение, где на койке лежал мужчина средних лет: седые усы и двойной подбородок, игла капельницы в руке и раскрытый «Уолл-стрит джорнал» на груди. Мужчина не проснулся, заморгав, как актер в комедии, и продолжал тихо спать, но в себе самом Майкл почувствовал внезапную перемену – словно павшую вдруг жаркую духоту, предвестницу торнадо. Он выскочил в коридор и проверил номер палаты. Ошибки нет: это палата Стейси. Майкл снова нырнул в палату и внимательно взглянул на одурманенного препаратами магната. На этот раз он даже узнал его – строительного подрядчика по имени Польманн, чьи дети-подростки ходили в школу Джуди, а его кирпичный а-ля шато особняк с красно-черепичной крышей и гаражом на пять машин располагался в полутора милях от дома Пулов. Майкл, пятясь, вышел из палаты Польманна.

Лишь на краткое мгновение он осознал, что держит в руке мягкую старую книгу в зеленом переплете и книга весит двадцать или тридцать фунтов. Он заметил, что сестра, разговаривая по телефону, наблюдает за ним. Он понял, что произошло, как только увидел ее глаза. Он понял это по тому, как она положила трубку. Тем не менее подошел к сестринскому посту и спросил:

– Где она?

– Я боялась, что вы не в курсе, доктор, – проговорила медсестра.

Ему почудилось, будто он в лифте, летящем вниз сквозь бездонную шахту, – быстрее, быстрее…

– Сочувствую тебе, мужик, – сказал Конор. – Должно быть, напоминает тебе о твоем малыше…

– Этот мужик – врач, – сказал Биверс. – И постоянно сталкивается с подобными вещами. И знает, как абстрагироваться от подобного.

«Абстрагироваться»… Именно так и чувствовал себя доктор Пул, хотя и совсем не так, как это представлял себе Биверс.

– Кстати о мужиках, – заметил Биверс.

В дверном зарешеченном оконце возникла энергичная физиономия лейтенанта Мерфи: детектив явно был настроен воинственно. Не выпуская изо рта мундштука трубки, он ухмыльнулся им через окно и открыл дверь.

– Здорово, что смогли приехать все, – сказал он. – Извините, немного припозднился. – В твидовом пиджаке и брюках цвета беж Мерфи напоминал профессора колледжа. – У нас все готово для опознания, и через несколько минут мы спустимся туда, но прежде чем мы это сделаем, я хотел бы кое о чем поговорить с вами.

Биверс поймал взгляд Пула и кашлянул в кулак.

Мерфи уселся напротив них. Он вынул трубку изо рта и держал, балансируя ею на кончиках пальцев, как бы предлагая им осмотреть ее: большой изогнутый черный «Петерсон» с потемневшей серебряной полосой вокруг верхней части чубука. Слой серого сгоревшего табака виднелся в чаше.

– В Милбурне у нас, по сути, не было возможности поговорить, хотя мне было кое-что интересно, к тому же тогда нам казалось, что в этом деле все уже ясно, – он взглянул на каждого из троих по очереди. – И я остался доволен этим обстоятельством, что вы, вероятно, заметили. Но дело оказалось отнюдь не простым, даже не обычным делом об убийстве, если таковые вообще существуют. С тех пор кое-что изменилось. – Мерфи опустил взгляд на массивную трубку, которой по-прежнему балансировал на пальцах, и в наступившей тишине заговорил Биверс.

– Хотите сказать, что человек, который сидит у вас, оговорил себя?

– Столько оптимизма в вашем голосе, – удивился Мерфи. – Разве вы не хотите, чтобы мы взяли этого типа?

– Вам послышалось. Конечно, я хочу, чтобы вы его повязали.

Мерфи несколько мгновений изучающе смотрел на него.

– Такие дела содержат много информации, скрытой от общественности. И она должна оставаться таковой, дабы не скомпрометировать расследование. Или, в худшем случае, вмешаться в его ход. И прежде чем мы с вами пойдем на опознание, я хочу обсудить с вами кое-что из информации такого рода… И, мисс Ла, если вам тоже что-то известно, прошу вас высказываться.

Мэгги кивнула.

– Мисс Ла уже очень помогла нам.

– Благодарю, – тихонько откликнулась Мэгги.

– Вы, джентльмены, все познакомились с мистером Пумо, будучи бойцами одного взвода во Вьетнаме? А вы, мистер Биверс, были лейтенантом этого подразделения?

– Верно, – ответил Биверс, улыбаясь губами, но пристально глядя на Мэгги.

– Известно ли вам, сколько еще членов этого подразделения, помимо вас, ныне здравствуют?

Биверс поджал губы и склонил голову набок.

– Доктор Пул?

– Честное слово, не знаю, – ответил Пул. – В живых осталось не так уж много наших.

– В самом деле не знаете? – спросил Мерфи ровным голосом. Пул покачал головой. – Ни один из вас?

– Полагаю, мы будем вам благодарны за все, что сможете нам сообщить, – сказал Биверс. – Но боюсь, мне не вполне понятен ход ваших мыслей.

Мерфи чуть поднял выразительные брови. Сунул трубку в рот, затянулся и пыхнул. Угасший с виду табак осветился красным, и детектив выпустил изо рта дым.

– Тем не менее прозвище Коко вам знакомо, – сказал он.

Биверс хмуро глянул на Мэгги.

– Мисс Ла поделилась с нами кое-какой дополнительной информацией. Вы считаете, что она неправа, поступив таким образом?

Биверс кашлянул:

– Ну что вы, конечно нет.

– Я рад, что вы так считаете. – Губы Мерфи изогнулись в улыбке. – Похоже, кроме вас троих из взвода, принимавшего участие в боях в Я-Туке, в живых осталось только четверо. Рядовой первого класса Уилсон Мэнли живет в Аризоне…

– Мэнли жив? – ахнул Конор. – Охренеть!

Пул тоже поразился. Как и Конор, Мэнли он видел последний раз, когда того тащили к носилкам: парень потерял ногу и много крови, и Пул тогда подумал, что он не жилец.

– Уилсон Мэнли сейчас проживает в Тусане, он инвалид, но владеет фирмой, занимающейся системами безопасности.

– Системами безопасности? – переспросил Конор, и Мерфи кивнул. – Охренеть!

– А кто еще? – спросил Пул.

– Джордж Барридж работает в Лос-Анджелесе консультантом по вопросам наркозависимости.

– Спэнки! – почти в унисон воскликнули Конор и Пул.

Спэнки тоже унесли после боя, и поскольку больше о нем никто ничего не слышал, парня также посчитали погибшим.

– Оба они передавали вам привет; они очень хорошо помнят мистера Пумо и сожалеют о случившемся.

– Понятное дело, – проговорил Биверс. – Вы же тоже служили, лейтенант, да? Были во Вьетнаме?

– Для Вьетнама я тогда был слишком молод, – ответил Мерфи. – Так вот, и мистер Мэнли, и мистер Барридж очень хорошо помнят различные происшествия, связанные с именем Коко.

– Еще бы они не помнили, – вставил Биверс.

– Также можно предположить, что рядовой первого класса Виктор Спитальны жив, – продолжил Мерфи. – Правда, с тех пор, как он ушел в самоволку в Бангкоке в 1969 году, о нем никаких сведений нет. Однако учитывая обстоятельства его исчезновения, я сомневаюсь, что ему вдруг пришло в голову убивать журналистов и своих бывших однополчан. А вы что скажете?

– Ничего не могу сказать, – ответил Биверс. – Вы сказали «журналистов» – что бы это значило?

– Тот, кто называет себя Коко, убивает американских и иностранных журналистов, освещавших историю зверской расправы в Я-Туке. И делает это весьма обстоятельно, – на несколько секунд он задержал на Биверсе внимательный беспристрастный взгляд, а затем точно так же посмотрел на Пула. – Он убил по меньшей мере восемь человек. Не исключено, что на его счету еще одна жертва.

– Кто? – спросил Биверс.

– Бизнесмен по имени Ирвин, убитый в аэропорту Кеннеди несколько недель назад. Нам только что удалось собрать всю информацию, используя источники со всего мира. Признаюсь, непросто заставить сотрудничать полицейские отделения, даже когда они находятся по соседству друг с другом, но в этом деле нам есть чем гордиться. Мы готовимся и возьмем этого парня. Однако для этого нам также необходимо ваше полное содействие. А у меня такое чувство, что в действительности я его не получаю.

Но прежде чем кто-либо успел ему возразить, Мерфи достал из кармана конверт, открыл клапан и вынул три игральные карты, упакованные каждая в пластиковый пакет:

– Вот, взгляните, пожалуйста.

Карандашом он разделил карты на поверхности стола. Майкл посмотрел на три прямоугольника и почувствовал, будто каждый кровеносный сосуд в его теле сжался. На рубашках всех трех карт красовался поднявшийся на дыбы слон. «Наследие чести», – гласил слоган под эмблемой. Пул не видел полковых карт с тех пор, как покинул Вьетнам. Слон как будто выглядел более сердитым, чем он помнил.

– Черт, где вы откопали их? – спросил Конор.

Мерфи перевернул каждую из карт рубашкой вниз. Вот оно, это слово, нацарапанное, как и тогда. «КОКО». Три раза. Перед Биверсом лежала восьмерка треф, перед Конором – двойка червей, перед Пулом – шестерка пик. Сердце Майкла бешено забилось: в верхней части лежавшей перед ним карты он увидел едва заметную надпись – свое имя.

– Одну из таких карт убийца оставил во рту мистера Пумо. С его именем, – пояснил Мерфи.

Майкл разглядел надписи карандашом на двух других карточках: «ЛИНКЛЕЙТЕР» и «БИВЕРС».

Опознание – всего лишь предлог для того, чтобы собрать их четверых для допроса. Вызвали их не для того, чтобы опознать убийцу, а чтобы напугать и вытянуть из них больше, чем они хотели рассказать.

Биверс и Конор заговорили одновременно:

– Где вы их взяли?

– Похоже, вы подобрались к нему довольно близко.

Мерфи кивнул:

– Мы узнали, где он остановился, от нашего осведомителя. К сожалению, взять подозреваемого не удалось: вероятно, он каким-то образом почуял неладное или узнал – мы разминулись с ним буквально на пару минут. Но, признаюсь, на моей памяти еще не бывало такого, чтобы мы подобрались так близко и остались ни с чем.

Мерфи карандашом затолкал карты обратно в конверт и сказал:

– Из вашего подразделения выжил еще один человек.

В первые мгновения Пулу не удалось вспомнить, о каком человеке он говорит.

– Все вы, конечно, помните о Тимоти Андерхилле.

– Само собой, – сказал Конор, а двое других кивнули.

– Не могли бы вы рассказать мне о нем?

Секунду-другую все молчали.

– Что-то не пойму я вас… – проговорил Мерфи.

Пул вспомнил, как Джуди говорила о Бобе Бансе. Отрицание очевидного всегда шито белыми нитками.

– Мы искали Андерхилла в Сингапуре… – начал он и тут же осекся: дорогая туфля Гарри Биверса тяжело опустилась ему на ногу.

– Наша поездка была тем, что люди называют «расслабухой», – пояснил Биверс. – Решили провести отпуск вместе и махнули в этот интереснейший уголок света, и там нам пришла в голову мысль: а вдруг мы встретим Тима здесь? Однако «встретили» только следы его пребывания, людей, которые его знавали и тому подобное. Мы побывали там и сям, посетили три страны… Повеселились на славу.

– Вы приложили немало усилий, только чтобы найти бывшего собрата по оружию, – заметил Мерфи.

– Именно, – подчеркнул Биверс. Он строго взглянул на Мэгги, затем подчеркнуто искренне – на Мерфи. – Мы чертовски приятно провели время.

– И что – так и не нашли?

– Он как сквозь землю провалился, – ответил Биверс и умолк с раскрытым ртом. – Так вы думаете, что Коко – Тим Андерхилл?

– Это одна из версий, которые мы рассматриваем, – он улыбнулся с такой же фальшивой искренностью, с какой Биверс только что смотрел на него. – Но Коко определенно не Уилсон Мэнли и не Спэнки Барридж. И не один из вас.

На языке вертелось множество вопросов, но Гарри задал самый насущный:

– Кто же тогда тот парень, который съехал с катушек на Таймс-сквер?

Мерфи оттолкнулся от стола:

– Что ж, пойдемте узнаем.

2

По пути к лестнице Мерфи шел рядом с Майклом Пулом.

– Наш друг так до сих пор и не сообщил своего имени. Утверждает, что забыл его. Зато помнит, что родился в Нью-Йорке в возрасте восемнадцати лет, – он кашлянул. – В подсобке бара под названием «Наковальня». – Он окинул Майкла почти светским взглядом. – По нашей просьбе он набросал план квартиры Пумо. Потом замолчал надолго, отказываясь говорить что-либо, кроме того, что на него возложена миссия очистить мир от скверны.

Мерфи провел их через большое офисное помещение на первом этаже и дверь в его конце и далее – по широкой лестнице вниз. За треском пишущих машинок в кабинетах Пул расслышал, как Гарри Биверс что-то мягко, но настойчиво объясняет Мэгги Ла.

– Мы на месте, – объявил Мерфи, распахивая широкие двери в помещение, напоминавшее театральный зал: здесь также имелись секции стульев с наклонными спинками, похожая на сцену платформа и верхнее освещение.

Мерфи провел их ко второму ряду стульев. Мэгги прошла за Пулом, а за ней последовали Биверс и Конор Линклейтер. Мерфи подошел к кафедре в центральном проходе и включил освещение сцены, после чего взял микрофон со шнуром, внимательно осмотрел его, нашел кнопку и тоже включил.

– Мы все здесь, – проговорил он в микрофон. – Сейчас установим экран, и можете выводить людей.

Нахмурившись, он опустил взгляд в недра кафедры и щелкнул еще одним выключателем. Большой экран с вертикальными шкалами для отметки человеческого роста выкатился по направляющей во всю ширину сцены.

– Так, мы готовы, – объявил Мерфи. – Каждый человек встанет у своей отметки. Как только они выйдут на сцену, я попрошу каждого мужчину сделать шаг вперед, сказать несколько слов о себе, а затем сделать шаг назад.

Слева на сцену вышли пятеро и неуверенно направились к тому, что, по мнению Пула, было номерами, вмонтированными в сцену.

Поначалу могло показаться, что каждый из трех невысоких черноволосых мужчин похож на Виктора Спитальны. На первом был серый деловой костюм, на втором – клетчатая спортивная куртка, третий был в джинсах и джинсовой куртке. Мужчина в клетчатом больше всех походил на Спитальны, но имел более расставленные глаза, а подбородок – шире. Он выглядел усталым и раздраженным. Четвертым был грузный блондин с живым циничным лицом ирландца. Пятый мужчина, одетый в свободную рубашку цвета хаки, армейские брюки и ковбойские сапоги, недавно побрил голову, позволив затем волосам подрасти до состояния однородного темного ежика, все еще достаточно короткого, чтобы через него просвечивал череп. Он единственный улыбнулся «зрителям».

Голосом, лишенным интонации, Мерфи вызывал мужчин по присвоенным им номерам:

– Меня зовут Билл, я работаю барменом в Верхнем Ист-Сайде.

– Меня зовут Джордж, я лидер бойскаутского отряда в Вашингтон-Хайтс.

– Меня зовут Франко, я проживаю в Бруклине, на Оушен-авеню.

– Меня зовут Лиам. Я занимаюсь охранным бизнесом.

Когда вызвали пятый номер, вперед шагнул последний.

– У меня нет имени, потому что нет прошлого.

– Господи, – ахнула Мэгги. – Поверить не могу…

Мерфи велел пятому сделать шаг назад, а затем попросил всех покинуть сцену. Когда она опустела, детектив облокотился на кафедру и бросил грозный взгляд на Мэгги:

– И?

– Последний мужчина, тот, который в процессе смены пола, на нем ботинки Тины. Это точно. Я знаю, кто он.

– И кто же он?

– Ну, то есть настоящего имени я его не знаю, но он называл себя Дракулой, у него еще был длинный ирокез – до того, как сбрил его. Тино подцепил его в клубе в прошлом году или он подцепил Тину. Он притворялся девушкой. После того, как они вернулись в лофт, он избил Тину до потери сознания и обокрал его. Ботинки, в которых он сейчас выходил, он украл у Тины. Тина очень любил их. Они, кажется, очень дорогие.

– Дракула, значит, – сказал Мерфи.

– Но в квартире на меня напал не он.

– Это так, – кивнул Мерфи. – Да я, собственно, догадывался об этом. Джентльмены, вы можете быть свободны. Хотел бы поблагодарить вас за сотрудничество, я обязательно еще побеседую с каждым из вас. Пожалуйста, позвоните мне, если вспомните что-либо, о чем хотели бы мне сообщить. Мисс Ла, прошу вас, не могли бы вы пройти со мной наверх?

Мэгги поднялась с места чуть раньше троих друзей и вышла в центральный проход, где дожидался ее Мерфи. Встретившись взглядом с Майклом, она чуть подняла брови. Майкл кивнул ей и затем встал вместе с Конором и Биверсом.

3

Майкл проводил друзей до такси и, пообещав присоединиться к ним в квартире Гарри через полчаса, пошел обратно по Десятой улице к полицейскому участку и стал ждать. Погоды стояли все еще достаточно холодные, чтобы радовать, но Майклу нравилось стоять здесь, на покалывающем иголочками морозца воздухе. Солнечный свет золотил изящную каменную кладку стены дома на другой стороне улицы. Майкл чувствовал себя словно застывшим на границе между окончанием некоего серьезного этапа и началом нового. Стейси Тэлбот была последней реальной ниточкой, связывавшей его с Вестерхольмом, – все остальное, что удерживало его там, можно было бы унести с собой в чемодане.

Он понял, как легко будет продолжать смотреть телесериал, в который превратилась его жизнь. Живая повседневность работы, вереница гнусавых от простуды детишек и их обеспокоенных мамаш, Джуди и ее нервозность, вялые, тягуче-унылые утренние часы, красивый белый дом, прогулки к пруду с утками, «Кровавые Мэри» на воскресном позднем завтраке, отупляющие обрыдлые мелочи, съедающие минуту за минутой.

Дверь полицейского участка открылась со щелчком, таким же решительным, как хруст ломаемой кости; Майкл обернулся и выпрямился, когда на пороге появилась Мэгги Ла. Ее прекрасные волосы поймали солнечные лучи изящной сетью густых блестящих черных прядей.

– Ой, как хорошо, что вы еще здесь, – проговорила она. – Боялась, что уедете. Я ничего не смогла там толком сказать.

– Я понял.

– Я действительно хотела увидеться именно с вами. Конор замечательный, но, по-моему, не слишком уверен, как следует относиться ко мне. А Гарри Биверс – это какое-то жуткое помрачение…

– Довольно точная характеристика Гарри Биверса.

– Они смогут обойтись без вас некоторое время?

– Столько, сколько захотите.

– Тогда они рискуют не заполучить вас никогда, – сказала Мэгги и взяла его под руку. – Я хочу, чтобы вы помогли мне кое-куда съездить. Поможете?

– Я ваш, – внезапно Пул остро почувствовал, что он и эта девушка – единственные уцелевшие после гибели Тины Пумо: вместе с Уолтером и Томми Пумо они были семьей, которую оставил Тина.

– Идти не очень далеко. Не ахти какое шикарное заведение, просто маленький местный ресторанчик. Мы с Тиной ходили туда, вернее сказать, он ходил туда, это было его место и он лишь делился им со мной. И мне не хочется чувствовать каждый раз, когда я прохожу мимо, что ноги вот-вот подкосятся. Так вы не возражаете?

– С радостью составлю вам компанию, – ответил Пул. Мэгги держала его под руку и шагала с ним нога в ногу. – Не подскажете ли еще какое-нибудь местечко, куда я смог бы отвести вас после?

Она подняла на него глаза:

– Может быть.

Он помолчал, дав ей время высказать все, что хотела.

– Мне хотелось бы узнать вас получше, – наконец проговорила Мэгги.

– Я рад.

– Вас он любил больше всех – больше всех людей, с которыми он служил там.

– Мне очень приятно слышать это.

– Он всегда очень радовался, когда вы заглядывали в «Сайгон». Глубоко в душе Тина не всегда был уверен в себе. И для него много значило, когда вы, приехав в Нью-Йорк, выбирали именно его ресторан. Это доказывало ему, что вы его не забыли.

– Я не забыл его, Мэгги, – сказал Майкл и почувствовал, как она крепче сжала его руку.

Они шагали по Шестой авеню, и солнечный свет здесь казался теплее, чем на поперечных улицах. Вокруг текла красочная повседневная уличная жизнь: студенты, домохозяйки, бизнесмены, несколько парней с напомаженными губами. На углу они прошли мимо сгорбленного бородатого мужчины в лохмотьях – его ноги почернели и распухли, напоминая футбольные мячи. Сразу за ним грязного вида мужичок одного с Майклом возраста протянул ему бумажный стаканчик с несколькими десятицентовиками и четвертаками. На подбородке его выделялся кровавый струп, а в щелочках глаз лихорадочно и свирепо посверкивали зрачки. Вьетнам. Майкл опустил в стакан несколько четвертаков.

– Мы почти пришли, – объявила Мэгги, и голос ее дрогнул.

Майкл кивнул.

– Это все равно что жить с большой… пустотой, – Мэгги выбросила вперед свободную руку. – Это так тяжело. А оттого, что я еще и боюсь, тяжелее вдвойне. О, я расскажу вам обо всем, когда мы будем на месте.

Несколько минут спустя они с Мэгги поднялись по ступеням ко входу в «Ла Гросерию». Высокая темноволосая женщина в черных лосинах подвела их к столику у окна. Солнечный свет лился в большие окна и ложился на волнистые узоры полированных деревянных столешниц карамельного цвета. Они заказали салаты и кофе.

– Я ненавижу бояться, – сказала Мэгги. – Но и горе само по себе слишком тяжко. Оно приходит, когда ты не ждешь, подкрадывается и наносит удар, застав врасплох. – Мэгги подняла на Майкла взгляд, в котором переплелись интеллект и приязнь. – Вы говорили с Конором о вашей пациентке?..

Пул кивнул:

– Перед самым выездом в Нью-Йорк я узнал, что она умерла. – Он попытался улыбнуться и порадовался про себя, что не сможет увидеть результата своей жалкой попытки.

Лицо ее изменилось, разгладилось и стало как будто чуть более замкнутым.

– В Тайбэе моя мама ловила крыс в саду ловушками. Ловушки те зверьков не убивали – просто удерживали внутри. А мама поливала пойманных крыс кипятком. Крысы отлично понимали, что их ждет. Сначала они пытались бороться и бросались на маму, пока наконец у них не оставалось ничего, кроме страха. Зверьки словно сами становились страхом во плоти.

В небе где-то к востоку от Шестой авеню распоролось облако, и солнечный свет полился с удвоенной силой. Мэгги смотрела на Майкла обеспокоенно и открыто, и Пул воспринимал сосредоточенное внимание как безраздельное благо. И в этом мгновении, озаренном внезапно хлынувшим радостным солнечным светом, он необычайно ясно увидел, как будто остро ощутил, гладкую округлость ее рук, теплый золотисто-медный оттенок ее кожи, ее маленький остроумный чувственный рот. Юный возраст Мэгги обманчив, следом подумал он, разглядывая девушку в сиянии света: оценишь ее молодость как одну из главных реалий ее личности – и совершишь большую ошибку. Если минуту назад его искренне тронула ее изумительная красота, то теперь в широком немигающем лице перед собой он видел столько нового, что красота девушки казалась несущественной.

– Со мной, пожалуй, случилось худшее на свете, – говорила она. – Просто душераздирающее. Именно так я чувствовала себя, когда… когда это произошло. Когда он почти поймал меня. – На мгновение Мэгги умолкла, и лицо ее снова разгладилось будто бы от тяжести воспоминаний. – Я видела нападавшего, но не его лицо. Быть может, я тогда слегка обезумела. Я чувствовала себя так, будто вся в крови, и все проверяла, оглядывала себя, но ни капли крови на мне не было, – глаза Мэгги и Майкла встретились, и ему почудилось, будто между ними проскочил электрический разряд.

– Вы бы, наверное, сварили его живьем, – сказал Пул.

– Может, и так. – Губы девушки чуть изогнулись в непонятной улыбке. – Может ли такой… человек вообще бояться чего-либо, знаком ли ему страх?

Когда он ничего не сказал, Мэгги поспешно продолжила:

– Когда я была там, в квартире… Знаете, если бы вы его увидели там, вы бы тоже так не подумали. Разговаривал он как-то очень спокойно и гладко, едва ли не чарующе. И не сказала бы, что он был прямо уж таким сумасшедшим, нет, он был похож на сумасшедшего, но он контролировал себя. Я уверена. Он пытался выманить меня из укрытия, и если бы не тело Тины прямо передо мной, ему, возможно, это удалось бы, – ее руки, такие же золотисто-медные, как и вся она, с длинными изящными пальцами, но немножко нелепо квадратными, кажущимися крепкими запястьями, начали дрожать. – Он был похож… на демона! Я думала, мне ни за что не спастись.

Сейчас Мэгги выглядела не на шутку испуганной, и Майкл взял ее руки в свои.

– Быть может, прозвучит странно, но я думаю, этот человек боялся прежде и всю оставшуюся жизнь будет продолжать бояться.

– Вы говорите так, будто вам почти жаль его.

Пул подумал о трудном пути Андерхилла.

– Дело не в этом… Просто мне кажется, мы должны придумать Коко себе, чтобы понять его.

Мэгги деликатно вытянула свои ладошки:

– Вы, должно быть, узнали об этом от своего друга Тимоти Андерхилла.

– Что?

Мэгги подперла подбородок рукой. Лукавым, жульнически-комичным по сути, невинным скептицизмом плеснуло на него из широко раскрытых глаз девушки в идеально рассчитанный момент.

– Ваш друг Гарри Биверс так себе актер.

Итак, она знала: она все поняла.

– Возможно, вы правы.

– Этот человек, Тим Андерхилл, прилетел вместе с вами?

Тим кивнул.

– Вы удивительная.

– Гарри Биверс – вот кто удивителен. Сдается мне, он хочет, чтобы полиция теряла время, пытаясь найти Тима Андерхилла, а он тем временем отыщет Коко сам.

– Ну да, что-то в этом роде.

– Будьте осторожны, доктор, – за ее предостережением Пул почувствовал множество невысказанных предупреждений и не вполне понял, кого ему следует опасаться: Коко или Гарри Биверса. – У вас найдется время отправиться со мной еще в одно место? Не хочу ехать туда одна.

– Полагаю, мне не нужно спрашивать куда?

– Надеюсь, нет, – она поднялась.

Они вышли на Шестую авеню, которая показалась темнее: улица словно помрачнела от их разговора. Пул чувствовал, что Коко, Виктор Спитальны, может наблюдать за ними из-за больших окон на той стороне улицы или же откуда-нибудь сверху в бинокль.

– Поймайте пока такси, – попросила она. – Я отойду на минутку.

Мэгги что-то купила в газетном киоске, вернулась к Майклу, когда подошло такси, и забралась на заднее сиденье. Он опустил взгляд на ее колени и увидел, что она купила номер «Вилледж войс».

Майкл попросил водителя сначала остановиться на Гранд-стрит у Западного Бродвея, затем отвезти его на угол Двадцать четвертой и Десятой улиц.

– Это вам подарок за то, что угостили меня ланчем, – она переложила пухлый таблоид на колени Майкла, а затем достала из сумки большие солнцезащитные очки в тоненькой оправе и надела их. На мгновение показалось, что она читает желтые наклейки, расклеенные там и здесь по пластиковой перегородке перед ними: «Не курить – у водителя аллергия» и «Водитель не обязан разменивать банкноты достоинством выше двадцати».

– Вы уверены, что хотите ехать в «Сайгон»?

– Я хочу повидать Виня, – ответила она. – Мне нравится Винь. Мы с ним подолгу беседуем по душам. Он и я, мы оба считаем, что белые американцы – непостижимые и неординарные люди.

– Бывали там с того вечера?

– Не знаете ответа на этот вопрос? – Мэгги сняла солнцезащитные очки и хмуро взглянула на него.

– Я рад, что мы смогли поговорить, – сказал он.

Мэгги как будто неосознанно взяла его за руку. Майкл почувствовал, как бьется пульс в ее теплой сухой ладошке.

На Гранд-стрит Майкл с удивлением увидел в витрине ресторана меню в виде окованной медью шкатулки, а на двери – небольшую вывеску.

– Здорово, не правда ли? – спросила она его безжизненным чеканным голосом. – Мы откроемся сразу, как только даст разрешение суд. Винь попросил меня помочь ему. Конечно же, я рада возможности поработать: так я не буду чувствовать, что потеряла Тину полностью.

Когда такси остановилось, она распахнула дверь и проговорила:

– Быть может, мне не следует говорить этого, но вы выглядите заметно встревоженным. Здесь найдется комната для вас, – она кивнула в сторону здания, – если понадобится где-то остановиться. – Она подождала его ответа.

– Немного погодя я обязательно заеду повидаться с вами, – наконец отозвался он. – Вы планируете остаться здесь?

Она покачала головой:

– Позвоните мне по номеру генерала.

С этими словами Мэгги улыбнулась, видя его недоумение, и выбралась из такси.

– Кто такой генерал?

Мэгги опустила взгляд на газету на его коленях.

Он посмотрел на первую страницу и увидел телефонный номер, который она каким-то образом успела написать. Когда он поднял глаза, она уже открывала дверь ресторана.

30. Вторая встреча боевых друзей

1

– Это, по-твоему, полчаса? – хмуро спросил Биверс, впуская Пула в свою захламленную и темноватую квартиру-студию. Конор, устроившись в кресле, загадочно улыбнулся Майклу, а Тим Андерхилл, одетый в потертые джинсы и старенькую толстовку с капюшоном, помахал ему с другого кресла. Даже в тусклом свете Тим выглядел гораздо более похожим на себя прежнего, чем в Бангкоке: он казался не таким растерянным, выглядел свежее и даже как будто шире в плечах. Пожимая ему руку и усмехаясь, Тим уже не напоминал ни преступника, ни сумасшедшего, ни человека, которого, как думал Пул, он разыскивал.

– Мы заказывали пиццу, – сообщил Биверс. – Кое-что осталось.

На столе в картонной коробке лежал потемневший от жира ломтик пиццы.

Пул отказался, и Биверс захлопнул крышку над остатками и отнес коробку на кухню.

Конор подмигнул Пулу.

– Что ж, все в сборе, – крикнул Биверс с кухни. – Выпить кто-нибудь хочет?

– Непременно, – откликнулся Конор.

– Мне кофе, – попросил Андерхилл.

– Мне тоже, – поддержал его Пул.

Они слышали, как на кухне хлопают дверцы шкафов, брякают донышки стаканов, выставляемых на стойку, открывается холодильник, стучат, вылетая из лотка, кубики льда.

– Так где ж тебя черти так долго носили? – крикнул с кухни Биверс. – Думаешь, мы тут в игрушки играем? У меня для тебя новости, и прошу, отнесись ко всему серьезно.

Андерхилл широко улыбался Пулу со своего кресла у главного окна гостиной квартиры Биверса. Рядом с ним на маленьком столике, на котором стоял телефон, лежала пухлая стопка бумаг.

– Пишешь? – поинтересовался Майкл.

Андерхилл кивнул, а с кухни снова проорал Биверс:

– Мне иногда кажется, будто я здесь единственный, кто действительно всерьез относится к нашей теме!

Через мгновение он появился с двумя низкими широкими стаканами, наполненными льдом и прозрачной жидкостью, один из которых поставил перед Конором. Затем резко обогнул Пула, чтобы добраться до другой стороны стола, где он, очевидно, сидел до прихода Майкла.

– Кофе можешь сварить себе сам, ты ведь тоже здесь живешь, – сказал он Андерхиллу.

Тим тотчас встал и вышел на кухню.

– Полагаю, мне лучше рассказать доктору Пулу о том, что мы обсуждали в его отсутствие, – предложил Гарри. Голос его звучал сварливо и в то же время самодовольно. – Но сначала я хотел бы кое-что уладить. – Биверс поднял стакан и неприязненно прищурился над его краем. – Полагаю, ты не дожидался, пока мы все уйдем, чтобы побежать к лейтенанту Мерфи и выложить ему все? Я действительно так не думаю, Майкл. Или я не прав?

– Да с чего вдруг? – Майклу пришлось приложить усилие, чтобы скрыть свое удивление и одновременно не рассмеяться. Чувствовалось, что Биверс заметно напряжен.

– Вдруг ты решил порушить все, что мы успели наработать. Например, для того, чтобы добиться расположения Мерфи, вообразил себя этаким двойным агентом, дабы спасти свою задницу.

– Двойным агентом, – эхом отозвался Конор.

– Помолчи! – рявкнул Гарри. – Я хочу знать, Майкл.

По тому, как смотрели на него Андерхилл и Конор, Пул внезапно понял: они догадались, что последний час он провел с Мэгги Ла.

– Само собой, я не ходил к Мерфи. К тому же он был занят – общался с Мэгги.

– Тогда чем был занят ты?

– Покупал кое-что для Джуди.

Андерхилл улыбнулся.

– Не пойму, с чего это вы, ребята, ополчились на меня, – сказал Биверс. – Я день и ночь работаю над тем, что должно сделать всех нас богатыми, – еще один подозревающий взгляд на Пула. – Что же до Джуди: если ей вдруг что-то понадобилось, почему бы не попросить Пэт привезти это.

– Разве Пэт собирается в Вестерхольм?

– Сегодня днем. Говорила мне утром. А ты не знал?

– Я собрался и уехал сюда второпях, – Пул сложил газету на коленях.

Андерхилл принес ему чашку кофе, и Майкл отпил глоточек, радуясь в душе, что его прервали. Ему прежде не приходилось бывать в квартире Биверса, и любопытство наконец заставило его хорошенько осмотреться.

Второе впечатление, как и первое: беспорядок настолько немыслимый, что его уместней было бы назвать свинством. На столе между Конором и Биверсом стояла невысокая стопка тарелок, увенчанная немытыми столовыми приборами. Чемоданы и дорожные сумки Андерхилла пристроились рядом с неаккуратной стопкой газет и журналов на полу. «Биверс все еще читает «Плейбой» и «Пентхаус», – отметил Пул. Больше всего придавали комнате атмосферу жуткого беспорядка видеокассеты на полу – кучками сложенные или же отдельно валяющиеся там и сям. Казалось, их здесь сотни, в коробках и без, разбросанные по ковру, будто с ними играл маленький ребенок. Грязные рубашки, нижнее белье и брюки цвета хаки валялись в дальнем углу раскладного дивана – где, должно быть, спал Тим. На пустом участке одной из стен красовалась приклеенная фотография актрисы Наcтаcьи Кински, обвитой змеей. Рядом с ней висели в рамках две обложки национальных новостных журналов, на каждой – фото изможденной физиономии лейтенанта Гарри Биверса. В небольшой L-образной нише разместилась маленькая кровать, похожая на детскую, с подушкой в черной наволочке и черными простынями, видневшимися под измятым пуховым одеялом с пододеяльником. Вся квартира пропахла пиццей и несвежим бельем.

В своих безупречных костюмах, подтяжках и галстуках-бабочках Гарри каждый вечер возвращался в этот унылый хлев. Единственным полным смысла и упорядоченным уголком в квартире Пул разглядел маленький островок, который Андерхилл сотворил из своего кресла и стола со стопкой отпечатанных страниц.

– Да, я в курсе, что здесь немного… не прибрано, – заметил Гарри. – А чего, по-вашему, можно ждать, если поселить вместе пару холостяков? По правде говоря, я собираюсь в ближайшее время навести здесь порядок. – Гарри решительно оглядел комнату, будто готовый приступить прямо сейчас, но взгляд его остановился на Коноре Линклейтере, который смущенно пошевелился и проговорил:

– Я не собираюсь убирать твою квартиру за тебя.

– Расскажи ему, о чем мы тут говорили, – попросил Биверс.

2

– Гарри хочет, чтобы мы кое-что для него сделали, – сказал Конор, возмущаясь тем, с каким кайфом Биверс раздает приказы всем и вся.

– Для меня? Меня?!

– Ладно, Гарри, тогда объясни сам, если не нравится, как это делаю я.

– У меня есть на то свои причины.

Биверсу никогда не надоест оригинальничать и устраивать фокусы.

– Что ж, – начал Конор, – мы тут пока лясы точили, кое-что все же выяснили. Тогда в Бангкоке я рассказал тебе не все. Решил, что сначала обмозгую сам, ну, а потом, сам знаешь, убили Тину, мы вернулись, и все такое…

Майкл кивнул.

– Помнишь, мы говорили о том месте, где кучка богатеев наблюдает за тем, как убивают девушку?

– Помню.

– Так вот, я вычислил, что Тим врал мне, что никогда там не бывал. Вычислил просто: я вошел туда, назвавшись его именем. И меня пустили. Имя Тима служило чем-то вроде пароля.

– Точно, – поддакнул Андерхилл.

– Поэтому, когда Тим уклонился от этой темы в самолете, я решил, что он просто не хочет признаваться, что участвовал в смертельной забаве, понимаешь?

– Да не был я там никогда, – сказал Андерхилл.

– И это еще не все. Он утверждает, что не знал никого по имени Чам, а Чам, с которым я познакомился, знал о нем все. И его никогда не заносили в черный список ни в одном баре или заведении, в которые я заходил, но парень, который водил меня по «точкам», слышал, что Тима Андерхилла вышвыривали из них, по крайней мере из половины.

– Я думал, ты ходил с фотографией, – сказал Майкл.

– Да я в тот день забыл ее в номере. Но имя его все знали, поэтому я и решил, что речь о Тиме. Однако…

Майки тотчас все понял.

– Однако оказалось, это был другой человек, – сказал он.

– Бинго!

– Говоря по правде, – уточнил Тим, – в Бангкоке я в значительной степени залег на дно. Был занят тем, что приходил в себя. В основном пытался вернуться к работе. За те два года, что прожил в Бангкоке, я появлялся в Патпонге пару раз, не более.

– Ага – подключился Биверс, не в силах больше молчать, – помните, как мы ходили в «Гудвуд парк»?

– Он использовал имя Тима.

– Он всегда использовал имя Тима. Где бы ни появлялся. Даже когда они одновременно жили в одном городе.

– Вот почему моя репутация была еще хуже, чем как если бы я сам постарался ее испортить, – сказал Тим. – Удивительный Виктор Спитальны шатался повсюду и говорил людям, что он – это я.

– Так это прекрасно: Мерфи ищет Андерхилла, – заметил Биверс. – И следующим логичным шагом будет то, что я предлагал нашим друзьям, пока мы ждали тебя здесь. Мы это уже обсуждали в самолете. В общем, мы тоже как бы ищем его. Как искали в Сингапуре и в других местах.

Весьма довольный собой, он сделал щедрый глоток из стакана и продолжил:

– Будем делать в точности то, что и делали. Теперь мы точно знаем, кого ищем. Думаю, шансов найти его у нас больше, чем у полиции. Как, по-вашему, где бы он чувствовал себя наиболее комфортно?

Не ответил никто.

– В смысле – где именно в Нью-Йорке?

Теперь не выдержал Конор:

– Ну, не тяни!

Биверс самодовольно усмехнулся:

– Чайна-таун. Думаю, он скатился бы на Мотт-стрит, как камень катится под горку. Человек не бывал в Штатах пятнадцать лет! Каково ему? Он будто на чужбину попал!

– Хочешь, чтобы мы взялись прочесывать? – спросил Конор. – Ну, не знаю…

– Мы же буквально в пяти ярдах от зачетной зоны[120], Конор. Ты хочешь выйти из игры прямо сейчас?

Пул же поинтересовался, действительно ли Биверс хочет, чтобы Тим Андерхилл бродил по китайскому кварталу в поисках самого себя.

– А для тебя и Тима у меня припасена парочка других задумок. Я говорю не только о прогулках по Чайнатауну и беседах с официантами и барменами. Это я готов взять на себя. Помните, я говорил об объявлениях в газете? Я хочу разместить имя Тима там, где Коко будет видеть его каждый раз, выходя на улицу. Давайте обложим его. А когда он поймет, что его обложили, подскажем выход. И погоним прямиком в ловушку.

– В мясорубку, – подсказал Майки.

– В ловушку. Возьмем его в плен. Послушаем все, что он сможет рассказать. А потом сдадим полиции, – Гарри обвел всех взглядом, словно ждал несогласия и возражений и приготовился им противостоять. – Мы потратили слишком много времени и денег, чтобы соглашаться на меньшее. Спитальны убил Тину Пумо. И сейчас сидит там, строит планы, как прикончить нас. Нас троих (как и полиция, он не знает, что Тим здесь), – он отпил из стакана. – Майкл, я есть в телефонной книге и уверен, он уже знает, где я живу. У меня все основания желать, чтобы этого психа убрали с дороги. Я не хочу провести остаток жизни, гадая, не вынырнет ли у меня из-за спины маньяк, чтобы перерезать мне горло.

Порой Конор почти восхищался Гарри Биверсом.

– Так вот, я предлагаю расклеить объявления на окнах, фонарных столбах, автобусных остановках – везде, где они могут попасться ему на глаза. Я тут прикинул парочку текстов для объявлений в «Вилледж воqс». Шанс, конечно, ничтожный, но воспользоваться им стоит. Есть еще одна идея, которая заинтересовала Тима. Майкл, я бы хотел, чтобы ты всерьез рассмотрел ее. Вы вдвоем можете съездить в Милуоки, пообщаться с родителями Спитальны, его бывшими подружками или еще с кем-то, кто его знал. Возможно, вам удастся раскопать что-то крайне важное. Не исключено, что он что-то кому-то писал, звонил кому-нибудь. В общем, любая информация!

Глаза Биверса сияли, он казался чрезвычайно довольным придуманной схемой и самим собой. Во-первых, это позволит хотя бы на пару дней убрать из дома Тима Андерхилла – чтобы не путался под ногами. Биверс уже спрашивал Конора, не хочет ли он тоже съездить в Милуоки, но тот отказался. Бену Рему требовался второй плотник для небольшого ремонта, и он позвал Конора, добавив, что Том Войцак «больше не проблема». Племянница Рема в декабре подала на развод – Том постоянно колотил ее. Сейчас Войцак в центре лечения от наркозависимости и алкоголизма.

Майки удивил Конора, сказав:

– Да я и сам подумывал об этом. Ну что, Тим, попытаем счастья?

– Давай. Поездка может оказаться интересной, – согласился Тим.

– Только сначала скажите, что думаете об объявлениях в газету, – Биверс передал Пулу лист бумаги, на котором тот напечатал текст объявлений для рубрики на последней странице «Вилледж воqс»:

«ТИМУ АНДЕРХИЛЛУ – ХВАТИТ ВОЕВАТЬ. ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ. ПОЗВОНИ ГАРРИ БИВЕРСУ 555-0033».

«АНДЕРХИЛЛУ – БОЕЦ МОЖЕТ ОСТАНОВИТЬСЯ. 555-0033».

– А вот одно из объявлений, что я настрочил для расклейки, – Биверс встал и взял верхний лист из стопки на книжной полке над головой. – В типографии за углом мне наштамповали триста листов. Я приклею их на каждый фонарный столб – он хоть одно да увидит, не сомневайтесь.

На желтом листке для объявлений большими черными буквами было напечатано:

«ТИМУ АНДЕРХИЛЛУ

ТОМУ КТО БЫЛ В Я-ТУКЕ

И КОГО ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ В БАНГКОКЕ

ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ

НАМ ИЗВЕСТНО ТВОЕ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ

НАМ НЕОБХОДИМЫ

ТВОЕ ВЕЛИКОДУШИЕ И СНИСХОЖДЕНИЕ

ПРЯМО СЕЙЧАС ПОЗВОНИ ЛЕЙТЕНАНТУ

555-0033»

3

Майкл Пул одобрительно кивнул и, пробормотав что-то согласное, отложил лист.

– Думаешь, сработает? – спросил его Конор.

– Не исключено, – ответил Пул.

Он выглядел полусонным. Конору было любопытно, что произошло между Майклом и Джуди после похорон Тины, однако он и без подробностей понимал, что дело у них идет к разрыву. Тогда, несколько месяцев назад в Вашингтоне, он ни за что бы не заметил ничего такого и не пришел бы к подобному выводу. Быть может, оттого, что тогда, в Вашингтоне, он почувствовал себя среди друзей единственным неудачником в клубе успешных мужчин и от жалости к себе напился до бесчувствия. Он взглянул на стакан в своей руке и осторожно поставил его на стол. Теперь в выпивке нет нужды. Он надеялся, что Майки что-нибудь сделает и все образуется. Сделать что-нибудь – это ведь практически единственный выход из такой ситуации, как у Майки. И в принципе не имеет значения, что конкретно ты собираешься делать.

На мгновение Конор задумался о том, чтобы пригласить Майка пожить у него в Южном Норуолке и попробовать устроиться работать у Бена Рема в качестве неоплачиваемого подсобного рабочего: заколачивать гвозди и таскать гипсокартон – отличная, должно быть, терапия. К сожалению, подобное так же невозможно, как если бы Майкл пригласил его делать вместе с ним обходы в больнице. Так или иначе, Конор надеялся, что Майк согласится с планом Биверса и проведет денек-другой на Среднем Западе в поисках следов Спитальны. Чем бы он сейчас ни занимал себя – пойдет ему на пользу.

– С настоящего момента, – продолжал Биверс, – это моя основная работа. Как только разместят объявления в газете и листовки будут расклеены, я все время здесь на телефоне. Тим может уже отправляться в Милуоки: полагаю, эта поездка – важная часть нашей стратегии. Вам троим следует выезжать как можно скорее, ну а от меня, как от логика, больше пользы здесь.

– Но ты же дашь нам знать, если что-нибудь случится, не так ли, босс? – спросил Конор.

– Безусловно! – Биверс закрыл лицо одной рукой и покачал головой. Затем указал стаканом на Майка. – Ну-ка, вспомните, что сделал он? Разве он позвонил мне сразу же, как нашел Тима? – Он повернулся к Тиму: – Он дал мне хотя бы шанс поговорить с тобой? Так вот, когда вы, парни, задаете вопросы, убедитесь, что спрашиваете того, кого надо.

– Я все сделал так, чтобы мы все могли как можно быстрее вернуться в Америку, – объяснил Майкл. – Мне жаль, если ты чувствуешь себя в чем-то обманутым.

– Порой я спрашиваю себя: что бы произошло, если бы первым меня увидел ты, а не Майкл, – проговорил Тим.

– Произошло бы то же самое, – ответил Гарри: лицо его начало неприятно багроветь. – Я всего лишь высказываю свою точку зрения. Не впадайте в паранойю.

Майкл решил, что с него хватит, и поднялся уходить; Конор тоже встал.

– Несколько листовок нужно расклеить уже сегодня, – сказал Биверс. Голос его казался напряженным и недовольным. – Вы, парни, возвращаетесь на чистые улицы и свежий воздух, но здесь тоже есть над чем поработать. Я дам вам знать, если что-то случится, но чую, он будет соображать неделю или около того, прежде чем сделает свой ход.

– А я займусь билетами до Милуоки, – сказал Пул. – Мы стартуем, как только я отпрошусь.

Конору очень не хотелось оставлять Тима Андерхилла в этом свинарнике.

Они вышли на воздух, казавшийся на удивление весенним, и тепло дня, а также неотвязная мысль побудили Конора рискнуть выставить себя дураком.

– Слушай, Майки, я не знаю, зачем говорю это, но если тебе нужно где-нибудь переночевать, ну, или что-то в этом роде, просто позвони мне, понимаешь? Ты всегда можешь остановиться у меня, если тебе понадобится жилье…

Майкл не посмеялся над ним – он крепко пожал руку Конору:

– А почему бы тебе на махнуть с нами в Милуоки?

– Бабки. Все дело в них, – ответил Конор. – Надо бабки зарабатывать. А так – я бы с радостью… Но на самом деле… Вся эта история… А тебе не кажется, что нам пора уже завязывать и просто рассказать все тому копу? Мы просто пляшем под дудку Биверса, а это, брат, не дело.

– Это же ненадолго, Конор, всего пару дней. В любом случае у меня сейчас такой период… непонятный, и я буду только рад чем-то заняться, типа, отвлечься.

Конор кивнул, жалея в душе, что не умеет подбирать нужные слова, и они расстались. Сделав несколько шагов в сторону метро, Конор обернулся и проводил взглядом Майки – облитый солнечным светом, тот удалялся в сторону Девятой авеню. «Знает ли Майки, куда идет? – подумал Конор. – И идет ли он вообще куда-нибудь?» На мгновение ему захотелось броситься другу вслед.

4

Пул сообразил, что до гаража на Университетской площади он может дойти пешком. С одной стороны, прогуляться, с другой – отсрочить возвращение в Вестерхольм. Подарок теплой не по сезону погоды оказался весьма кстати.

Он перешел Девятую авеню и повернул направо к Двадцать третьей улице. Ему пришло в голову, что он может пройти через Вилледж, пересечь Хьюстон-стрит и отправиться в Сохо. Мэгги Ла сейчас, наверное, еще в «Сайгоне». Было бы интересно взглянуть, как они с Винем перестраивают ресторан. Пул решил не делать этого и следом подумал, не захочет ли Мэгги отправиться в Милуоки с ним и Андерхиллом. Быть может, ей удастся опознать Спитальны по фотографиям в доме его родителей – в этом случае свидетельство Мэгги окажется полезным, когда они передадут дело полиции. Так спокойно и даже приятно плыли его мысли, пока он шел по Девятой авеню в сторону Гринвич-Вилледж.

5

Тем временем Мэгги в процессе разговора с Винем решила сообщить ему, что писатель Тимоти Андерхилл, друг и соратник Тины по Вьетнаму, тайком вернулся в Америку и в настоящее время живет в квартире у Гарри Биверса. Как считала Мэгги, эта информация стала еще одним доказательством нестабильности Биверса. Она знала, что Винь ненавидит Гарри, и полагала, что к попытке Биверса самостоятельно продолжить поиск убийцы Пумо Винь отнесется точно так же, как и она. Также она знала, что Виню можно доверить любой секрет. Однако его реакция поразила Мэгги: он долго смотрел на нее, а затем попросил повторить только что сказанное. Весь остаток дня он проработал, не раскрывая рта, а около пяти часов, перед самым уходом Мэгги, объявил: «Я должен позвонить ему», отложил чертежи и пошел к телефону в кухне.

6

Майкл поднял стекла в машине, вставил в магнитофон кассету с фортепианными концертами Моцарта в исполнении Мюррея Перайи и выехал на Университетскую площадь. Из динамиков струилась утонченная и слегка меланхоличная музыка. «Не то», – подумал Майкл, выщелкнул кассету, убрал ее в коробку, достал другую и вставил в магнитофон. Первые такты «Дон Жуана» заполнили салон. Опера вернет его домой.

На скоростной автостраде, ведущей в округ Вестчестер, он вспомнил о лежащих в багажнике книгах про Бабара – зачем он положил их туда?

Затем, чтобы книги оставались с ним, если он не вернется в Вестерхольм. Он не хотел терять их, потому что, найди их дома Джуди, наверняка бы выбросила.

Но минул час, и вот он снова дома: добрый доктор Пул свернул на съезд к Вестерхольму, попетлял на своей маленькой машине по обсаженным живыми изгородями улочкам без дорожных знаков и светофоров, под ветвями, на которых вот-вот начнут раскрываться почки, пересек Мэйн-стрит Вестерхольма с ее филиалами «Лауры Эшли» и «Баскин Роббинс», проехал мимо автосервиса, где владелец, заправляя бак вашей автомашины, любил «вести диалог» о сайентологии, затем – мимо отеля «Генерал Вашингтон» и пруда с утками. «О горе, горе. Оставить женщин? Глупец! – ревел белугой из динамиков Дон Жуан. – Оставить женщин? Ты сумасшедший – но мне ведь они необходимей, чем вода и пища, и как воздух мне нужны!» Повинуясь внезапному импульсу, Майкл не свернул на свою улицу, а продолжил двигаться вперед, пока не подъехал к месту строительства нового медицинского центра Сэма Штейна.

Перед огороженным большим участком стояла вывеска «Вестерхольмский медицинский центр», нанесенная изящными зелеными, почти нечитаемыми на коричневом фоне буквами. За участком располагался природный заповедник. С приходом весны сюда нагрянут бульдозеры и экскаваторы. Здесь будет царство доктора Сэма Штейна.

Майкл вернулся в машину и покатил домой. Он потерял сюжетную нить «Дон Жуана», громкие голоса рокотали и уговаривали, словно борясь за воздух и пространство в салоне машины.

Он свернул на подъездную дорожку к дому, и под колесами захрустел гравий. Вот он и дома. В безопасности. Церлина пела: «Снова мир у нас настанет, и любовь нам снова станет дни и ночи озарять». Подобно волшебному свету, что проникает сквозь камень, кирпич, свинец, дерево и кожу, струилась музыка по необъятному миру и улетала куда-то в немыслимую даль. Майкл подъехал к гаражу и заглушил двигатель. Пленка закончилась – магнитофон с резким звуком выщелкнул кассету. Майкл подобрал с пассажирского сиденья роман и выбрался из машины. Краешком глаза он заметил в окне глядевших на него из окна гостиной жену и Пэт Колдуэлл. В следующее мгновение, когда он зашагал к входной двери, они отошли от окна в разные стороны, словно разделились.

31. Неожиданные встречи

1

– Дело в том, что она мне симпатична, – сказал Конор. – Самому не верится, что я говорю это, но она мне не просто симпатична, я постоянно думаю о ней. Знаешь, что она мне сказала? Что ей нравится, как я говорю.

– Детей нет? – спросил Пул.

– Слава богу, нет. Этот тип, Войцак, никогда их не хотел. Дети бесили его. Этого Войцака бесило буквально все. Я разве не рассказывал тебе о нем?

Пул покачал головой, а Конор заказал еще одну порцию выпивки и принялся рассказывать, как сразу после знакомства с Томом Войцаком ему вспомнился Виктор Спитальны. Они сидели в баре «У Донована» в пятницу вечером после возвращения Майкла из Нью-Йорка. Во вторник вечером Майкл пришел в квартиру к Конору с чемоданом наспех собранной одежды. Каждый день он ездил на работу, принимал больных и пытался уладить свои дела, прежде чем вернуться в Южный Норуолк.

– Я к тому, что на самом деле ничто никогда и никуда не исчезает. Мы должны были догадаться, что это Спитальны, и никто другой. Он был там. Он все время был с нами, стоял у нас за спиной, – глаза Конора сияли нехарактерным для него вдохновением. – Мы же даже в Вашингтоне говорили о нем, помнишь?

– Помню. Но Биверс был так уверен в своей правоте. Я и сам думал, что Спитальны умер. И не мог даже вообразить, что он называет себя Коко и отправляет на тот свет кучу народу.

Конор кивнул:

– Ну, по крайней мере с тех пор мы здорово продвинулись вперед. Кстати, Биверс говорит, что ответа на свои объявления пока не получил.

Майкл тоже переговорил с Биверсом, и тот битых десять минут жаловался, что Андерхилл бросил его.

– Он чертовски зол на нас.

– Он чертовски зол на всех.

– Кстати, про Виня я не знал.

– Думаю, мы не знали самого Виня.

Биверс все еще пребывал в ярости от того, что Пул рассказал Мэгги Ла об Андерхилле, потому что Мэгги, в свою очередь, рассказала Виню.

– Что же они теперь поделывают? – спросил Конор. – И неужели Андерхилл, Винь и его дочка живут в ресторане?

– Вряд ли. Скорее всего, Винь с дочкой живут у родственников. Если не ошибаюсь, Андерхилл когда-то давно помогал семье Виня, и теперь Винь отплачивает ему добром за добро.

– Надеюсь, у тебя все будет хорошо, дружище, – сказал Конор.

Как только Майкл увидел в окне рядом с женой Пэт Колдуэлл, он понял, что их с Джуди брак достиг своей завершающей стадии. Джуди сказала ему едва ли пару слов и довольно быстро удалилась в спальню. Пэт, делано морщась от трудности своего положения и сочувствия к обоим, пообещала позже поговорить с ним с глазу на глаз, добавив, что Джуди чувствует себя обиженной и преданной вследствие чего-то произошедшего между ней и Майклом. Джуди больше не желала оставаться в доме с ним наедине. Пэт же здесь для того, чтобы оказать ей женскую поддержку и придать морального мужества и… и быть свидетелем того, что Джуди воспринимала как свое унижение.

– Разумеется, ты можешь сказать мне, чтобы я убиралась, и если ты так сделаешь, я уйду, – сказала Пэт. – По правде, у меня лишь самое общее представление о том, что у вас произошло, Майкл. Вы оба мне нравитесь. Джуди попросила меня приехать, я и приехала.

Ночь Майкл провел на диване в своем маленьком кабинете на первом этаже, Пэт – в комнате для гостей. Когда Джуди сказала ему, что никогда не сможет простить его за то, как он с ней обошелся – заявление, которому она сама, похоже, верила, – Майкл переехал в отель «Джордж Вашингтон», в котором всегда имелись несколько свободных номеров для бойфрендов, бабушек и дедушек. На следующую ночь он отправился к Конору. Теперь он ежедневно по нескольку часов проводил в разговорах с Максом Атласом, своим адвокатом, которому стоило заметных усилий не показывать, что его клиент, по-видимому, спятил. Макс Атлас и так никогда не улыбался, его крупное мясистое лицо обычно имело выражение недоверчивое и мрачное, но за часы, что провел с ним Майкл, у адвоката как будто еще ниже стал второй подбородок и даже уши, казалось, обвисли. Атласа угнетали не семейные трудности Майкла, а то, что его клиенту предстояло добровольно уйти из бизнеса буквально перед тем, как начать получать приличный доход.

– Однажды она пришла взглянуть, как мы работаем, – рассказывал Конор. – В блейзере. Красивый такой блейзер. Я как увидел ее, подумал: как же она хороша, чего греха таить. Несмотря на то, что она была явно подавлена из-за того, что ее мужа увезли. Бен Рем вытаскивает меня оттуда – ну, где я работал, – и говорит: «Что ж, Конор, думаю, тебе стоит познакомиться с моей племянницей Эллен». Ну, я сразу смекнул: шансов у меня с этой женщиной ноль. Но тут выясняется, что ее отец был плотником, ее дед был плотником, Бен Рем, ее дядя, и даже ее муж, который в дурке с тех пор как вернулся с войны, был плотником, правда криворуким. А теперь угадай, что ей нравится?

– Кажется, угадал, – улыбнулся Майкл.

– Нет, угадай, что ей нравится делать?

– То же, что и тебе, – предположил Пул.

На лице Конора появилось выражение блаженного изумления.

– Она любит торчать в квартире, бить баклуши и чесать языком. Ей нравится приходить сюда, в бар, и опрокинуть стаканчик. Мы классно проводим время. Она говорит, что угорает от меня. Она мечтает о своем маленьком домике в Вермонте. О том, чтобы рядом был мужчина, с которым можно нормально общаться. Хочет иметь детей. Этот урод не позволял ей завести детей, да и слава богу, учитывая, какой гнидой он оказался. Знаешь, Майки, я тоже хочу детей, очень хочу. Устаешь жить один.

– Сколько раз ты встречался с Эллен?

– Четырнадцать с половиной раз. Однажды мы успели пропустить по паре кружек пива, прежде чем ее забрали родители. Беспокоятся за нее, – Конор покрутил на стойке свой стакан с пивом. – Эллен получает немного денег от Бена Рема, но она, по сути, так же на бобах, как и я.

– Мне следует поскорее съехать от тебя, – сказал Пул. – И больше не оставаться ночевать. Что ж сразу-то не рассказал, когда я звонил тебе? Я найду, куда приткнуться.

– Не в этом дело. Ее мать чем-то заболела, и Эллен ухаживает за ней. Так что мы все равно пару дней не увидимся. Да я и так собирался тебе о ней рассказать. – На несколько мгновений Конор отвел взгляд. – А когда вы собираетесь ехать в Милуоки? В последние дни ее мать уже встает с постели и немного ходит.

– Думаю, послезавтра буду готов, – со смешком ответил Пул. – Просто мне нужно попасть на другие похороны. Пациентка, я тебе о ней рассказывал.

– Майки, не будешь против, если я, если я…

– Что ты, конечно нет.

– Она тебе понравится, – сказал Конор и, соскользнув с барного стула, направился к таксофонам.

Через десять минут он вернулся и с широкой улыбкой на лице объявил:

– Она будет здесь через пятнадцать минут. Прикольно, знаешь ли. Меня до этого будто носило в космосе, а сейчас я вернулся на Землю. Эх, дружище, как же долго меня здесь не было!

– Понимаю, – проговорил Пул.

– Когда сейчас я вспоминаю нашу недавнюю поездку, мне кажется, что меня там на самом деле не было. Ну, это как… как будто плаваешь под водой с открытыми глазами. Или как во сне – будто на самом деле ничего и не происходило. А сам я был каким-то размытым пятном в форме человека. А теперь все совсем по-другому, теперь я ощущаю себя человеком.

Конор залпом допил свое пиво и поставил стакан на барную стойку.

– Я прямо как твоя Эллен, – сказал Пул. – Мне нравится слушать, как ты говоришь.

2

Немногим позже Пул тоже направился к таксофону, размышляя о том, как ему знакомо состояние Конора. Во время их пребывания в Сингапуре и Бангкоке все казалось предельно ясным и четким – ему словно напоминали, каково это было во Вьетнаме. Но довольно скоро все переменилось. Время, проведенное в Сингапуре и Бангкоке, казалось ему временем мирным, а все, что сейчас происходит вокруг, – теперь воспринималось как Вьетнам. Снова его выслеживал Элвис – другая версия снайпера. В отличие от Конора, Пулу не пришла в голову мысль, что он спал и видел сон, когда шел через Сады Тигрового бальзама и по Бугис-стрит; но, возможно, его первый момент настоящего пробуждения произошел на шатком мостике неподалеку от картонных лачуг. Вот там-то он и решил все поменять.

Майкл бросил монетки в щель таксофона и набрал номер жены. Он ожидал услышать сообщение автоответчика, однако после первого же гудка кто-то поднял трубку.

Тишина.

– Здравствуйте, кто это? – спросил он.

– А вы кто? – ответил незнакомый голос, но через мгновение Майкл понял чей. – Здравствуй, Пэт. Это я, Майкл. Хотел бы поговорить с Джуди.

– Сделаю, что смогу.

– Будь добра.

Пул ждал долго, наблюдая, как Конор смотрит на дверь каждый раз, когда кто-то входил в бар. Ему придется съехать от Конора и заселиться в отель: негоже мешать его личной жизни.

Наконец в трубке прозвучал мягкий голос Пэт:

– Извини, Майкл, но она не станет с тобой говорить.

– Попробуй еще раз. Пожалуйста.

– Хорошо, еще разок попробую, – ответила она.

На этот раз Джуди взяла трубку почти сразу же.

– Тебе не кажется, что нам надо встретиться и обсудить наши дела?

– Я полагаю, нам с тобой не о чем говорить.

– Нам много о чем надо поговорить. Или ты действительно хочешь, чтобы за дело взялись адвокаты?

– Просто держись отсюда подальше, – сказала Джуди. – Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты спал на диване и не хочу разговаривать с тобой сейчас.

Она снова играла роль: он понимал, рано или поздно Джуди захочет вернуть все, как было прежде. А сейчас она хочет, чтобы он страдал. За то, что удержал ее от того, что она якобы от чистого сердца хотела сделать.

– Будь по-твоему, – сказал он, но Джуди уже повесила трубку.

Пул побрел обратно в бар. Конор взглянул на него и сказал:

– Эй, дружище, мы с Эллен всегда можем остаться у нее, ты же знаешь. Мы пользуемся моей квартирой в основном потому, что Эллен живет в Бетеле и оттуда мне на работу добираться немного дольше; но главная причина в том, что в квартире все стены увешаны всякими его штуками, его фотографиями в форме, куча медалей в рамках: куда ни глянь – отовсюду на тебя пялится Том Войцак. Со временем это достает конкретно.

Пул извинился и снова направился к таксофону. К этому времени бар наполнился, и он с трудом слышал металлический голос робота, дававшего пояснения, как пользоваться кредитной картой.

Трубку снял мужчина, поинтересовался его именем и сказал, что пригласит к телефону Мэгги. Голос его звучал совсем по-отечески.

Мэгги подошла почти сразу.

– Ну надо же, доктор Пул! Как, интересно, вы догадались, что я хотела поговорить с вами?

– У меня появилась идея, которая может быть вам интересна.

– Мне уже интересно, – откликнулась она.

– Не говорил ли вам Тим Андерхилл о нашей предстоящей поездке в Милуоки?

Не говорил.

– Полной определенности пока еще нет. Мы планируем разыскать родителей Спитальны, заодно потратить немного времени, чтобы раздобыть о нем какую-нибудь новую информацию. Может, он кому-то присылал открытку, может, кто-то слышал: шансов, конечно, мало, но попытаться стоит.

– И?

– И я подумал, может, вам стоит поехать с нами? Возможно, вам удастся опознать Спитальны по фотографии. К тому же вы часть происходящего. Вы уже вовлечены в это дело.

– Когда выезжаете?

Майкл сказал, что сегодня вечером закажет билеты на воскресенье, а вернуться рассчитывает буквально через пару дней.

– У нас через неделю открытие ресторана.

– Это может занять всего день-два. И не исключено, что найдем мы лишь остывший след.

– Тогда зачем мне с вами ехать?

– Мне бы этого очень хотелось, – проговорил Майкл.

– Значит, я еду. Перезвоните мне, сообщите время вылета, и я встречу вас в аэропорту. Там и отдам деньги за билет.

Майкл повесил трубку, улыбаясь.

Он развернулся к бару и увидел Конора, стоящего лицом к лицу с женщиной выше его почти на дюйм, в клетчатой рубашке, коричневой безрукавке-пуховике и потертых джинсах в обтяжку. У нее были длинные распущенные каштановые волосы. Конор кивнул в сторону Майкла, и женщина повернулась и смотрела на него, пока он шел к ним. У нее был высокий, с заметными морщинами лоб, четко очерченные брови и сильное умное лицо. Она оказалась совсем не такой, какой представлял себе Майкл.

– Это тот парень, о котором я тебе рассказывал, – сказал Конор. – Доктор Майкл Пул, известный как Майк. А это Эллен.

– Здравствуйте, доктор Пул, – она пожала Майклу руку.

– Называйте меня Майклом, – попросил он. – Я тоже наслышан о вас и очень рад познакомиться.

– Пришлось ненадолго удрать из дому, чтобы проверить своего котика, – сказала Эллен.

– Если вы, ребята, когда-нибудь заведете детей, непременно попросите меня быть их доктором, – сказал Пул, и какое-то время они стояли втроем в шумном баре, улыбаясь друг другу.

3

Когда Майкл тихонько проскользнул в церковь Святого Роберта на деревенской площади и опустился на последнюю скамью, служба уже началась. Две ближние к алтарю скамьи заполнили дети – должно быть, одноклассники Стейси. Все они показались Майклу выше, старше и в то же время более от мира сего и более простодушными, чем она. Родители Стейси – Уильям и Мэри, «как колледж»[121], говорили они тем, кто знакомился с ними впервые, – расположились рядом с небольшой группой родственников на другой половине церкви. Уильям обернулся и с благодарностью посмотрел на Майкла, когда тот садился. Свет струился сквозь витражные окна по обеим сторонам. Майкл чувствовал себя здесь призраком: ему казалось, будто он постепенно становится невидимым, сидя на скамье в залитом светом жизнеутверждающем храме, в то время как епископальный священник произносит проникновенные банальности о бренности жизни.

С Тэлботами он встретился у выхода из церкви по окончании службы. Уильям Тэлбот был крепко сбитым добродушным мужчиной, сколотившим состояние в различных инвестиционно-банковских фирмах.

– Спасибо, что пришли, Майкл.

– Говорят, вы сворачиваете вашу практику, – в утверждении Мэри Тэлбот, прозвучавшем как вопрос, Майклу послышались критические нотки. В мире Вестерхольма врачи не должны оставлять свои посты до тех пор, пока не уйдут на пенсию либо упадут замертво.

– Подумываю об этом.

– На Мемориальное кладбище пойдете?

Мэри Тэлбот выглядела сейчас странно взволнованной и нерешительной.

– Конечно, – ответил Майкл.

В Вестерхольме было два кладбища, и располагались они в разных концах города. Более старое, Берр-Гроув, на котором не осталось свободных для захоронения мест еще незадолго до Второй мировой войны, представляло собой холмистое тенистое пространство с рядами древних надгробий восемнадцатого века. В округе местные называли Берр-Гроув просто кладбищем. Мемориальное кладбище – бесхитростное и современное – занимало длинное ровное поле, граничащее с лесом возле скоростной автострады в северной части города. Аккуратное, ухоженное, оно было лишено какого-либо шарма или даже характерной особенности. Здесь не увидишь ни покосившихся надгробий, ни статуй – ангелов, собак, стенающих женщин с распущенными волосами, – ни каменных «бунгало», свидетельствовавших о богатстве купеческих династий: лишь строгие прямые ряды маленьких белых надгробий и длинные ровные наделы нетронутой земли.

Могила Стейси Тэлбот находилась в дальнем конце уже занятого захоронениями участка. Холмики выкопанной земли были накрыты полосами искусственной травы жутковатого химически-зеленого цвета. Молодой священник из церкви Святого Роберта стоял под навесом и совершал обряд, как показалось Пулу, с суетливым удовлетворением от собственной элегантности. Школьники отсутствовали – их, по-видимому, сочли пока еще слишком маленькими для церемонии похорон. Уильям и Мэри, опустив головы, стояли среди родственников и соседей. Пул знал больше половины из толпы пришедших на кладбище соседей – на службе в церкви их присутствовало заметно меньше. Среди них были родители его пациентов, а кое-кто – и его соседи. Пул стоял несколько в стороне от всех. Ведь, по сути, здесь он всего лишь доктор, и никто их этих людей не был ему другом. Джуди всегда была слишком занятой и слишком беспокойной, чтобы приглашать людей к ним в дом: она втайне презирала их образ жизни и их амбиции. Во время службы Пул заметил, что некоторые из присутствующих обратили на него внимание: легкий всплеск невнятного шепота, несколько взглядов, улыбок…

Поскольку хоронили ребенка, Пул вспомнил, как прощались с Робби, и почувствовал, насколько еще опустошен из-за недавнего горя: словно целая эпоха, во многих отношениях самая спокойная и продуктивная в его жизни, сейчас канет в землю вместе с гробом Стейси Тэлбот. Его сердце болело за Уильяма и Мэри, у которых не осталось детей и чья дочь была такой умной и храброй. На мгновение это горе пронзило его как стрела: смерть Стейси Тэлбот представилась ему черной бездной, жуткий монстр схватил девочку, растерзал ее тело, убивая дюйм за дюймом каждую клеточку. Майклу до боли захотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кого он мог бы обнять, с кем мог бы поплакать, но он стоял с краю толпы скорбящих и плакал в одиночестве.

Вскоре все закончилось, и люди, знавшие Стейси, развернулись и направились к своим машинам. Уильям Тэлбот подошел к Майклу, обнял его и отступил, слишком взволнованный, чтобы говорить. Подошла и Мэри Тэлбот и приблизила свое патрицианское лицо к его лицу и обняла его:

– Ох, как же мне ее не хватает, – проговорил Майкл.

– Спасибо… – прошептала Мэри Тэлбот.

«Во тьму», – подумал Майкл, на мгновение забыв, где он видел или слышал эту фразу.

Он попрощался с Тэлботами и повернулся, чтобы пройти вглубь кладбища по одной из узких дорожек, пролегавших между аккуратными рядами надгробных камней.

Прежде он приходил сюда каждую неделю. Дважды к нему присоединялась Джуди, потом перестала, заявив, что в подобных визитах есть что-то нездоровое. Возможно, так и есть, – Пулу было все равно, поскольку он чувствовал, что они ему необходимы. Со временем чувство необходимости понемногу угасло. Последний раз он заглядывал сюда за день до отъезда в Вашингтон на встречу с Биверсом, Конором и Тиной.

Он услышал за спиной хлопанье автомобильных дверей: провожавшие Стейси Тэлбот начали разъезжаться.

Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы рядом оказался Тим Андерхилл. Тиму по силам осмыслить и понять, что творится в его душе, и воздать должное его горю. Пулу казалось, что все похороны девочки он простоял в бесчувственном оцепенении, от которого очнулся лишь в последнюю минуту.

«Во тьму», – снова сложилась в голове фраза, и следом Пул вспомнил о мальчике, кролике и холодной мрачной бурной реке.

Волна дурноты накатила на него, все вокруг потемнело, затем резко посветлело, прежде чем головокружение оставило его.

Внезапно прохладный воздух наполнился ароматами цветов и солнечного света – настолько сильными и прекрасными, что Пул, словно окрыленный ими, едва не поднялся над землей; в следующей скоротечной ослепительной волне света Пул увидел человека ростом, наверное, шести с половиной футов, стоявшего между ним и могилой Робби. Человек улыбался ему. У него были вьющиеся светло-каштановые волосы, тело стройное и мускулистое – казалось, он мог двигаться очень быстро. В первое же мгновение Пул почувствовал любовь к этому человеку, а во второе понял, что это и не человек вовсе. Время застыло, заключив в кокон тишины Пула и незнакомое существо, которое деликатно сместилось чуть в сторону, позволив Пулу видеть надгробие сына…

…и хлопнула дверь машины, и звуки нескольких приглушенных голосов прошелестели за спиной, на могиле Стейси, и стайка воробьев пронеслась над его головой и на мгновение опустилась на землю, прежде чем снова сорваться и унестись в сторону леса. Голова Пула по-прежнему кружилась, и болели глаза. Он сделал еще шаг вперед и обнаружил, что его по-прежнему окутывают последние следы сильного чистого запаха солнца и цветов. А существо исчезло.

Перед ним белел камень надгробия сына: полное имя Робби, сейчас показавшееся неуместно официальным, и даты жизни мальчика.

Неземной запах растаял, но Пулу показалось, будто в качестве компенсации все земные ароматы вокруг него удвоили или утроили силу: теперь вокруг царили запахи травы, жизни и сырой земли, роз в одной из кладбищенских ваз подле соседнего надгробия: «Элис Элисон Лиф. 1952–1978» и даже заметно ощутимый чистый, «пыльный» запах гравия на кладбищенских дорожках; цвета всего, что окружало его, бурлили, щелкали и шипели. На мгновение мир раскололся, как персик, явив неодолимую свежесть и добродетель.

Кто явился ему? Что? Бог?

Радостная светозарность угасала. Пол почувствовал на себе взгляд священника, обернулся и понял, что смотрит на тот же безучастный пейзаж. Последние машины уже почти достигли ворот кладбища, и только его «ауди» и катафалк все еще стояли на узкой аллее. Распорядитель похорон и один из его помощников деловито демонтировали подмостки с электроприводом, с помощью которых опускали гроб Стейси. Двое работников кладбища в зеленых штанах и спецовках сняли полосы искусственной травы с земляных куч и готовились засыпать могилу. Из-за кустов показался небольшой желтый бульдозер. Пула не оставляло ощущение, будто он только что прошел сквозь удивительный парапсихологический мирок, все еще обладавший способностью наделять будничные заботы и дела своей убывающей силой, словно то, что предстало перед глазами Пула, являлось лишь видимыми следами былого великолепия.

Уверенный, что за ним все еще наблюдают, Пул снова обернулся и скорее почувствовал, чем увидел стремительное движение на опушке леса. Он поднял глаза, взглянув в ту сторону как раз вовремя, чтобы заметить нечеткий силуэт – тень, растаявшую в гуще деревьев. Пул вздрогнул так сильно, словно его толкнули. Отсюда до края леса ярдов тридцать. Невероятное благостное чувство, владевшее им еще несколько секунд назад, полностью растворилось в собственном послевкусии и послесвечении. То, что укрылось за деревьями, казалось, отступило еще дальше, глубже в лес, мелькнув меж стволов деревьев. Пул шагнул вперед между могилами сына и Элис Элисон Лиф.

На этот раз Майкл не сомневался, что видел Коко. Каким-то образом Коко последовал за ним до кладбища, а это означало, что раньше он проследил за ним и до квартиры Конора.

Пул прошагал между могилами до незанятых участков кладбища, а затем по бурой земной траве направился к деревьям. Ему показалось, что там, далеко-далеко, в темноте леса, он видит неподвижный белесый тусклый силуэт наблюдающего за ним из-за дерева.

– Эй, выходи! – крикнул Пул.

Силуэт в глубине леса не двигался.

– Выходи давай и поговори со мной! – снова крикнул Пул.

Он услышал, как распорядитель и рабочие бросили свои дела, чтобы посмотреть на него.

Фигура в лесу дрогнула – как огонек спички. Пул приблизился к первым голым деревьям, и фигура, на мгновение показавшись из-за массивного ствола, тотчас отступила, исчезнув в глубине леса.

– Выходи, говорю! – заорал Пул.

– Эй, у вас все в порядке? – прилетел чей-то голос, и Пул, обернувшись, увидел мужчину – мощного, как профессиональный боец, стоящего на бульдозере, сложив ладони рупором у рта.

Пул дал ему отмашку рукой, мол, все нормально, и быстрым шагом направился в лес. Фигура исчезла. Лес, сильно заросший березой, дубом и кленом, в котором наверняка обитали несколько семей лис и енотов, ярдов на пятьдесят спускался в овраг, затем поднимался и переваливал через гребень холма, после чего вновь спускался уже к скоростной магистрали.

Неясный силуэт, теперь не белесый, а темный, мелькнул, как олень, между двумя дубами. Пул крикнул ему остановиться и, миновав первые деревья, углубился в лес. Впереди виднелись заросли низкого колючего кустарника, серая диагональ поваленного и давно мертвого ясеня, почти случайный намек на тропинку, огибавшую заросли кустарника, ныряющую под поваленный ясень и убегавшую дальше и где-то там теряющуюся в сотне проходов между стволами деревьев, усыпанных опавшими листьями и блестками света. Небольшая тень медленно, едва ли не вызывающе, двигалась назад, к оврагу, словно маня Майкла за собой.

Пул снова глянул через плечо и увидел, что четверо мужчин вокруг могилы Стейси, включая здоровяка на бульдозере, наблюдают за ним.

Он обежал сухие заросли кустарника, думая о том, что Бог, стоявший у могилы Робби, поманил его вперед, пригнулся, чтобы пройти под наклонной линией упавшего ясеня, и увидел серебристую проволоку – тонкую, как нить паутины, блеснувшую над укрытой ковром из мягких листьев и веточек землей. Если бы он просто бежал, ни за что бы ее не заметил. Военные инстинкты, о сохранении которых он и не подозревал, сработали в прямом смысле, и когда его правая лодыжка в своем движении уже была готова задеть проволоку, Пул прыгнул вперед, успев оторвать обе ноги от земли, и пролетел над проволокой, не коснувшись ее. На мгновение, показавшееся ему достаточно долгим, чтобы он успел почувствовать гордость за себя, все его тело вытянулось в воздухе параллельно земле; затем он приземлился так, что затрещали все кости. Он подтянул колени и размял плечо с жирным отпечатком плесени листвы.

Пул встал, потирая плечо, и сделал несколько быстрых шагов вглубь леса. Спитальны ненадолго появился в вертикальной сетке березовых стволов, затем снова исчез. Майкл понял, что поймать его не удастся. Пока он спустится на дно оврага, Спитальны уже будет катить в машине в паре миль к югу отсюда.

Майкл сделал еще один шаг вперед, внимательно глядя под ноги в поиске растяжки. Как правило, растяжка – это мина или самодельное взрывное устройство. Даже такой безумец, как Виктор Спитальны, в состоянии достать взрывчатку в Нью-Йорке, если знать где искать. Вряд ли ему удалось бы найти «Прыгающие Бетти»[122] или кассетные авиабомбы, как и противотанковую ракету от ручного гранатомета LAW, но, вероятно, любой вид автоматического и полуавтоматического оружия, пластиковая взрывчатка и гранаты вполне доступны на подпольных рынках оружия. Может, в ход пошла старая пластиковая мина М-14.

Майкл двинулся вперед, осторожно ступая по ковру из прелых листьев, изучая каждый дюйм перед собой. Вот он сделал еще шаг, потом еще, чувствуя, как под подошвами ботинок проминается почва. Глухо и как будто издевательски цинично каркнул над головой ворон. Пул поднял взгляд: солнечный свет, наполовину ослабленный плотным узором ветвей, выхватил беличье гнездо и огромный черный нарост на стволе, похожий на жуткую опухоль. Он продолжил медленно приближаться к оврагу. Свои мины-ловушки Коко всегда устанавливал мастерски, и они будут оставаться на месте до того мгновения, когда их заденут. В этом смысле Спитальны был хорошим солдатом. Пул хотел найти то, что тот установил, и обезвредить до того, как какой-нибудь ребенок вдруг решит побегать по лесу.

Какой-нибудь маленький мальчик.

Майкл покачал головой, затем заставил себя продолжить движение вперед, мысленно отмечая в памяти каждый дюйм территории. Впереди на стволе стройного клена что-то блеснуло: это привлекло внимание, и в то же мгновение он услышал зовущие его голоса. Он обернулся и увидел пятерых человек – могильщиков, распорядителя похорон с помощником, а также еще одного мужчину в сером пальто и темном галстуке, – стоявших на сухой траве в конце незанятого участка кладбища у самой опушки леса.

– Не подходите! – заорал он и замахал руками, чтобы уходили.

Мужчина в сером пальто поднес руки ко рту рупором и крикнул что-то – Пул не разобрал, расслышал только «незаконное проникновение».

– …полицию! – донесся до слуха Майкла обрывок фразы.

Пул помахал рукой и, повернувшись, вновь посмотрел вперед. Он добрался почти до оврага. Установи Спитальны больше мин-ловушек, Майкл наверняка разглядел бы их.

– Сейчас вернусь! – крикнул он в ответ мужчинам, которые тесно прижались друг к другу, вероятно, расслышав его не лучше, чем он их. Человек в сером пальто, указывая на Пула, снова что-то прокричал.

– …уходите сейчас же… полиция!..

– Не двигайтесь! – заорал Пул. – Я сейчас вернусь. Оставайтесь на месте!

Он помахал им рукой и, отвернувшись, попытался отыскать глазами то, что мгновение назад зацепило его взгляд. Нечто совершенно не уместное здесь: яркое цветное пятно? Майкл внимательно «просканировал» ряд деревьев впереди и не увидел ничего, кроме белки, стремительно обогнувшей ствол дуба; далее за дубом виднелись серые кусты в овраге. Спитальны пробился через эту непроходимую с виду преграду секунд за сорок – сейчас он казался более мастеровитым «бойцом джунглей», чем был во Вьетнаме. Майкл перевел взгляд в сторону и наконец увидел это – белый прямоугольник на тонком темном стволе клена. В первое мгновение он показался клочком белой шерсти, зацепившимся за кору. Затем он увидел, что к дереву приколота игральная карта.

Он отчаянно замахал руками мужчинам на опушке и крикнул:

– Не входите в лес! Опасность!

Он надеялся, что его услышали. «Опасность!», – крикнул он еще раз, помахав руками и скрестив их над головой в форме «Х», после чего пошел назад, продолжая подавать сигналы, пока не почувствовал, что находится рядом с кленом, на стволе которого он разглядел игральную карту.

Дерево было примерно в ярде от него, чуть правее.

Он остро ощутил звоночки тревоги. Если Коко установил вторую мину, то место ей именно здесь.

Он подал людям еще один сигнал и внимательным взглядом обвел землю вокруг своих ног. Здесь, близ оврага, почва казалась мягче и влажнее.

– Выходите… выходите… – донесся до него крик.

– Подождите! – во весь голос гаркнул он, напряженно вглядываясь в землю между своими ступнями и стволом клена.

Ни серебристого блеска проволоки над лоскутной поверхностью земли, ни подозрительных углублений и впадин. Серые листья лежали поверх зеленых, под ними – красные, а под красными – серебристые. Каждый листик органично вписывался в свою часть пазла, солнце и дожди равномерно лишили свежести все цвета, не было резко очерченных границ, где деловитая рука в процессе работы вытянула бы какой-либо давно спрятавшийся лист из-под других, пряча следы своей деятельности, как метла заметает следы на песке… в точности как, вдруг пришло Майклу в голову, чья-то невидимая рука скрыла дело рук Гарри Биверса в той пещере под землей.

Какого-нибудь маленького мальчика.

Пул ступил на разноцветный лоскутный ковер из опавших листьев. Его нога опустилась на ровную мягкую мульчу, которую только что так тщательно рассматривал и…

…заскользила дальше, пробив рукотворную поверхность, проваливаясь по лодыжку, по колено в мгновение ока, а следом уже и все его тело потеряло равновесие, и он беспомощно полетел вперед, в глубокую яму, распахнувшуюся под разлетевшимися листьями, и он слишком поздно выбросил перед собой руки и увидел длинные копья, нацеленные вверх – ему в грудь, в шею, в пах…

…и земля выдержала его вес, уступив лишь этот упругий полудюйм.

– …ЭТО ПРИКАЗ! – орал мужской голос.

Поначалу Майкл ничего на карте не увидел. Это был туз червей. Затем на белом фоне между красным сердечком и центром слева он разглядел слабые наклонные карандашные линии.

Он сделал шаг вперед, и лицо оказалось прямо перед картой. Слабые отметины-линии сложились в слова. Пул прочитал их, сделал вдох и прочитал снова. Затем выдохнул. Очень осторожно поднес руку к карте и коснулся ее гладкой поверхности. К дереву она крепилась крошечной булавкой вроде тех, что идут в комплекте с новой сорочкой. Удерживая карту за края, Майкл выдернул булавку. Он еще раз взглянул на слова на карте, затем опустил булавку в карман. Перевернул карту. На ее рубашке было черно-белое изображение обнаженного по пояс маленького мальчика с круглыми глазами и вьющимися волосами – он протягивал корзину, полную роскошных орхидей.

4

На игральной карте «Мальчик с орхидеями» Майкл прочел сообщение для себя:

«У МЕНЯ НЕТ ИМЕНИ Я ЕСТЬ ЭСТЕРГАЗ СМЕРТЬ ПРЕДШЕСТВУЕТ ЖИЗНИ ВЕЧНОЙ ОТ КОНЦА К НАЧАЛУ».

5

Держа карту за края, Майкл опустил ее в карман пальто и пошел к опушке леса. Он крикнул мужчинам, что выходит, но человек в сером пальто оставался весьма взволнованным. Когда Пул направился к нему, по-прежнему внимательно глядя под ноги в поисках растяжек или опасностей, человек из администрации кладбища ухватил за рукав работника – того, что ростом повыше, а другой рукой стал бить воздух. До слуха Пула долетали лишь приглушенные расстоянием звуки. Он снова помахал рукой, показывая, что выходит, что беспокоиться не о чем, что он безоружен и вообще гражданин добропорядочный. Мужчина в сером уже не обращал на него внимания. Молодой человек в темном пальто с квадратными подбитыми плечами – Пул узнал в нем помощника распорядителя – подошел к своему боссу, который выглядел обеспокоенным и даже слегка смущенным поведением разнервничавшегося коллеги. Майкл приблизился еще на шаг вперед, понимая, что игральную карту должен сначала отдать полиции, и внезапно остановился.

Он вновь уловил этот запах Бога – восхитительный девственный аромат солнечного света и множества цветов. Здесь он ощущался даже сильнее, чем у могилы Робби, только воздух не темнел и не было дрожащих вспышек света. И запах Бога сейчас казался вполне земным и ничуть не сверхъестественным. Легкое дуновение неверного ветерка то относило его прочь, то вновь возвращало. Затем Пул увидел слева ряд синих с белым полевых цветов и понял, что именно они являются источником волшебного аромата. Они распустились за короткий период неожиданного потепления и каким-то чудом пережили заморозки. Майкл не смог определить, что это за цветы: высотой с тюльпаны, широкие голубые соцветья с белой полосой по центру. Они росли перед группой дубов, их крепкие зеленые стебли торчали из покрытой листвой почвы словно копья. Сильный аромат вновь прилетел к нему.

Когда Майкл оторвал взгляд от цветов и посмотрел вперед, мужчина в сером пальто тыкал в его сторону указательным пальцем.

– …Выведите этого человека отсюда немедленно, Уоткинс, – услышал Пул.

Уоткинс неторопливо шагнул вперед, и распорядитель кладбища подтолкнул его в поясницу:

– Поторопись!

Уоткинс, едва не запинаясь, как-то неуклюже потрусил в сторону Пула. Он приставлял ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в лес, и Пул подумал, что он, наверное, то исчезает из поля зрения мужчины, то появляется, как серая тень Коко несколькими минутами ранее. Помогая себе, Уоткинс двигал руками, его большой живот колыхался, бледное лицо с застывшим несчастным выражением казалось маской.

– Да все в порядке! – громко крикнул Пул, вытянув вперед руку.

Уоткинс перешел на бег, ускорившись по той же тропе, по которой пришел Пул. Вот он пригнулся, чтобы проскочить под темной наклонной линией мертвого ясеня.

– Стойте! – завопил Майкл.

Человек в сером пальто подался телом вперед, будто вознамерился сам погнаться за Пулом, а Уоткинс сделал еще один тяжелый неуклюжий шаг и пропал из виду.

Пул услышал, как он с глухим стуком упал на землю, и побежал к нему. Большая курчавая голова Уоткинса показалась над клубком хрустящих лоз дикого винограда, а его лицо обратилось к Пулу, изображая ртом огромную букву «О». Затем из этого «О» начали вылетать истошные крики.

– Заткнись, – велел ему босс.

– Он порезал меня!

– Да о чем ты, черт побери?

Уоткинс поднял руку – по ней текла кровь.

– Вот, смотрите, мистер Дель Барка!

Дель Барка остановился перед Пулом и снова нацелился на него указательным пальцем:

– Ни с места! – скомандовал он. – Я арестовываю вас. Вы вторглись на территорию частного кладбища и ранили моего сотрудника.

– Успокойтесь, – сказал Пул.

– Я требую объяснений, что вы делали там, в лесу.

– Я пытался найти человека, который устроил вот эту мину-ловушку, – Пул осторожно переместился на последний клочок земли между собой и упавшим человеком. Уоткинс лежал на боку, вытянув перед собой левую ногу. Лицо побагровело, а кудрявые волосы слиплись от пота. Широкой расползающейся полосой кровь уже пропитала левую штанину.

– Какую мину-ловушку? – спросил Дель Барка.

– Вы, главное, успокойтесь, – сказал Пул. – Я врач, а этому человеку нужна моя помощь. Он споткнулся о проволоку, и она немного повредила ему ногу.

– Да какую, к черту, проволоку? – заорал Дель Барка. – Что за бред вы несете?

Пул наклонился и провел рукой по земле в четырех-пяти дюймах позади Уоткинса. Вот она, проволока, – блестящая, натянутая. Очень похожая на колюче-режущую проволоку. Пул осторожно коснулся ее.

– Повезло, что она не отсекла ему ногу. Вы слышали, как я кричал ему, чтобы остановился?

– Вы кричали ему? – не унимаясь, орал Барка. – И кто, по-вашему, виноват?

– Вы, кто же еще. Не желаете взглянуть, что на обоих концах этой проволоки? Если что-либо, кроме камня или ствола дерева, то не вздумайте трогать.

– Проверьте, – велел Дель Барка другому своему сотруднику, молодому человеку с усатым лицом, похожему на песчанку.

– Только не трогайте ничего.

Пул опустился на колени рядом с Уоткинсом и мягко убедил его лечь.

– Вам придется наложить швы, – сказал он. – А сейчас необходимо вас осмотреть – насколько серьезны повреждения.

– Смотри, приятель, тебе лучше действительно оказаться врачом, – с угрозой пробурчал Дель Барка.

– Джон, Джон, – мягко, но настойчиво сказал распорядитель похорон. – Я его знаю.

Пул сунул пальцы в разрез на штанине и потянул. В его руке остался большой пропитавшийся кровью лоскут ткани.

– Проволока все еще может быть подсоединена к взрывчатке, – предупредил он молодого человека с лицом песчанки. Тот резко отдернул руку от проволоки, будто ее ошпарили. Из глубокой раны на ноге Уоткинса медленно и равномерно выходила толчками кровь. – Вас надо отправить в отделение неотложной помощи больницы Святого Варфоломея. – Майкл поднял глаза на Дель Барку. – Дайте-ка мне ваш галстук.

– Мой – что?

– Ваш галстук. Вы же не хотите, чтобы этот человек истек кровью?

Дель Барка, не скрывая досады, развязал галстук и, передав его Пулу, повернулся к распорядителю похорон:

– Хорошо, и кто же он?

– Имени я не помню, но то, что доктор, – это точно.

– Меня зовут доктор Майкл Пул, – представился Майкл; он трижды обернул галстук от фирмы «Графиня Мара» вокруг ноги Уоткинса, чтобы остановить ток крови, и туго скрутил, прежде чем завязать. – Как только доберетесь до больницы Святого Варфоломея, с вами все будет в порядке, – успокоил он Уоткинса и поднялся. – Его надо отвезти туда как можно скорее. Лучше бы вам подогнать свою машину прямо сюда и усадить его.

На физиономии Дель Барки появилось выражение почти эстетического отвращения.

– Секундочку. Это вы установили эту… эту мину-ловушку?

– Нет, я просто узнал ее, – ответил Пул. – Знакомые устройства – еще по Вьетнаму.

Дель Барка озадаченно поморгал.

– Проволока просто примотана к деревьям с обоих концов, – доложил усатый юноша. – Аж в кору врезалась.

Уоткинс застонал.

– Давай-ка, Трэддлз, подгоняй свой катафалк. Он ближе, – распорядился Дель Барка.

Трэддлз мрачно кивнул и поспешил вниз по склону. Его помощник последовал за ним.

– Я приехал на похороны Тэлбот, – сказал Пул Дель Барке. – Подошел сюда взглянуть на могилу моего сына и увидел человека, прячущегося вон там, в лесу. Он выглядел настолько странно, что я пошел за ним, а когда заметил растяжку, заинтересовался еще больше и последовал за ним в лес. Потом вы стали кричать на меня. А тот человек, скорее всего, просто убежал.

– Должно быть, припарковался рядом с автомагистралью, – вставил слово молодой человек.

Они смотрели, как Трэддлз на машине приближался к ним по узкой аллее. Подъехав как можно ближе, он вышел из кабины и стал ждать у двери. Помощник обежал машину и открыл заднюю дверь.

– Давайте поднимайте его, – распорядился Дель Барка. – Уоткинс, стоять-то ты можешь. Ногу же тебе не отрезало. – С уныло-кислым и одновременно подозрительным выражением на физиономии он повернулся к Майклу: – По поводу произошедшего я сообщу полиции.

– Хорошая идея, – ответил Майкл. – Пусть проверят тот участок леса, только предупредите, чтобы были осторожны.

Вдвоем они наблюдали за тем, как большой грузный человек хромал к катафалку Трэддлза, опираясь на своего маленького спутника, морщась и шипя от боли при каждым шаге.

– Вы, случаем, не знаете, как называются цветы, которые растут в лесу? – спросил Майкл Дель Барку.

– Мы не выращиваем цветы, – Дель Барка одарил его едва заметной мрачной улыбкой. – Мы их продаем.

– Большие такие, синие с белым, – настаивал Пул. – С сильным ароматом.

– Сорняки, – небрежно бросил Дель Барка. – Если они растут там, мы, как правило, позволяем им самим отправляться ко всем чертям.

6

Когда Майкл вернулся в пустую квартиру Конора, он выглянул из окна на Уотер-стрит. Он не предполагал увидеть Виктора Спитальны, глядящего на него, задрав голову, поскольку тому не составило бы труда раствориться среди туристов, наводнявших по выходным обновленную Уотер-стрит, но он все равно прошелся по толпе долгим внимательным взглядом. Наверняка, подумал он, Спитальны знал и о квартире Конора, и о том, что он в ней остановился.

В этот день Майкл пережил не одно потрясение, и появление Виктора Спитальны вынудило его повременить с размышлениями о том, что явилось ему у могилы Робби. Конечно же, это была галлюцинация. Стресс, тревожное состояние и чувство вины вытолкнули его мышление за грань рационального. Восхитительный аромат, будто бы сопровождавший появление сверхъестественного существа, оказался запахом ранних полевых цветов. Тем не менее это переживание сродни настоящему чуду. В разгар свалившихся на него страданий и тревог он на мгновение увидел все окружающее будто в первый раз. Сокровенная выразительность каждой частицы бытия захватила его своей значимостью и силой. Если бы он мог описать эти переживания кому-то, кто в состоянии понять или разделить с ним его восторг!

Например, Тиму Андерхиллу.

Пул бросил последний взгляд на оживленную Уотер-стрит и вернулся в пустую комнату. Куртки Конора не было на крючке у входной двери. Майкл подошел к обеденному столу и наконец увидел то, что должен был увидеть сразу, как только вошел. Это был небольшой прямоугольник бумаги, вырванный из блокнота под телефоном в маленькой кухне Конора. На листке печатными буквами было выведено: «МАЙКИ».

С улыбкой Пул перевернул листок и прочел послание Конора: «Еду к Эллен, проведем несколько дней вместе. Ну, ты понимаешь. Удачи в Милуоки. С любовью, Конор. P. S.Вот номер на случай, если захочешь позвонить». В конце записки Конор нацарапал номер 203.

Майкл достал из кармана игральную карту и положил на стол рядом с запиской Конора. «У меня нет дома». Коко видел объявления Биверса. «Я есть Эстергаз». Из этого явствовало, что Спитальны читал лучшую книгу Тима Андерхилла, а также этим он ответил на фразу «Нам известно твое настоящее имя». И возможно, это было заявление о том, что Спитальны решил покончить с собой, как это сделал Эстергаз. Если Спитальны чувствует себя Эстергазом, значит, он мучается: как и Эстергаз, он убивал слишком часто и теперь начал сознавать содеянное. Пулу хотелось верить, что появление Коко на кладбище было своего родом прощальным жестом, последним взглядом на кого-то из прежней жизни перед тем, как перерезать себе запястья или всадить пулю в мозг и обрести жизнь вечную.

«От конца к началу» – по-прежнему запертая кодовым замком дверь, и этот код знает только сумасшедший.

Взяв еще один белый листок из-под телефона Конора, Майкл скопировал на него три строчки оставленной ему записки Коко. Затем из ящика стола достал пластиковый пакетик, с помощью пинцета поместил туда оригинал и загнул клапан. Карта точь-в-точь разместилась в габаритах пакетика. Туда же он бросил маленькую булавку.

На еще одном листке он написал лейтенанту Мерфи: «Я хотел, чтобы вы получили это как можно скорее. Карта была приколота к стволу дерева в лесу за кладбищем Мемориал Парк в Вестерхольме. По-видимому, Коко проследил за мной, когда я ездил на похороны пациента. Завтра я уезжаю из города, вернусь – позвоню вам. Эту записку я брал за края. Доктор Майкл Пул». Перед отъездом в аэропорт он купит манильский конверт и отправит все в участок Мерфи.

Майкл набрал телефонный номер «Сайгона», чтобы поговорить с Тимом Андерхиллом.

7

– В общем, от Гарри ты сбежал.

– Видишь ли, в некотором смысле перебраться сюда было бы разумнее, – сказал Андерхилл. – Места здесь не так уж много, зато смогу не мешать Гарри и продолжить писать, – он немного помолчал. – К тому же здесь все время под рукой мой старый друг Винь, чему не перестаю изумляться и радоваться. Ведь я даже не был уверен, жив ли он. А он умудрился выбраться из Вьетнама, добраться до Парижа, жениться и приехать сюда после того, как кучка его родственников, уже живущих здесь, сделали это возможным. Жена Виня умерла, родив ему дочь Хелен, и с тех пор он воспитывает ее. Она очаровательный ребенок и, кстати, сразу ко мне привязалась. Я ей вроде дяди или, скорее, тетушки. Нет, она правда славная. Винь привозит ее сюда почти каждый день.

– Разве Винь не живет там с тобой?

– Видишь ли, полиция до сих пор не распечатала лофт Тины, и меня поселили в комнатушке рядом с кухней. А Винь переехал в квартиру, где жила Хелен. Он и прежде почти всегда ночевал там, потому-то и не был здесь в ночь убийства Тины. Один из сыновей его сестры женился и переехал в «Асторию», и комната у них в квартире освободилась. Как бы там ни было, я снова начал писать, и сейчас у меня почти сто страниц новой книги.

– Все еще хочешь лететь в Милуоки?

– Больше, чем когда-либо! – воскликнул Андерхилл. – Я так понял, компанию нам составит Мэгги?

– Надеюсь. Тим, есть кое-что, о чем тебе надо знать, и звоню я именно по этому поводу.

Майкл рассказал Тиму о встрече с Коко и найденной карте и прочел ему вслух три нацарапанные на ней строчки.

– По-моему, он сбит с толку. Что-то до него дошло. Может, у него кратковременное просветление разума и ему вдруг захотелось бросить то, что делает. Возвращение в Америку вызвало в нем целый ряд потрясений, насколько я могу судить по себе лично. Да в любом случае, упоминание Хэла Эстергаза только подхлестнуло мой интерес к поездке в Милуоки.

Пул с Тимом договорились встретиться в аэропорту завтра в десять тридцать утра.

Затем он позвонил Конору, рассказал ему о встрече с Коко и посоветовал оставаться в доме Эллен Войцак, пока они с Тимом не вернутся из Милуоки. Прежде чем повесить трубку, он дал Конору номер телефона отеля, где забронировал номера на следующие три ночи.

– «Пфорцхаймер»? – переспросил Конор. – Звучит как марка пива.

Майкл позвонил в Вестерхольм, но говорить с ним Джуди по-прежнему отказывалась. Он попросил Пэт Колдуэлл включить тщательно продуманное им освещение двора, которое он установил через год после смерти Робби, и обязательно позвонить в полицию, если она увидит кого-нибудь возле дома или услышит какие-либо подозрительные звуки. Вряд ли Коко станет преследовать женщин, думал Майкл, но хотел, чтобы они были начеку. Также он рассказал Пэт о ружье, которое убрал в подвал примерно в то время, когда перестал включать дуговые фонари вокруг своего дома, и дал ей номер телефона отеля «Пфорцхаймер». Пэт спросила, не связано ли все это с человеком, которого они пытались найти в Сингапуре, и Майкл ответил, что все не так просто и она скорее права, чем нет. Да, он собирался в Милуоки продолжить розыск этого человека, и да, он полагает, что все в скором времени закончится.

Повесив трубку, он вновь подошел к окну и стал смотреть на многочисленных прохожих, проплывающих от магазина к магазину, от ресторана к ресторану, затем, отойдя от окна, упаковал в чемодан одежду на несколько дней. Покончив со сборами, он снова позвонил домой. Пэт сразу сняла трубку.

– Ты что, сидишь у телефона?

– По правде говоря, ты не слишком успокоил меня, когда звонил в последний раз.

– Возможно, я чересчур сгустил краски, – ответил Пул. – Вряд ли этот человек заявится в наш дом. Он никогда не нападал на женщин, когда те оставались одни. Ему нужны такие, как я и Гарри. Кстати, ты включила освещение во дворе?

– Дом сейчас похож на бензозаправку в день открытия.

– Когда я устанавливал освещение, хотел, чтобы было как можно ярче и негде было спрятаться.

– Понимаю, о чем ты. А соседи не жаловались?

– Пару лет назад я постоянно включал его, и никто ничего по этому поводу не говорил. Наверное, деревья хорошо экранируют свет. Как Джуди?

– Она в порядке. Я сказала ей, что ублажаю тебя.

Джуди снова отказалась говорить, и он распрощался с Пэт.

Наконец он позвонил Гарри Биверсу.

– У аппарата, – ответил Гарри.

– Гарри, это я, Майкл.

– А, ты. Задумал что? Ехать все еще собираешься?

– Завтра утром.

– Понятно. Я просто спросил. Слышал, что учудил Андерхилл? Что он сделал со мной? Взял и съехал. Ему, видите ли, недостаточно того, что я предоставил ему комнату и еду и во всех отношениях уважал его частную жизнь, недостаточно того, что, пока жил здесь, этот сумасшедший наркоман мог писать, когда ему вздумается. Поосторожней с этим типом, это я говорю тебе. Ему нельзя доверять. А еще я думаю…

– Угомонись, Гарри. Я все это знаю, но…

– Ты все это знаешь, вот как? – голос Биверса вдруг стал тихим и ледяным.

– Да, Гарри.

– Ну, еще бы ты не знал. Кто распелся соловьем перед девчонкой и выболтал ей, что некая личность находится в Нью-Йорке? Не думаю, что это сделал я, а, Майкл? Уверен, и Конор этого не делал. Кто-то рассекретил и поставил под угрозу нашу миссию, Майкл, и боюсь, что это сделал ты.

– Мне жаль, что ты это воспринимаешь таким образом.

– А мне жаль, что ты это сделал, – Биверс еще раз глубоко вздохнул. – Не уверен, что ты даже помнишь, как я пахал для вас и этой миссии. Я только и делал, что отдавал, отдавал, отдавал на протяжении всего времени, что мы занимаемся этим, Майкл. Меня судил трибунал из-за вас, Майкл, я жарился в бараке «куонсет»[123], когда ждал приговора. Надеюсь, тебе никогда не придется пройти через такое…

– Я должен рассказать тебе кое-что, – прервал его Майкл.

– Мне, наверное, надо собраться с духом.

Майкл рассказал ему о происшествии на кладбище.

– То есть имел место случай «неподтвержденного обнаружения»? Думаю, тебе лучше рассказать мне все как на духу.

– Я только что именно это и сделал.

– Хорошо, это значит, что мы в эндшпиле. Он видел мои бумажки. Все работает. Надеюсь, ты не звонил Мерфи поделиться этой информацией?

– Не звонил, – ответил Пул, умолчав о том, что собирался отправить карту полицейскому.

– Полагаю, я должен быть благодарен за эти небольшие услуги, – сказал Биверс. – Дай-ка мне название и номер телефона вашего отеля. Если этот тип на данном этапе собирается ходить за нами по пятам и оставлять послания, то все очень скоро может проясниться. И тогда, возможно, мне придется связаться с вами.

В крохотной квартире Конора Пул час или два читал, но чувствовал себя настолько неуверенно, что постоянно терял смысл длинных предложений. В семь он почувствовал, что очень проголодался, и пошел перекусить. На улице он увидел свою машину, припаркованную перед магазином мороженого, и вспомнил, что книги Робби о «Бабаре» все еще лежат в багажнике. Он пообещал себе не забыть забрать их на обратном пути в квартиру.

8

Он пообедал в маленьком итальянском ресторане и, вернувшись, вновь погрузился в чтение «Послов». Завтра, сказал Майкл себе, он полетит в детство Коко. Он чувствовал себя на пороге великих перемен, но был готов к ним. Корпорация здравоохранения и больниц Нью-Йорка предоставляла врачам гранты в размере пятидесяти тысяч долларов для открытия кабинетов в местах, где люди нуждались в медицинской помощи, а после этого выделяла ссуды по льготной ставке, которую не требовалось выплачивать ранее, чем через два года. Два, три, максимум – четыре дня, подумал Пул, и он сможет сойти с шаткого моста и отправиться туда, где в нем нуждаются. Эта мысль согрела его.

9

Когда Пул вернулся в квартиру Конора, он включил везде свет и уселся на кухне читать, пока не придет время ложиться в постель. Тревожное чувство незавершенного дела не давало ему покоя, пока он не вспомнил о забытых в багажнике книгах. Он встал и собрался было надеть пальто и спуститься к машине, но, проходя мимо телефона, вспомнил еще кое-что.

Ведь он так и не позвонил стюардессе, которая знала Клемента У. Ирвина, первую американскую жертву Коко. Пул удивился тому, что вспомнил имя этого человека.

Но как звали стюардессу? Ее имя каким-то образом было созвучно с его собственным. Майки, Марша, Микаэла, Минни, Мона? Это как-то перекликается с фильмом Альфреда Хичкока[124]. Грейс Келли. Блондинка… Типпи Хедрен, актриса, что снималась в «Птицах». И тут он вспомнил имя так же легко, как если бы бейджик с ним вдруг оказался перед глазами: Марни! А подружку Марни звали… Лиза. Он порылся в памяти в поисках ее фамилии. Как можно было так сглупить – не записать ее! Помнится, он спросил Марни: как фамилия вашей подруги? «…» – назвала она. Что-то связанное с Ирландией. Лиза Дублин. Лиза Голуэй. Теплее. Лиза Ольстер. Как продукция «Хеллманс»[125], пошутила Марни. Лиза Майо.

Пул бросился к телефону и набрал номер справочной Нью-Йорка. Как назло, зарегистрированного на ее имя номера не нашлось. Придется идти трудным путем – искать номер телефона стюардессы через авиакомпанию, в которой она работала. Он запросил список, и линия, щелкнув, умолкла. Ну вот, успел подумать он, никакого тебе списка, но почти сразу же в трубке прозвучал голос, сообщивший: «Номер, который вы запрашивали, есть», и продиктовал ему семь цифр, после чего повторил их.

Лелея надежду, что заполучил телефон той самой Лизы Майо, Пул набрал номер. Хотя вполне может оказаться, что девушка сейчас на высоте тридцати тысяч футов, возвращается в Сан-Франциско.

Четыре гудка, пять – и тут трубку сняли за секунду до того, как Пул собрался дать отбой.

– Слушаю? – ответил молодой женский голос.

– Меня зовут Майкл Пул. Я разыскиваю Лизу Майо, подругу Марни.

– Марни Ричардсон! Где вы с ней познакомились?

– На борту самолета из Бангкока.

– Ну, Марни совсем безбашенная! Я завязала с очень многими вещами, когда переехала в Сан-Франциско. Конечно, очень мило, что вы позвонили, но…

– Извините, пожалуйста, – перебил ее Пул. – Боюсь, вы меня неправильно поняли. Я звоню по поводу человека, убитого в аэропорту Кеннеди примерно три недели назад, и мисс Ричардсон сказала, что вы его знали.

– То есть вас интересует мистер Ирвин?

– Отчасти, – ответил Пул. – Вы ведь видели его в самолете совсем незадолго до убийства?

– Ясное дело. Мало того, видела его, наверное, десяток раз в год. Он летал в Сан-Франциско и обратно почти так же часто, как и я, – девушка помедлила. – Знаете, я пришла в ужас, когда прочитала о том, что с ним произошло, но не сказала бы, что мне прямо так уж жаль его, потому что человеком он был так себе. Ой, не следовало мне так говорить. Мистер Ирвин не пользовался популярностью ни у одного экипажа, только и всего, он был весьма привередливым пассажиром. Но с какой целью вы интересуетесь? Вы знали мистера Ирвина?

– Интересует меня в первую очередь человек, который сидел рядом с мистером Ирвином на рейсе в Нью-Йорк. Было бы замечательно, если бы вы вспомнили что-нибудь о нем.

– Ах, этот. Надо же, так загадочно… Однако уже слишком поздно, а мне завтра рано вставать. Вы полицейский?

Скрытый смысл оброненного «Ах, этот» вызвал мурашки на руках Пула.

– Нет, я врач, – ответил он, – но имею некоторое отношение к полицейскому расследованию убийства мистера Ирвина.

– «Некоторое отношение»?

– Простите, что выразился недостаточно конкретно.

– Что ж, если вы думаете, что сидевший рядом с мистером Ирвином парень имеет какое-то отношение к убийству, то вы не там ищете.

– Отчего же?

– Да оттого, что он не мог иметь к этому никакого отношения. Ну вот не мог, и все. Я по долгу службы вижу столько людей, а парень этот был таким славным, застенчивым… Помню, мне стало жаль его, ему ведь пришлось сидеть рядом с таким Скотом – так мы все называли мистера Ирвина. Кстати, он как будто очаровал Скота – разговорил мистера Ирвина и даже убедил сделать ставку или заключить пари, что-то в этом роде.

– Вы не помните его имени?

– Имя было какое-то испанское – Гомес, что ли? Кортес?

«Вот оно!» – подумал Майкл и судорожно вздохнул.

– Что?

– Может, Ортис? Роберто Ортис?

Она рассмеялась:

– Как вы узнали? Все верно, он еще сказал, что его зовут Бобби. И знаете, Бобби ему очень подходило, он был такой… ну прямо Бобби!

– Не вспомните ли вы о нем что-либо конкретное? Может, он сказал что-то необычное или рассказывал о чем-то?

– Вот странно. Когда я пытаюсь вспомнить его, единственное, что всплывает в памяти, – расплывчатое пятно с улыбкой посередине. Помню, он понравился всем нашим ребятам из экипажа. Что же касается того, что он говорил… Погодите-ка…

– Да?

– Припоминаю кое-что чудное с ним. Он вроде как пел. Ну, то есть не пел, а напевал, и не песню, ну, знаете, со словами и все такое, – нет, он мурлыкал себе под нос что-то странное.

– На что это было похоже?

– Я же говорю, странное. Какая-то бессмыслица, а может, просто на иностранном языке. Но язык какой-то… не настоящий. Звучало примерно так: «Помпо-по, помпо-по, поло, поло, помпо-по», что-то вроде того.

Мурашки вернулись на руки Пула, он проговорил:

– Хорошо. Спасибо вам.

– Это вы хотели услышать?

– «Помпо-по, помпо-по… А может, «рип-э-рип-э-рип-э-ло»?

– Очень похоже, – согласилась девушка.

Часть седьмая. Мясорубка

32. Первая ночь в «Пфорцхаймере»

1

– Не знаю, существует ли какое-нибудь определение для подобных испытаний, – сказал Андерхилл.

Он сидел у окна, Пул у прохода, а Мэгги – между ними. Их самолет рассекал воздушное пространство где-то над Пенсильванией, Огайо или Мичиганом.

– Их можно назвать пиковыми переживаниями, но этот термин чересчур широк. Не будет ошибкой назвать экстазом, судя по твоему описанию. Можно даже назвать аспектом Эмерсона[126]. Знакомы с его эссе «Природа»? В нем он описывает состояние, когда человек воспринимает себя прозрачным глазным яблоком: «Я ничто; я вижу все; потоки вселенского бытия циркулируют во мне».

– Звучит как еще один способ встретиться лицом к лицу со слоном, – заметила Мэгги своим отчетливым, совсем не сентиментальным голосом. И Пул, и Андерхилл рассмеялись. – Не уверена, что следовало придавать этому так много значения. Когда вы увидели своего сына, вы, по идее, должны были ожидать, что за этим последует подобное… переживание.

– Сына-то я как раз и не видел, – начал Пул, но слова возражения неожиданно растаяли у него в горле. Он не был уверен, что собирается рассказать Андерхиллу и Мэгги о «боге», и эта неуверенность не оставила его даже тогда, когда он описывал увиденное, но короткая фраза Мэгги зазвенела, пронзив его.

– Нет, вы его видели, – сказала она. – Вы видели его таким, каким он мог бы быть, став мужчиной. Вы видели именно Робби, – она вопросительно взглянула на него. – И именно поэтому почувствовали любовь к тому, кого увидели.

– А не нанять ли вас ясновидицей? – улыбнулся Андерхилл.

– А денег хватит? – спросила Мэгги тем же лишенным эмоций голосом. – Если хотите, чтобы я продолжала говорить очевидное, это дорого вам обойдется.

– Мне понравилось думать, что это был ангел.

– Мне тоже, – сказала Мэгги. – Вполне возможно.

Они помолчали. Майкл знал, что Робби не мог вырасти в того мужчину, который предстал ему у могилы, но думал, что ему привиделся образ идеального Робби – мужчины в полном расцвете сил. Это было бы некое качественное состояние, лежащее выше, за пределами счастья, нечто сродни восторгу, – быть отцом человека, которого он видел рядом с могилой своего сына. В каком-то смысле именно он и стал отцом этого человека. И никто другой. Тот мужчина был не столько галлюцинацией и не плодом воображения – он был как бы его творением, он сочинил его.

Сейчас Майкл чувствовал себя так, словно несколькими простыми словами Мэгги Ла вернула ему сына. Поскольку, пока он жив, этот мальчик принадлежит ему, и тот мужчина – его мальчик. Вот теперь его траур действительно закончился.

Когда Майкл пришел в себя и обрел способность говорить, он спросил Тима, проводил ли тот какие-либо исследования для написания «Расчлененного».

– Я имею в виду какие-нибудь справочники, путеводители или что-нибудь в этом роде.

– Не думаю, что в Милуоки существуют какие-либо путеводители, – ответил Андерхилл.

Мэгги позволила себе издать забавный звук, весьма похожий на сдавленный смешок.

– В большинстве городов Штатов путеводитель найти просто невозможно, – объяснил Андерхилл. – Я писал по памяти – из того, что мне рассказывал М. О. Денглер. Плюс дал волю своему воображению, и, думаю, оно справилось со своей задачей.

– Иными словами, – сказал Майкл, – ты просто сочинил свой город.

– Совершенно верно: я сочинил его, – кивнул Андерхилл, несколько озадаченный.

Мэгги Ла обратила сияющий взгляд на Пула. И тут же поразила его, слегка похлопав по колену, то ли поздравляя его, то ли хваля.

– Я чего-то не догоняю? – поинтересовался Андерхилл.

– Да нет, справляетесь пока успешно, – ответила Мэгги.

– Мне тут пришло в голову кое-что о Викторе Спитальны и его родителях, – сказал Тим, безуспешно попытавшись скрестить ноги в тесном пространстве. – Представьте себе, как бы чувствовали себя большинство родителей, если бы их ребенок исчез. Разве не переставали бы твердить себе, что ребенок все еще жив, независимо от того, как долго длится исчезновение? Но родители Спитальны, на мой взгляд, от этого большинства немного отличаются. Помните? Если мне не изменяет воображение, они вынудили своего ребенка чувствовать себя сиротой, которого они усыновили. Это они превратили своего сына в Виктора Спитальны, которого мы знали, а впоследствии он сам превратил себя в Коко. Поэтому готов поспорить, что его мать станет утверждать, будто ее сын мертв. Она наверняка знает, что он убил Денглера. Но держу пари, что она знает и то, что другие убийства – его рук дело.

– А что тогда она подумает о нас и о том, что мы делаем?

– Может, просто примет нас за дураков и посмеется над нами за чашкой чая. Или выйдет из себя и погонит нас в три шеи.

– Тогда чего ради мы летим?

– Не исключено, что она может оказаться честной женщиной, вырастившей чокнутого сына. Много на свете несчастий разного толка, и ее сын, возможно, был одним из худших. Если все обстоит так, она поделится с нами любой имеющейся у нее информацией.

Андерхилл увидел выражение лица Майкла и добавил: единственное, что он действительно знает о Милуоки, это то, что там будет градусов на тридцать холоднее, чем в Нью-Йорке.

– Ну, теперь понятно, почему там у них так мало туристов, – заметила Мэгги.

2

В час дня Майкл Пул стоял у окна своего номера в отеле «Пфорцхаймер» и смотрел вниз на улицу, которая могла бы быть четырехполосной, если бы параллельные сугробы снега высотой почти с парковочный счетчик не занимали половину первой полосы по обе стороны. Здесь и там виднелись полузанесенные полосами старого снега автомобили, а между ними – похожие на горные перевалы пробитые в снегу проходы к тротуарам. По расчищенным полосам проезжей части время от времени проходили машины, большинство из них покрытые замерзшей, цвета хаки, кашей слякоти. На углу Висконсин-авеню напротив отеля и на самом краю поля зрения Майкла в странно сумрачном воздухе мерцал призрачный зеленый глаз светофора. Температура была ноль градусов по Фаренгейту[127]. Прямо как в центре Москвы. Несколько закутанных в толстые пальто мужчин и женщин быстро двигались по тротуару к светофору. Мерцающий зеленый ореол сменился на мерцающий красный, и, хотя на перекрестке не появилось ни одной машины, пешеходы остановились, послушные команде «СТОЙТЕ».

Это и в самом деле город, описанный Денглером. Пул почувствовал себя москвичом, глядящим на Москву прояснившимся взором – с новым пониманием. Он закончил долгий-долгий процесс оплакивания сына. То, что осталось от Робби, навсегда с ним. Сейчас он даже не чувствовал, что книги о Бабаре, так и оставшиеся в багажнике «ауди», нужны ему. Мир уже больше никогда не будет един, вот и все. Но когда он был таковым? Его горе вдруг вспыхнуло, затем вновь унялось, а взор прояснился.

У него за спиной Тим Андерхилл и Мэгги смеялись над чем-то, что со своим тягучим выговором рассказывал Тим.

Свет в конце квартала сменился на зеленый, и команда сменилась на «ИДИТЕ». Пешеходы двинулись через улицу.

Мэгги предоставили одноместный номер по соседству с тем, где они все трое сейчас находились. Пул и Андерхилл положили свои чемоданы на две двуспальные кровати. В их номере был высокий потолок, выцветшие обои с ворсистым рисунком, потертый ковер с цветочным узором и зеркало в стиле рококо в золоченой раме. На стенах висели большие картины девятнадцатого века, изображавшие собак, тяжело дышавших над грудами окровавленных мертвых фазанов, и портреты самодовольных пузатых бюргеров в сюртуках и полосатых атласных жилетах. Мебель невзрачная, изношенная и крепкая и в таком просторном номере казалась маленькой. Краны и фитинги в ванной комнате – медны, а сама ванна стояла, будто лев, на четырех мощных фарфоровых лапах. Окна, из которых они сейчас уже втроем смотрели вниз на улицу, тянулись едва ли не от самого пола до потолка и были драпированы темно-коричневыми шторами, оттянутыми в стороны потертыми, тяжелыми бархатными шнурами. Пулу не приходилось бывать в подобном гостиничном номере. Ему казалось, будто он сейчас в каком-нибудь роскошном старинном отеле Праги или Будапешта: вот сейчас через огромные двадцатифутовые окна просторного элегантного обветшалого номера прилетит с улицы перезвон бубенцов и цоканье лошадиных копыт.

В вестибюле «Пфорцхаймера» вдоль стойки регистрации из полированного красного дерева выстроились несколько лилипутов в униформе; у портье с узеньким галстуком-бабочкой на носу сидели очки-половинки в потертой оправе; он гордо обозревал свои владения: богатый интерьер с начищенной сверкающей медью, ярды ковра в клетку-шотландку, горящие мягким светом лампы и огромные картины, потемневшие от времени настолько, что на холстах из общего размытия угадывались лишь крупные неясные очертания чего-то или кого-то. Само собой разумеется, за стойкой регистрации компьютер отсутствовал. Широкая лестница изящным изгибом уходила вверх к двери с табличкой «Зал Балморал», в дальнем конце вестибюля виднелся коридор, что вел мимо деревьев в горшках и стеклянных шкафов, населенных чучелами животных, к тускло освещенному бару.

– Такое чувство, будто в каких-нибудь двух шагах отсюда Нева, – проговорил Пул, глядя на снег.

– Ага, и по проспекту взад-вперед расхаживают полицейские в медвежьих шапках и кожаных сапогах до колен… – подхватил Тим.

– …и выжидают, чтобы сцапать под белы рученьки голых мужиков, которых лютый мороз выгнал из леса, – закончила Мэгги.

Да, так оно и было. В какой-то миле или двух отсюда непременно найдется большой лес, и ночью, если распахнуть окна банкетных залов, можно услышать вой волков.

– Давайте поищем в телефонном справочнике, – предложил Пул, отворачиваясь от окна.

– Давайте поищем телефонный справочник, – отозвался Андерхилл.

Сам телефон – старомодный аппарат из черного бакелита с дисковым циферблатом, но без привычной инструкции для набора номеров прачечной, консьержа, стойки регистрации и обслуживания номеров, даже без световой индикации сообщения, – стоял на столике у кровати Пула.

Оба мужчины принялись выдвигать ящики в разнообразных тумбочках и шкафчиках, расположившихся вдоль стен. В высоком комоде на ножках Андерхилл обнаружил телевизор на вращающейся подставке, а Пул в длинном ящике, выложенном измятой оберточной бумагой с рождественскими елками, нашел Библию Гедеона и буклет, озаглавленный «История „Пфорцхаймера“». Андерхилл раскрыл дверцы шкафа между высокими окнами, и глазам его предстали ряды книг.

– Бог ты мой! – воскликнул он. – Библиотека. А книги-то какие! «Прелестная муфта кошечки Китти», «Ноготь мистера Тикера», «Неутоленные поцелуи», «Исторические здания Малайского полуострова»… Ого! – он вытащил потрепанный томик «Расчлененного». – Что бы это значило: то ли я пишу нетленку, то ли нелепую чушь?

– Зависит от вашего отношения к «Прелестной муфте кошечки Китти», – ответила Мэгги, снимая с полки книгу. – Случаем, телефонного справочника здесь нет? – она взялась проверять нижнюю часть шкафа.

– «Сказки, предания и заблуждения с момента рождения», – прочитал Андерхилл, сняв с полки очередную книгу.

Мэгги потянула за скрытый рычаг, и из глубины шкафа выдвинулась еще одна полка, на которой стоял серебряный коктейльный шейкер со свернувшейся паутиной и скукоженным мертвым паучком, потускневшее ведерко для льда, почти пустая бутылка джина, почти полная бутылка вермута и банка порыжелых, будто заржавленных, оливок.

– Все это здесь, наверное, со времен «сухого закона», – заметила Мэгги. – А телефонного справочника так и нет, – она выпрямилась, пожала плечами и направилась с выбранной книгой к дивану.

– Это совсем не похоже на наш вояж с Гарри Биверсом и Конором Линклейтером, – сказал Пул. – Когда я спросил Конора, не собирается ли он передумать и все-таки полететь с нами, он ответил: «У меня в арсенале лучшие способы распорядиться своим временем».

Он взглянул на окно и увидел крупные хлопья снега, кружащиеся в темном воздухе.

– О чем ваша книга? – спросил за спиной Андерхилл.

– О пытках, – ответила Мэгги.

Пул услышал автомобильные гудки и шагнул к окну поближе. Далеко справа появились головы лошадей, постепенно втягивавшие в поле зрения пустой кэб, которым правил мужчина с мясистым багровым лицом. Он вел экипаж прямо по центру проезжей части, сгоняя со своего пути встречные машины.

– Прямо как моя, – сказал Андерхилл. – Шучу, шучу. Руки прочь.

– Зато ваша без картинок. А в моей сплошь одни картинки.

– Значит, мы выбрали книги, подходящие каждому из нас.

Пул отвернулся от окна в тот момент, когда Мэгги оставила ухмыляющегося Андерхилла на диване и с видом притворной решимости направилась к низкому деревянному комоду под зеркалом. Пул подошел к дивану и взял книгу Мэгги. На каждой странице были фотографии котят, одетых в пальто и шляпы 1920-х годов. Котята, казалось, удерживались на месте с помощью металлических скобочек и подпорочек, скрытых под одеждой: их изобразили читающими романы, сдающими карты, играющими в теннис, курящими трубки, сочетающимися браком… Глаза котят были остекленевшими от ужаса, и все они казались мертвыми.

– Ага! – воскликнула Мэгги. – «Секреты „Пфорцхаймера“»! – Она потрясала зеленым телефонным справочником, таким толстым, что ей приходилось держать его обеими руками.

– Видит бог, она все-таки нашла его, – сказал Андерхилл.

Мэгги опустилась на краешек дивана рядом с Пулом и открыла справочник.

– Никак не ожидала, что здесь столько имен. Так что мы ищем? Ах да. На «С», правильно. Сандберг, Сэмуэльс, Сбарро… – она перевернула несколько страниц зараз, затем еще одну. – Так, Спербер. А вот и Спитальны. И еще Спитальны, и еще Спитальны. Кто бы мог подумать, что их так много.

Майкл взглянул на то место на странице, где остановился изящный пальчик Мэгги: вот он переместился вниз по колонке фамилий, которая начиналась со «Спитальник», переходила к «Спитальны» и оставалась таковой почти двадцать строчек вниз, пока не менялась на «Спитальски».

Майкл взял справочник, перенес его через комнату к кровати, откинулся спиной на подушки, положил книгу раскрытой на колени и поставил рядом с собой телефон. Мэгги и Тим наблюдали за ним с дивана, похожие на котят из книги Мэгги.

– Можете пока пообщаться, – посоветовал им Пул. – «Распорядитесь своим временем».

– Вам никогда не приходило в голову, что Конор Линклейтер гениален? – спросил Андерхилл Мэгги.

– Мистер Спитальны? – проговорил в трубку Пул. – Меня зовут Майкл Пул, и я ищу человека по имени Виктор Спитальны – мы с ним служили во Вьетнаме. Скажите, он вам не родственник? И вы, случаем, не знаете, как я мог бы связаться с его семьей… Да, верно, Виктор… Значит, у вас в семье нет никого с именем Виктор?.. Да, сам он из Милуоки… В любом случае благодарю вас.

Он нажал отбой, набрал следующий номер, а когда не ответили – очередной по списку. Мужчина, похоже, праздновавший снегопад, сообщил Майклу медленно и невнятно, что человека по имени Виктор Спитальны никогда на свете не существовало, после чего повесил трубку.

Пулу повезло на седьмом звонке абоненту по имени Е.Спитальны на Саут-Могром-стрит.

– Вы были с Виктором во Вьетнаме? – спросил молодой женский голос. – Боже мой, как же это было давно…

Майкл подал знак двоим на диване принести бумагу для записи. Андерхилл нашел блокнот с логотипом отеля и перебросил Пулу.

– Он из вашей семьи?

– О господи, – повторила девушка. – Вик был моим кузеном. Вы хотите сказать, что он еще жив? Вы не представляете, что это для меня значит!

– Есть шанс, что он еще жив. Не могли бы вы дать мне номер телефона его родителей? Они оба живы?

– Если это можно назвать жизнью. Их номера у меня здесь нет, но вы можете найти его в телефонной книге. Джордж и Маргарет, дядя Джордж и тетя Маргарет. А что, с Виком случилось что-то необычное? Я-то думала, что он попал в госпиталь там, за рубежом, и там же он и умер.

Пул опустил глаза на список, поискал и нашел «Спитальны, Джордж, 6835, Южн. – Виннебаго-стрит», и обвел строчку в кружок.

– Значит, у вас сложилось впечатление, что его госпитализировали?

– Ну, я подумала, что дядя Джордж… Ох, это все было так давно…

– И вы ничего о нем не слышали со времен войны?

– Ну… нет. Да и будь он жив, мне бы он вряд ли написал, не так ли? Друзьями мы не были. Простите, как вы сказали, вас зовут?

Майкл повторил свое имя и то, что они с Виктором служили в одном подразделении во Вьетнаме. Девушка сообщила, что ее зовут Эвви.

– Я здесь с друзьями, мы приехали из Нью-Йорка, Эвви, и хотели бы узнать, не получал ли кто-нибудь из родственников Виктора от него вестей в последнее время.

– Нет, лично мне об этом ничего не известно.

– А не могли бы назвать имена кого-нибудь из друзей вашего кузена? Имена девушек, с которыми он встречался? Или названия каких-нибудь заведений, в которые он раньше захаживал?

– Даже не представляю! – охнула Эвви. – Вик был из тех, кого называют одиночками. Он частенько бывал в «Руфус Кинге», это я точно знаю. Какое-то время встречался с девушкой по имени Дебби. Я видела ее как-то раз, когда сама была еще ребенком. Дебби Мацик. Она была такой миленькой – так я тогда думала. Еще, кажется, он ходил в заведение под названием «Горошек». Но большую часть времени он любил возиться со своей машиной и всякое такое, понимаете?

– Не могли бы вы постараться вспомнить имена его друзей?

– Одного парня звали Билл, другого Мак – пожалуй, все, что я про них знаю. Мне ведь было всего десять, когда Вика призвали. Дядя и тетя наверняка помнят все это.

– Дядя ваш сейчас дома, не знаете?

– Хотите позвонить ему? Он, наверное, на работе. Я и сама должна быть на работе, я секретарь в нефтегазовой компании, но сегодня я просто… мне нездоровится, в общем, решила остаться дома и смотреть мыльные оперы. А тетя Маргарет наверняка дома. Она никуда не выходит. – Эвви Спитальны немного помолчала. – Быть может, мне не стоит говорить вам об этом, но, знаете, все так странно… Я о своем кузене Вике. Ты думаешь, что совсем забыл о человеке, а потом – бац! – вам вдруг снова напоминают о нем… Мой кузен был не слишком приятным человеком, знаете ли.

– Пожалуй, соглашусь с вами, – сказал Майкл.

Завершив разговор с Эвви, он набрал номер в доме на Виннебаго-стрит. Ему ответила пожилая женщина с гнусавым, без эмоций, голосом.

– Я говорю с миссис Спитальны? Маргарет Спитальны?

– Да, это я.

– Миссис Спитальны, вы меня не знаете, мы с вашим сыном целый год вместе служили во Вьетнаме. Меня зовут Майкл Пул – сейчас я доктор Пул.

– О боже! Как вы сказали?..

Майкл повторил почти все только что сказанное им.

– И как, вы сказали, вас зовут?

Он повторил свое имя и добавил:

– Я здесь, в Милуоки, вместе с Тимом Андерхиллом, Виктор служил с нами и был нашим другом. Нам бы очень хотелось повидаться с вами и вашим мужем, если это, конечно возможно.

– Повидаться с нами?

Похоже, миссис Спитальны могла изъясняться только вопросами.

– Мы хотели бы приехать и познакомиться с вами, если позволите. Мы прилетели сегодня утром из Нью-Йорка, и я нашел ваше имя в телефонной книге.

– Вы проделали такой путь из Нью-Йорка, чтобы встретиться со мной и Джорджем?

– Нам бы очень хотелось поговорить с вами о Викторе. Надеюсь, мы не доставим вам беспокойства. И прошу прощения за внезапность, но как вы полагаете, мы могли бы заглянуть к вам сегодня днем или вечером? Нам будет интересно послушать все, что вы скажете о Викторе, взглянуть на его фотографии и все такое…

– Вы хотите прийти к нам в дом? Сегодня вечером?

– Если позволите. Только прошу вас, не беспокойтесь об угощении. Нам просто интересно будет узнать о Викторе все, что вы сможете рассказать.

– Ну, рассказывать особо и не о чем. Это я вам сразу скажу… А вы не из полиции, нет?

Пул почувствовал, будто кровь по жилам побежала чуть быстрее.

– Нет, я врач, а мистер Андерхилл – писатель.

– Второй – писатель? Но к полиции вы не имеете отношения? Вы обещаете?

– Конечно!

– Потому что иначе это просто убьет моего мужа.

– Мы просто старые друзья Виктора. Вам не о чем беспокоиться.

– Знаете, позвоню-ка я Джорджу на завод «Глэкс», где он работает. И посоветуюсь с ним. Он должен знать, иначе неприятностей не оберешься. Честно говоря, все это так странно. Скажите, где вы остановились, чтобы я смогла вам перезвонить после того, как поговорю с Джорджем.

Пул дал ей номер и вдруг, поддавшись секундному импульсу, спросил:

– А в последнее время вы о Викторе что-нибудь слышали? Нам было бы очень интересно узнать, где его можно сейчас найти.

– Слышала ли я что-нибудь о нем? О Вике никто ничего не слышал уже более десяти лет, доктор Пул. Я перезвоню вам.

Пул повесил трубку.

– Насчет его родителей ты, похоже, был прав, – сказал он Андерхиллу.

– Она перезвонит? – спросила Мэгги.

– После разговора с Джорджем.

– А что если Джордж скажет «нет»?

– Значит, им, наверное, есть что скрывать, и мы будем обрабатывать их, пока не уговорим пустить нас на порог.

– И через какой-нибудь час будем знать все, что знают они, – сказал Андерхилл. – Если они примут нашу игру, им наверняка очень захочется облегчить душу.

– То есть ты полагаешь, что она перезвонит и откажет нам?

Андерхилл улыбнулся и вернулся к чтению книги.

Через полчаса чтения и хождения взад-вперед по номеру Пул вновь взглянул за окно. Там, «в Москве», маленькая черная машина, из-за налипшей зимней грязи приобретшая цвет омертвевшей кожи, зарылась передком в один из снежных «горных хребтов». Проезжая часть сузилась до одной полосы – машины едва протискивались мимо застрявшей.

– Вот для таких вечеров люди придумали карты, – проговорил Пул.

– Вот для таких вечеров люди придумали маджонг, – подхватила Мэгги. – Не говоря уже о наркотиках и телевидении.

Зазвонил телефон – Пул схватил трубку.

– Это Джордж Спитальны, – прозвучал напористый голос. – Жена передала мне, что вы позвонили ей и рассказали какую-то дурацкую историю.

– Большое спасибо, что позвонили, мистер Спитальны. Меня зовут доктор Майкл Пул, с вашим сыном мы служили во Вьетнаме в одном подразделении…

– Слушайте, у меня перерыв всего пятнадцать минут. Давайте-ка вы сперва скажете, что там у вас на уме.

– Я надеялся, что мы – я и еще один старый друг Виктора – сможем заглянуть к вам сегодня вечером и поговорить.

– Не понимаю. Что в этом толку?

– Просто мы хотели бы узнать о вашем сыне побольше. Виктор был классным солдатом и важным членом нашего подразделения, и мы чтим память о нем.

– Мне ваша затея не по душе. Я не разрешаю вам и вашему другу приходить ко мне в дом.

– Нет-нет, постойте, мистер Спитальны. Я прошу у вас прощения за то, что мы свалились как снег на голову, но мы с друзьями прилетели из Нью-Йорка сегодня утром, мы никого здесь, в Милуоки, не знаем и с радостью послушаем все, что вы согласились бы поведать нам о Викторе.

– Черт. С какими такими друзьями?

– Человек, о котором я уже упомянул, Тим Андерхилл, и наша подруга Мэгги Ла.

– Она что, тоже воевала?

– Нет. Она просто поехала с нами, чтобы помочь.

– Вы сказали, Виктор был классным солдатом. Как это понимать?

– Он был настоящим бойцом. Таким, с кем можно было пойти в разведку.

– Проклятье, что за бред собачий! – процедил Спитальны. – Я знал Виктора куда лучше, чем вы, мистер.

– Вот именно поэтому мы и хотели поговорить с вами. Мы действительно хотим узнать о нем больше.

Секунду Спитальны что-то бурчал себе под нос и наконец произнес:

– Моей жене вы сказали, что вы не копы.

– Совершенно верно.

– И вот так просто взяли и приехали, чтобы встретиться с нами? Посреди зимы?

– Видите ли, в прошлом году в Вашингтоне у нас состоялось своего рода воссоединение. Нас ведь осталось не так много. Хотелось бы узнать побольше о Викторе и еще об одном парне нашего подразделения из Милуоки. И свободное время подвернулось очень удачно…

– Ладно, раз уж вам так хочется просто поговорить о Вике, можете приходить. Часов в пять. А сейчас я должен вернуться к работе.

Джордж объяснил Майклу, как найти его дом, и дал отбой.

– Он очень не хочет, чтобы мы приходили, и все равно сдался, – сказал Пул. – Заметно нервничал и не похож на человека, который легко теряет самообладание.

– Зато теперь я, похоже, нервничаю, – призналась Мэгги.

Пул вернулся к окну. Черная машинка по-прежнему силилась выбраться из снежного плена, бешено вращая задними колесами – из-под них даже поднимался дымок.

– Теперь давайте поищем родителей Денглера, – прозвучал за спиной голос Тима.

Пул услышал, как он встал и пошел через всю комнату к телефонному справочнику. По улице медленно пробирался желтый городской автобус. В его салоне люди с усталыми лицами, закутанные в пальто и шарфы, сидели, словно музейные экспонаты в освещенных витринах. Некоторое время автобус ждал в надежде, что машина выберется из снежной ловушки; его водитель опустил окно и что-то крикнул. Хозяин черной машины открыл свою дверь, встал на порог и что-то прокричал в ответ водителю автобуса. На его голове была маленькая твидовая кепка. Жестами он показал, чтобы автобус не ждал и объезжал его. Он снова что-то прокричал и скрылся в своей машине. Автобус начал медленно двигаться вперед, пока не коснулся заднего бампера черного автомобиля. Машинка вздрогнула.

– Денглер здесь только один, – доложил Андерхилл. – На какой-то Маффин-стрит.

Водитель выскочил из черной машины. Автобус подал еще чуть вперед, и машина зарылась еще на пару футов в снег. Человек в кепке заорал, бросился к автобусу и ударил кулаком в борт. Его машина еще на один-два дюйма ушла в сугроб. Один из торчавших из сугроба паркоматов начал крениться назад. Мужчина в кепке побежал к машине, открыл багажник и достал монтировку. Он звонко ударил по передку автобуса, затем другой рукой закрыл багажник своей машины, после чего, обойдя автобус сбоку, принялся колотить монтировкой по серебристому металлу, а тем временем автобус методично заталкивал его машину все глубже в снежный завал. Между тем головка парковочного счетчика постепенно исчезла из виду. Автобус вывернул на середину улицы. Возмущенно взревели клаксоны. Мужчина в твидовой кепке побежал за автобусом, с трудом преодолевавшим подъем обледенелой улицы, и принялся от души колотить по заднему бамперу. Каждый раз при замахе он делал небольшой прыжок, целясь попасть и сбить с задней части автобуса табличку с рекламой L’eggs. Мужчина очень походил на маленькую разъяренную заводную игрушку. Пассажиры на заднем сиденье автобуса, обернувшись, смотрели вниз – их кажущиеся резиновыми и одинаковыми лица напоминали Пулу лица новорожденных младенцев.

3

Когда они свернули на широкий длинный мост, Пул посмотрел в окно такси, ожидая увидеть реку. Далеко внизу, в широкой долине, заводские трубы выталкивали серые облака, похожие на крылья, и те, словно прихваченные морозом, повисали в унылом сером воздухе. На верхушках труб-колонн горели или мигали маленькие красные огни, и красные же огни светили далеко внизу, на локомотивах грузовых составов, что с лязгом ползли вперед, разбрасывая искры.

– Как это место называется? – спросил Пул у таксиста.

– Никак, – водитель казался существом неопределенного возраста, пахнущим простоквашей и весящим, должно быть, фунтов триста. Тыльные стороны обеих рук сплошь покрывали татуировки.

– У этого места нет названия?

– Мы называем это Долиной.

– А что там, внизу?

– Местные предприятия. «Глэкс», «Дакс», «Маффинберг», «Братья Флюгельхорн» и прочие.

– Приборостроительные? – спросил Андерхилл.

– Землеройное оборудование, мешки для мусора и прочая дребедень.

Сходство Долины с сюрреалистическим адом усиливалось по мере того, как они продвигались по мосту. Застывшие серые облака уже казались каменными плитами, отсветов красных огней стало больше. Внезапная вспышка, словно молния, обнажила кривые улицы, застрявшие поезда, длинные фабричные строения с выбитыми и заколоченными окнами. Где-то далеко внизу крошечная красная вывеска подмигивала: «У Мардж и Эл»… «У Мардж и Эл»…

– Там, внизу, есть бары?

– Там все есть.

– А люди в Долине живут? Там, внизу, жилые дома тоже есть?

– Знаешь что, – вскипел водитель. – Если ты придурок, то я не возражаю. И если что не нравится – можешь уматывать из моей машины, я тоже не возражаю. Врубился? Мне твое дерьмо нахрен не сдалось.

– Да я не хотел…

– Просто захлопни пасть, и я доставлю тебя туда, куда просил. Устраивает?

– Устраивает, – ответил Пул. – Лучше и не надо.

Мэгги прикрыла рот ладошками. Плечи ее тряслись.

– Уважаемый, а в этом городе есть бар под названием «Исправительный дом»? – спросил водителя Андерхилл.

– Слыхал о таком, – отозвался водитель.

Уже в самом конце моста машина попала на полосу обледеневшего покрытия и пошла юзом, но таксист выровнял ее. Салон тотчас наполнился запахом шоколада.

– А это откуда? – удивился Андерхилл. – Запах?

– Шоколадная фабрика.

Затем они, казалось, бесконечно долго катили по улицам и широким, и узким, окруженным двухэтажными домиками с крохотными крылечками. В каждом квартале имелся свой бар со схожими названиями вроде «У Пита и Билла» и такими же обшарпанными кирпичными или бетонными фасадами, как и у маленьких жилых домов. В некоторых кварталах было и по два бара – по одному на углу. Высокие сетчатые заборы перегораживали пустыри, заваленные снегом, в свете уличных фонарей отливавшим синевой, похожим на злокачественную опухоль. Время от времени в окне какого-нибудь строения, которое можно было принять за частный дом, виднелась зажженная вывеска с кружкой, приглашающая выпить пива. На ярко освещенном углу дома перед заведением «Коктейль-бар «Веселые деньки у Сэма и Эгги» стоял толстяк в парке, отделанной волчьим мехом, перед большой черной собакой. Такси остановилось на светофоре. Мужчина левой рукой наотмашь ударил собаку с такой силой, что животное отбросило в сторону. Затем ударил правой рукой. Пул разглядел, что мужчина ухмыляется – под капюшоном парки блеснули зубы. Он снова ударил собаку, и животное отступило, чуть оскалившись. Еще один удар кулаком по собачьей голове. На этот раз собака поскользнулась и проехала по обледенелому тротуару, прежде чем вскочить на лапы. Она опустила плечи, припав к земле, и попятилась. Не в силах отвести глаз от этой пары, Пул продолжал смотреть: собака принадлежала мужчине, и таким вот образом он играл с ней. Свет сменился на зеленый, и такси миновало перекресток как раз в тот момент, когда собака прыгнула. Пул и Андерхилл вывернули шеи, глядя в заднее стекло, и успели увидеть только спину мужчины, широкую, как трактор, задергавшуюся из стороны в сторону, когда он и собака вступили в схватку.

Десять минут спустя такси остановилось перед одним из двухэтажных каркасных домов с прибитыми к верхней планке крыльца цифрами 6835. Пул открыл дверь и стал расплачиваться с водителем. Морозный воздух тотчас вцепился ему в щеки, лоб, нос, и пальцы сделались неуклюжими.

– Служили во Вьетнаме? – спросил он таксиста. – У вас на руках татушка воздушно-десантных войск.

– Да мне всего-то двадцать лет, папаша, – ответил тот, покачав головой.

Все трое поспешили по обледенелой бетонной дорожке к дому. Ступени провисли, и крыльцо кренилось вправо. Стены дома были когда-то давно покрыты толем с зеленоватой галькой, и возле двери и окон листы уже начали отслаиваться. Пул нажал на кнопку звонка. Запах шоколада вновь удивил его.

– Город какой-то… кисло-сладкий, – обронил Тим.

– «Кислый и Сладкий», – подхватила Мэгги, намекая на общий стиль вывесок местных питейных заведений.

Им открыли, и из-за сетчатой внутренней двери хмуро глянул на пришедших невысокий коренастый мужчина с редеющими черными волосами, зачесанными на затылок, в брюках цвета хаки и чистой, накрахмаленной рабочей рубашке того же цвета с двойными передними карманами. Жесткий взгляд маленьких глаз пробежался по двум мужчинам и остановился на Мэгги. Он никак не ожидал увидеть такую гостью и пришел в себя лишь тогда, когда она улыбнулась ему. Затем он мрачно посмотрел на Пула, после чего приоткрыл сетчатую дверь на несколько дюймов.

– Это вы звонили?

– Мистер Спитальны? – спросил в свою очередь Пул. – Вы позволите войти?

Джордж Спитальны распахнул дверь и остался стоять, держа ее открытой, пока трое гостей не зашли в дом.

– Давайте проходите, – сказал отец Спитальны. – Надо закрыть дверь, – подталкивая друг друга, друзья продвинулись дальше. – Вон туда.

Пул последовал за Мэгги и Андерхиллом в гостиную, где перед диваном с пластиковым покрытием стояла, сжимая руки, встревоженная женщина в цветастом домашнем платье. Лицо ее застыло, когда она увидела Мэгги, и глаза метнулись к мужу. Джордж Спитальны остался у входа, не желая приходить ей на помощь. Оба они только что сидели на диване и смотрели в окно, поджидая, когда подъедет машина, и теперь, когда трое друзей прибыли, ни один из хозяев не знал, что делать.

Мэгги шагнула вперед и протянула руку миссис Спитальны. Затем представила обоих спутников, тоже сделавших шаг вперед.

Мистер Спитальны торопливо пожал руки мужчинам и проговорил:

– Что ж, присаживайтесь.

Он перешел к большому зеленому креслу и, прежде чем опуститься в него, поддернул брюки на коленях. Мэгги, продолжая улыбаться во весь рот, села рядом с миссис Спитальны.

– Итак, – сказал Джордж Спитальны.

– У вас замечательный дом, миссис Спитальны, – начала Мэгги.

– Нас вполне устраивает. Как, вы сказали, ваше имя?

– Мэгги Ла.

Маргарет Спитальны неуверенно протянула руку Мэгги, но затем вспомнила, что рукопожатием они уже обменялись, и отдернула руку.

– А снег все валит и валит, не правда ли? – заметила она.

Ее муж посмотрел в окно:

– Уже не валит.

– Ох, да…

– Часа два как.

Пул поймал себя на том, что вглядывается в снимок губернатора Джорджа Уоллеса, сияющего улыбкой со своего инвалидного кресла посреди толпы. Компанию фотографии на круглом столике составляли фарфоровые олень, гномики и молочницы. Пол в комнате покрывал зеленый линолеум. Все сияло чистотой.

Джордж Спитальны еще раз украдкой глянул на Мэгги, затем нахмурился, опустив глаза на свои ботинки на сверкающем линолеуме.

Похоже, хозяева не имеют представления, как вести себя, когда к ним в дом приходят другие люди, пришло в голову Майклу. И если бы не Мэгги, они с Тимом все еще стояли бы за дверью.

– Так говорите, вы знали Виктора, – наконец заговорил Джордж Спитальны. Он взглянул на Пула, а затем с сомнением – на Мэгги.

– Служили с ним доктор Пул и я, – уточнил Андерхилл.

– А вы, значит, врач?

– Педиатр.

– Эм-м… – Джордж поджал губы. – Хорошо. Пока я так и не понял, что вы здесь собираетесь узнать. И считаю, что тратите время впустую. Нам нечего сказать вам о Викторе.

– Ох, Джордж…

– Может, у тебя есть что сказать, а? У меня – нет.

– Может, предложить этим людям пива?

– Есть «Хэмм», – сказал Джордж.

– Да, спасибо, – согласились они, и Джордж вышел из комнаты с явным облегчением от того, что ему нашлось занятие.

– Надеюсь, вы не считаете, что мы тратим время впустую, миссис Спитальны, – сказал Андерхилл, наклонившись вперед и улыбаясь женщине. В мешковатом свитере и синих джинсах Андерхилл выглядел совершенно непринужденно, и, едва сосредоточившись на нем, миссис Спитальны расслабилась.

– Я не знаю, зачем Джордж так сказал вам. Наверное, все еще переживает из-за Вика. Он ведь гордый, знаете ли, очень гордый.

Она резко умолкла и вновь отвела глаза, уставившись в никуда: в комнату вернулся ее муж, неся три бутылки пива с перевернутыми стаканами для воды на горлышках. Он протянул их Майклу, который осторожно взял первую из его пальцев. Вторая бутылка отправилась Андерхиллу, а третью хозяин оставил себе. Мэгги снова лучезарно улыбнулась миссис Спитальны.

Джордж Спитальны уселся и налил себе пива.

– Готов поспорить, там, откуда вы приехали, такого пива днем с огнем не сыщешь, м-м? Большинство здешних не пьют ничего, кроме пива местного розлива. Все эти приезжие из «Пфорцхаймера» понятия не имеют, что теряют. А ваше хваленое нью-йоркское пиво я пробовал. Пойло, вот что я вам скажу. Обыкновенное пойло.

– Джордж.

– Вот погоди, сейчас они попробуют настоящее пиво. Все дело в воде. Это я вам говорю.

– Несомненно, вы правы, – поддакнул Андерхилл. – Все дело в воде!

– Так и я о том!

– У Вика были друзья? – вдруг не выдержала Маргарет Спитальны, обращаясь непосредственно к Тиму. – Вы там любили его, да?

– Само собой, друзья у него были, – сказал Андерхилл. – Его близким другом был Тони Ортега. Да и другие тоже. Скажи, Майк?

– Конечно, – ответил Пул, стараясь отогнать картину: Виктор Спитальны с усердием старается отпилить ухо у трупа Энтони Ортеги своим «Ка-Баром». – Мы были его друзьями. Нас частенько бросали вместе на боевые задания.

– Виктор спас им жизни, – поддержала разговор Мэгги с такой натянутой улыбкой, что Пул почувствовал, как она напряжена. – Почему бы вам не рассказать об этом родителям?

Пул и Андерхилл коротко переглянулись, и Мэгги снова вмешалась:

– В Драконовой долине. Ну, может, не в прямом смысле спас, но всех успокоил, ползал за врачом…

– О, – обронил Пул; Джордж и Маргарет Спитальны уставились на него, и Майкл с безмолвным извинением перед призраком Денглера начал: – В первый же день назначения к нам лейтенант Биверс заблудился и вывел нас на засаду…

Когда он закончил рассказ, миссис Спитальны сказала:

– Вик никогда не хвастался этим.

– Он вообще никогда не хвастался, – сказал Андерхилл.

– Еще что-нибудь подобное было? – спросил Джордж.

– А он рассказывал вам о том, как три или четыре мили нес на спине раненого солдата по имени Ханнапин?

Супруги Спитальны покачали головами, будто завороженные, и Пул рассказал еще одну историю про Денглера.

– Что ж, может быть, военная служба все-таки сделала из него человека, – сказал Джордж, покосившись на Джорджа Уоллеса в инвалидной коляске. – Пожалуй, мне надо выпить еще пива. – Он встал и вновь отправился на кухню.

– Храни вас Бог, мальчики, – произнесла Маргарет Спитальны. – И вас тоже, мисс. А вы все еще служите?

– Уже нет, – ответил Пул. – Миссис Спитальны, есть ли у вас какие-нибудь письма, открытки или вообще что-нибудь от Виктора? Какие-то его фотографии?

– После того… ну, вы понимаете, после того, как мы узнали, Джордж собрал все, что имело отношение к службе Вика, и сжег. До последнего клочочка, – она прикрыла глаза на мгновение. – У меня остались фотографии сына, когда он был маленьким, и кое-какие школьные.

– Не связывался ли он с вами с тех пор, как демобилизовался?

– Что вы, конечно нет, – ответила она. – Вика же нет в живых.

В дверях показался мистер Спитальны с новыми бутылками пива, однако на этот раз с одной для Мэгги.

– Я забыл стакан, – сказал он. – Вы можете пить из горлышка?

– Так не годится, Джордж, она же дама, ей непременно нужен стакан, – сказала Маргарет, и Джордж, раздав бутылки «Хэмма», снова вышел на кухню. – Джордж никак не хочет смириться с этим, но я-то знаю. Вика нет в живых уже очень давно.

– Дело в том, что… Нам кажется, что он может быть жив, – сказал Майкл. – Мы…

Джордж Спитальны вернулся со стаканом и протянул его Мэгги, задержав на ней пристальный взгляд.

– Где это вы, девушка, навострились такому хорошему английскому?

– В Нью-Йорке.

Спитальны удивленно моргнул.

– Я приехала сюда, когда мне было шесть лет.

– А родились во Вьетнаме, да?

– Я родилась на Формозе[128].

Джордж снова удивленно моргнул.

– Я китаянка, – Мэгги улыбнулась так широко, что Пул забеспокоился о ее щечных мышцах.

– Но Виктора вы знали.

– Нет, только слышала о нем.

– Вот как… – он сдерживал себя лишь пару мгновений. – Что ж, полагаю, вы уже созрели для одного из наших старых добрых милуокских ужинов?

– Погоди, Джордж, – остановила его жена.

– Вы когда-нибудь слышали о корпорации «Глэкс», милочка? Одна из крупнейших компаний в Штатах. Слыхали о ней там у себя, в Китае?

Выражение восторженного интереса на лице Мэгги ничуть не изменилось.

– Автоматы защиты электроцепей. Большой завод в Долине. Наверняка проезжали мимо на пути к нам. Если пробудете в городе достаточно долго, непременно должны сходить посмотреть. Я составлю вам компанию, покажу вам все, познакомлю со всеми. Что вы на это скажете?

– Весьма интересно, – проговорила Мэгги.

– В нашем маленьком старом городке тоже хватает интересных мест и сюрпризов, скажу я вам.

Пул видел, что Джордж Спитальны, подавшись телом вперед в кресле с откидной спинкой, буквально пожирает глазами Мэгги Ла. Он забыл о своей жене и двух мужчинах рядом. Он был на подъеме: он услышал добрые новости о сыне, в одной руке у него отличное пиво, а на диване в его гостиной сидела девушка, являвшая собой Секс во Плоти. Это был жуткий человек. Он сжег вещи Виктора из-за уязвленного нарциссизма. Неожиданно Пул почувствовал укол жалости к Виктору Спитальны, выросшему под пятой тщеславного, высокомерного, неадекватного человека.

– Расскажите, каким был Виктор в детстве? – спросил Пул.

Джордж Спитальны медленно, будто с усилием, и угрожающе повернул к Пулу лицо. «Лучше не мешай мне, сынок», – говорили его глаза. Прежде чем ответить, он глотнул пива и чуть было не подмигнул Мэгги.

– Звезд с неба не хватал, и ничего путного из него не вышло, как это ни грустно. Трудным и убогим был ребенком. Плакал часто, верно?

Взгляд неподдельного холодного безразличия на жену.

– Ох уж Вик плакал. Все младенцы плачут.

– Он был большим разочарованием. Друзья у него не водились, пока он не поступил в среднюю школу. Хороших оценок никогда не получал. Даже в спорте не преуспел, вопреки моим надеждам. Я вам сейчас покажу кое-что. – Он подарил Мэгги скупую, почти застенчивую улыбку и снова вышел из комнаты. Они услышали, как он торопливо поднимается по лестнице.

– Так вы сказали, что Вик, возможно, жив? – спросила Маргарет Спитальны Пула.

– Мы полагаем, что такая возможность существует.

– Официальных сообщений о его смерти нет, – мягко проговорил Андерхилл. – Он просто исчез. На тот момент он находился в Таиланде, и есть вероятность, что он мог просто остаться там или отправиться в одно из дюжины самых разных мест. Мог купить новые документы. Вы действительно не получали ни одной весточки от него с момента исчезновения?

Тяжелые шаги протопали вниз по лестнице, и Маргарет Спитальны покачала головой и бросила взгляд на дверь. Руки ее начали дрожать.

– Не уверена… – она умолкла, как только ее муж ворвался в комнату – на этот раз с фотографией в старой серебряной рамке.

– Взгляните-ка на это, Мэгги, – он сунул ей фотографию.

Маргарет искоса взглянула на Пула, затем опустила глаза на свои колени.

– Пойду взгляну, как там ужин, – проговорила она, встала и, не поднимая глаз, обошла мужа, который все еще с ухмылкой глядел вниз на Мэгги и тяжело переводил дух после прогулки по лестнице.

Пул подошел поближе к Мэгги, чтобы взглянуть на фотографию. Старый студийный снимок запечатлел молодого человека в бейсбольной форме, позирующего с битой в руках. Восемнадцати- или девятнадцатилетний Джордж Спитальны был очень похож на своего сына: такая же узкая голова и вдовий мысок. Более мускулистый, чем Виктор, он смотрелся крепче сбитым и сильнее, и лицо молодого человека на снимке казалось таким же неприятным, как лицо Виктора, но совсем по-другому.

– Хорош, а? Вот таким был я в девятьсот тридцать восьмом году. Что вы об этом думаете?

Мэгги ничего не ответила, и Спитальны воспринял ее молчание как неспособность подобрать нужные слова.

– Не уверен, что сейчас я выгляжу как-то иначе, хотя минуло почти пятьдесят лет. В следующем году я уйду на пенсию, однако я еще в чертовски хорошей форме, – он на несколько мгновений повернул фотографию к Майклу, потом к Андерхиллу, а затем снова Мэгги. – Вот как должен выглядеть молодой человек. Верно я говорю? Ну, а когда я взглянул на своего ребенка – я имею в виду тот день, когда родился Вик и его вынесли показать мне, – я взглянул на этого кроху и испытал настоящий шок. Я тогда подумал: буду любить этого мальчика, любить до самой смерти, ведь так оно и должно быть, верно? Да только ничего я не почувствовал тогда, ей-богу. И все никак не мог уяснить для себя: как же дьявольски уродлив этот ребенок. В тот же момент я понял, что не быть ему таким, как я, он никогда не станет достойным своего отца. Можете назвать это ясновидением или как там, да только я оказался прав, так оно и вышло. Ни разу. Никогда. В старших классах у него появилась подружка, эта Дебби Мацик, и я тогда голову ломал: как ему удается удержать такую смазливую деваху. Признаюсь, всякий раз, когда она приходила к нам, мне думалось, что она здесь, скорее, чтобы поглазеть на меня, а не на него.

– Все готово! – прилетел откуда-то из глубины дома голос Маргарет.

Джордж Спитальны позволил Мэгги еще немного полюбоваться фотографией, затем поставил ее на телевизор и объявил:

– Вы, парни, ступайте на кухню и усаживайтесь, а мне надо отлучиться в мальчиковую комнату.

4

– И что же произошло, когда нам наконец показали фотографии? – спросил Тим, улыбаясь Мэгги на заднем сиденье, когда они возвращались на такси в отель.

Майкл тоже дожидался возможности задать этот вопрос.

После ужина – «Сдобрите сосиски кетчупом, Мэгги, здесь он у нас вместо соевого соуса» – миссис Спитальны наконец поднялась наверх и принесла спрятанные фотографии Виктора. Оба Спитальны поначалу сопротивлялись, отказываясь показывать их, но раз уж принесли, то Джордж принялся распоряжаться, объявив некоторые никуда не годными, другие просто смехотворными, третьи – слишком уродливыми, чтобы их показывать. В конце концов им показали три фотографии: на одной был растерянный мальчуган восьми-девяти лет на велосипеде; на второй – Виктор-подросток, прислонившийся к капоту старого черного «доджа», а на третьей – стандартный снимок из ежегодника по окончании курса подготовки новобранца.

Ни на одном из них человек на снимке не был похож на Виктора Спитальны, каким его помнили Пул и Андерхилл. Для них стало чем-то вроде потрясения то, что Виктор Спитальны когда-то выглядел таким же невинным, как этот юноша в футболке на военной фотографии. Прислонившись к машине и скрестив руки на груди, он выглядел угрюмым, но гордым, в кои-то веки уверенный в себе. В этой позе отразилась его долгая история поклонения Элвису. Но как ни странно, именно маленький мальчик на фотографиях больше всего походил на Виктора Спитальны, которого они знали по Вьетнаму.

– Что скажете – это был он? – спросил Майкл.

Мэгги кивнула – медленно-медленно.

– Скорее всего да. В квартире было очень темно, и лицо, которое запечатлела память, становится все более расплывчатым, но я почти уверена, что это был он. Кроме того, мужчина, которого я видела, сумасшедший, а мальчик на фотографиях выглядел вполне нормальным. Но знаете, будь я мальчиком, а моим отцом – этот жуткий тип, я бы тоже свихнулась. Он думал, что худшее в дезертирстве его сына – это рана, нанесенная его собственному эго.

– Телефоны записали? – спросил Андерхилл.

Она кивнула снова. Джордж и Маргарет Спитальны нашли номера телефонов Билла Хоппера и Мака Симроу – оба сейчас женаты, живут в том же районе, что и прежде, и работают в Долине, – а также телефон Деборы Мацик Тусы. Завтра они арендуют машину, чтобы отправиться в Саут-Сайд. Пулу вспомнился расфокусированный, направленный в себя взгляд неказистого маленького мальчика на велосипеде. «Безнадега», – обмолвился кто-то (вероятно, Мэгги), – читалось в его взгляде: именно поэтому восьмилетний Виктор Спитальны с фотографии больше походил на человека, которого они знали, чем повзрослевший Виктор с показанных им фотографий. Только у мальчика на велосипеде с оттопыренными ушами и крупными взрослыми передними зубами на его детском лице можно было увидеть ту «безнадегу» и отчаяние.

5

Когда они вернулись в свой двухместный номер, Андерхилл снял черную широкополую шляпу и длинное черное пальто, которые, должно быть, отхватил на Кэнал-стрит, а Пул позвонил вниз и заказал то, что показалось ему лучшим в предложенной карте вин «Пфорцхаймера», – красное «Шато Тэлбот» 1974 года, и «спрайт» для Андерхилла. Все трое испытывали общее желание – поскорее «смыть» изо рта послевкусие ужина Спитальны.

– А вы вдобавок еще и сдобрили капусту кетчупом, – сказала Мэгги Тиму.

– Да я просто спросил себя: как бы поступил Конор Линклейтер, окажись он там.

– Кому первому звоним? – спросил Майкл. – Дебби или кому-нибудь из парней?

– Как по-вашему, мог он написать ей?

– Вполне, – ответил Пул и набрал номер Дебби Тусы.

К телефону подошел мальчик-подросток и сказал:

– Вам мою маму? Эй, мам! Тебя мужской голос!

– Кто спрашивает? – устало прозвучало в трубке через мгновение. Где-то на заднем плане надрывался телевизор.

Пул представился и вкратце объяснил, зачем звонит.

– Кто-кто?

– Вик Спитальны. Нам рассказали, что вы встречались с ним, когда оба учились в средней школе Руфуса Кинга.

Несколько секунд она молчала.

– О господи! Кто вы, повторите еще раз?

Пул еще раз представился и повторил Дебби только что рассказанное им.

– А откуда вы узнали мое имя?

– Я только что встречался с родителями Виктора.

– Ах, с родителями Виктора, – повторила она. – Джордж и Маргарет. Надо же. Я не вспоминала об этом бедолаге лет, наверное, десять.

– Выходит, вы ничего не слышали о нем с тех пор, как его призвали на службу?

– Нет, еще задолго до того, доктор. Он бросил школу в выпускном классе, а когда его забрали, я уже год встречалась с Ником, за которого и вышла замуж. А три года назад мы с Ником развелись. А чем вас так заинтересовал Вик Спитальны?

– Видите ли, он как-то пропал из виду, и я решил выяснить, что с ним произошло. А почему вы только что назвали его бедолагой?

– Да наверное потому, что именно таким его и помню. Я ведь встречалась с ним и знала, что он вовсе не такой плохой, как считали другие ребята. На самом деле я думала, что он довольно мил, но… Вик не был тем, кого можно назвать «с заскоками» – у нас был по крайней мере один парень, который вел себя куда хуже его, – просто Вику никто не давал шанса. Он был таким… робким, стеснительным, любил возиться со своей машиной. Но вот бывать у него дома я терпеть не могла.

– Отчего же?

– У старого Джорджа буквально язык вываливался из пасти, едва я ступала на их дорожку… Он всякий раз прикасался ко мне. Бр-р! И я видела, что он вытворял с Виком, – он издевался, страшно унижал его. Постоянно. И в конце концов я просто решила, что с меня хватит, я больше не в силах это выносить. Потом Вик бросил школу. В любом случае он заваливал много предметов… Ну, а потом его призвали.

– И с тех пор вестей от него вы не получали?

– От него – нет, но о нем как-то раз услышала, – ответила Дебби. – Когда он дезертировал, об этом все газеты трубили. Фотографии, все такое. Как раз перед нашей с Ником свадьбой. Прямо на первой странице «Сентинел», второй раздел. Эта история с его побегом, с убийством того парня, Денглера, – просто дичь какая-то. А потом вечером даже рассказывали по телевизору, но я до сих пор не верю в это. Мне вся история показалась какой-то очень уж мутной. И когда позже приходили военные, ну, вы понимаете, следователи, я сказала: «Вы, ребята, ошибаетесь. Здесь все не так».

– А что, по-вашему, там произошло?

– Не знаю. Но думаю, он, скорее всего, мертв.

Прибыло обслуживание номеров. Андерхилл предложил Мэгги попробовать вино – та одобрила его, – дал официанту чаевые и принес Майклу наполненный бокал в тот момент, когда он закончил разговор с Дебби. Вино тут же растворило неприятное послевкусие жирной колбасы.

– Будем здоровы! – пожелала Мэгги.

– У нее даже в мыслях нет, что он дезертировал.

– Как и у его матери, – сказала Мэгги. Пул с удивлением взглянул на нее. По-видимому, Мэгги получила эту информацию с помощью своего внутреннего «радара».

Билл Хоппер, один из школьных друзей Спитальны, в ходе короткого разговора с Майклом заявил, что ничего о Викторе не знает, никогда не любил его и ничего не хочет о нем знать. Вик Спитальны стал позором для своих родителей и для всего Милуоки. Билл Хоппер придерживался мнения, что Джордж Спитальны, с которым он работал в корпорации «Глэкс», чертовски хороший человек, заслуживающий лучшего сына, чем этот. Некоторое время он продолжал излияния в том же духе, затем посоветовал Пулу оставить свою затею и повесил трубку.

– Билл Хоппер говорит, наш мальчик был «с приветом» и не нравился ни одному нормальному человеку.

– Чтобы не любить Спитальны, не обязательно было быть нормальным человеком, – заметил Андерхилл.

Пул отпил глоточек вина. Он почувствовал, будто его тело обмякло, как мешок.

– Даже не знаю, есть ли смысл звонить второму его приятелю. Знаю наперед, что услышу от него.

– Разве вы не придерживаетесь версии, что Спитальны в конце концов обратится к кому-нибудь за помощью? – невинно спросила Мэгги. – И вот мы здесь, в Милуоки.

Пул набрал номер.

– Симроу, – ответили в трубке.

Пул заговорил. Ему казалось, будто он читает по шпаргалке.

– А, Вик Спитальны, – сказал Симроу. – Нет, помочь вам найти его я не могу. Ничего о нем не знаю. Он ведь давно уехал отсюда, верно? Забрили в армию. Вы же в курсе, так? Раз вы там были с ним. Кстати, как вы узнали мое имя?

– От его родителей. У меня сложилось впечатление, что они считают, будто его нет в живых.

– Ну, а что удивительного, – в голосе Симроу Пулу послышалась улыбка. – А знаете, это, наверное, хорошо, что вы его ищете. В смысле, хорошо, что его вообще кто-то ищет, но я никогда не получал от него даже открытки. Вы говорили с Дебби Мацик? В смысле, с Дебби Тусой, она сейчас Туса.

Пул сказал, что Дебби Виктор тоже не писал.

– Что ж, и это, наверное, неудивительно, – смех Симроу прозвучал почти смущенно. – Учитывая, так сказать, обстоятельства.

– Вы полагаете, его все еще гнетет вина из-за своего дезертирства?

– Ну, и не только это. Я, знаете ли, не уверен, что в этой истории мы знаем все, а вы?

Пул с ним согласился и подумал, на что, интересно, Симроу намекает.

– Ну, а кто станет проверять-то, как оно все было? Ведь придется лететь в Бангкок, верно?

Пул снова согласился и добавил, что именно так он и сделал.

– Так это просто совпадение или что? Ей-богу, тогда все это показалось очень странным. Единственный парень, находившийся в худшем положении, чем он, – единственный парень, бывший таким же неудачником, как и он, если не в большей степени неудачником.

– Боюсь, я не вполне понимаю, о ком это вы, – заметил Пул.

– Ну, как же, о Денглере! – воскликнул Симроу. – Говорю же, тогда все выглядело очень странно. Сам я тогда думал, что это он убил его там.

– Спитальны знал Денглера до того, как оба попали во Вьетнам?

– Ну да! Так его все знали. Все наши ребята. Как обычно, все дети знают ребенка, у которого все из рук валится, у которого вся одежка драная: Денглер был больным на голову.

– Только не во Вьетнаме, там он был другим, – сказал Пул.

– В общем, Спитальны ненавидел Денглера. Когда сам почти на дне, ты ненавидишь все, что ниже тебя, согласны?

Пула внутренне передернуло – будто сунул палец в розетку.

– Поэтому, когда я прочел в газете о смерти Мэнни Денглера и о том, что Вик сбежал, я подумал, что за этим кроется нечто большее. Кстати, и не я один – во всяком случае, большинство из тех, кто знал Мэнни Денглера. Однако открыток от него никто не ждал. Ну, то есть…

Когда Пул повесил трубку, Андерхилл смотрел на него глазами словно два фонаря.

– Они знали друг друга, – сказал Пул. – Учились в одной школе. По словам Мака Симроу, Денглер единственный, кто был еще больше не в адеквате, чем Спитальны.

Андерхилл удивленно покачал головой:

– Никогда не видел, чтобы они даже перекинулись словом друг с другом, кроме того раза.

– Спитальны договорился с Денглером о встрече в Бангкоке. Он все продумал заранее. Он планировал убить его и договорился о месте встречи – точно так же, как с французскими журналистами четырнадцать лет спустя.

– Первое убийство Коко.

– Только без карты.

– Потому что должно было выглядеть как уличные беспорядки, насилие толпы, – объяснил Андерхилл.

– Черт! – воскликнул Пул.

Он снова набрал номер Дебби Тусы, и тот же подросток, сняв трубку, проорал:

– Ма-ам! Что за тип тебе названивает?

– Ума не приложу. Кто вы? – спросила она, взяв трубку. Пул объяснил, кто он и почему звонит опять.

– Ну, конечно, Вик знал Мэнни Денглера. Его все знали. Мало кто с ним общался, но знали все. Думаю, Вик время от времени дразнил его – это было жестоко, и мне совсем не нравилось. Я думала, вы все об этом знаете. Потому-то все и казалось таким запутанным. Я никак не могла взять в толк, что они могли делать там вместе. Ники, мой муж, предположил, что Вик ударил ножом Мэнни или что-то в таком роде, но по мне, так это безумие: Вик никогда бы не сделал подобного.

Пул договорился с ней встретиться завтра за ланчем.

– Спитальны прибыл в наше подразделение и обнаружил там Денглера, – рассказывал Андерхилл Мэгги. – Но Денглера совсем другого, которого здесь все любят. Он говорил с ним? Он смеялся над ним? Как он повел себя?

– Это Денглер говорил с ним, – предположил Пул. – Сказал, что со времен средней школы многое изменилось. Предложил сделать вид, что они прежде никогда не встречались. В каком-то смысле они действительно никогда не встречались: нашего Денглера Спитальны увидел впервые.

– Когда они вышли из пещеры, – вспомнил Андерхилл, – разве Денглер не сказал что-то вроде: «На этот счет даже не парься. Что бы там ни было, дело прошлое»? Я решил, что речь шла о…

– Я тоже: речь шла о том, что Биверс там, в пещере, сотворил. Я подумал, что он советовал Спитальны выбросить все из головы.

– Он имел в виду и то и другое, – сказала Мэгги. – «От конца к началу», помните? И он знал, что Спитальны не сможет совладать с тем, что случилось там, в пещере, с ними со всеми. Он с самого начала знал, кто Коко, – неожиданно Мэгги зевнула, зажмурившись, как котенок. – Извините, пожалуйста, слишком эмоциональный выдался день. Наверное, пойду в свой номер и лягу спать.

– Увидимся утром, Мэгги, – сказал Андерхилл.

Пул проводил Мэгги до двери, открыл ее перед ней и, проговорив «Спокойной ночи», машинально шагнул вслед за девушкой в коридор.

Мэгги удивленно подняла брови:

– Провожаете меня «до дома»?

– Кажется, да.

Мэгги направилась к своей двери. Здесь, в коридоре, было заметно холоднее, чем в номерах.

– Что ж, завтра – Денглеры, – Мэгги вставила ключ в замок.

Под высокими сводами холодного, тускло освещенного коридора она казалась совсем маленькой. Пул кивнул. Он почувствовал, что устремленный на него взгляд девушки изменился, стал как будто темнее, интенсивнее. Внезапно он представил себе, как сладостно будет обвить руками Мэгги Ла, как ее тело прильнет к его телу… и тотчас почувствовал себя Джорджем Спитальны, пускающим слюни при виде Мэгги.

– Да, завтра к Денглерам, – эхом отозвался он.

Она странно посмотрела на него, и Пул не понял, реально ли то, что он, как ему показалось, только что уловил в ее взгляде: симпатию, притяжение? Это было похоже на почти физическое прикосновение. Пул подумал, что ему так сильно хотелось, чтобы Мэгги прикоснулась к нему, что, вероятно, все выдумал.

– Хотите войти? – спросила она.

– Не хотелось бы мешать вам спать, – проговорил Пул.

Она улыбнулась и скользнула за дверь.

6

Гарри Биверс стоял на Мотт-стрит, глядел по сторонам и думал о том, что ему сейчас пригодилась бы «мясорубка»: какое-нибудь место, из которого мог бы наблюдать за Коко, пока не настанет момент либо схватить его, либо убить. Спитальны надо заманить в ловушку, единственный вход или выход из которой контролировал бы он, Гарри. Он считал себя мастером по организации «мясорубок» – проверенных в деле устройств. Как и Коко, он должен сам выбрать поле битвы – выманить жертву на облюбованную им территорию.

Некоторые из объявлений Гарри оказались сорваны и выброшены, но большинство их все еще взывали с фонарных столбов и магазинных витрин. Гарри двинулся на юг по Мотт-стрит, в этот зябкий день деля ее лишь с несколькими стремительно бегущими по улице китайцами, плотно закутанными и побелевшими от холода. Все, что ему следовало сделать, это найти достаточно тихий ресторанчик для первой встречи со Спитальны – он успокоит его едой – и придумать, куда вести его потом. Его квартира исключалась, хотя благодаря своей уединенности подошла бы для задуманного идеально. Коко необходимо привести в такое место, которое помогло бы обеспечить алиби. Идеально подошел бы, например, темный переулочек за полицейским участком.

Биверс нарисовал в воображении картину: вот он выходит из переулка, словно Рэмбо: крепкий, с мощными плечами, тяжело дышащий, забрызганный кровью своего врага, жестами указывая кучке ошеломленных офицеров полиции на тело Спитальны, – вон тот человек, которого вы ищете, набросился на меня, когда я вел его в участок.

Надо купить надежный нож. А еще – пару наручников. Можно успеть застегнуть браслеты на Коко прежде, чем тот поймет, что происходит. И делай с ним, что хочешь. Да, и не забыть расстегнуть наручники до того, как тело упадет на пол.

На углу Байярд-стрит Гарри помедлил, затем повернул на восток, в сторону Конфуций-Плаза. Он вышел на Элизабет-стрит, свернул и прошел несколько шагов на север, прежде чем понял, что здесь все не так: многоквартирные дома и сомнительные мелкие китайские фирмочки. Коко сразу раскусит, что это ловушка: почует «мясорубку», лишь завидев ее. Гарри вернулся на Байярд-стрит и продолжил движение в сторону Бауэри[129].

Такой маршрут показался ему куда перспективнее.

Напротив, через Бауэри, раскинулась Конфуций-Плаза – огромный офисный и жилой комплекс. На одном его углу располагалось стилизованное под блестевшую красным лаком пагоду здание банка, а напротив, на другой стороне улицы, – китайский кинотеатр. Машины бесконечным потоком проносились мимо длинного островка распределения движения, простиравшегося от Бауэри, за угол и до Дивижн-стрит. На вершине островка маячила высокая статуя Конфуция.

Для встречи с Коко место, пожалуй, слишком людное. Гарри посмотрел через дорогу на Конфуций-Плаза. Здание пониже, этажей, наверное, в пятнадцать, выходило на Бауэри, заслонив нижнюю половину более высокой жилой башни. Здания выглядели как будто отлитыми, привлекая взгляд, а за ними, подумал Гарри, наверняка имеется терраса или площадь, а значит – деревья и скамейки.

Почти так оно и было. В голове Гарри нарисовался план парка, граничащего с улицами Малберри и Бакстер, неподалеку от западной оконечности Чайна-тауна. Сейчас этот маленький парк наверняка пустует, но весной и летом его заполняли адвокаты, судебные приставы, судьи и полицейские, пришедшие отдохнуть от своих обязанностей. Назывался он Коламбус-парк, и Гарри хорошо помнил его с самых своих первых дней работы адвокатом: парк никогда не ассоциировался у него с Чайна-тауном.

Здание уголовного суда находилось между Центральной улицей и Бакстер-стрит в верхней части Коламбус-парка; в нижней располагалось здание немного поменьше, напоминавшее тюрьму, – Федерального суда, а дальше на юг, между Уорт- и Перл-стрит, было еще более «пенитенциарное» – уныло-зловещее, мрачное и словно источающее тоску в любое время года здание суда округа Нью-Йорк.

Гарри тотчас отказался от мысли встречаться с Коко в ресторане. Он назначит ему встречу в Коламбус-парке. Если Коко переселился в Чайна-таун, то к этому времени Коламбус-парк ему уже знаком, а если не переселился, то встреча в парке все равно не вызовет у него опасений. План идеальный. Хорошо смотрелся бы в книге и в каком-нибудь фильме тоже выглядел бы неплохо. Но все это будет вымыслом. Частью вымысла станет встреча в Коламбус-парке. И чтобы стать частью вымысла, встрече вовсе не обязательно быть реальной. Ибо Гарри намеревался лишь заставить Коко подумать, что они встретятся в парке. На самом же деле он отправит Коко куда-нибудь в другое место, которое станет для него «мясорубкой».

Гарри стоял, замерзая, на углу Байярд-стрит и Бауэри. Прямо перед ним у тротуара притормозил черный лимузин, и два невысоких пухлых китайца в черных блестящих туфлях крошечного размера выбрались с заднего сиденья. Оба были в темных костюмах и солнцезащитных очках, с одинаковыми прическами – зачесанными назад волосами. Они напоминали лилипутов-близнецов с лицами зомби и сдержанной и заносчивой манерой держаться. Один из них грохнул дверцей лимузина, и оба зашагали по тротуару к одному из ресторанов через дорогу напротив Конфуций-Плаза; второй прошел буквально в футе от Гарри, никоим образом не заметив его присутствия, словно мимо пустого места. Гарри подумал, стань он на пути китайца, маленький гангстер сшиб бы его с ног и прошел по его телу, как Елизавета I прошла по плащу сэра Артура Рейли.

Гарри пересек тротуар, направляясь к лимузину. Он почувствовал, что замерзает. В каждой машине, летящей по Бауэри, в каждой квартире башни Конфуций-Плазы сидел плосколицый мальчишка, которому абсолютно все равно, жив Гарри Биверс или умер. И как этим мелким поганцам удалось выкарабкаться из прачечных? Подойдя к лимузину, он склонился над багажником, взглянул на шестнадцать слоев безукоризненно нанесенного черного лака, и ему почудилось, будто он заглянул в глубокий омут. Собрав во рту приличную порцию мокроты и слюны, Гарри плюнул на багажник лимузина. Плевок медленно заскользил к крылу.

Гарри отступил от машины и пошел вдоль квартала. Он уже начал склоняться к мысли о том, что напрасно тратит время и лучше проверить западную оконечность Байярд-стрит, когда непрерывная вереница китайских ресторанов неожиданно оборвалась и он очутился перед пещерой. Ноги его будто вросли в землю, а сердце болезненно дернулось. Две выложенные кафелем стены соседних зданий образовывали широкий проход. Конечно же, никакая это не пещера – он стоял перед длинной аркой. Чуть впереди в освещенном окне виднелось вывешенное на веревке женское белье унылых оттенков розового и бледно-голубого. Из витрины соседней оптики на него уставились гигантские очки. Чуть дальше в сером воздухе парила светящаяся вывеска ресторана. Гарри вошел в арку. Старенькая китаянка, шаркая, двигалась ему навстречу, в полумраке он различил лишь морщинистый лоб и пару отведенных от него глаз.

Гарри приостановился у магазинчика «Оптики Чайна-тауна» и вгляделся в помещение через пустой левый глаз гигантской оправы. За прилавком безлюдного магазина стриженный под панка продавец с воспаленными от угрей щеками уткнулся в журнал «Плейбой» на китайском. Стены арки покрывали драные постеры с рекламами китайской оперы или рок-клубов. Он прошел дальше, минуя несколько магазинчиков, – сумрак стал гуще, и проход арки повернул под углом, кажется, к Элизабет-стрит. Разодранные плакаты-указатели вели к крохотному, чуть больше обувной коробки, ресторанчику «Малайская кофейня», на дверях которого белела большая табличка «Закрыто». Несколькими футами дальше, прямо перед поворотом арки, узкая выложенная плиткой лестница вела вниз, к нижнему уровню. На стене над лестницей была намалевана жирная стрелка, а под ней слова: «Парикмахерская „Счастливый случай“».

Гарри медленно спустился по ступеням, пригнув голову, чтобы посмотреть, как далеко простирается нижний уровень. В парикмахерской «Счастливый случай» два седовласых парикмахера сидели на своих рабочих креслах, третий подстригал пожилую женщину. Далее виднелись два магазинчика, занимавшие небольшое пространство нижнего уровня: в витрине одного из них висел постер с изображением левитирующего ниндзя с выставленной вперед ногой. Гарри остановился почти на полпути вниз по лестнице. Его глаза находились на уровне кафельного пола арки. Никто входящий сюда его не увидит, зато ему будет отлично видно всех.

Он поднялся на ступеньку вверх и в освещенном пространстве арки увидел, как мимо входа в нее прошли двое невысоких мужчин. Те самые. Зомби. Миновав арку, они спохватились и вернулись к ней. Солнцезащитные очки – как черные дыры на их лицах. Гарри осторожно спустился на ступеньку вниз и увидел, как зомби переглянулись и шмыгнули под арку. Темнота почти размыла их тела, оставив смутные силуэты. Мощные, коренастые, они топали, широко ставя ноги, как борцы сумо. Когда парочка подошла ближе, Гарри разглядел, что их руки сжаты в кулаки. Они остановились в трех футах от него, размахивая толстыми короткими руками. Один из них тихо говорил по-китайски, и Гарри понял все слова, будто их произнесли на английском.

– Этого ублюдка здесь нет.

Второй ниндзя хмыкнул.

Его жизнь не походила на жизни других людей. Другие люди полагали, что мир прочен, и были слепы, не замечая глубоких прорех, а то и пропастей на поверхности бытия. Разум Гарри вдруг наполнился треском крыльев насекомых и детскими криками.

Поверхность этого мира почти раскололась, выпустив на волю его, Гарри, реальную жизнь.

Двое мужчин синхронно развернулись, как партнеры по танцу, и вышли из арки на улицу. Гарри замер на ступенях и ждал – минуту, две… Он не мог сказать, как долго. Старушка из парикмахерской медленно пошла по ступеням наверх, постукивая по плитке деревянной тросточкой. Гарри посторонился пропустить ее вдоль перил, и она безмолвно миновала его. Он был невидим: его не видел никто. Он вытер мокрые ладони о полы пальто и поднялся на главный уровень арки.

Пусто: мир снова закрылся, прорехи затянулись.

Гарри сбежал вниз по лестнице в магазин с ниндзя и потратил пятьдесят шесть долларов на гравитационный нож и пару наручников. Затем снова поднялся по ступеням.

Возле выхода из арки он пригнулся, выглянул и посмотрел на юг по Бауэри-стрит. Лимузина перед рестораном уже не было. Гарри улыбнулся: прежде несомненно безупречно белый носовой платок шофера теперь испачкан смачным желтым плевком Гарри Биверса.

Где-то высоко из окна башни Конфуций-Плаза кто-то смотрел вниз; кто-то в проезжающей мимо машине повернул голову взглянуть на него. Кто-то наблюдал за ним, потому что его жизнь походила на фильм, героем которого был он.

– Я нашел, – проговорил он, зная наверняка, что кто-то слышит его: или же, наблюдая за ним, прочитает по губам.

Что ж, теперь остается лишь дожидаться телефонного звонка. Гарри двинулся по направлению к Кэнал-стрит, чтобы там найти такси. Транспорт шел мимо него сплошным потоком. Он больше не чувствовал холода. Он стоял на Кэнал-стрит и наблюдал за потоком машин, ощущая во рту вкус машинного масла и глоточка ледяной водки, которую он только что заработал. Едва загорелся зеленый, он, в душе ликуя, перешел Кэнал-стрит, чтобы направиться на север по Бауэри.

33. Вторая ночь в «Пфорцхаймере»

1

Майкл Пул проснулся в холодной темноте, образ китайской школьницы, усмехающейся ему из-под полы белой соломенной шляпки, быстро таял, уносимый остатками сна. Громко щелкнул один из больших радиаторов; на соседней кровати мирно посапывал Тим Андерхилл. Пул взял со столика свои часы и поднес к лицу так, чтобы стали различимы стрелки. Пока он вглядывался в циферблат, без минуты восемь стало ровно восемь. Первые дуновения теплого воздуха долетели до него.

Андерхилл охнул, потянулся, провел ладонями по лицу. Затем посмотрел на Пула и проговорил:

– Доброе утро! – Тим сел в кровати. Волосы его торчали дыбом по обе стороны головы, а мятая белокурая борода смялась и сбилась набок. Он заметно походил на сумасшедшего профессора из старого кино.

Пул тоже сел.

– Вот что я тебе скажу. Всю ночь думал об этом, – начал Андерхилл. – Что мы имеем на данный момент. Денглера, запугивающего Спитальны, верно? В один прекрасный момент Денглер подходит к нему и заявляет, что в боевой единице один за всех и все за одного. Приводит его в Озон-парк и говорит, что если он будет вести себя с ним по-старому, то испортит жизнь всему взводу. Может, даже грозит Спитальны, что тот не вернется живым со своего первого задания. В общем, что бы он ни сказал, Спитальны соглашается молчать об их прежних взаимоотношениях. Но ведь это Спитальны! Он не станет такое терпеть. С каждым днем он все больше ненавидит Денглера. И в конце концов Спитальны следует за Денглером в Бангкок и там убивает его. Я считаю, что Спитальны никогда не был настоящим Коко. Он подражатель – позаимствовал это имя полтора десятилетия спустя, когда у него стала ехать крыша.

– Кто же тогда Коко?

– Настоящего Коко никогда не существовало, – сказал Андерхилл. – Во всяком случае, в том смысле, в котором я об этом думал, – взбудораженный своими мыслями, Андерхилл перекинул ноги через край кровати и встал. На нем была длинная ночная рубаха, а на тонких, похожих на трубы, ногах остро выделялись фланцы-колени. – Улавливаешь мысль? Прямо как у Агаты Кристи. Наверное, каждый, кто хотел поддержать Денглера, хотя бы раз написал «Коко» на карте. Коко – это все. Я был Коко, ты был Коко, Конор однажды был Коко. Все просто подражали тому, кто был первым.

– Но кто же тогда был первым? – спросил Пул. – Спитальны? Сомневаюсь.

– Первым, я думаю, был Биверс, – сверкнул глазами Андерхилл. – Это произошло сразу после того, как вокруг нас началась шумиха, помнишь? Военный трибунал тогда казался неизбежным. Биверс ходил весь на нервах. Он знал, что прикрыть его некому, но также знал, что может рассчитывать на любую поддержку, которая была у Денглера. Поэтому он изувечил мертвого вьетконговца и написал на полковой карте слово, которое у всех ассоциируется с Денглером. И это сработало.

В дверь постучали.

– Это я, – донесся из-за двери голос Мэгги. – Вы еще не встали?

На прямых, как ножницы, ногах Андерхилл направился открывать, а Пул натянул халат.

В номер вошла улыбающаяся Мэгги, одетая в черную юбку и безразмерный черный свитер.

– В окно смотрели? Ночью опять валил снег. Там настоящая сказка!

Пул встал с кровати и прошел мимо улыбающейся Мэгги к окну. Ему показалось, что она смотрела на него оценивающе, отчего ему стало немного не по себе. Теперь Пул чувствовал, что ни одна его реакция на присутствие Мэгги не может быть объективной. Андерхилл принялся кратко пересказывать их разговор, а Майкл потянул за шнур, чтобы раздвинуть шторы.

Холодный голубоватый свет косо падал в окно и вниз, на выбеленную улицу, казавшуюся девственной от свежевыпавшего снега и почти полного отсутствия следов. Снег напоминал свежую плотную льняную салфетку. Несколько глубоких отметин на тротуаре обозначали то место, где прокладывал себе путь на работу один человек.

– Выходит, на самом деле Коко – это наш Гарри Биверс, – подытожила Мэгги. – Интересно, отчего мне так легко в это поверить?

Пул отвернулся от окна:

– Слово «Коко» что-нибудь значит для вас?

– «Кака», – ответила Мэгги. – Или «Куку», что значит сумасшедший. Кто его знает… Или, например, «Какао» – теплый напиток перед сном. Но знай Виктор Спитальны, что Гарри Биверс первым использовал «Коко», разве не проявил бы интерес к Гарри в первую очередь?

Пул удивленно посмотрел на нее.

– А может так быть, что он захочет устранить Гарри следующим или прежде, чем совсем завязать, или сдаться, или что он там собирается сделать?

– На самом деле, – сказала Мэгги, – Тину, скорее всего, убили только лишь потому, что он оказался дома. – Она прошла к окну и стала рядом с Майклом. – Коко даже вломился на Гранд-стрит, 56, в тот день, когда Тина поехал в центр города забрать меня оттуда, где я обычно оставалась, когда не жила у него. – Она коротко глянула на Майкла, который хмурился, рассматривая снежную «сказку» Мэгги. – И именно так Спитальны узнал все, что хотел узнать.

– Что именно? – спросил Пул.

– Где вы все живете.

Майкл пока не улавливал ее мысли. Коко знал, где они живут, потому что Пумо остался тогда дома?

– Это была ночь, когда я все еще нравилась ему, – проговорила Мэгги, а потом рассказала, как Тина выбрался из постели и обнаружил, что его записная книжка украдена.

«Ночь, когда все еще нравилась ему»?

– Через несколько дней все повторилось, – рассказывала она. – Вы же знали Тину. Меняться он не собирался. Все это было очень грустно. Я приехала узнать, не хочет ли он поговорить со мной… И меня саму чуть не убили.

– Как вам удалось спастись? – спросил Пул.

– Помог простой старый трюк.

И больше ни слова. Спастись «помог простой старый трюк», прямо как героиня волшебной сказки.

– Значит, Коко знает, как найти Конора, – сказал Тим.

– Конор живет у своей возлюбленной, – сказал Пул. – Поэтому он в безопасности. А вот Биверсу надо быть начеку.

– Вы, ребята, вообще собираетесь сегодня одеваться? – поинтересовалась Мэгги. – А то от созерцания мужской красоты средних лет в художественном беспорядке у меня урчание в животе. По крайней мере, я думаю, что в животе. Чем сегодня займемся?

2

Занялись они тем, что, позавтракав в Гриль-зале, заглянули в некоторые места, где когда-то любил тусоваться Виктор Спитальны, а затем вознаградили себя посещением дома, где прошло детство М. О. Денглера, и историями о Вьетнаме, которые они уже рассказывали, только на этот раз не упуская деталей. У историй и их изложения тоже есть свои боги, и было бы актом почтения к этим богам быть искренними перед лицом родителей Денглера.

Так что начали они с обхода баров, или таверн, как их здесь называли, в которых Спитальны проводил время в ожидании призыва на службу, – «Спорт-бар», «Горошек», «У Сэма и Эгги», располагавшихся в полумиле друг от друга: два из них через квартал, а третий, «Горошек», – в пяти кварталах дальше к северу, на самом краю Долины. Пул договорился увидеться там с Маком Симроу после работы в половине шестого. Дебби Туса обещала встретиться с ними за ланчем в ресторане «Тик-Так», в квартале от Митчелла на Псалом-стрит. Бары в Милуоки открывались рано и редко пустовали, но к полудню Пула обескуражил прием, который им оказали: никто из завсегдатаев первых двух таверн не изъявил желания поддержать разговор о дезертире.

В 1969 году военные следователи ходили по этим же барам, пытаясь разузнать, где может скрываться Виктор, и Пулу пришла мысль о том, что эти следователи, должно быть, разговаривали с теми же выпивохами и барменами, которых пытались разговорить он, Мэгги и Тим. Таверны на первый взгляд вообще не изменились с 1969 года, если не считать небольших усовершенствований музыкальных автоматов. Среди сотен песен Элвиса Пресли и сотен добавленных полечек сохранились «Джо Шотт и Хот Скотс» – редкий выживший для этой поры – и «Баллада о зеленых беретах» Барри Сэдлера. В этих кабачках барные стойки из плитки «формика» отражали резкий свет, бармены были все как на подбор болезненно бледными тучными мужчинами с татуировками и старомодными стрижками бобриком, твердо верившие, что сопливые трусы, дезертировавшие из вооруженных сил, могут с таким же успехом пойти повеситься на дубе, что на заднем дворе, дабы не доставлять хлопот другим. И пили тут «Пфорцхаймер», не размениваясь на всякие легкие сорта типа «Будвайзер», «Корс», «Олимпия», «Штро», «Роллинг рок» или «Хэмм». В «Спорт-баре» на зеркале лепились таблички: «„Пфорцхаймер“ – завтрак чемпионов» и «„Пфорцхаймер“ – напиток народа Долины».

– Большую часть этого пива мы потребляем здесь, в другие города не продаем, – объяснил Татуированный Бобрик под одобрительный гогот завсегдатаев.

– Теперь и я понимаю почему, – сказал Пул, отведав разбавленного, безвкусного желтого пивка. За спиной у него Элвис Пресли жалобно исполнял «Плачущего в часовне».

– Этого пацана, Спитальны, и мужиком-то было не назвать, – заявил Татуированный Бобрик. – Но мне и в голову не приходило, что он окажется такой сволочью.

В таверне «У Сэма и Эгги» бармен, оказавшийся Эгги, не обладал ни стрижкой бобриком, ни татуировками, а вместо Элвиса Джим Ривз стонал о часовнях, маме и любви, которая бросила вызов могиле, – в остальном же содержание их визита сюда оказалось весьма схожим. Все тот же «Пфорцхаймер», мрачные взгляды на Мэгги Ла. «Кто-кто? Ах, этот…» Взгляды еще мрачнее. «Папаша его – нормальный мужик, а вот с его сыном было что-то не так, верно?» Еще один недобрый взгляд в сторону Мэгги. «А вот мы все здесь – мы нормальные американцы, врубаетесь?»

Трое друзей в полном молчании направились к «Тик-Таку», каждый занятый своими мыслями.

Когда Пул толкнул дверь и проследовал за Мэгги и Андерхиллом в маленький переполненный ресторан, полдюжины людей на стульях у стойки повернулись и уставились на Мэгги.

– «Желтая опасность»[130] снова наносит удар, – прошептала Мэгги.

Худая женщина с тронутыми сединой волосами и глубокими морщинами на лице несмело помахала троим вошедшим из кабинки в конце ресторана.

Дебби Туса порекомендовала стейк «Солсбери»; она принялась болтать о погоде и о том, как ей понравился Нью-Йорк; она выпьет немного «Морского бриза» – это водка с грейпфрутовым и клюквенным соком, не желаете попробовать? Вообще-то напиток скорее летний, предположила она, но пить его можно круглый год. Здесь, в «Тик-Таке», предлагают неплохие напитки, все в курсе, а правда, что вы все из Нью-Йорка или кто-то из вас из Вашингтона?

– Дебби, вас что-то беспокоит? – спросил Тим.

– А те, что приезжали последний раз, были из Вашингтона.

Подошла официантка в обтягивающей белой униформе и клетчатом фартучке, и все заказали стейк «Солсбери», кроме Мэгги, которая попросила клубный сэндвич. Дебби хлебнула «Морского бриза» и сказала Мэгги:

– А хотите – закажите «Кейп коддер», это водка с соком моллюсков?

– Мне, пожалуйста, тоник, – сказала Мэгги, и официантка уточнила:

– Тоник? В смысле, вода-тоник?

– Как джин-тоник, только без джина, – пояснила Мэгги.

– О вас тут, знаете ли, только и говорят, – Дебби Туса вставила в рот тоненькую соломинку и, потягивая из стакана, обвела их взглядом. – Многие считают, что вас прислало правительство. А некоторые не уверены, какое именно правительство.

– Мы частные лица, – сказал Пул.

– Мало ли, вдруг Вик сейчас занимается чем-то нехорошим, а вы хотите поймать его, как какого-нибудь шпиона. Сдается мне, Джордж и Маргарет боятся, что Вик вернется и все узнают какие-нибудь жуткие новости, и Джордж потеряет работу еще до того, как успеет выйти на пенсию, – ну, например, если Вик окажется шпионом или что-то в этом роде.

– Он не шпион, – успокоил ее Пул. – И Джорджу ничего не грозит в любом случае.

– Это вы так считаете. Мой муж, Ник, он… ладно, неважно. Вы же не знаете, что они изготавливают.

Официантка наконец принесла и расставила перед ними еду, и Пул тотчас пожалел, что не заказал сэндвич.

– Знаю, знаю, стейк «Солсбери» с виду так себе, – прокомментировала Дебби. – Но на вкус он лучше, чем кажется. И вообще, вы не представляете, как это классно – есть чужую стряпню. Так что, даже если вы все секретные агенты или кто-то в этом роде – премного вам благодарна!

Стейк и в самом деле на вкус оказался чуть лучше, чем выглядел.

– Вы правда не знали, что Вик и Мэнни Денглер учились в одном классе в «Руфус Кинг»?

– Для нас это оказалось сюрпризом, – признался Пул. – В телефонной книге значатся Денглеры на Маффин-стрит. Это его родители?

– Думаю, его мама все еще там. Его матушка, помню, спокойная такая, скромная, прямо леди. Носу из дома не показывала, – кусочек стейка, глоток «Морского бриза». – Никогда. Сидела дома, даже когда ее муженек проповедовал.

– Отец Денглера был проповедником? – спросил Тим. – С прихожанами и церковью?

– Да ну, что вы, нет конечно, – сказала Дебби, так глянув на Мэгги, будто та уже все знала. – Папа Денглера был мясником. – Еще один взгляд на Мэгги: – Как вам сэндвич – понравился?

– Вкусненько, – ответила Мэгги. – Мистер Денглер был мясником-проповедником?

– Ага, одним из этих чокнутых проповедников. Иногда устраивал небольшие службы в мясной лавке рядом со своим домом, но чаще всего просто выходил на улицу и орал почем зря. А Мэнни приходилось сопровождать его. Даже в такую холодину, как сейчас, помню, стоят они вдвоем, и старик завывает себе о грехе и дьяволе, а Мэнни поет с вытянутой рукой, а в руке шляпа.

– Как называлась его церковь? – спросила Мэгги.

– Церковь Мессии, – Дебби улыбнулась. – Слышали когда-нибудь, как Мэнни поет? Он обычно пел «Мессию»[131]. Само собой, не всю целиком, но отец заставлял его петь отрывки именно оттуда.

– «Все мы как овцы», – процитировала Мэгги.

– Вот-вот! Понятно теперь, отчего все считали его шизиком? – Она вдруг округлила глаза: – Ох, прошу прощения!

– Как-то раз я слышал, как он цитировал «Мессию», – вспомнил Пул. – Виктор тоже был там, и Вик как будто передразнил Мэнни, как только тот заговорил.

– Очень похоже на Вика.

– «Муж скорбей и изведавший болезней»[132],– процитировал Андерхилл. – Потом Спитальны дважды повторил эту фразу, а затем добавил: «Муж скорбей и познакомившийся с придурками».

Дебби Туса молча подняла свой стакан.

– А Денглер сказал тогда: «Что бы там ни было, дело прошлое».

– А что именно было-то? – спросил Пул. – «Муж скорбей и изведавший болезней»?

– Ну, у Денглеров-то проблем хватало, – сказал Дебби. – Да, хлебнули они, Денглеры, по полной. – Она опустила глаза на свою тарелку. – Ух, я, пожалуй, наелась. Никогда не замечали за собой, что после сытного обеда нет никакого желания закупаться продуктами для ужина?

– Никогда не страдаю желанием закупаться продуктами для ужина, – призналась Мэгги.

– Ребята, а где, по-вашему, сейчас может быть Вик? Вы же не думаете, что он мертв, правда?

– Честно говоря, мы надеялись узнать об этом от вас, – сказал Пул.

Дебби рассмеялась:

– Видел бы меня сейчас мой бывший муж. Пошел ты, Ники, куда подальше, где бы ты сейчас ни был. Ты получил то, что заслужил, когда твоего мерзкого старикашку отправили в Ваупун. Кто-нибудь из вас, ребята, не изменил своего мнения насчет выпивки?

Никто не изменил.

– Готовы услышать худшее? Такое, что хуже некуда? Я говорила, что его мясная лавка находилась рядом с домом на Маффин-стрит? Хотите угадать, как называлась та мясная лавка?

– Мясная лавка «Кровь Агнца Божьего», – предположила Мэгги.

– Ух ты! Совсем тепло. Еще попытки будут?

– Агнец Божий, – попробовал Пул. – Мясная лавка «Агнец Божий».

– «Мясная лавка Денглера „Агнец Божий“, – сказала Дебби. – Как вы догадались?»

– «Мессия, – объяснил Пул, – вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира»[133].

– «Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу»[134],– снова процитировала Мэгги.

– Вот прямо как мой муженек, – проговорила Дебби, мрачно улыбнувшись Майклу. – Да и старина Вик, наверное, тоже, да?

Пул попросил счет. Дебби Туса достала из сумки пудреницу и осмотрела себя в ее зеркальце.

– А не приходилось ли вам когда-нибудь слышать, чтобы Вик или кто другой напевал что-то вроде «рип-э-рип-э-рип-э-ло» или «помпо-помпо, поло, поло…»?

Дебби уставилась на него поверх крышки пудреницы:

– Это ж вроде как песня розовых слонов, нет? Ну да. Все, мне пора домой. А может, поедем все ко мне?

Пул сказал, что им сегодня еще предстоят встречи. Дебби с трудом влезла в пальто, обняла каждого из них и сказала Мэгги, что она такая милая, такая классная и неудивительно, что ей тоже повезло. Уже у самой двери она обернулась и помахала им.

– Если на сегодня больше ничего не предвидится, я бы вернулся в отель и поработал над кое-какими записями, – сказал Андерхилл.

Мэгги предложила попробовать дозвониться до матери Денглера.

3

– Я сказал, мы просто хотим с ней поговорить, – сообщил Пул, сворачивая на Маффин-стрит. Улица представляла собой пару кварталов обшарпанных домов, начинаясь с таверны «Бревенчатый домик» и заканчиваясь кабачком «Вверх да вниз». Половину зданий занимали магазинчики и лавки, правда окна во многих были заколочены досками, а надписи на вывесках превратились в размытые пятна. Каркасный дом номер 53 с облупившейся краской, маленьким крыльцом, похожий на дом Спитальны, только чуть покосившийся набок и такой грязный, что казалось, весь затянут паутиной, – стоял, будто притулившись к квадратному зданию поменьше с листом фанеры там, где когда-то было окно. Преподобный Денглер разместил мясную лавку «Агнца Божьего» в двух кварталах от ближайшей торговой улицы, и, точно так же, как и мастерская по ремонту телевизоров в двух кварталах от нее, и магазин «Одежда от Ирмы», лавка тихо обанкротилась.

– Мило, – заметила Мэгги, выбравшись из машины. – Здесь так романтично.

Им пришлось пробираться по снегу. Проезжую часть Маффин-стрит расчистил бульдозер, но подъездные дорожки к большинству домов оставались завалены снегом: лопатами поработали далеко не все хозяева. Ступени проседали и жалобно пели, когда друзья поднимались на крыльцо. Входная дверь приоткрылась еще до того, как Пул успел позвонить.

– Здравствуйте, миссис Денглер, – поздоровался Тим.

Бледная седая женщина в синем шерстяном платье смотрела через щель в двери, щурясь от холода и яркой белизны свежего снега. Волосы ее в мелких плотных кудряшках были присыпаны пудрой.

– Миссис Денглер? – спросил Пул.

Она кивнула. Ее квадратное, замкнутое лицо, было белым, как бумажный стаканчик. Цветом от него отличались лишь почти прозрачные бледно-голубые широко расставленные глаза, казавшиеся такими же странными на человеческом лице, как глаза собаки. Их слегка увеличивали круглые стекла старомодных очков.

– Да, я Хельга Денглер, – произнесла она голосом, в котором слышалось заметное усилие казаться приветливой. На секунду Пулу почудилось, будто он слышит голос жены. – Проходите, не стойте на холоде.

Хельга подалась не более чем на два или три дюйма в сторону, и, когда Пул протиснулся мимо нее, он заметил осевшие на кожу ее головы белые крупинки пудры.

– Это вы мне звонили? Доктор Пул?

– Да, и…

– А это кто? Вы ничего не сказали мне о ней.

– Это Мэгги Ла. Наш близкий друг.

Странные собачьи глаза пристально изучали его. Как только дверь закрылась, Пула окружил спертый, сырой, затхлый запах. У миссис Денглер был вздернутый и заметно широкий нос с тремя складками в самом верху, прямо под мостом старомодных очков. Губы у нее как будто отсутствовали, а шея была очень толстой, как и плечи – полные, крепкие и согнутые чуть вперед от постоянной сутулости.

– Я всего лишь старая женщина, живу одна, вот и все. Проходите, проходите. Вот так. Сюда.

Словно подгоняя друзей коротенькими фразами, она жестом предложила им пройти к вешалке для пальто, сама же остановилась, потирая руки о широкие плечи. В полутемной прихожей крупное квадратное лицо миссис Денглер, казалось, сияло, словно притягивая к себе весь свет в доме.

Взгляд бледных глаз Хельги Денглер перетекал с Пула на Мэгги, на Андерхилла и снова на Мэгги. В фигуре женщины ощущалась некая грузная бесформенность, как будто она много тяжелее, чем выглядела.

– Итак… – проговорила Хельга. Лестница за ее спиной – в темноте не более чем полуматериальный абрис деревянных перил и стоек – уходила наверх и в темноту. Пол негромко поскрипывал под ногами. Из приоткрытой в конце коридора двери лился слабый свет.

– Вы очень добры, что пригласили нас, миссис Денглер, – начал Пул, а Мэгги и Тим Андерхилл продолжили, произнеся похожие слова, которые словно запутались в темном воздухе и затем растаяли.

Фразы их как будто не сразу достигли слуха хозяйки, и несколько коротких мгновений она вглядывалась в лица друзей, а затем проговорила:

– Что ж, Библия учит нас быть добрыми, не так ли? Вы, мужчины, знали моего сына?

– Он был прекрасным человеком, – ответил Пул.

– Мы любили вашего сына, – одновременно с Майклом произнес Андерхилл, и обе фразы тоже переплелись в одну.

– Хорошо, – проронила Хельга. Пул подумал, что может смотреть сквозь ее глаза и не видеть ничего, кроме линялого, прозрачно-голубого цвета синих джинсов, стиранных тысячу раз. Следующая его мысль была о том, что странную неловкость им троим навязала Хельга: она сознательно пожелала им этого.

– Мэнни всегда старался быть хорошим мальчиком, – сказала она. – Но к этому его приходилось приучать, как и всех мальчиков.

Вновь у Пула возникло ощущение пропущенного удара сердца – драгоценной секунды, которая либо перенеслась к Хельге Денглер, либо вообще канула из этого мира.

– Не угодно ли присесть, – предложила Хельга. – Пожалуйста, проходите в гостиную, там вам будет удобно. Вот сюда. Как видите, я занята. Старая одинокая женщина непременно должна чем-то себя занимать.

– Мы оторвали вас от чего-то? – спросил Пул.

Губы Хельги дернулись в подобии вымученной улыбки; она попросила их следовать за ней по коридору и далее – через дверь.

Под вычурным абажуром слабо горела единственная маломощная лампочка. В углу заставленной мебелью комнаты источала красный свет спираль обогревателя. Затхлый запах здесь ощущался не так сильно. Казалось, разогретая мебель светилась и пульсировала. С небольших полочек и со столика возле потертого плюшевого дивана посверкивали пурпурные имитации «тигрового глаза» из крашеного стекла.

– Прошу вас, присаживайтесь, – предложила миссис Денглер. – Этот диван раньше принадлежал моей матери.

Дрожащее свечение оказалось отраженным светом, падающим на прозрачные пластиковые чехлы, покрывавшие сиденье дивана, которые скрипнули, когда они садились.

Пул покосился на тигровые глаза на круглом столе и увидел, что это мраморные шарики, потрескавшиеся внутри таким образом, что ловили желтый свет лампы. Десятки таких шариков были закреплены на куске черной ткани.

– Вот моя работа, – сказала женщина.

Она стояла в центре комнаты. На стене за ее спиной висела в рамке фотография мужчины в форме, которого в слабо освещенной комнате можно было принять за лидера бойскаутов. Другие картинки – щенков, сбившихся в кучу, и котят, запутавшихся в пряже, – были размещены на стенах в произвольном порядке.

– Вы вольны иметь свое мнение, я же сохраню свое, – заявила миссис Денглер. Она сделала полшага вперед, и глаза ее за круглыми линзами, казалось, увеличились. – Каждый имеет право на собственное мнение – вот что мы твердили им снова и снова.

– Простите? – переспросил Майкл. Андерхилл улыбался то ли миссис Денглер, то ли картинкам за ее спиной, едва различимым в полумраке. – Вы сказали… ваша работа?

Она заметно расслабилась, словно напряжение отпустило ее, и вновь отступила на шаг:

– Вот же, мои виноградные гроздья. Вы смотрели на них.

– Ах да, – проронил Пул. Вот что это такое. Теперь он разглядел, что приклеенные к черной ткани пурпурные шарики и впрямь напоминали виноградную гроздь. – Как мило!

– Всем они нравились. Когда у моего мужа была церковь, некоторые прихожане покупали мои виноградные гроздья. И все всегда говорили, что они красивые. То, как они ловят свет.

– И правда красиво, – похвалил Пул.

– А как вы их делаете? – поинтересовалась Мэгги.

На этот раз на лице Хельги появилась искренняя, почти деликатная улыбка, словно она сознавала, что так гордиться своими гроздьями несколько нескромно.

– Вы и сами без труда справитесь с этим, – ответила она и наконец присела на скамеечку для ног. – Нужна сковорода. И масло. Масло я использую только «Вессон». Сливочное брызгается. И может вспыхнуть. Мой муж буквально все готовил на сливочном масле, но вы же понимаете, у него был свой подход к мясу. Так вот, милочка, используйте масло «Вессон», и ваши шарики всегда будут трескаться внутри именно так, как надо. Люди, особенно в наше время, не понимают, как так получается. Просто все надо делать правильно.

– Значит, вы прожариваете мраморные шарики, – сказала Мэгги.

– Да, так вот. Сковородка и масло «Вессон». И непременно огонь поменьше – так они все потрескаются одинаково, а это главное. Затем вываливаете их из сковороды и – под холодную воду на секунду или две. Это их как бы закаляет, что ли, а когда остынут, приклеиваешь каждый на ткань: капелька клея – и вся недолга. – Она лучезарно улыбнулась Мэгги: словно весь свет сконцентрировался в центре ее некрасивого тяжелого лица. – Во… веки… веков. Как Слово Божье. На каждую гроздь надо брать двадцать четыре мраморных шарика. Чтобы вышли прямо как живые. А то и… лучше, чем живые, в некотором смысле.

– И все одинаковые, – поддакнула Мэгги.

– Все как один! В этом-то и вся прелесть. С мальчиками-то, знаете ли, трудно чего-то добиться с первого раза. Вы можете делать, что хотите, но они все равно будут кочевряжиться, сопротивляться, – на мгновение лицо Хельги закрылось, и его центр, казалось, потускнел. – Ничто в жизни не происходит так, как этого ждешь ты, даже у христиан. Ты ведь христианка, девочка?

Мэгги моргнула и ответила, да, конечно.

– Эти мужчины тоже прикидываются христианами, да только меня не обманешь. Я чую запашок пива от них. Добрый христианин не пьет пива. Мой Карл в жизни капли спиртного не брал в рот, и Мэнни тоже. По крайней мере, пока не ушел на службу, – она сверкнула глазами на Майкла так, словно возлагала на него личную ответственность за промахи ее сына. – И никогда не водился с безнравственными женщинами. Это мы в него вбили. Он был хорошим мальчиком, настолько хорошим, насколько мы смогли его воспитать. Учитывая, как и откуда он появился, – еще один угрюмый взгляд на Пула, будто он все знал и об этом. – Мы приучили этого мальчика к работе, и он работал до того самого дня, когда его забрала армия. Школа есть школа, говорили мы ему, но твоя работа – это твоя жизнь. Работа мясником пришла от Бога, но школьные занятия придумал человек, как чтение любых книг, за исключением одной.

– Мэнни рос счастливым ребенком?

– О счастье печется дьявол, – ответила она, и тот странный слабый свет снова загорелся в ее лице и глазах. – Как по-вашему, Карла заботили такие вещи? Или меня? Вот какие вопросы задавали другие. А теперь скажите мне кое-что, доктор Пул, и я рассчитываю услышать от вас правду. Пил ли этот мальчик спиртное там, на службе? Путался ли с непотребными женщинами? Потому что из вашего ответа я узнаю, каким человеком он был и что за человек вы сами. Мраморные шарики с изъяном обжариваются неправильно, о да. Мрамор с изъяном в огне рассыпается на куски. Такой, с изъяном, была его мать. Теперь скажите мне, ответьте на мой вопрос или можете уходить из моего дома. Я впустила вас, вы не полицейский и не судья. И мои разумения ничуть не хуже ваших, если только не намного лучше.

– Конечно, – ответил Пул. – Нет, я не помню, чтобы ваш сын когда-нибудь употреблял алкоголь. И он остался… тем, кого вы назвали бы целомудренным.

– О да, это так. Я знаю лишь одно. Мэнни остался целомудренным. В том смысле, какой я вкладываю в слово «целомудренный», – добавила она, метнув ледяной взгляд, вонзившийся, как почудилось Пулу, прямо ему в сердце.

«Знала ли она об этом, – подумал Пул, – до того, как я рассказал ей, и если знала, то почему спросила?»

– Мы хотели рассказать вам кое-что о вашем сыне, – сказал он, и понял, как неуклюже прозвучали неудачно подобранные слова.

– Рассказывайте, – проговорила женщина и вновь воспользовалась особой внутренней силой, чтобы изменить и свое лицо, и атмосферу в комнате. Она как будто неслышно вздохнула, и, казалось, потяжелели ее грузное тело и сам воздух, будто наполнившись тоскливым и нетерпеливым ожиданием. – Коли есть что рассказать – так расскажите.

– Мы оторвали вас от работы, миссис Денглер? – спросила Мэгги.

Проблеск удовлетворения на лице Хельги:

– Плиту я выключила. Работа подождет. У меня гости. Вот что я вам скажу. В его воспитание мы вложили куда больше, чем это сделал бы кто другой, и некоторым было вообще наплевать, что мы делали или чего не делали. И не стоит верить тому, что рассказывают другие. Мир Маффин-стрит реален и ничем не отличается от остального мира. А теперь рассказывайте.

– Миссис Денглер, – начал Тим. – Ваш сын был замечательным человеком. Под огнем он был героем. Более того, он был сострадательным, а также находчивым и изобретательным…

– Да ведь вы перевернули все с ног на голову! – перебила она его. – Ну и ну! Все наоборот! «Изобретательным»? Вы имеете в виду, гораздым на выдумки? Разве же это не одна из первопричин главной беды? Разве его отдали бы под трибунал, если бы он ничего не выдумал?

– Я бы никогда не стал оправдывать то, что его отдали под трибунал, – сказал Тим. – Но также не думаю, что и вы можете обвинить его в этом.

– Свои фантазии надо держать в узде! Этому надо положить конец. Вот и все, что я знаю об этом. И Карл это знал до самой своей кончины, – как будто разволновавшись, Хельга повернулась и опустила взгляд на ряды одинаковых виноградных гроздей с одинаковыми световыми вспышками в каждой ягодке. – Ну, хорошо, рассказывайте. Вы же для этого проделали такой путь.

Андерхилл рассказал о Драконовой долине, и истории, которые успокоили Джорджа Спитальны, поначалу оставили Хельгу равнодушной, а затем как будто причинили ей страдания. В белизну ее лица прокрался румянец, глаза ее встретились с глазами Пула, и он понял, что не от горя покраснела она, но от гнева.

«Пожалуй, достаточно для богов повествования», – подумал Майкл.

– Поведение Мэнни мне кажется, мягко говоря, из ряда вон выходящим, он насмехался над своим офицером. Это в корне неправильно, своего командира надо уважать.

– Да вся ситуация была, мягко говоря, из ряда вон, – сказал Андерхилл.

– Так люди говорят всегда, когда пытаются себя оправдать. Где бы ни находился мальчик, он должен вести себя так, как если бы он дома, на Маффин-стрит. Гордыня – большой грех. Мы бы его наказали.

Пул почти физически ощутил гнев и боль Тима, даже несмотря на то, что между ними сидела Мэгги.

– Миссис Денглер, – подала голос Мэгги. – Вы только что сказали, что Мэнни был хорошим мальчиком, учитывая, как он попал к вам.

Хельга подняла голову, став похожей на животное, принюхивающееся к ветру. Круглые стекла очков не скрыли светившееся в глазах удовольствие.

– Маленькие девочки умеют слушать, не так ли?

– Вы ведь не имели в виду Маффин-стрит, да?

– Мэнни родом не с Маффин-стрит. Так-то.

Мэгги ждала, что женщина скажет дальше, и Пул гадал, что за место она назовет. Марс? Россия? Небеса?

– Мэнни родом из сточной канавы, – продолжила миссис Денглер. – Мы вытащили мальчика оттуда и дали ему дом. Мы дали ему имя. Дали нашу религию. Мы кормили его и одевали. Похоже это на заботу дурных людей? Как по-вашему, дурные люди сделали бы больше для брошенного маленького мальчика?

– Вы усыновили его?

Андерхилл сидел, откинувшись спиной на жесткий пластик диванной спинки, напряженно вглядываясь в лицо Хельги Денглер.

– Мы усыновили брошенное дитя и дали ему новую жизнь. Думаете, у его матери могли быть волосы такого цвета? Неужто вы настолько глупы? Карл тоже был блондином, прежде чем поседел: он напоминал Ангела Господня со своей соломенной шевелюрой и волнистой пышной бородой. Погодите-ка! Я сейчас покажу вам.

Она резко встала, едва ли не вскочила, на ноги, обвела всех троих пронизывающим взглядом и поспешила из комнаты. Все напоминало гротескную встречу с родителями Спитальны.

– Мэнни тебе говорил когда-нибудь, что его усыновили? – спросил Пул.

Тим покачал головой.

– Мануэль Ороско Денглер, – проговорила Мэгги. – Вы могли бы и догадаться, что с именем что-то не так.

– Мы никогда так его не называли, – сказал Пул.

Миссис Денглер открыла дверь, впустив вместе с собой запах отсыревшего дерева. Она сжимала в руках старенький фотоальбом в обложке из прессованного картона, тисненного под кожу. Углы и края обложки обтрепались, обнажив серые края слоев спрессованной бумаги. Она подошла к сидевшим на диване, едва сдерживая нетерпение, приоткрыв рот, как обиженный обвиняемый перед судьей.

– Теперь вы видите моего Карла, – проговорила она, раскрыв альбом на первой странице и повернув его к ним.

Большая фотография занимала почти всю страницу. Ее будто сделали как минимум сто лет назад. В объектив камеры пристально смотрел высокий мужчина с гладкими прямыми светлыми волосами, зачесанными за уши, и бледной неухоженной бородой. Он был худ, но широкоплеч, темный костюм висел на нем, как мешок. Он выглядел каким-то забитым, затравленным, напряженным. Природа религии этого человека поднималась от фотографии, словно пар. Если глаза его жены смотрели сквозь вас в другой мир, отметая все, что находилось между ним и ею, то взгляд Карла был устремлен прямиком в ад, заодно осуждая и обрекая на него и вас.

– Карл был святым, – рассказывала Хельга. – Избранным! Это видно с первого взгляда. Мой Карл не был ленив. Это тоже видно. Он не был слабым. Никогда не пренебрегал своими обязанностями, даже когда обязанности требовали стоять на углу улицы в мороз. Благая весть не ждет хорошей погоды, людям нужен жесткий, преданный человек, чтобы донести ее, и вот таким человеком был мой Карл. Мы понимали, что нам понадобится помощь: мы же все со временем стареем. Но нам и в голову не приходило, что с нами случится!

Она почти задыхалась, тараща глаза за круглыми стеклами очков. Вновь у Пула возникла мысль, будто ее тело обретает плотность, вбирая в себя весь воздух в комнате, а вместе с ним и все, что когда-либо было или когда-либо будет истинным или добродетельным, оставляя их в заблуждении на веки вечные.

– Кто же были его родители? – услышал вопрос Андерхилла Пул и понял, что она неверно истолкует его вопрос.

– Прекрасные люди. У кого мог быть такой сын? Сильные люди. Отец Карла тоже был мясником, он научил сына своему ремеслу, а Карл научил ремеслу Мэнни, чтобы тот мог работать на нас, пока мы заняты делом Божьим. Мы подняли его из грязи и подарили ему жизнь вечную, вот так-то. А он должен был работать на нас и обеспечивать нашу старость.

– Совершенно верно, – сказал Андерхилл, слегка наклоняясь вперед, чтобы взглянуть на Майкла. – Мы также хотели бы узнать хоть что-то о родителях вашего сына.

Миссис Денглер захлопнула альбом с фотографиями и опустила его на колени. Картон пропитался запахом плесени, и на мгновение в комнате вновь повеяло затхлостью.

– Не было у него родителей! – она сверкнула глазами, не скрывая самодовольства. – В том смысле, какие бывают у нормальных людей. Не так, как это было у Карла и у меня. Мэнни рожден вне брака. Его мать, Росита, торговала своим телом. Она была из тех женщин. Она родила мальчика в больнице «Маунт-Синай» и бросила его там, просто взяла и ушла, нате вам. А младенец подхватил вирусную инфекцию, едва не умер. Многие тогда умерли, а он разве умер? Мой муж и я молились за него, и он не умер. Сама Росита Ороско умерла спустя несколько недель. Ее забили до смерти. Кто, по-вашему? Отец мальчика? Мэнни был испанцем только по материнской линии – во всяком случае, так всегда думали мы с Карлом. Так что вы, надеюсь, поняли, что я имею в виду: не было у него ни матери, ни отца.

– Случайно не был ли отец Мэнни одним из клиентов его матери? – спросил Андерхилл.

– Об этом мы даже не думали.

– Но вы сказали, что вряд ли его отец был испанцем… латиноамериканцем.

– Ну… – Хельга Денглер чуть сдвинулась на низенькой скамеечке, изменилось и выражение ее глаз. – Было в нем и кое-что хорошее, дабы хоть как-то уравновесить дурное.

– Как вы пришли к решению усыновить его?

– Карл узнал о бедном мальчике.

– Как он узнал? Вы обращались в опекунские учреждения?

– Конечно, нет. Я думаю, к нему приходила та женщина. Росита Ороско. Благодаря церковной деятельности моего мужа к нам приходило много несчастных заблудших, умолявших о спасении их душ.

– Вы видели Роситу на проповедях вашего мужа? – спросил Андерхилл.

Хельга как будто покрепче уперлась обеими ступнями в пол и уставилась на Тима. Казалось, она дышит сквозь кожу. В течение нестерпимой паузы никто не проронил и звука.

– Я вовсе не хотел обидеть вас, миссис Денглер, – наконец проговорил Андерхилл.

– На наши проповеди приходили белые люди, – медленно и ровно проговорила она низким голосом. – Порой бывали католики. Но все они были достойные люди. Поляки. Но они могут быть такими же добропорядочными, как и все остальные.

– Понимаю, – сказал Андерхилл. – Мать Мэнни на своих службах вы не видели никогда.

– У Мэнни не было матери, – повторила она все тем же ровным, размеренным голосом. – Ни матери, ни отца.

Андерхилл поинтересовался, арестовала ли полиция человека, до смерти забившего Роситу Ороско.

Хельга очень медленно покачала головой, как ребенок, который клянется никогда не выдавать секрет:

– Никому не было дела до того, кто это сделал, учитывая, кем была та женщина, и все такое. Тому, кто это сотворил, все равно суждено предстать перед Господом. Он – наш высший суд во веки вечные.

С пронзительной ясностью галлюцинации Пул вспомнил камеры пыток в Садах Тигрового бальзама, искаженные получеловеческие фигуры, преклонившие колени пред властным судией.

– Значит, его так и не нашли.

– Не припоминаю.

– А ваш муж не проявил интереса к этому делу?

– Разумеется, нет, – сказала она. – Мы и так сделали все, что могли.

Она прикрыла глаза, и Пул решил сменить тему вопросов:

– Когда умер ваш муж, миссис Денглер?

Глаза ее открылись и сверкнули на него:

– Мой муж умер в тысяча девятьсот шестидесятом году.

– И тогда же вы закрыли мясную лавку и церковь?

Странный, пугающий внутренний свет вновь отразился на ее лице:

– Немногим раньше. Мэнни был слишком молод, чтобы продолжить дело мясника.

«Как вы умудрились не понять? – едва не спросил ее Пул. – Как могли вы не увидеть, каким подарком был тот мальчик для вас, вне зависимости от того, как он к вам попал?»

– У Мэнни не было друзей, – продолжила она, говоря почти так, будто услышала мысли Пула. Его внутренний слух уловил прозвеневшую в голосе Хельги эмоцию, и лишь после следующей ее фразы он определил эту эмоцию как гордость. – У мальчика было много дел – так он помогал Карлу. Мы старались делать так, чтобы он был все время занят, детей надо приучать к выполнению своих обязанностей. Да-да, своих обязанностей, поскольку только так они научатся жизни. Когда Карл был мальчиком, у него не было друзей. Я держала Мэнни подальше от других мальчиков и воспитывала его так, как мы считали правильным. А когда он вел себя плохо, мы поступали так, как учит Писание, – она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Мэгги. – Нам надо было выбить из него мать. Вот так. Да… Мы могли бы изменить ему имя, знаете ли. Дать мальчику законное немецкое имя. Но он должен был знать, что он наполовину Мануэль Ороско, даже если другая половина его фамилии станет Денглер. А Мануэля Ороско нужно было приручить и заковать в цепи. Кто бы что ни говорил. Вы делаете это из любви и из чувства долга. Позвольте мне показать вам, какие плоды это принесло. Вот, взгляните.

Она принялась перелистывать страницы старого альбома, рассматривая их с восторженным и в то же время абстрагированным выражением на лице. Пул с интересом бы поглядел на все фотографии в этом альбоме. С того места, где он сидел, ему казалось, что он мельком видит костры и большие флаги, но на самом деле – лишь нечеткие фрагменты снимков.

– Вот, – сказала она. – Нашла. Смотрите. Мальчик, занятый мужской работой.

Она показала газетную вырезку, хранимую за прозрачным листом так же, как ее мебель хранилась под пластиковыми чехлами.

«„Милуоки Джорнал“, 20 сентября 1958 года», – гласила надпись чернилами в верхней части страницы. Под фотографией – напечатанная сопроводительная подпись: «Мальчик-мясник: восьмилетний Мэнни Денглер помогает в папином магазине на Маффин-стрит. Он самостоятельно разделывает оленью тушу! Это можно расценивать как настоящий рекорд».

А между двумя надписями, на полстраницы старого альбома, помещалась фотография маленького черноволосого мальчика, стоящего лицом к камере в окровавленном фартуке, настолько большом, что дважды обвивал его, завернув, как оболочка сосиску. В своей поднятой правой худенькой детской руке он держал огромный тесак. Фотограф попросил его подержать тесак, потому что инструмент слишком велик как для его руки, так и для предстоящей работы с тушей, аккуратно разложенной перед ним, – обезглавленного туловища оленя, с которого содрали шкуру и аккуратно разрезали на три части: плечи, длинная изящная грудина, изогнутые бока, широкие влажные бедра, напоминающие женские. У маленького мальчика было лицо Денглера, и на нем – пронзительное выражение, в котором смешивались тихонравная слащавость и неуверенность.

– Из него мог выйти прок, – сказала мать Денглера. – Вот доказательство. Самый маленький мальчик в штате Висконсин в одиночку разделывает оленя, – ее лицо на мгновение осветилось радостью, и Пул подумал, переживает ли она горе сейчас или просто вспоминает о своем горе. У него же было такое чувство, будто он глотал огонь.

– Позволь они остаться мальчику дома вместо того, чтобы забрать его в армию воевать там вместе с вами против… – леденящий взгляд на Мэгги. – Если бы не это, он мог бы сейчас работать в нашей лавке, а я могла бы иметь заслуженную старость. Вместо вот этого. Нищенского существования. Правительство украло у меня сына. Разве они не знали, чего ради мы взяли его к себе?

Сейчас она презирала их всех. Румянец окрасил ее лицо и в следующее мгновение исчез, словно оптическая иллюзия.

– После всего того, что они понарассказывали, – Хельга говорила по большей части для себя самой. – О, в этом-то вся прелесть! После того, что они сказали, стало ясно: это они убили его.

– Что же они сказали? – спросил Пул.

Он похолодел от взгляда, который она буквально метнула в него.

Пул встал и почувствовал, что у него дрожат колени. И огонь, что он проглотил, все еще обжигал ему горло.

Прежде чем Пул смог заговорить, Андерхилл попросил разрешения заглянуть в комнату мальчика.

Старая женщина поднялась на ноги.

– Они украли у меня сына, – повторила она, все еще недобро глядя на Мэгги. – Они оболгали нас.

– Армия лгала, когда призвала Мэнни? – спросил Пул.

Полный презрения и озарения, взгляд Хельги переполз на него.

– Не в одной лишь армии было дело, – сказала она.

– Комната Мэнни? – напомнил Андерхилл старой женщине, вокруг которой словно клубилось морозное искрящееся облако.

– Да, конечно, – сказала она, на самом деле улыбаясь. – Вам покажу. Никому другому не позволила бы. Ступайте за мной.

Она развернулась и, тяжело ступая, вышла из комнаты. Пул представил, как из центра своих паутин в уголки убегают пауки, как удирают в норы крысы, когда шаги хозяйки приближаются к ним.

– Мы, стало быть, идем наверх, – сообщила она и повела их в прихожую и к лестнице. Запах плесени и древесной гнили ощущался здесь гораздо сильнее. Скрипела каждая ступенька лестницы, а от головок гвоздей, крепивших линолеум к ступеням, расплывались неровные коричневые пятна ржавчины.

– У мальчика была своя комната, у него было все самое лучшее, – рассказывала она. – Совсем недалеко от нас, по коридору. Мы могли поселить его в подвале, а могли и на задах мясной лавки. Но ребенок должен жить рядом с родителями – там ему место. Уж это я точно знаю: рядом с родителями. Как говорят, яблочко от яблоньки. И Карл мог видеть мальчика в любое время. Каждого здорового ребенка надо не только наказывать, но и хвалить.

Скат крыши понижал потолок коридора, и Пулу с Андерхиллом пришлось пригибаться. В самом конце узкого коридора из единственного оконца, серого от пыли и водяных знаков потеков, открывался вид на телефонные линии, покрытые длинными снежными шапочками.

– А вот и комната Мэнни, – объявила Хельга и стала у двери, как экскурсовод в музее, когда они вошли.

И попали словно в чуланчик или стенной шкаф – комнатенку футов, наверное, восемь на десять. Пул потянулся к выключателю и щелкнул им, но свет не зажегся. Затем он увидел свисающий с потолка провод с пустым патроном. Заколоченное досками два на четыре дюйма окно выглядело как прямоугольная деревянная коробка. На какую-то секунду у Пула мелькнула безумная мысль о том, что вот сейчас мать Денглера захлопнет дверь, заперев их троих в этой клетушке без окон, – и тогда они действительно окажутся в детстве Денглера. Но Хельга Денглер застыла у открытой двери, опустив глаза, поджав губы, безучастная к тому, что они видели и что думали.

С тех пор как Денглер покинул комнату, в ней мало что изменилось. Узкая кровать, накрытая армейским одеялом. Детский столик у стены, рядом с ним – детский книжный шкаф с выстроившимися на полках немногочисленными книгами. Пул склонился над ними и удивленно хмыкнул. На верхней полке стояли «Бабар» и «Король Бабар» в красных переплетах, точно такие же, как те, что остались лежать в багажнике его машины. Мэгги подошла к нему и тихонько охнула, когда увидела книги.

– Читать мальчику мы не мешали, не подумайте о нас плохо, – сказала миссис Денглер.

На полках была представлена своеобразная диаграмма предпочтений Мэнни: от «Сказок братьев Гримм» и «Бабара» до Роберта Хайнлайна и Айзека Азимова. «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна». Рядом с этими книгами пристроилась игрушечная машинка, где-то потерявшая два колеса, – ее краска почти вся облезла от частого использования. Книги о фоссилиях, птицах и змеях. Несколько религиозных трактатов и карманная Библия.

– Бывало, он проводил здесь день-деньской, когда мы позволяли, – рассказывала Хельга. – Ленивым он был. Или, скорее, стал бы таковым, если бы мы допустили это.

Комната-клетушка показалась Пулу невыносимо клаустрофобной. Ему вдруг захотелось обнять маленького мальчика, укрывшегося в этой конуре без окон, утешить его, сказать, что он вовсе не плохой, не ленивый, не обреченный.

– Мой сын тоже любил Бабара, – сказал он.

– Ничто не заменит Писания, – отчеканила Хельга. – Впрочем, нетрудно догадаться, откуда это все взялось, – в ответ на вопросительный взгляд Пула она сказала: – Его мать. Это она купила книжки про слонов. Хотя, скорее всего, стащила откуда-нибудь. Как будто ребенку под силу одолеть такую толстую книгу. Они лежали у нее там, в больнице, а когда она сбежала, оставила их с младенцем. Я тогда сказала: «Выбросьте их, это такая же грязь, нечисть, нечисть, как и все там, откуда пришла она сама», но Карл сказал: «Нет, пусть у мальчика останется хоть что-то от его родной матери».«Неродной матери! – сказала я. – Кислое вскорости испортит сладкое», но того хотел Карл, так мы и поступили. Карл знал, что похожие книжки пропали из ящика в церкви, в котором валялся всякий хлам, но то были другие экземпляры.

«А она вообще видит ли меня сейчас, – подумал Пул, – или у нее перед глазами только эти мраморные шарики, готовые дать трещины на раскаленной сковороде и затем быть склеенными в бесконечные повторения одного и того же узора?» Затем он понял: она не войдет в комнату. Ей очень хотелось бы войти и вытащить их оттуда, но ноги не несли тело внутрь, ноги отказывались переступить через порог.

– …все листал, смотрел и смотрел в эти книжки, мальчик-то. «Что ты там ищешь, ничего там не найдешь», – твердила я ему. – Неразумие одно. Слоны не придут тебе на помощь, говорила я. Это все вздор, мусор, который в конечном итоге оказывается в сточной канаве. Вот что я ему говорила. И он понимал, о чем я. О да, он знал.

– Пожалуй, нам пора уходить, – сказал Андерхилл.

Мэгги пробормотала что-то – Пул не расслышал, до него только сейчас дошло, что он все еще смотрит на Хельгу Денглер, стоявшую лицом к нему, но видевшую перед собой лишь то, что видела она одна.

– Он был всего лишь маленьким кукушонком, которого мы взяли к себе, – продолжила она, – принесли в наше гнездо. Мы были благочестивыми людьми, мы поделились с мальчиком тем, что имели, дали ему собственную комнату, хорошо кормили и заботились… А он обратил все в пепел. – Она отступила в сторону, давая гостям выйти из комнаты сына, а затем обвела их взглядом и сказала: – Он ведь тоже кончил дни свои в канаве, не так ли? Как и его мать, да? Карл всегда был слишком добр.

Они спустились по лестнице.

– Что ж, теперь ступайте, – проговорила она и прошаркала мимо них к входной двери.

Ледяной воздух гулял по коридору, пока они застегивали свои пальто. Когда Хельга улыбнулась, ее белые щеки сдвинулись, словно посыпанные мукой плиты.

– Мне бы хотелось поговорить с вами подольше, но я должна вернуться к работе. Поберегите себя, застегнитесь хорошенько, как следует.

Они вышли на свежий морозный воздух.

– Прощайте, – мягко проговорила она с порога, когда они начали спускаться с крыльца. – Прощайте-прощайте. Да. Прощайте.

Когда они вернулись в машину, Мэгги пожаловалась, что ей нехорошо и она хотела бы вернуться в «Пфорцхаймер» и прилечь, а Майкл с Тимом пусть идут без нее в бар «Горошек» на встречу с другом Спитальны.

– Мне нужно время, чтобы прийти в себя, – сказала она, и Пул догадался, что она имела в виду.

– Вот значит, как рос Денглер, – сказал Андерхилл, пока они ехали на север по скованным морозом улицам.

– Родители купили его, – сказала Мэгги. – Чтобы вырастить из него себе раба. Из бедного маленького мальчика с его книжками про Бабара.

– А на кого она все время пеняла – какие-то «они»?.. Которые лгали? Она так ничего толком не объяснила.

– Чует мое сердце, я еще пожалею об этом, – проговорил Андерхилл. – Но после того, как мы отвезем в отель Мэгги, я бы хотел, чтобы ты подбросил меня до главного отделения библиотеки Милуоки. Оно, наверное, где-то в центре, недалеко от нашего отеля. Хочу поискать кое-что в местных газетах. Эта женщина так и не объяснила очень многого.

За пятнадцать минут до встречи Пул припарковался на забитой машинами стоянке возле бара «Горошек»: длинное приземистое здание с двускатной остроконечной крышей выглядело так, будто его стены следовало плотно увить плющом и поставить в немецком лесу, а не на этой мрачной улочке, круто уходящей вниз, в темноту Долины. Над головой гудел от проходящего транспорта длинный мост – они втроем проезжали по нему по пути к дому Спитальны. Низкие круглобокие, цвета свинца облака, казавшиеся крепкими, как броня линкора, неподвижно висели в воздухе, а на верхушках колонн трепетали ярко-красные языки пламени. Неоновые вывески в маленьких боковых окнах таверны звали отведать пива.

Майкл толкнул дверь и вошел в длинный, наполненный сизоватым дымком сигарет и громом рок-музыки зал. Работяги в рабочей одежде и кепках уже заняли свои посты у барной стойки, выстроившись в два ряда. Белокурая официантка в узеньких джинсах и жилете-пуховике разносила на блюде по столикам кувшины с пивом и миски с попкорном. Вдоль стен тянулись кабинки, большинство их пустовало. Пол покрывал ковер из опилок, попкорна, арахисовой скорлупы. «Горошек» был баром рабочего люда, а не пуританской местной пивной со слишком ярким светом и слезливой музыкой. Большинство из сидевших здесь ровесников Пула побывали во Вьетнаме – в этом городе не давали отсрочку за учебу в колледже. Первые несколько минут в «Горошке» Пул чувствовал себя как дома – впервые с момента приезда на Средний Запад.

Ему удалось протиснуться к свободному стулу в дальнем конце стойки.

– «Пфорцхаймер», – сказал он бармену. – Я должен встретиться тут с Маком Симроу. Он уже пришел?

– Да рановато еще для Мака, – ответил бармен. – Займите кабинку, я скажу ему, что вы здесь.

Пул занял кабинку и сел лицом ко входу. Через пятнадцать минут в дверь вошел огромный бородач в лопающемся по швам пуховике и армейской панаме. Здоровяк повел внимательным взглядом по ряду кабинок, и Пул сразу понял, что это Мак Симроу. Наконец гигант отыскал глазами Пула и широко улыбнулся, сверкнув зубами из зарослей бороды. Пул встал. Шагающий к нему через зал человек близок по духу, озадачен и открыт для всего, – все это прочитал Пул по его лицу. Подойдя, Симроу взял его за руку и пробасил без пауз:

– Вы, наверное, доктор Пул, давайте-ка возьмем кувшинчик и немного облегчим жизнь Дженни, что тут скажешь, это пойло в любом случае лучше всего пить из бочки…

А потом они сидели в кабинке друг против друга с кувшином пива и миской попкорна между ними. После посещения дома Денглеров Майкл заметил, что стал особенно восприимчивым к запахам, а от Мака Симроу веяло, наверное, неразбавленным дыханием Долины: машинным маслом и металлической стружкой. Должно быть, так же пахло и в утробе одного из тех свинцовых облаков застывшего дыма. Симроу работал слесарем в компании «Дукс», производившей шарикоподшипники и детали двигателей, и обычно заглядывал сюда после рабочей смены.

– Вы меня прямо ошарашили, – сказал Симроу, – когда начали расспрашивать о Вике Спитальны и все такое. Я столько всякого навспоминал…

– Надеюсь, вы не против поговорить обо всем этом побольше?

– Ну а зачем я здесь. Вы говорили еще с кем-нибудь?

– С его родителями.

– И как? Не было вестей от него?

Пул покачал головой.

– Когда с Виком все закрутилось, Джордж совсем слетел с катушек. Стал слишком закладывать за воротник, да еще, как говорили, и на работе. Частенько ввязывался в драки. «Глэкс» отправили его на месяц в отпуск. Тогда-то он и открыл для себя Джорджа Уоллеса во всем его величии. Он начал выполнять для Уоллеса кое-какую работу, и это помогло ему взяться за ум. Джордж до сих пор не желает слышать и слова против Уоллеса… А с кем еще вы говорили? С Дебби Мацик? Или как сейчас ее фамилия – Туса?

– Да, и с ней.

– Славная крошка. Она всегда нравилась мне.

– А Виктор? Он тоже нравился вам?

Симроу подался вперед, и Пулу бросилось в глаза, какие у него мощные предплечья и огромная голова:

– Знаешь, я вот все думаю: к чему все это? Я не против пообщаться с тобой, приятель, совсем нет, но для начала хотелось бы знать предысторию. Вы с Виком служили в одном взводе?

– Да, все время.

– Драконова долина? Я-Тук?

– На каждом этапе.

– Ты сейчас на гражданке?

– Я врач. Детский врач, работаю в пригороде Нью-Йорка.

– Детский врач, – расплылся в улыбке Симроу: ему понравился ответ. – Не коп, не из оперативно-розыскного отдела или Военной полиции, не из треклятого ЦРУ – просто врач.

– Просто врач.

Симроу продолжал ухмыляться.

– Просто да не просто, что-то ведь есть, а? Ты считаешь, что этот человек жив. И ты хочешь найти его, так?

– Очень хочу найти.

– Он либо должен тебе кучу денег, либо ты услышал что-то этакое об этом парне… что-то очень плохое. Он, наверное, ввязался во что-то, и ты хочешь его остановить.

– Вроде того.

– Значит, Вик все-таки жив. Мать честная!..

– Многие дезертировавшие из армии по-прежнему живы. Для того, собственно, они и дезертировали.

– Понятно, – сказал Симроу. – Никто из тех, кто ушел на эту войну, не вернулся прежним. Ты, типа, думаешь, что знаешь, как далеко может зайти тот или другой, а может, и не знаешь. Может, никогда и не узнаешь, – одним глотком он осушил едва ли не полкружки. – Расскажу-ка я тебе, как мы с Виком познакомились. В школе «Руфус Кинг» я был кем-то вроде недоделанного бандюгана. У меня был здоровенный «харлей», высокие башмаки, злые татухи (они сохранились, но я их прячу), и я строил из себя крутого парня. Мне в голову не приходило, что можно занять себя чем-то другим. По сути, хулиганом-то я вовсе не был, просто мне нравилось гонять на том большом старом байке. Как бы там ни было, Вик стал крутиться возле меня. Наверное, думал, что вся эта байкерская фишка – хрен знает как круто. Отвязаться от него мне никак не удавалось, и через некоторое время я плюнул и перестал даже пытаться.

Пул вспомнил Ортегу, единственного близкого друга Виктора Спитальны во взводе и бывшего вожака банды байкеров «Дьявольские жеребцы»: Спитальны просто перенес свою привязанность к Симроу на Ортегу.

– Прошло немного времени, и он мне вроде как начал нравиться. Я думал, пацаненок забитый какой-то, папаша гнобит его, дышит в шею. Я попытался дать ему совет. Типа, ты, мелкий ушлепок, должен позаботиться о себе сам, говорил я ему. Даже пробовал уговорить его оставить в покое Мэнни Денглера, потому что тот уж точно был в дерьме по уши каждый божий день. Это я к тому, что я заботился об этом мальце!

– Сегодня днем я встречался с его матерью.

Симроу покачал лохматой головой:

– А мне ни разу не довелось. Но вот его папаша – Карл – о, приятель, это что-то с чем-то! Вон там, на улице, на тех углах, каждое утро, каждый вечер вопил в свой маленький мегафон: мелкий Мэнни что-то напевает, гимны или еще какое дерьмо, тужится во всю мочь, а потом тянет руку со шляпой. А старик надевал на него наручники прямо там, на улице. Это, я тебе скажу, было настоящее шоу! В общем, сразу после того, как я бросил школу, Вик тоже завязал с учебой. Я пытался уговорить его вернуться, но он – ни в какую. Я-то знал, что не поеду отсюда никуда, мне светит Долина, но сначала хотел нацепить форму и стать героем с М-16, внести, так сказать, свой вклад. Ты ж понимаешь. Сам побывал там – знаешь, как все было. Я видел, как хороших парней косило и рвало на части – ни за что ни про что. Меня самого там поломало будь здоров.

Симроу служил в роте «Браво» четвертого батальона 21-го пехотного полка Американской дивизии и провел год, сражаясь при 120-градусной[135] жаре в долине Хьеп-Дуэ; был дважды ранен.

– Там, в районе боевых, удавалось общаться с Виком?

– Обменялись парой писем, собирались как-нибудь встретиться, но так и не сложилось.

– А после того, как он дезертировал, писем от него не было?

– Так и знал, что спросишь об этом. И я должен вылить это пиво тебе на голову, детский доктор, потому что я уже сказал тебе, что никогда и ничего не слышал от него. Наверное, просто решил отрезать себя от всех и вся.

– Как думаешь, что с ним стряслось?

Симроу повозил свою кружку по лужам на мокром столе. Он поднял взгляд на Пула, будто проверяя правильность своей мысли, затем вновь опустил глаза на кружку.

– С таким же успехом я могу задать тебе тот же самый вопрос. Но я скажу, доктор, что думаю на этот счет. А думаю я, что он оставался в живых от силы месяц. Я думаю, у него закончились деньги, и он попытался ввязаться в какую-то авантюру, чтобы раздобыть их, но сообщник убил его. Потому что это именно то, в чем был хорош Виктор Спитальны. А хорош он был в том, чтобы облажаться. Не думаю, что он протянул больше шести недель с того момента, как вышел из игры и стал сам себе хозяином. По крайней мере, я так не думал, пока не нарисовался ты.

– Думаешь, это он убил Денглера?

– Черта с два, – сказал Симроу, вскинув голову и остро глянув на Пула. – А ты?

– Боюсь, что да.

Поколебавшись, он открыл было рот что-то сказать, но тут в баре поднялся шум, и оба они повернулись посмотреть, что его вызвало. Группа молодых людей в возрасте от двадцати до тридцати лет окружила пожилого мужчину с вьющимися волосами и пухлым блаженным лицом.

– Коб, – орали они. – Ну-ка давай, давай, Коб!

– Посмотрим-ка, – сказал Симроу.

Молодые люди столпились вокруг того, кого называли Кобом, давали несильные тычки в плечо, шептали ему что-то на ухо. Пул уловил какой-то горьковатый, очень знакомый запах – кордит[136]? напалм? Ни то ни другое, но запах явно из того мира.

– Коб! – подзуживали они. – Ну, давай, ты, чмошник!

Тот, кого звали Кобом, глупо улыбался и пригибал голову, довольный тем, что стал объектом столь пристального внимания. Внешним видом он напоминал уборщика, «толкателя половой щетки» в компании «Глэкс», «Дукс» или «Флюгельхорн Бразерс». Его кожа имела странный сероватый оттенок, а в кудряшках волос застряли какие-то стружки, напоминавшие карандашные очистки.

– Давай, дебил! Сделай это, Коб! – не унималась толпа.

– Кое-кто из этих парней, – пояснил Симроу, перегнувшись через стол, – утверждают, что однажды видели, как Коб оторвался от пола на полтора фута и запросто висел так секунд тридцать-сорок.

Пул с сомнением посмотрел на Симроу и услышал громкий металлический звук, похожий на серию частых выхлопов в карбюраторе или очередь из пулемета: «Тра-та-та-та!», совершенно не похожий на звук, который мог бы издать человек. Он быстро перевел взгляд в сторону как раз вовремя, чтобы увидеть торпедообразный лист пламени длиной в четыре фута, выстреливший к центру бара и как бы втянувшийся обратно в точку, откуда вылетел. Кордито-напалмовая вонь стала заметно сильнее, а затем исчезла.

– Неплохо очищает воздух, да? – заметил Симроу.

Молодые люди хлопали Коба по спине, совали ему купюры. Коб попятился и запнулся, но удержался на ногах. Один из парней вложил ему в руку кружку пива, и Коб одним залпом опорожнил ее себе в глотку, словно вылил в колодец.

– Коронный трюк Коба, – сказал Симроу. – Может выдать его два, а то и три раза за вечер. Не спрашивай меня, как он умудряется это делать. И его тоже не спрашивай – ответить не сможет. Он вообще не говорит – у него языка нет. Я тебе вот что скажу: думаю, перед тем, как прийти сюда, бедолага набирает полный рот жидкости для зажигалок и ждет, когда кто-нибудь попросит его показать этот фокус.

– А ты хоть раз видел, как он подносит спичку ко рту?

– Ни разу, – Симроу подмигнул Майклу, затем подлил себе еще пива. – Тут есть еще один фокусник: когда изрядно зальет за шиворот, может съесть свой стакан. – Он глотнул пива. – Так говоришь, встречался с матерью Денглера. Рассказывала что-нибудь о том, как папашу Карла посадили в тюрьму?

Майкл удивленно раскрыл глаза.

– Ну да, вряд ли она заикнулась об этом, – продолжил Симроу. – Папашу Карла арестовали, когда мы учились в девятом классе. Социальный работник заглянул к Денглерам проверить ребенка и обнаружил его запертым в мясной морозилке и изрядно избитым. Предок обошелся с ним немного суровее, чем обычно, и посадил в морозилку, чтобы не мозолил глаза, пока он не успокоится. Ну, а мамаша вызвала копов, и пацан выложил им все.

– Что все?

И Мак Симроу рассказал ему:

– Папаша, отец Карл, насиловал его. Пару раз в неделю, начиная с пяти или шести лет. Он угрожал мальчику, что отрежет ему член, если узнает, что тот путается с девчонками. Мэнни пришлось давать в суде показания против отца. Судья отправил Карла на двадцать лет, но отсидел он всего пару годков – его убили в тюрьме. Наверное, подбивал клинья не к тому мальчику.

«После всего того, что они понарассказывали, – вспомнил Пул слова Хельги. – Они оболгали нас».

А еще: «Мы старались делать так, чтобы мальчик был все время занят».

И еще: «… и заковать в цепи. Кто бы что ни говорил».

И еще: «И тогда же вы закрыли мясную лавку и церковь?.. Немногим раньше…»

Майклу вспомнилось одухотворенное лицо Денглера, несущего какую-то чушь о «долине смертной тени»[137].

Она сказала: «Мы и не предполагали, что нас ждет».

И: «Свои фантазии надо держать в узде! Этому надо положить конец».

Он проигнорировал либо неверно истолковал все эти ее слова.

В баре человек, которого звали Коб, расслабленно улыбался потолку, глаза его были расфокусированы; а кожа на лице какого-то странного оттенка между светло-фиолетовым и серым цветом железных опилок.

«После всего того, что они понарассказывали»… Если бы человек был способен подняться в воздух на полтора фута и провисеть там тридцать секунд, он бы выглядел именно так. Левитация непременно дала бы о себе знать. За такой талант надо заплатить цену. Не говоря уже и о том, сколько здоровья может забрать «огнедышание».

«…Был горазд на выдумки? Разве же это не одна из первопричин главной беды?»

«Это левитация сотворила такое с беднягой Кобом», – подумал Пол.

Один из молодых людей коснулся плеч Коба и развернул его так, чтобы тот увидел несколько наполненных рюмок – Пул не разглядел, шесть, восемь или десять, – выставленных рядком в его честь. Коб начал опрокидывать в себя их содержимое. Пулу он напомнил хищное животное, пожирающее добычу, только что убитую им на охоте.

– Вижу, это для тебя новость, не так ли? – сказал Симроу. – Мэнни Денглер не ходил в школу целый год, ему пришлось оставаться на второй год. И конечно, его травили еще больше, чем раньше.

И Пул вспомнил: «Угомонись, Вик. Все это было давно и неправда…»

– Все это было давно… – произнес он, словно озвучивая всплывшую в памяти фразу.

– Ага, – кивнул Симроу, – но я скажу тебе, что реально бесит меня. Эти люди усыновили его. Все знали, что Карл Денглер сумасшедший, и все равно им позволили взять мальчика. И даже после того, как все выяснилось и Карла упекли в «Вопун»[138], где какой-то мальчишка едва не оттяпал ему голову самодельным ножом, Мэнни остался жить в том доме на Маффин-стрит. С этой старушенцией.

– И снова начал ходить в школу… – продолжил Пул, продолжая смотреть на Коба.

– Ну да.

– И каждый день возвращаться домой.

– Он закрывал за собой дверь, – рассказывал Симроу. – Но бог его знает, что происходило за той дверью? О чем она говорила с ним? Думаю, пацан был счастлив до чертиков, когда его наконец призвали в армию.

4

Все то же самое узнал Тим Андерхилл, проработав два часа в библиотеке с микрофильмами материалов двух газет Милуоки. Он прочитал о суде и приговоре Карла Денглера, а также об его убийстве в тюрьме штата. «Проповедник преступлений на сексуальной почве», – гласила подпись под фотографиями Карла Денглера. «Проповедник сексуальных преступлений и его жена прибывают в суд на десятый день разбирательства» – гласила подпись под фотографией Карла Денглера в серой фетровой шляпе, глядящего куда-то в пространство, в то время как более молодая и стройная Хельга Денглер с толстыми белокурыми косами, закрученными вокруг головы, буквально взорвала камеру пронизывающим ледяным взглядом бледных глаз. Была в материалах и фотография дома на Маффин-стрит с пустым крыльцом и опущенными шторами. Рядом с домом мясная лавка «Агнец Божий» уже выглядела бесхозной. В ближайшие несколько дней дети станут бросать кирпичи в витрину лавки, а еще через несколько, судя по фотографии из «Сентинел», городские власти заколотят ее окна.

«Социальный работник ходатайствует об отдаче ребенка в приют», – гласил подзаголовок статьи с информацией о последнем дне судебного разбирательства. Сорокачетырехлетняя мисс Филли Грин, которая обнаружила ребенка в морозильнике с мясом сильно избитым, в полубессознательном состоянии и сжимающим в руках свою любимую книгу, попросила суд найти новый дом для Мануэля Ороско Денглера. Однако «представитель» миссис Денглер «выступил решительно против» этого, заявив, что семья Денглеров уже испытала достаточно боли. «Ходатайство социального работника о приюте отклонено», – через неделю после приговора сообщил «Джорнал»: на отдельном слушании судья постановил, что мальчика следует «вернуть к нормальной жизни как можно скорее». Ребенка должны были снова отправить в школу в первый день новой четверти. Второй судья порекомендовал «оставить эту печальную историю позади, а Хельге и Мануэлю Денглерам «продолжить жить дальше», поскольку «пришло время залечивать раны». И мать с сыном вышли из зала суда, добрались на автобусе до Саут-Сайда и дома на Маффин-стрит и закрыли за собой дверь.

«Они оболгали нас».

Тимоти Андерхилл узнал все это и кое-что еще. Отец Мануэля Ороско Денглера был действительно отцом Мануэля Ороско Денглера.

– То есть его настоящий отец Карл Денглер? – спросил Пул.

В тот вечер они с Андерхиллом возвращались в «Пфорцхаймер» в половине восьмого. На Висконсин-авеню освещенные витрины универмагов проплывали мимо, как диорамы в музее. Влюбленные на качелях у крыльца, мужчины в свободных ярких свитерах «Перри Комо» и кепках, собравшиеся на лужайке для гольфа.

– Кто же была его мать? – на мгновение сбитый с толку, спросил Пул.

– Росита Ороско, как и сказала Хельга Денглер. Росита дала мальчику имя Мануэль и оставила в больнице. Но в формуляре, который она заполнила при поступлении в больницу, отцом ребенка она указала Карла Денглера. И он никогда не оспаривал это, потому что его имя значится в свидетельстве о рождении Мэнни.

– В библиотеке хранятся свидетельства о рождении? – удивился Пул.

– Я прогулялся пару кварталов до Городского архива. Меня вдруг осенило: как удалось Денглерам усыновить брошенного ребенка без положенной волокиты. Эта женщина из Никарагуа, проститутка, приходит буквально с улицы в родильное отделение, рожает ребенка и исчезает, а через пятнадцать дней Денглеры усыновляют его. Я считаю, все оговорили заранее.

Андерхилл потер ладони; колени его торчали – им было тесно в маленькой машине.

– Держу пари, что Росита сообщила Карлу о своей беременности, а он заверил ее, что усыновит ребенка и сделает все открыто и законно. Может даже, пообещал жениться на ней! Как все на самом деле было, мы никогда не узнаем. Может быть, Росита вовсе не была проституткой. В больничной анкете она написала, что работает портнихой. Мне представляется, что Росита как-то забрела в церковь «Агнец Божий» – или храм, как называл свою лавку Карл, когда не продавал там мясо, – и, возможно, Денглер, завидев ее, подошел к ней и уговорил заглянуть к нему на «частную службу». Чтобы жена не увидела.

Сзади засигналили машины, и Пул понял, что прозевал тот момент, когда светофор переключился на зеленый. Он проскочил перекресток до того, как успела погаснуть стрелка, и остановился у входа в отель.

Пул и Андерхилл прошли сквозь пелену густого искусственного света под входом в отель к стеклянным дверям, которые с легким шипением разъехались перед ними. Из роя вопросов, пронесшегося в голове, Пул задал только самый, на его взгляд, актуальный:

– Знала ли Хельга Денглер, что Карл – отец мальчика?

– Так это прописано в свидетельстве о рождении.

Друзья переместились в вестибюль, и клерк поприветствовал их кивком. Вестибюль встретил их почти домашним теплом; большие развесистые папоротники казались настолько пышущими здоровьем и силой, что могли выскользнуть из своих кадок и слопать каких-нибудь мелких животных.

– Знаешь, не исключено, что она просто не желала знать, – предположил Андерхилл. – И это делало ее еще безумнее. Мальчик послужил доказательством неверности ее мужа, причем изменившего ей с женщиной той расы, которую она считала низшей.

Они вошли в лифт.

– Где обнаружили тело Роситы? – спросил Пул, нажав кнопку четвертого этажа.

– Неподалеку от берега реки Милуоки, в квартале или двух от Висконсин-авеню. В середине зимы – примерно как сейчас. Нашли ее голой, со сломанной шеей. Полиция предполагала, что ее убил какой-нибудь клиент.

– Через две недели после рождения ребенка?

– Думаю, решили, что она была доведена до отчаяния, – сказал Андерхилл; двери лифта раскрылись. – Да скорее всего, просто не стали придавать значение смерти какой-то мексиканской проститутки.

– Никарагуанской, – поправил Пул.

5

Все это им пришлось пересказать Мэгги, которая спросила:

– Откуда взялись книги про Бабара?

– По-видимому, Карл Денглер просто взял их из ящика, или как там они его называли, в своей лавке и отдал Росите. Должно быть, она попросила его дать что-нибудь ребенку, а Карл просто взял первое, что попалось ему на глаза.

Нарисованные собаки стерегли окровавленную дичь, а самодовольные толстяки смотрели на них так, словно упивались тем, что остались запечатленными на века.

– И Мэнни хранил книжки до тех пор, пока его не призвали.

– «Бабар» – это книга о мире на Земле, – сказал Пул. – Мне кажется, именно за это он любил книгу.

– Не такая уж там мирная жизнь, – возразила Мэгги. – Буквально на первых страницах охотник убивает мать Бабара. Неудивительно, почему ваш друг Денглер хранил эти книжки.

– Что, правда? – Андерхилл резко выпрямился от удивления.

– Конечно, – ответила Мэгги. – И есть еще кое-что. В конце книги «Король Бабар» летающие слоны, олицетворяющие Мужество, Терпение, Знание, не знаю, что там еще – Радость и Разум, – прогоняют прочь злых существ: Глупость, Злобу и Страх плюс множество других гадостей. Не кажется ли вам, что это много значило для Мэнни? Ведь судя по тому, что я слышала о Денглере, ему удалось сделать это в собственной жизни: изгнать из памяти воспоминания обо всем ужасном, что происходило с ним. И кое-что еще, правда, не знаю, что об этом подумаете вы. Когда я была ребенком, мне нравилась страница в этой книге, на которой нарисованы жители города слонов. Доктор Капулосс, сапожник Тапитор, скульптор по имени Подулар, фермер Путифур, большой сильный дворник Хатчимбомбитар… и клоун по имени Коко.

– Коко? – переспросил Андерхилл.

– По буквам: К-о-к-о.

Словно некое важное осознание почти зримо соткалось в воздухе между ними.

Пул вскинул руки:

– Единственно действительно важная вещь, которую мы здесь узнали, – это то, что Спитальны и Денглер знали друг друга еще по средней школе. А в поиске Спитальны мы не приблизились ни на йоту. Я считаю, нам следует вернуться в Нью-Йорк. Самое время перестать потакать Гарри Биверсу и рассказать этому детективу Мерфи все, что знаем. Остановить его может только полиция. Нам это не по силам. – Он посмотрел в глаза Мэгги. – Пора заняться другим.

Она кивнула.

– Что ж, тогда возвращаемся в Нью-Йорк, – услышал Майкл голос Андерхилла. Он то ли не мог, то ли не хотел отвести глаз от Мэгги Ла. – Я скучаю по Виню. Скучаю по тем моментам по утрам, когда я работаю, а он просовывает голову в мою маленькую комнату, чтобы спросить, не желаю ли я еще чашечку чаю.

Пул с улыбкой повернулся к Тиму – тот лукаво смотрел на него, постукивая карандашом по передним зубам, – и сказал:

– Ну да, кто-то же должен позаботиться о Вине. Бедняга вкалывает, не разгибая спины.

– Итак, вы собираетесь осесть и обзавестись семьей? – спросила Мэгги.

– Вроде того.

– И вести простой, умеренный образ жизни?

– Мне нужно написать книгу. Позвоню старине Фенвику Тронгу, просто чтобы дать ему знать, что восстал из мертвых. Я слыхал, что Джеффри Пенмейден больше не работает в «Гладстоун хаус», так что, может быть, мне удастся вернуться к своим старым издателям.

– А это правда, что ты послал ему какашку в коробочке? – спросил Пул. – Тина рассказывал мне…

– Если бы ты знал Джеффри, ты бы меня понял. Он во многом был похож на Гарри Биверса.

– Мой кумир, – обронил Пул и, сняв телефонную трубку, забронировал билеты на ближайший рейс в Нью-Йорк, вылетающий следующим утром в десять тридцать.

Он положил трубку и вновь посмотрел на Мэгги.

– О чем вы сейчас думаете? – спросила она.

– О том, что надо позвонить Гарри.

– И это правильно, – кивнула она.

Он набрал номер Гарри и услышал автоответчик.

– Гарри, это Майкл, – проговорил он. – Мы возвращаемся завтра. Республиканский рейс, прибытие в Ла-Гуардиа около двух часов дня. Зацепок никаких, но кое-что выяснили. Гарри, я считаю, пришло время обратиться в полицию со всем, что мы знаем. Я поговорю с тобой, прежде чем что-либо предпринимать, но мы с Тимом решили встретиться с Мерфи.

Затем он позвонил Конору в дом Эллен Войцак и сообщил, во сколько они прибудут в Ла-Гуардиа. Эллен вклинилась в разговор и пообещала вместе с Конором встретить их в аэропорту.

Они скромно поужинали в ресторане отеля. Мэгги и Пул разделили бутылку вина, а Андерхилл выпил содовой. В разгар трапезы он объявил: до него вот только дошло, что сегодня своего рода годовщина, – он не пьет уже чуть больше двух лет. Они подняли за это бокалы, но в остальном ужин прошел необычайно сдержанно, и Майкл испугался, что это он заразил друзей своим настроением. Андерхилл коротко рассказал о книге, которую начал в Бангкоке после того, как очистил свой организм и написал «Голубую розу» и «Можжевельник» – что-то о ребенке, вынужденном жить в деревянном сарайчике позади своего дома, и о нем же, только двадцать лет спустя, – однако Пул по-прежнему чувствовал себя опустошенным и одиноким, таким же отрезанным от жизни, как астронавт, плавающий в открытом космосе. Он завидовал Тиму – его одержимости работой: тот продолжал писать в самолете, писал по утрам, писал ночью в их номере. Пул всегда считал, что писателям необходимо уединение, но, похоже, Андерхиллу нужны были только блокноты 8-дюймовой линованной бумаги и запас карандашей «Блэкуинг», которые, как оказалось, принадлежали Тине Пумо. Тина всегда тщательно следил за тем, чтобы орудия труда были под рукой, и в ресторане до сих пор оставался солидный запас таких карандашей. Мэгги отдала четыре коробки Андерхиллу, а тот пообещал ими закончить свою книгу. Он отметил, что эти карандаши быстрые, с ними рука по бумаге будто сама собой скользит. Вот и сейчас Тим, углубившись в себя, уже скользил где-то – парил на ковре, сотканном из слов, которые ему не терпелось записать.

Когда все трое поднимались на лифте, Пул решил, что, как только они окажутся в номере, он позволит Андерхиллу уплыть на своем воображении и карандашах «Блэкуинг», а сам заберется в кровать с «Послами». Стрезер только что предпринял небольшое путешествие из Парижа на день или два, и на просторах французской провинции, как выразился Генри Джеймс, «целиком положился на благожелательный день». В настоящий момент Стрезер обедал на террасе с видом на реку. Все вокруг казалось прекрасным, восхитительно отстраненным. Поднимаясь в отделанном ореховыми панелями лифте с Мэгги Ла, стоящей так близко, Пул испытывал светлый восторг, так созвучный восхитительному отстранению героя книги.

Лифт остановился. Они вышли в широкий холодный коридор и повернули к своим номерам. Андерхилл держал в руке ключ от номера – похоже, он уже мысленно был там и даже не замечал присутствия друзей.

Пул стоял за спиной Андерхилла и ждал, пока тот открывал дверь; он полагал, что Мэгги, заходя в свой номер, лишь улыбнется или кивнет. Она прошла мимо них, а затем остановилась, как только Андерхилл щелкнул замком.

– Майкл, не мог бы ты зайти ко мне ненадолго? – тихо попросила она голосом нежным, но наполненным такой скрытой силой, что Майкл услышал бы его сквозь бетонную стену. – Кажется, сегодня вечером Тим не станет обращать на тебя никакого внимания.

Майкл похлопал Тима по спине, сказав, что увидится с ним позже, и последовал за Мэгги. Она выглядывала из-за двери своего номера, стоя на одной ноге и глядя на Майкла с той же натянутой и сосредоточенной улыбкой, с которой вчера смотрела на Джорджа Спитальны.

Номер ее представлял собой не более чем прямоугольную коробку с огромным, от пола до потолка, окном в дальней стене. Стены были пыльно-розового цвета, в номере имелись стул, письменный стол, двуспальная кровать. На сложенном покрывале Пул увидел томик «Прелестной муфты кошечки Китти».

Мэгги рассмешила его шуткой, которая на самом деле была не вполне шуткой, а как бы переиначенной фразой, – остроумным высказыванием, мелькнувшим в воздухе, как взмах меча, и заставившим его подумать, что надо непременно запомнить эту ее манеру изъясняться, пока не забыл. Мэгги резко обернулась и подарила Майклу улыбку с таким лукавым милым выражением лица, что оно, в отличие от ее остроумной фразы, мгновенно отпечаталось в его памяти. Она все еще говорила. Затем села на кровать, Пул сказал что-то и едва ли понял, что именно. Он чувствовал свежий, с ноткой черного перца, аромат, который исходил, казалось, от ее волос и рук.

– Поцелуй меня, Майкл, – проговорила она.

Так он и сделал.

Губы Мэгги показались ему изумительно мягкими и упругими – шок от встречи с такой податливой, приветственной мягкостью пронзил его тело. Ее круглые изящные руки поднялись и притянули его к себе, и они оба упали на кровать. Теперь губы девушки показались ему огромными, они будто вобрали его в себя. Майкл подложил руки ей под спину, и они утонули в кровати.

Наконец она с неподдельной нежностью отодвинула от него голову и улыбнулась. Ее лицо казалось огромным, как луна. Он никогда не видел такого лица. Глаза Мэгги были такими быстрыми, и понимающими, и как будто оправдывающимися.

– Хорошо, – проговорила она. – Хорошо, что ты больше не выглядишь грустным. За ужином ты казался таким безотрадным.

– Я как раз думал о том, чтобы вернуться в свой номер и почитать Генри Джеймса.

Лунное лицо Мэгги снова поплыло к нему, и ее острый розовый язычок скользнул меж его губ.

Одежда как будто оплавилась и стекла с их тел, и они слились вместе, как ложки в ящике комода, как обычные любовники в обычной постели. Кожа Мэгги показалась ему удивительно гладкой: на ней словно не было пор, а только шелковистый блеск. Тело Мэгги волшебным образом увеличилось и приняло, поглотило Майкла целиком. Он целовал ее ладошки, исчерченные тысячей тоненьких линий, и ощущал легкий привкус соли и меда. Он опустил лицо в плавный изгиб шеи Мэгги и вдохнул всю ее: чем бы она ни пахла раньше – сейчас она пахла свежим хлебом.

– О, ты прекрасен… – прошептала она.

Он скользнул во влажное теплое лоно и с неожиданной радостью ощутил, что он дома. Да, он действительно был дома: Мэгги почти сразу же задвигалась и затрепетала от оргазма, а вместе с ней затрепетало от блаженства и тело Майкла. Он был дома.

Позже Майкл лежал ошеломленный, усталый и благодарный, обвитый уснувшей Мэгги. Все было похоже на путешествие: путешествие не в какое-то конкретное место, но сразу в целую страну. Мэгги Ла, флаг своей нации, само сокровище и ключ к сокровищу. Счастливое блаженство Майкла легко и незаметно унесло его в сон.

34. Завершение поисков

1

Ему не сиделось на месте, он был твердо убежден, что сегодня все решится, – сегодняшний день определит его дальнейшую жизнь. Он не сводил глаз с телефона, молча приказывая ему: «Звони! Сейчас!» Он вскочил со стула перед окном, подошел к телефону и коснулся трубки кончиками пальцев – на тот случай, если вызов произойдет именно сейчас, успеть схватить ее за мгновение до того, как зазвенит звонок.

Вчера телефон зазвонил, и когда он поднял трубку – не подумав или глупо думая о чем-то постороннем, как это почему-то бывает всегда в те моменты, когда с вами происходят действительно важные вещи, – он поздоровался и подождал, его мозг как бы замер на секунду, пока человек на том конце линии колебался, и спустя секунду или две он почувствовал, как рассудок его вновь прояснился, напряглись нервы, обострилось внимание, потому что позвонивший ему человек продолжал молчать, и этим человеком был Коко. Боже, что за момент! Он почувствовал нерешительность Коко, его потребность поговорить с ним и даже страх, который удерживал Коко от разговора. Это как на рыбалке: когда вы почувствовали рывок и сильное натяжение лески и поняли, что попавшееся что-то крупное, и такое нужное вам, там, в глубине, принимает решение.

– Я хочу поговорить с тобой, – наконец сказал в трубку Гарри и ощутил, как вся атмосфера зарядилась волнением и ожиданием. Будь его сердце не в порядке, оно бы лопнуло, как изношенная шина, прямо сейчас. И Коко мягко, как будто даже с неохотой, положил трубку – Гарри почудилось, что он слышал его нужду и сожаление, потому что в такие моменты слышишь все, потому что в такие моменты все звучит, и тоже положил свою трубку, уверенный, что Коко позвонит снова. Гарри теперь для него как наркотик, перед которым он не в силах устоять.

И обстоятельства сложились идеально. Майкл Пул и Тим Андерхилл, которые, по мнению Гарри, оказались типичным образцом «пятого колеса», благополучно отправились на Средний Запад в поисках выпускного альбома Виктора Спитальны или чего-то в этом роде, он же остался здесь, в эпицентре.

И сегодня поведет Коко в мясорубку.

Он принял душ и надел свободную одежду – единственные свои джинсы, черный свитер и черные кроссовки «Рибок». Наручники спрятались на ремне, укрытые свитером. Гравитационный нож покоился в боковом кармане, как спящий маленький жестокий зверек.

Гарри подошел к телевизору и включил канал NBC. Джен Поли и Брайант Гэмбл улыбались друг другу, поделившись какой-то шуткой: через год они будут произносить его имя, улыбаться ему, смотреть на него с удивлением и восторгом… На экране появилась симпатичная девушка с местными новостями. Темные брови, влажные пухлые губки, напряженный и будто зовущий взгляд – интеллектуально-сексуальный нью-йоркский стиль. Гарри положил ладонь на пах и наклонился ближе к экрану, представляя, что сказала бы девушка, знай она о нем и о том, что он замышлял…

Он отошел к окну и посмотрел вниз на наемных рабов, покидающих его здание группками по двое, по трое. Одна девушка выскользнула из здания и, подгоняемая холодным ветром, повернула в сторону Десятой авеню. Звони, телефон, звони! Девушка, двигавшаяся к Десятой авеню, отсюда, с высоты окна Гарри, казалась такой маленькой, тем не менее ему представилось, что под ее пальто наверняка двигалась пара хорошеньких ножек и весьма аппетитная попка… Та девица, ведущая Четвертого канала, Джейн Хэнсон, – миллионы мужиков мечтают встретить похожую на нее, но когда все это закончится, она заговорит с экрана о нем. Пройдет совсем немного времени, и он будет сидеть перед камерами в студии в Рокфеллер-центре – хитрость не в том, чтобы знать, где это находится, а в том, чтобы вас туда пригласили. Над миром наемных рабов существовал мир, похожий на большую вечеринку, полную приглашенных на нее знаменитостей, которые знают друг друга. И если тебя туда пригласили – ты становился участником вечеринки. И у тебя наконец появлялась семья, которую ты заслуживаешь. Двери перед тобой открыты, на твоем пути возникли новые возможности – ты становишься частью этого мира, где тебе и место.

Когда ему было двадцать, его фотография украсила обложки журналов «Тайм» и «Ньюсуик».

Гарри зашел в ванную и пригладил волосы перед зеркалом.

Он съел стаканчик вишневого йогурта и сырный даниш, обнаруженные в холодильнике. Ближе к половине одиннадцатого, за просмотром на этот раз канала CNN, он умял батончик «Маундс», закусив печеньем с шоколадной крошкой из заначки вкусностей, которые хранил в ящике стола. Безумно хотелось выпить, но он всегда считал, что человек, который выпивает перед важным заданием, не заслуживает ничего кроме презрения..

Позже он переключился на канал обычной сетки вещания, выкрутил звук и включил новостную станцию на радио.

Примерно в одиннадцать тридцать Гарри позвонил в ресторан «Биг Вок», что на другой стороне Десятой авеню, и заказал себе доставку: лапшу с кунжутом и жареную свинину.

Программы сменялись, едва отличимые друг от друга. Гарри почти не чувствовал вкуса китайской еды, которую отправлял в рот.

В половину третьего он вскочил с кресла и включил автоответчик. Меж тем день тянулся своим чередом. Ничего заслуживающего внимания не произошло: в проливе Харлем утонул ребенок; еще одного ребенка жестоко избил отчим, после чего затолкал в духовку и сжег; тридцать детей в Калифорнии заявили, что подвергались сексуальному насилию в детском саду, – «Лживые маленькие ублюдки, – подумал Гарри. – На следующий день объявятся еще пара десятков малолеток, которые примутся орать, что воспитатель заставлял их показывать пиписки или показывал им свою. Половина из них только и думали о том, чтобы он это сделал, и спрашивали, можно ли им поиграть с его сосиской. Маленькие калифорнийские девчонки, уже вовсю красящиеся, с серьгами, болтающимися в проколотых ушах, тугие маленькие попки в дизайнерских джинсах для девочек…»

Землетрясение, пожар, крушение поезда, сход лавины… Сколько всего погибших? Тысяча? Две?

В половине пятого, не в силах больше терпеть, он проверил, включен ли автоответчик, надел пальто и шляпу и вышел на улицу прогуляться. Чувствовалось, что февраль прощается: в воздухе висела та сырость, что, проникая под одежду, пробирает до костей. Тем не менее Гарри чувствовал себя раскрепощенным. Пусть сумасшедший ублюдок перезвонит: ну разве есть у него выбор?!

Гарри быстрым шагом двигался по Девятой авеню, легко обгоняя всех попутчиков на этой улице. Время от времени он ловил на себе их тревожные или беспокойные взгляды и тогда понимал, что говорит сам с собой.

– Самое время пообщаться. Нам есть что сказать друг другу. Я хочу помочь тебе. В этом весь смысл твоей и моей жизни.

– Мы нужны друг другу, – сообщил Гарри ошарашенному мужчине, сажавшему девушку в такси на Двадцать восьмой улице. – Это даже можно назвать любовью.

На углу Тридцатой улицы он заскочил в небольшой магазин и купил батончик «Марс». В искусственном тепле помещения у него на мгновение закружилась голова. По лбу побежали струйки пота. Надо срочно выйти на воздух, надо двигаться! Гарри сунул два четвертака толстяку за кассой и, обливаясь потом, стал ждать сдачи. Толстяк, посмотрев на него, нахмурился: мешки под его глазами как будто потемнели и набухли, словно вот-вот готовые лопнуть, и Гарри вспомнил, что дал мужчине точную сумму, и шоколадные батончики стоят не цент и не пятнадцать центов или что бы он там ни думал, и он ведь прекрасно знал об этом, разве не дал он этому отвратному типу нужную сумму? Он развернулся и выскочил обратно, окунувшись в холодный здоровый воздух.

– Выскочил, прямо как тогда из пещеры, – сказал себе Гарри.

Всю жизнь судьба, словно сияя за спиной, озаряла ему дорогу, выделяя его как одного из особенных, – тех немногих «приглашенных». Иначе почему другие так завидовали ему, обижались на него и пытались cдержать?

Ты выбежал из пещеры, чтобы найти нас. С тех пор ты все пытаешься вернуться.

Ты хотел стать частью всего этого.

Гарри чувствовал, как бьется кровь в висках, как горит кожа, как от всего тела валит пар, словно от здорового молодого жеребца.

Ты видел, слышал, чувствовал это и знал, что находишься в центре своей жизни.

Я нужен тебе, чтобы вернуться туда.

Гарри остановился на углу Хадсон-авеню и какой-то улицы. Ему посигналила машина, и по телу будто пробежал электрический разряд. На другой стороне улицы сияла большая вертикальная вывеска: «Таверна „Белая лошадь“». Чтобы вернуться туда.

Гарри вспомнил, как электричество пронизывало все его тело, когда он стоял, направив винтовку на притихших детишек, которых жители деревни Ан-Лак, должно быть, вывели позже через какой-то запасной вход пещеры. Он вспомнил: блики фосфористого ослепляющего света, огромные глаза, руки, тянущиеся к нему. И сам он там, в два раза крупнее любого из них, взрослый мужчина-американец. Знающий то, что знает. Что он мог делать что угодно – все, что взбредет ему в голову в этот судьбоносный, величественный момент своей жизни. Ощущение, по остроте близкое наслаждению сексом, волной прокатилось по телу.

И пусть другие говорят, что это плохо: просто их там не было. Если все твое тело поет – как это может быть плохо?

Бывают моменты в жизни, когда на человека снисходит благословение. Бывают в жизни мгновения, когда человек прикасается к чистой, первородной силе и чувствует, как она овладевает всем его телом: иногда, быть может, лишь единственный раз в жизни ты понимаешь, что целые миры извергаются из твоей плоти, потому что в этот момент что бы ты ни делал, не может быть плохо.

Его жизнь наконец прошла полный круг. «Я чуть не рассмеялся в голос», – подумал Гарри и тотчас рассмеялся в голос. Они с Коко собирались снова вернуться туда, в раскаленный эпицентр их жизней. И когда он выйдет из пещеры на этот раз, он станет настоящим героем.

Ликуя, Гарри повернул к дому.

2

Однако к шести часам Гарри стал чувствовать, что его задор начинает угасать, уступая место раздражению и скепсису. Почему он рассиживается здесь, в захламленной квартире, в нелепом наряде крутого мачо? Кого он пытается обмануть? В конце концов, он прожил достаточно долго, чтобы увидеть, что происходит с лучшими, наивысшими моментами, когда их цели приостанавливаются. Мир окрасился в черное. Гарри знал, что это не имеет ничего общего с посттравматическим стрессовым расстройством или чем-то подобным, чему бывают подвержены личности более слабые, поверхностные, чем он. Просто чернота разливалась внутри него, становилась им самим, частью того, что всегда отличало его от других. В такие моменты все, чего он хотел, в чем нуждался и чего ждал, – отдалялось во все более и более туманное будущее, и его сильная личность начинала казаться не более чем фасадом компетентности и стабильности, возвышающимся над вихрем хаоса. Однажды он предстал перед судом по обвинению в убийстве мирных граждан, и весь белый свет был близок к тому, чтобы признать его сумасшедшим: то, что для Гарри было наполнено пылающим Восторгом, сухо оценили как преступление. Тогда демоны подобрались очень близко, он слышал, как они давились от смеха, и видел красные отблески их глаз, чувствовал ужас и пустоту, которые они принесли с собой.

Демоны знали его тайну.

Если Коко позвал его обратно, значит, мир вновь обрел присущую ему форму: центр был центром, который есть тайна и сила того, что чувствовал и делал Гарри Биверс, эта тайна лучилась и питала его на протяжении всей жизни и сейчас привела его туда, где ему и следовало быть. Иначе зачем же еще появился Коко?

«Коко снова появился в этом мире, чтобы отдать себя в руки Гарри Биверсу», – размышлял он, мысленно записывая эту фразу и равнодушно наблюдая, как человек на экране, пыльно-коричневый из-за грима, пророчит погоду на ближайшие пять дней.

В десять часов по радио прогнали повтор тех же самых новостей: землетрясение, наводнение, погибшие дети: беда, огромной черной птицей проносящаяся над планетой, там задела когтем, здесь взмахом крыльев обрушила дома – и всегда невидимая, и неизменно в движении.

Полчаса спустя одно из ее огромных крыльев, казалось, хлопнуло прямо над его головой. Гарри все же сдался и позволил себе выпить – всего лишь одну порцию, только чтобы успокоить нервы. Он как раз наливал водку в стакан, когда зазвонил телефон, и немного жидкости пролилось на стол. Он поспешил в гостиную именно в тот момент, когда Майкл Пул представился автоответчику.

«Останьтесь там еще на два дня», – мысленно приказал Гарри, но в этот момент голос Пула сообщил ему о прибытии на следующий день таким-то рейсом в такое-то время, после чего Пул заговорил о необходимости обратиться в полицию. Голос Пула был серьезным, заботливым, добрым, и в интонациях и темпе речи друга Гарри уловил крушение всех его замыслов.

Позже вечером Гарри проголодался, но мысль о китайской еде показалась ему непереносимой. Такой же тошнотворной показалась и мысль о том, что Майкл Пул и Тим Андерхилл, оба как будто отказавшиеся от секса, сейчас пребывали в обществе Мэгги Ла, – ведь только он действительно знал, что делать с такой девушкой. Эти мысли казались настолько странными и нелепыми, что причиняли ему боль. Он подошел к холодильнику, почти со злостью думая о Мэгги Ла, и обнаружил в нем пару яблок, несколько морковок и кусок сыра, уже начавший подсыхать и твердеть.

С досадой и ожесточением Гарри выгреб почти все на тарелку и отнес ее в гостиную. Если ничего так и не произойдет, если чутье настолько его подвело, ему придется отправиться в аэропорт и каким-то образом приструнить Майкла, заставить молчать. А еще лучше – отправить его еще куда-нибудь на день-другой.

Поздней ночью Гарри так и сидел в темноте перед телефоном, потягивая напиток и завороженно глядя на горящий красный огонек включенного автоответчика. В проникающем в окно серебристом свете ночного города все казалось зыбким и готовым вот-вот взорваться. Бесчисленное количество раз в джунглях Гарри лежал затаившись, не дыша, и не двигаясь, и прислушиваясь к вот так же застывшему вокруг миру.

Телефон наконец зазвонил, и замигал огонек сообщения на автоответчике. Гарри протянул руку, но трубку не взял, дожидаясь, пока звонивший представится. Включилась запись, закрутилась пленка, прошелестела секунда тишины в динамике. Гарри поднял трубку и проговорил:

– Я здесь.

И тотчас понял: Коко ждет, когда он скажет что-то еще.

– Поговори со мной, – сказал Гарри.

Ему ответило лишь шипение маленького динамика автоответчика.

– От конца к началу, не так ли? Это ты написал? Я знаю, что ты имеешь в виду. Я понимаю тебя: ты хочешь вернуться к началу.

Ему показалось, что он услышал тихий неспешный вздох.

– Давай сделаем так, – предложил он. – Встретимся в конкретном месте. Место безопасное. Называется Коламбус-парк, на самой границе Чайна-тауна. Оттуда мы перейдем улицу и пройдем в здание уголовного суда, где ты также будешь в безопасности. Я знаю там кое-кого. Эти люди доверяют мне. Они сделают все, что я попрошу. Я отведу тебя в отдельную комнату. Там сможешь посидеть. И все закончится. Ты меня слушаешь?

Шипение пленки.

– Но я должен быть уверен, что и сам буду в безопасности. Поэтому хочу, чтобы в Коламбус-парк ты проследовал определенным маршрутом, и на всем протяжении этого маршрута я буду наблюдать за тобой. Я хочу видеть, насколько точно ты исполняешь мои приказы. Я хочу видеть, что ты делаешь именно то, о чем я тебя прошу.

Когда от Коко не последовало в ответ ни слова, Гарри сказал:

– Маршрут твой должен начаться завтра днем, без десяти три, с Бауэри, напротив северной оконечности площади Конфуций-Плаза. В середине квартала между Кэнал-стрит и Байярд-стрит увидишь арку – через нее иди до Элизабет-стрит. Поверни налево и дойди до Байярд-стрит, по которой иди на запад, пока не доберешься до Малберри-стрит. Прямо через дорогу увидишь Коламбус-парк. Перейди улицу и входи в парк. Пройди по дорожке и сядь на первую скамейку. Ровно через две минуты я войду в парк с южной стороны и сяду на твою скамейку. И мы завершим все.

Гарри глубоко вздохнул. Он чувствовал, как вспотела под водолазкой верхняя часть тела. Он хотел сказать что-то еще – что-то вроде, мол, «нам с тобой обоим нужно это сделать», – но на другом конце провода щелкнуло, и загудел длинный гудок.

Гарри долго сидел в темноте. Затем включил настольную лампу и позвонил в полицейский участок номер десять. Не назвавшись, он оставил сообщение лейтенанту Мерфи о том, что Тимоти Андерхилл прибудет в аэропорт Ла-Гуардиа в два часа следующего дня рейсом компании «Рипаблик» из Милуоки.

В ту ночь он долго лежал в постели, даже не пытаясь заснуть.

3

Злодейство и смерть окутывали слона, злодейство и смерть царили в атмосфере, сквозь которую он шагал, наполняли воздух, который он втягивал в легкие длинным серым хоботом. И Коко твердо знал одно: хоть ты шагаешь по городу, ни одно твое движение не ускользает от пристального взгляда джунглей: они следят за тобой. Нет никаких джунглей, кроме джунглей, и они растут прямо под плитами тротуаров, за окнами, по ту сторону дверей. И птицы кричат посреди улиц в потоках транспорта.

Если бы он мог подняться к пожилой леди на Вест-Энд-авеню, она бы нарядила его в элегантные одежды и укротила, приручила его, сняв груз с его сердца. Но привратник Пилофейдж прогнал его, а свирепые звери зарычали и оскалили клыки, и на сердце не стало легче.

Дверь открылась, и…

Дверь открылась, и в комнату скользнул Мясник Кровь. Следом за ним явился демон Несчастье, а с демоном пришла жесткошерстая летучая мышь Страх.

Коко сидел один в своей комнатушке, своей клетке, своем яйце, своей пещере. Горел свет, и яйцо-клетка-пещера вбирала в себя весь свет и отражала его, отбрасывая от стены к стене, не позволяя укрыться никому, потому что Коко нуждался в каждом лучике света. С пола комнаты взметнулось пламя, но жар его ничуть не опалил Коко. Мертвые дети толпой окружили его, крича и плача, и со стен тоже кричали дети, широко разевая рты и прижимая руки к бокам. Дети выдыхали смердящее дыхание львов, ибо они жили в пещере, как жил в пещере он – от конца к началу.

Дверь открылась, и…

Порыв ветра взметнул языки пламени еще выше.

«Пощади!» – вскричал ребенок на языке летучей мыши.

Генерал Пилофейдж позировал для собственного портрета художнику Жюстину. Генерал выглядел величественно и достойно – он стоял, держа под мышкой шляпу с плюмажем. Лейтенант стоял в темной пещере и выглядел не слишком достойно и совсем не величественно, держа перед собой доску для серфинга. Свою лопату. И девушка из переулка за Фат-Понг-роуд посмотрела на него и поняла.

Хочешь знать, что есть тьма?

Задница дьявола – вот что такое тьма. Коко вошел в пещеру – в задницу дьявола – и встретил там лейтенанта Биверса, держащего перед собой доску для серфинга, его лопату, его оружие, и его трогали, его ощупывали, его ласкали орально, в него стреляли – он сам стрелял. Хочешь попробовать? Лейтенант с торчащим членом и горящими глазами. И тогда дьявол заткнул нос, и закрыл глаза, и заткнул пальцами уши, и с громовым раскатом пришла вечность – тотчас и всецело, от конца к началу. Из Никарагуа приползла женщина, родила и умерла в черной вулканической туче, нагая и облепленная замерзшей грязью.

При мысли о Гарри Биверсе дети задрожали и сжали друг дружку в объятиях, а исходившее от них зловоние вдруг сделалось вдвое сильнее.

Добрый день, джентльмены, и добро пожаловать в задницу дьявола. В настоящее время нет ни времени, ни даты, ни года. Сейчас вы отправитесь в галерею под аркой Бауэри, где снова встретитесь со слоном.

4

И когда Бабар улегся спать, заснуть ему не удалось. Раздор и несчастье пришли в Селестевилль. За окном Бабара без умолку трепались демоны. Когда генерал Пилофейдж раскрыл свой огромный рот, оттуда посыпались змеи и летучие мыши.

Мы обратили каждого на его собственный путь, каждого на его собственный путь.

Тапитор, Капулосс, Барбаколь. Подулар. Жюстин. Дуламор. Путифур. Крепыш Хатчибомбитар, которого больше всего любил потрясенный ребенок внутри Короля Бабара, в красной рубашке и клетчатой кепке, с мощными плечами и широкой спиной – человек, не имевший никаких амбиций, кроме поддержания чистоты на улицах, человек добрый, честный, человек, который выметал и выметал грязь и скверну.

5

На пороге ночи он услышал за окном хлопанье крыльев – не птиц, как показалось сначала, а страшных таинственных тварей, вдвое крупнее летучих мышей. Эти темные создания явились из недр земли за ним и долго метались за окном, прежде чем улететь и вернуться в лоно земли. Никто другой не видел и не слышал их, ибо никто не способен на это. Гарри и сам никогда их не видел. Его кровать в маленьком алькове рядом с ванной располагалась так, что окно не попадало в поле зрения. Гарри долго лежал в темноте, прислушиваясь к настойчивому шуму пернатых крыльев. В конце концов тот стал стихать. Одна за другой твари улетели обратно в свою нору в земле, где сбились в кучу, клекоча и кусаясь. Осоловело слизывая капли крови с тел друг друга. Лежа в темноте, Гарри прислушивался, отмечая, как их число сократилось до двух или трех, продолжавших отчаянно биться о стекло. В конце концов улетели и эти. До утра оставалось лишь несколько часов.

Ему все же удалось проспать час или два, а когда он проснулся, то столкнулся со старой проблемой реальности страшных тварей: в обнадеживающем свете утра было так легко отмахнуться от них как воображаемых. Когда по ночам они прилетали к нему в течение четырех или пяти ночей после того, как он повесил на гвоздь форму, эти твари казались реальными. И он знал, что увидел бы их, если бы осмелился посмотреть.

Однако они снова потерпели неудачу, и в девять Гарри поднялся с постели, чувствуя себя усталым и в то же время воодушевленным. Он тщательно и долго принимал душ, намыливался, смывался и, скользя рукой вверх-вниз по стволу члена, ласкал себя.

Он надел те же джинсы и свитер, что и накануне, но на этот раз под свитером оказалась свежая рубашка, хрусткая от крахмала.

Когда он взглянул на себя в зеркало у кровати, ему показалось, что он похож на одного из бойцов «зеленых беретов». Он выпил две чашки кофе и вспомнил, что так же чувствовал себя по утрам в Кэмп-Крэндалле перед выходом в разведку. Горький кофе, тяжесть надежного автоматического пистолета на бедре. Иногда в те утренние часы собственное сердце представлялось Гарри твердым и плотным, как грецкий орех, кожу покалывали тысячи иголочек, ему казалось, он сейчас видит и слышит, как орел. Цвета палаток, красноватая пыль на дороге, сверкающая проволока по периметру базы. Легкая, словно призрачная дымка, тусклость воздуха. А за плотной завесой запахов военных людей и машин – аромат живой зелени, нежный и острый, как лезвие бритвы. Для Гарри это был характерный, самый «главный» дух Вьетнама – так пах Вьетнам. В Я-Туке он схватил за плечо старуху и дернул к себе, выкрикивая какой-то вопрос – сейчас он не помнил какой: и из-под древесно-дымчатого запаха ее тела неожиданно резко прорвалась-прорезалась «зеленая бритва» того самого, вьетнамского духа. «Если женщина так пахнет, – подумал Гарри, – она всадит в тебя такой крючок, с которого тебе никогда не сорваться».

Устроившись на раскладном диване, он выпил еще одну чашку кофе и попытался последовательно представить себе каждое действие, которое сведет его с Коко в галерее под аркой на Бауэри. В час сорок пять он возьмет такси до северо-западного угла Бауэри и Кэнал-стрит. К тому моменту – около двух – лейтенант Мерфи в компании двоих-троих полицейских будут встречать в Ла-Гуардиа рейс из Милуоки. В Чайна-тауне день обещает быть холодным, серым – по-настоящему зимним, и людей на улицах будет мало. Гарри планировал прогуляться по Бауэри-стрит и стать на широком островке безопасности к северу от Конфуций-Плаза, чтобы по-быстрому взглянуть на квартал с аркой. Он представил себе его: облицованные плиткой фасады ресторанов с зеркальными окнами. Редкие прохожие в тяжелых зимних пальто. Если Спитальны решит спрятаться в дверном проеме или за окном ресторана, Гарри сразу заметит его и тут же скроется, нырнув в Конфуций-Плаза, а затем станет ждать, пока Спитальны запаникует, сообразив, что что-то пошло не так. И когда Спитальны выйдет из укрытия, Гарри сможет проследить за ним, а затем, как только они останутся одни, – покончит с ним. Если же он не засечет Спитальны, затаившегося в засаде – он допускал, что так на самом деле и получится, – Гарри планировал снова пересечь Бауэри-стрит и быстро пройти через арку, просто чтобы убедиться, что лестница не закрыта и ничем не блокирована. Если в арке будет происходить что-то неординарное, ему придется скрытно проследовать за Спитальны на Элизабет-стрит и идти едва ли не по пятам, пока они не попадут на Байярд-стрит. Элизабет-стрит Гарри рассматривал на случай отхода: редкие рестораны, мрачные многоквартирные дома. Но если все пойдет так, как он рассчитывал, Гарри планировал вернуться через Бауэри и укрыться среди деревьев и скамеек у цоколя здания Конфуций-Плаза. Там он будет ждать до назначенного Коко времени – без двадцати пяти три, – последний раз перейдет Бауэри, последний раз пройдет через арку, дабы убедиться, что там все чисто, и затем встанет на лестнице ждать Коко.

С теплой кружкой кофе в руке Гарри сидел на диване, ясно представляя выложенный плиткой пол, ведущий к широкому входу в арку. Свет с улицы падал в том месте так удачно, что Гарри увидит всех, кто поворачивал бы ко входу (и к нему лицом), как если бы их освещал прожектор. После стольких лет жизни под сингапурским солнцем кожа Виктора Спитальны наверняка приобрела смуглый оттенок, лицо – резкие морщины, но волосы, тем не менее, должны остаться черными, а в близко поставленных карих глазах – все то же выражение недоумения и обиды, присущее ему на протяжении всего срока военной службы.

Гарри увидел себя бесшумно поднимающимся по лестнице, как только Спитальны пройдет мимо него, и, мягко ступая по плитке, подбирающимся к нему сзади. Он достанет из кармана гравитационный нож. Спитальны колеблется – он помедлит, прежде чем выйти из арки, как колебался прежде чем вошел в нее. Жилистый и неуклюжий в своей уродливой одежде, во власти своего сумасшествия, он замрет и на несколько мгновений станет беззащитным. И тогда Гарри левой рукой сделает захват за шею и втащит его обратно под арку – со света долой.

Гарри поднес чашку к губам и поразился тому, что кофе холодный. Он усмехнулся мысли о том, что чудовища явились за Виктором Спитальны.

Не в силах больше игнорировать свой голод, Гарри отправился в магазин на Девятой улице и купил сэндвич с куриным салатом и банку пепси. Однако вернувшись в квартиру, он осилил лишь половину сэндвича: горло его будто закрылось и тело не позволило откусить еще хотя бы кусочек. Гарри завернул оставшуюся половину сэндвича и убрал в холодильник.

Что бы он ни делал – все казалось ему наполненным особым смыслом, преисполненным значения, словно серии сцен из фильма.

Когда Гарри вышел из кухни, вокруг него в вихре торжества закружились воображаемые обложки журналов в аккомпанементе громкой торжественной музыки: его портреты, его имя. От предвкушения даже захватывало дух.

6

Перед тем как спуститься на улицу за такси, Гарри позволил себе рюмочку «Абсолюта». Бутылка лежала в морозильной камере, и водка скользнула в горло, как пуля из ртути. Он закрутил пробку и вернул бутылку в морозилку.

Спускаясь в лифте один, он достал из кармана расческу и прошелся ею по волосам.

На Девятой авеню он поднял руку, и такси, перескочив две полосы, притормозило рядом. Замки дверей открылись с громким щелчком. С этого момента начиналась последовательность выверенных и эффективных шагов. Гарри устроился на заднем сиденье и дал указание водителю.

Машина двигалась по Девятой авеню, все вокруг казалось четким, словно в стоп-кадре. В высоких окнах отражалось задрапированное тяжелыми облаками небо. Над крышей машины Гарри внезапно услышал громкое и торопливое хлопанье крыльев.

Он вышел из такси на пустынный тротуар и посмотрел на юг через оживленную Кэнал-стрит на квартал, в котором располагалась арка. Толпа людей с маленькими детьми и хозяйственными сумками свернула с Кэнал-стрит на Бауэри-стрит. Затем другая небольшая группа молодых китайцев в костюмах и пальто вышла из Манхэттенского сберегательного банка и также направилась по Бауэри-стрит. Через несколько секунд вторая группа обогнала первую и прошла мимо арки, даже не обратив на нее внимания. Внезапно все планы показались Гарри бессмысленными, а меры предосторожности – излишними: он прибыл на час раньше, и все, что ему нужно сделать, – зайти в арку и спрятаться на лестнице.

Он невольно сгорбился, словно защищаясь от нелепой мысли, как от холодного ветра. Мысленное представление действия помогает воплотить его в жизнь. Приготовления сами по себе были этапом поимки Коко, важным звеном в цепочке событий.

Гарри рысцой проскользнул между стоящими в пробке машинами и выскочил на Второй этап своих приготовлений – на островок безопасности к северу от Конфуций-Плаза. Отсюда ему открывался вид на весь квартал между Кэнал-стрит и Байярд-стрит, однако его самого мог видеть каждый, кто случайно посмотрит на другую сторону улицы. Гарри немного отошел от дальнего края островка. Бизнесмены-китайцы дожидались зеленого света у перехода через Байярд-стрит, а семья с детьми и полными хозяйственными сумками в этот момент пробиралась мимо арки. Никто не стоял, делая вид, что читает меню на дверях ресторанов, за окнами зданий не было видно лиц.

Когда светофор переключился, Гарри перебежал обратно через Бауэри и нырнул в арку: начался Третий этап.

Сейчас арка показалась лучше, чем помнил Гарри, – темнее и тише. Одинокая старушка бродила между магазинчиками. Покупателей сегодня еще меньше, чем два дня назад. Лестница, сбегающая на нижний уровень, казалась почти незаметной, и когда Гарри заглянул в ее пролет, то с удовлетворением отметил, что лампочка внизу перегорела и никто ее не заменил. Нижний уровень арки освещался лишь слабым светом из окон парикмахерской.

Быстрым взглядом он проверил дальний конец арки. С крыльца многоквартирного дома на него посмотрел худой китаец в пижаме, а затем ретировался в подъезд.

Четвертый этап начался у цокольного этажа Конфуций-Плаза. Несколько китайцев в пуховиках пересекли площадь и вошли в офисное здание за спиной у Гарри, не обратив на него никакого внимания. Среди деревьев и кустиков на площади стояли полдюжины бетонных скамеек. Гарри выбрал ту, с которой он мог бы видеть арку постоянно.

Время от времени прямо перед ним останавливался грузовик, перекрывая обзор, однажды фургон припарковался прямо перед аркой. Дожидаясь его отъезда, Гарри взглянул на часы: двадцать минут третьего. Он потрогал карман пальто в надежде нащупать нож – карман показался ему пустым. На лбу обильно выступил пот, струйки потекли к бровям. Он сорвал с руки перчатку и сунул руку в карман – ножа не было.

Мимо проносились в машинах люди, указывали на него пальцами, смеялись и оставляли его позади, спеша на вечеринки, приемы, интервью…

Он потыкал пальцами в дно кармана и обнаружил прореху в подкладке. Ну конечно же, карманы были дырявыми: пальто восьмилетней давности, чего же ты хотел? Нож преспокойно лежал внутри подола, бесполезный сейчас, как зубная щетка. Гарри протолкнул его достаточно близко к прорехе, чтобы просунуть пальцы и нащупать. Ряд стежков лопнул, и прореха расширилась. Он ухватился за нож, вытянул его и переложил в левый карман.

Восьмилетнее пальто! Он едва не потерял все из-за пальто, которому восемь лет!

Гарри тяжело опустился на скамейку и тут же сунул левую руку в карман и сомкнул пальцы вокруг рукояти. Он отвлекся и ослабил внимание. Гарри отер лоб, снова натянул перчатку и сложил руки на коленях.

Мимо по Бауэри-стрит проносились грузовики, легковушки, такси. Вот группа хорошо одетых китайцев прошагала мимо арки. Наблюдая за ними, Гарри с внезапным накатом паники осознал: а ведь кто угодно мог проскользнуть в арку с другого конца – с Элизабет-стрит, пока он дежурит здесь.

Но Коко – бывший солдат и наверняка исполнит приказ.

Китайцы дошли до Байярд-стрит и разошлись, улыбаясь и махая руками на прощанье.

Гарри вдруг пришло в голову, что он сидит на каменной скамье с ножом в кармане, будто в засаде, только не с целью захватить кого-то в плен, а чтобы убить и, как он рассчитывает, в результате этого прославиться. И идея эта показалась ему столь же беспощадно пустой и бесплодной, как и вся его жизнь. На мгновение Гарри Биверс увидел себя всего лишь одним из миллионов мужчин на земле, одинокой фигурой на скамейке. Можно встать, швырнуть нож в кусты, уйти… и сделать – что?

Он опустил глаза, оглядел себя, облаченного в свободную темную, не характерную для него одежду, одежду активного, решительного человека, и это простое доказательство своей уникальности позволило Гарри вернуться в мир своих иллюзий. Его яркая, богатая событиями судьба вновь раскрыла ему объятия.

В два тридцать Гарри решил изменить план и скоротать оставшееся время на лестнице. Всегда нелишне занять позицию заранее, а занятие позиции означало, что он сможет увидеть любого, кто войдет в арку с другого – дальнего конца.

Гарри встал со скамейки. Осанка прямая, голова поднята, выражение лица продуманно нейтральное. Гарри Биверс закрыт на замок. Плотно обмотан, застегнут на все пуговицы. Он добрался до бордюра, чувствуя, как напряженные нервы тянутся к каждому прохожему, каждой проезжающей мимо машине. Его слуха достиг приближающийся стук каблучков, и у пешеходного перехода к нему присоединилась китаянка. Когда она коротко глянула на него – симпатичная молодая женщина, характерные черные шелковистые волосы, солнцезащитные очки даже в такой серый день, – он решил, что понравился ей, она нашла его интересным мужчиной. Загорелся зеленый, и они одновременно шагнули с тротуара. Когда они дошли до середины улицы, она снова взглянула на него – грустно и вопросительно. Закончив переход, девушка повернула в сторону Байярд-стрит, растягивая особый нерв, который он привязал к ней, вытягивая его все дальше и дальше, словно неразрывную нить.

Быстрым шагом Гарри двинулся в полумрак арки. Откуда-то с дальнего конца летели негромкие голоса и звуки шагов – трех человек, определил Гарри, – и небрежно шагнул ближе к стене, сделав вид, что заинтересован содержанием приклеенного к стене большого постера. «Рентгеновские очки. Бластеры». Три девочки-подростка с явно избыточным весом в спортивных куртках прошли, сутулясь, и миновали поворот арки. Гарри отметил, как они мгновенно отвели взгляды, успев заметить его, и как затем тихонько обменялись комментариями по его поводу. На ногах девочек были поношенные коричневые лоферы, за плечами – рюкзаки. Они неспешно прошагали по всей длине арки и наконец вышли на свежий воздух, продолжая делать вид, что не заметили его.

Гарри проверил оба входа в арку – ни души, а там, где она выходила на Бауэри-стрит, сиял яркий свет – и прошел к лестнице. Перегоревшую лампочку, конечно же, никто не заменил. Он быстро преодолел полдюжины ступенек вниз, посмотрел назад, в сторону входа на Элизабет-стрит, а затем спустился до конца. Здесь он расстегнул пуговицы пальто, стянул перчатки и сунул их в карманы. Перила неприятно уперлись ему в бедро, когда он прислонился к стене.

В тот же миг из темноты за спиной выметнулась рука и обхватила его за шею. Кто-то стоявший сзади лишил его равновесия и засунул в рот кляп из плотной ткани. Гарри потянулся к ножу в кармане, но пальцы сомкнулись вокруг перчатки. Он вспомнил, что это не тот карман, но в ту же секунду его повалили навзничь: слишком поздно хвататься за нож. Он услышал, как брякнули о ступени его наручники.

35. Мясорубка

1

Мэгги первой увидела полицейского и спросила Майкла, что, по его мнению, произошло. Они прошли полпути по трапу к терминалу, когда на освещенной площадке, где заканчивался трап, появились двое полицейских.

– Не знаю, – ответил Майкл. – Может быть…

Он оглянулся и увидел Тима Андерхилла, только что вышедшего из самолета и шагавшего на полдюжины человек позади. Мэгги взяла Майкла за локоть и остановилась. Майкл снова посмотрел вперед и увидел рядом с двумя полицейскими гиганта Мерфи – тот смотрел на Майкла со свирепым выражением лица.

– Так, спокойно, – сказал Мерфи, и полицейские рядом напряглись, но оружие доставать не стали. – Проходите, проходите, пожалуйста, – обратился к пассажирам Мерфи.

Шедшие впереди Мэгги и Пула люди резко остановились, и в проходе образовался затор. Мерфи жестом призвал пассажиров продолжать движение, и все вновь стали протискиваться к терминалу. Мэгги крепко держалась за руку Пула.

– Проходим, все проходим! – командовал Мерфи. – Сохраняем спокойствие и проходим дальше.

На секунду воцарилась полная тишина: люди были шокированы. Затем словно лопнул пузырь накопившихся вопросов и недоуменных возгласов и наполнил туннель.

– Просто спокойно следуйте к терминалу! – объявил Мерфи.

Пул оглянулся на Андерхилла – тот побледнел, но продолжал двигаться вслед за остальными пассажирами. Какая-то женщина средних лет взвизгнула при виде полицейского.

Мерфи не сводил глаз с Андерхилла и, когда Пул и Мэгги наконец добрались до терминала, лейтенант, не глядя на них, скомандовал:

– Отведите их в сторону.

Один из полицейских взял Майкла за руку, которую не держала Мэгги, и потянул к окну у выхода из туннеля. Другой попытался отделить от него Мэгги, но она не отпускала руку Пула, и тогда Пул, Мэгги и двое полицейских, сцепившись и напоминая большого краба, переместились к пустому пятачку у окна. Выход из туннеля был перекрыт веревкой, и целая стена людей стояла перед ней и смотрела на Пула, Мэгги и полицейских. Двое полисменов в форме и с винтовками маячили в стороне позади Мерфи, вне поля зрения прибывших пассажиров.

Когда подошел Тим Андерхилл, Мерфи выступил вперед, обвинил его в убийстве Энтони Пумо и зачитал его права по белой карточке, которую достал из кармана. Полицейский, который отвел Мэгги в сторону, охлопал Андерхилла по груди, бокам, а затем – по каждой ноге. Тим нашел силы улыбнуться.

– Мы собирались позвонить вам сразу по прилете, – сказал Майкл, но Мерфи пропустил его слова мимо ушей.

Остальные пассажиры их рейса медленно двигались к веревочному ограждению. Большинство из них пятились, чтобы ничего не пропустить. Члены экипажа лайнера, стоя кучкой в конце рампы, перешептывались. Почти все пассажиры, дойдя до веревки, опустили на пол ручную кладь и принялись наблюдать, что будет дальше.

Лицо Мерфи побагровело. Он обернулся и прокричал:

– Очистить территорию! Очистить территорию!

Было непонятно, к кому он обращался, – к полицейским или к пассажирам-зевакам.

– Пройдите, пожалуйста, за веревку ограждения, – сказал молодой детектив, полицейский-денди в темно-синем пальто и мягкой широкополой шляпе, которые резко контрастировали с поношенным свободного покроя пальто Андерхилла и его широкополой шляпой. Большинство пассажиров, подхватив ручную кладь, двинулись к проходу в веревочном ограждении. Терминал гудел, как многолюдная коктейльная вечеринка.

– Лейтенант, – сказал Пул. Мэгги подняла на него глаза, и он кивнул.

– Держите язык за зубами, доктор Пул, – оборвал его Мерфи. – Я арестовываю вас и девушку тоже. У вас будет достаточно времени, чтобы сказать все, что вы хотите.

– Чем, по-вашему, мы занимались в Милуоки? Можете сказать?

– Даже страшно подумать, чем вы занимались где бы там ни было.

– Как полагаете, способна Мэгги Ла отправиться куда-нибудь в компании убийцы Тины Пумо или хотя бы иметь к нему какое-то отношение? Вам это кажется разумным?

Мерфи кивнул Денди, тот зашел за спину Андерхиллу и защелкнул на его запястьях наручники.

– Тим Андерхилл находился в Бангкоке, когда убили Тину Пумо, – проверьте документы авиакомпании.

– Я видела убийцу Тины, – воскликнула Мэгги, не в силах больше молчать. – Он был совсем не похож на Тимоти Андерхилла, лейтенант. Кто-то дурачит вас. Откуда вы узнали, что мы летим этим рейсом?

– Анонимное сообщение, – лицо Мерфи сохраняло тот же неприятный багровый оттенок, каким оно стало перед тем, как он вышел из себя.

– Гарри Биверс, – сказал Майкл, опустив взгляд на Мэгги.

– Проверьте мой паспорт, лейтенант, – попросил Андерхилл спокойным рассудительным голосом. – Я ношу его с собой. Он в кармане пальто.

– Забери у него паспорт, – велел Мерфи Денди, и тот сунул руку в карман длинного мешковатого пальто Тима и достал небольшую зеленую книжицу, оказавшуюся его паспортом.

– Раскрой, – сказал Мерфи.

Молодой детектив придвинулся ближе к Андерхиллу. Он раскрыл паспорт и быстро перелистал страницы. По-видимому, документ содержал очень много записей. Денди нашел последнюю страничку, пару секунд изучал ее, затем протянул паспорт Мерфи.

– Я вернулся вместе с Биверсом и доктором Пулом, – пояснил Тим. – Серийное убийство – одна из ошибок, которых мне удалось избежать в жизни.

– «Серийное убийство! Серийное убийство!» – прошелестело эхо в толпе зевак, прижатой к веревочному заграждению.

Когда Мерфи вгляделся в паспорт Андерхилла, побагровел еще больше. Он стал листать документ от последней записи к началу в поисках более ранней даты прибытия в Америку. Наконец он опустил руки, переступил с ноги на ногу и повернулся взглянуть, что происходит в терминале. Толпа начинала давить на веревку, а полицейские стрелки стояли у пустых пластиковых стульев. Мерфи долго ничего не говорил. Сверкнул фото-вспышкой кто-то из туристов.

– Вам, уважаемые, предстоит многое объяснить, – наконец сказал Мерфи, убрав паспорт в карман своего пальто. – Браслеты на этих двоих.

Двое полицейских в форме защелкнули наручники на руках Пула и Мэгги.

– Этот человек по фамилии Андерхилл вернулся в Америку тем же рейсом из Бангкока, которым летели вы, Биверс и Линклейтер?

Пул кивнул.

– И вы предпочли не сообщить мне об этом. Вы сидели в моем кабинете и преспокойно решили пустить меня по следу другого человека.

– Я сожалею об этом, – проговорил Пул.

– И тем не менее, расклеивали объявления по всему Чайна-тауну?

– Именем Андерхилла прикрывался Коко.

– Хотели сами поймать его? – Мерфи как будто только сейчас понял это.

– Нечто подобное хотел сделать Гарри Биверс. А мы просто поддержали его.

– Вы «просто поддержали его», – повторил Мерфи, качая головой. – Где сейчас Биверс?

– Майки! – прилетел громкий голос из-за толпы у веревок.

– Нас собирался встретить Конор Линклейтер.

Мерфи повернулся к одному из полицейских в форме и приказал:

– Приведите этого человека сюда.

Полицейский рысцой припустил к проходу в веревке и добрался до него как раз в тот момент, когда Конор и Эллен Войцак пробились через толпу.

– Их тоже заберите, – сказал Мерфи, направляясь к толпе, которая стала пятиться от него.

– Мы летали в Милуоки, чтобы попытаться выяснить, где сейчас может находиться Коко, – обратился к лейтенанту Пул. – Вместо этого мы узнали, кто он такой. Если вы позволите мне достать кое-что из багажника моей машины, я смогу показать вам, что я имею в виду.

Мерфи обернулся и зло глянул на Пула и Мэгги, а затем, с еще большим отвращением, – на Тима Андерхилла.

– Эй, вы не тех арестовываете, – обратился к Мерфи Конор. – Вам нужен парень по имени Виктор Спитальны, это о нем они наводили справки…

– Нет, – сказал Пул. – Конор, это не Спитальны.

Конор на мгновение умолк, широко распахнув глаза, а затем шагнул к Мерфи и вытянул вперед руки.

– Тогда и меня в браслеты.

Эллен Войцак издала звук, сочетавший в себе визг и рычание.

– Ну, надевайте, – повторил Конор. – Я не собираюсь класть на свои моральные принципы. Я делал все то же, что и эти парни, фишка дальше не идет[139]. Вперед.

– Конор, заткнись, – обронила Эллен.

У Мерфи был такой вид, будто ему сейчас больше всего хочется закрыть лицо руками. Все полицейские с опаской наблюдали за ним, как за опасным животным.

Наконец он показал на Мэгги, Пула и Андерхилла.

– Этих троих – со мной, – бросил он и ринулся на толпу, словно бык на арене. Засверкали новые фото-вспышки, и, как только он достиг прохода в ограждении, толпа перед ним расступилась.

– В машину лейтенанта их, – распорядился Денди. – Я захвачу Гарри Трумэна.

Все еще багроволицый, но более спокойный, чем был на терминале, Мерфи снял с них наручники, когда они наконец уселись на заднем сиденье его машины. За рулем был один из молодых полицейских, а Мерфи, чтобы слушать их, устроился на переднем сиденье боком. Каждые пару минут потрескивала рация; плохая изоляция окон пропускала холодный ветер. Другой полицейский вел машину Майкла, которую забрали со стоянки аэропорта.

– В самолете? – спросил Мерфи. Злость его улеглась, но подозрение оставалось.

– Именно, – ответил Пул. – Полагаю, что до этого момента мы с Мэгги думали, что все еще ищем Виктора Спитальны. Наверное, я уже знал правду, но не видел ее или не хотел признаться в этом самому себе. У нас были все необходимые доказательства, все кусочки пазла, только не сложенные как надо.

– Пока я не упомянула о Бабаре, – вступила в разговор Мэгги. – И тогда мы оба вспомнили.

Пул кивнул. Он не собирался рассказывать полицейскому о своем сне, в котором Робби держал фонарь у темной дороги.

– Что же вы вспомнили?

– Песню, – сказал Мэгги. – Майкл рассказывал мне, что человек в Сингапуре, а потом и стюардесса говорили ему, и я… Я поняла, что именно они слышали.

– Человек в Сингапуре? Стюардесса?

Пул рассказал о Лизе Майо и владельце бунгало, где убили Мартинсонов.

– Тот мужчина из Сингапура слышал, как Коко напевал что-то похожее на «рип-э-рип-э-рип-э-ло». А Лиза Майо слышала, как пассажир, сидевший рядом с Клементом Ирвином, напевал нечто похожее. Так вот, оба они слышали одно и то же, но оба неправильно запомнили напев.

– И я поняла, о какой песне речь, и вспомнила правильно, – сказала Мэгги. – Песенка слонов. Из книги «Король Бабар». Вот, взгляните.

Пул передал лейтенанту книгу, которую забрал с заднего сиденья своей машины.

– Это что еще за хрень? – спросил Мерфи.

– Из этой книжки Коко взял себе имя, – пояснил Андерхилл.

Мерфи взглянул на страницу, на которой была раскрыта книга.

– Взял себе имя? – спросил он.

– Прочтите самим, – предложил Пул и показал пальцем на место в тексте со словами песни.

Патали ди Рапата

Кромда Кромда Рипало

Пата Пата

Ко Ко Ко,—

прочел вслух Мерфи с желтого листка напечатанную песенку.

– И тогда мы все поняли, – продолжил Пул. – Это Денглер. Догадка, возможно, крутилась в голове, но мы все поняли, как только вошли в дом его матери.

– В вашей версии есть серьезный изъян, – возразил Мерфи. – Рядовой первого класса Мануэль Ороско Денглер числится умершим с 1969 года. Армейские официалы положительно опознали его тело. А после опознания отправили на родину для захоронения. Неужели вы думаете, что родители приняли бы тело чужого человека?

– К тому времени его отец уже умер, а мать настолько безумна, что вполне могла бы принять труп обезьяны, если бы ей его прислали. Из-за сильных увечий, которым подверглось тело, армия наверняка порекомендовала матери согласиться с результатом опознания, – сказал Пул. – На труп она даже не взглянула.

– В таком случае, чье это было тело? – спросил Мерфи. – Богом забытого Неизвестного солдата?

– Виктора Спитальны, – сказал Андерхилл. – Первой жертвы Коко. Я невольно написал для него весь сценарий, в котором объяснил, что и как делать. Это история, которую я рассказал в своей книге «Дезертир». Денглер выманил Спитальны к себе в Бангкок, убил, поменял его солдатский жетон и документы на свои, убедился, что тело Спитальны изуродовано настолько, что никто не сможет его опознать, и в разгар шумихи благополучно скрылся.

– Хотите сказать, что вы вложили ему в голову эту мысль? – спросил Мерфи.

– Не расскажи я ему свою историю, он бы придумал что-нибудь другое, – сказал Андерхилл. – А вот моим именем он прикрывался, полагаю, потому, что идея убить Спитальны и дезертировать исходила от меня. Впоследствии он называл себя моим именем, чем вызвал множество сплетен и слухов обо мне.

– Но зачем он это сделал? – спросил Мерфи. – Как по-вашему, чего ради он убил этого Спитальны – чтобы дезертировать под другой фамилией?

Пул и Андерхилл переглянулись.

– Отчасти – да, – ответил Андерхилл.

– Скорее, по большей части, – сказал Пул. – Другие его мотивы нам неведомы.

– Что за мотивы?

– Очевидно, имеющие отношение к некоему событию, имевшему место тогда, на войне, – сказал Пул. – Свидетелями которого были только три человека: Денглер, Спитальны и Гарри Биверс.

– Так, а теперь расскажите мне о книге «Дезертир».

2

Как только Пул, Андерхилл, Мэгги и Мерфи поднялись по лестнице, со стула в коридоре возле кабинета лейтенанта вскочил мужчина с глубокими изломанными морщинами на лбу, всем своим видом выражая ущемленное самодовольство. В угол его рта ввинтилась уже успевшая остыть сигара. Мужчина уставился на них, вытащил сигару изо рта и посторонился, чтобы заглянуть им за спины. С лестницы донесся шум поднимающейся за ними следом другой группы людей, и мужчина сунул руки в карманы и кивнул Мерфи, с видимым нетерпением поджидая появления остальных.

Эллен Войцак, Конор Линклейтер и молодой детектив в синем пальто и шляпе, выйдя на площадку, повернули к кабинету Мерфи.

– Эй! – воскликнул мужчина и перегнулся через перила взглянуть, не поднимается ли еще кто-нибудь. – А где он?

Мерфи пропустил всех в кабинет и жестом пригласил мужчину присоединиться к ним.

– Мистер Партридж? Проходите, прошу вас.

Поначалу Пул решил, что это еще один полицейский, но теперь понял, что это не так. Мужчина выглядел рассерженным, будто кто-то обчистил его карманы.

– Может, объясните, что происходит? Вы сказали, что здесь будет он, а его нет!

Мерфи шагнул к двери и придержал ее открытой. Партридж пожал плечами и медленно двинулся по коридору к ней. Зайдя в кабинет, он хмуро взглянул на Пула и остальных, будто обнаружил их в собственной гостиной. Одежда мистера Партриджа была измята, неприятные серовато-зеленые глаза навыкате выделялись на рыхлом лице с крупными чертами.

– И что теперь? – он опять возмущенно пожал плечами.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Мерфи.

Молодой сыщик достал из-за шкафа складные стулья и начал их раскладывать. Когда все расселись, Мерфи присел на край письменного стола и объявил:

– Этот джентльмен – мистер Билл Партридж, один из управляющих мужского общежития Ассоциации молодых христиан, и я попросил его присоединиться к нам сегодня.

– Ну да, а теперь мне пора уходить, – заявил Партридж. – У вас ничего для меня нет, а у меня работы непочатый край.

– Одна из комнат общежития, находящегося в ведении мистера Партриджа, была сдана в аренду джентльмену, назвавшемуся Тимоти Андерхиллом, – продолжил Мерфи, демонстрируя заметно больше терпения, чем в аэропорту.

– Да, который дал тягу, – договорил Партридж. – И учинил форменный разгром в предоставленной ему комнате. Не знаю, кто именно, но один из вас должен вернуть мне арендную плату и оплатить покрасочные работы.

– Мистер Партридж, – обратился к нему Мерфи. – Вы видите среди присутствующих в этом кабинете жильца Ассоциации, назвавшегося Тимоти Андерхиллом?

– Сами знаете, что нет.

– Спасибо, что уделили нам время, мистер Партридж, – сказал Мерфи. – Приношу извинения за то, что отвлек вас от исполнения служебных обязанностей, но я бы попросил вас спуститься к нашему художнику, чтобы составить фоторобот. Если считаете, что департамент должен вам денег, попробуйте выставить нам счет.

– Работнички! – в сердцах бросил Партридж и повернулся выходить.

– Мистер Партридж, – окликнул его Пул. – А что этот человек сделал со своей комнатой?

Партридж повернулся вполоборота к Пулу и хмуро ответил:

– А вот пусть полицейский расскажет вам, – он вышел, оставив дверь открытой.

Молодой детектив подошел к двери и закрыл ее. Возвращаясь на свое место у стола, он приветливо улыбнулся Мэгги. У парня было широкое красивое лицо и ослепительно белые зубы под густыми усами. Пулу пришло в голову, что и Мерфи, и младший офицер оба похожи на Кита Эрнандеса, первого бейсмена[140] «Метса».

Мерфи мрачно взглянул на Андерхилла, сидевшего на стуле в складках своего необъятного пальто, держа шляпу на коленях.

– Партридж, само собой, приходил сюда, чтобы опознать вас. Тимоти Андерхилл зарегистрировался в общежитии Ассоциации молодых христиан в Верхнем Вест-Сайде вечером того же дня, когда в аэропорту был убит Клемент Ирвин. И что интересно, нет никаких записей о том, что кто-либо по имени Тимоти Андерхилл проходил таможенный контроль по возвращении в страну в течение января, отсюда следует, что летел он под другим именем. Разумеется, мы прекратили проверку записей еще до вашего и мистера Биверса возвращения, поскольку к тому времени узнали, что искомый человек находился уже здесь, – он покачал головой. – Партридж позвонил нам, как только заглянул в комнату «Андерхилла». И когда мы приехали в общежитие, сразу поняли, что он почти у нас в руках. Оставалось только ждать. – Из среднего ящика письменного стола он достал манильскую папку. – Мы напрасно прождали его всю ночь, после чего решили, что он, должно быть, вернулся сразу после нашего появления в общежитие и увидел патрульные машины. То есть мы разминулись с ним на какие-то пару минут. Взгляните на фотографии его комнаты.

Он достал из папки несколько полароидных снимков и передал их молодому детективу. Тот, вновь расплывшись в улыбке, подошел прямо к Мэгги и вручил ей фотографии.

Мэгги улыбнулась в ответ и передала снимки Майклу, даже не взглянув на них.

На первой фотографии вид у стен комнаты был неописуемый – с газетными вырезками и фотографиями, хаотично прилепленными скотчем поверх странного узора, волнами ползущего вверх и вниз сквозь потеки и сгустки красной краски. На другой фотографии, черно-белой, вырванной из газеты, был изображен Тина. На третьей фотографии волнообразный настенный рисунок наконец получился четким. Пул невольно сглотнул: довольно грубая «стенопись» изображала головы и тела множества детей. Их грудные клетки были разодраны, головы висели на безжизненных шеях. Несколько детишек нарисованы обнаженными, и полароидные снимки отчетливо запечатлели входные раны в их туловищах и животах.

На другой стене красовались лозунги: «Души унынье, пустота и мрак»[141] и «Человек печали, познавший горе».

Пул передал фотографии Андерхиллу.

– Существует и еще одна причина, по которой я встречал вас в аэропорту, – продолжил Мерфи. Он достал из конверта копию отпечатанного на машинке письма и отдал его молодому детективу. – Только на этот раз передайте его доктору Пулу, Далтон.

Далтон мило улыбнулся Мэгги и протянул лист Майклу.

– Полиция Сент-Луиса нашла это в его столе.

Вот значит как он убедил журналистов прийти к нему: Гарри Биверс был прав. Очень медленно Пул прочитал письмо:

«Дорогой мистер Мартинсон,

Я решил, что больше не в силах молчать, скрывая правду о событиях, произошедших в месте дислокации 1-го корпуса – деревне Я-Тук…»

До него вдруг дошло, что Мерфи говорит что-то о квартире Роберто Ортиса. Детектив держал в руке еще один лист машинописного текста.

– Копия письма мистеру Мартинсону, с той лишь разницей, что автор письма предлагает мистеру Ортису встретиться с ним… – Мерфи вгляделся в текст, – …на Плантейшн-роуд, в Сингапуре. Там и обнаружили его тело.

– Нашли только эти два письма?

Мерфи кивнул:

– Вероятно, остальные исполнили его просьбу и уничтожили письма. Как бы там ни было, эти послания плюс комната в общежитии и послужили причиной нашей заинтересованности вами, мистер Андерхилл.

– У вас есть соображения по поводу автора анонимного звонка?

– А у вас? – спросил Мерфи.

– Майкл, Конор и я думаем, что это, скорее всего, Гарри Биверс.

– Но если он заставил ваших друзей лгать мне о вашем местонахождении, зачем ему посылать меня арестовывать вас?

– А знаешь, зачем этот болван позвонил в полицию? – сказал Конор Майклу. – Чтобы вы не мешали ему встретиться с Коко самому.

– Где тогда мистер Биверс сейчас? Пытается поймать этого человека?

Все молчали.

– Звоните Биверсу, – велел Мерфи, и Далтон, бросив прощальный взгляд на Мэгги, поспешил из кабинета.

– Если вы скрываете от меня что-то еще, обещаю вам, вы проведете много времени, сожалея об этом.

Все сидели в молчании, пока не вернулся Далтон.

– Биверс на звонки не отвечает. Я оставил ему сообщение с просьбой позвонить вам, и отправил к нему машину на случай, если он дома.

– Что ж, на настоящий момент наши дела завершены, – объявил Мерфи. – Я всерьез надеюсь, что закончил с вами, уважаемые. Считайте, вам всем повезло не оказаться за решеткой. А теперь прошу убраться с моего пути и не мешать мне делать свою работу.

– Вы собираетесь в Чайна-таун?

– Это не ваше дело. Свою машину найдете у входа, мистер Пул.

– В Чайна-тауне есть какие-нибудь пещеры? – спросил Андерхилл. – Что-нибудь напоминающее пещеру?

– Нью-Йорк полон пещер, – ответил Мерфи. – Шагайте отсюда. Езжайте домой и не высовывайтесь. Если узнаете хоть что-то об этом Денглере, немедленно дайте мне знать.

– Да что вообще происходит? – недоуменно спросил Конор Линклейтер. – Причем здесь Денглер? Может, кто-нибудь растолкует мне, что я пропустил?

Андерхилл притянул Конора к себе и зашептал ему что-то на ухо.

– Да, прежде чем вы уйдете, хочу попросить вас кое о чем, – остановил их Мерфи. – Он поднялся из-за стола, лицо его покрылось пятнами от гнева, который он сдерживал все это время. – Если и когда вы наткнетесь на что-то важное, касающееся этого дела, не отправляйте мне это по почте. А сейчас прошу вас, позвольте мне заняться моей работой.

Он вышел из кабинета, и Далтон последовал за ним.

Конор спросил:

– Майки, как же так? Денглер?

На пороге кабинета вырос полицейский в форме и вежливо предложил им удалиться.

3

– Я должен позвонить Джуди, – сказал Пул, когда они вышли на улицу. – Нам с ней нужно во многом разобраться.

Мэгги предложила ему позвонить из «Сайгона». Пул взглянул на часы.

– Гарри любил этот бар, – пояснил Конор Эллен. – Частенько целый день просиживал там.

– Ты так говоришь, будто он умер, – заметила Эллен.

– Пожалуй, мы все этого опасаемся, – сказал Тим Андерхилл. – Майкл говорил ему, что наш самолет садится в два, и, уверен на все сто, он каким-то образом договорился с Коко о встрече примерно в это время. Так что прошло уже два часа: если Денглер позвонил Гарри, чтобы сдаться, и Гарри попытался сотворить какую-нибудь хитрость, а Гарри не был бы Гарри, если б не постарался придумать что-нибудь эдакое, то, боюсь, спасти его уже никому не под силу.

– Может, сейчас вы объясните мне всю эту хрень про Денглера? – взмолился Конор.

– Для этого потребуется выпить, – ответил Тим. – Только не мне, а тебе.

Пул открыл машину; подошла Мэгги и стала рядом:

– В центре города живет один человек – мой крестный отец. Я хочу познакомить вас.

Майкл с удивлением взглянул на нее, но она лишь улыбнулась и сказала:

– Неужели мы все втиснемся в твою машину?

Втиснулись.

Поскольку Майкл вел машину, рассказывать о поездке в Милуоки пришлось Андерхиллу. Тим прекрасный рассказчик, и пока Пул рулил по Седьмой авеню, он, слушая Тима, будто наяву увидал жалкую кухоньку родителей Спитальны и попытку Джорджа Спитальны соблазнить Мэгги с помощью старой фотографии; разъяренного человека, бьющего монтировкой по кузову автобуса, и наметы сугробов, похожие на горные хребты; «Прелестную муфту кошечки Китти» и газовые факелы в Долине; запах шкворчащего масла «Вессон» и собачьи глаза Хельги Денглер; мальчишку М. О. Денглера над тушей оленя, которого он освежевал и выпотрошил.

– Майкл! – пронзительно вскрикнула Мэгги.

Он резко выкрутил руль, в последний момент избежав столкновения с такси.

– Прошу прощения. Я буквально весь мысленно вернулся в тот жуткий дом. И мне противна сама идея о том, чтобы опустить руки, пока есть хоть малейший шанс того, что Гарри жив.

– И Денглер тоже, – подхватил Андерхилл. – Мерфи сказал, что в Нью-Йорке полно пещер. Мэгги, тебе не приходит на ум ничего такого, что в Чайна-тауне хотя бы отдаленно напоминало пещеру?

– Нет, – покачала головой Мэгги. – Ну, или не совсем. Мы с Пумо одно время заглядывали в одно местечко: оно находится под длинной аркой. И пожалуй, единственное, что может хоть как-то напоминать пещеру.

Пул спросил, где это.

– За Бауэри, рядом с Конфуций-Плаза.

– Может, съездим посмотрим? – предложил Андерхилл.

– Ты всерьез этого хочешь? – спросил Пул.

– А ты?

– Поехали, – решил Майкл.

– Сейчас уже никак нельзя сдаваться, доктор Пул, – сказала Мэгги. – Ты одолел отвратные колбаски на кухне Джорджа Спитальны. Ты победил жестяной стейк «Солсбери» в ресторане «Тик-Так».

– Я прирожденный исследователь, – сказал. Пул. – Конор? Эллен?

– Рули, Майкл, – ответила Эллен. – В конце концов, попытка не пытка.

– Да, сразу видно, она никогда не видела Гарри Биверса, – заметил Конор.

Когда Майкл в плотном потоке машин проезжал по Кэнал-стрит, Андерхилл выглянул из поднятого воротника своего огромного пальто и сказал:

– О, взгляните-ка, наши друзья в полном составе.

Через боковое окно Пул бросил взгляд на Чайна-таун. Дальше по Малберри-стрит крутились красные огни мигалки над полицейскими машинами, вытянувшимися вдоль тротуара, и отражались от витрин магазинов на Байярд-стрит. Краешком глаза Пул заметил полицейских, трусцой пересекающих по диагонали улицу, – они двигались группой и слаженно, напоминая пехотный взвод.

– Они найдут его, – голос Конора звучал так, будто он сам очень хотел поверить в это. – Посмотрите, сколько понагнали копов. И мы ведь на самом деле не знаем, действительно ли Биверс хотел устроить какую-то штуку с Коко.

Вот они миновали вход на Мотт-стрит.

– Ничего такого там не вижу, – заметил Майкл.

– Похоже, два копа делают обход, от двери к двери, – сказал Андерхилл. – Но ведь у нас действительно нет никаких доказательств того, что Гарри здесь и что он пытался обмануть нас и Денглера?

– Гарри все устроил так, чтобы Мерфи остановил нас прежде, чем мы продвинемся куда-нибудь дальше аэропорта, – сказал Пул и взглянул в сторону Элизабет-стрит, которая показалась ему сейчас менее оживленной, чем другие. – Это доказывает, что он хотел убрать нас с дороги.

Пул повернул вместе с основным потоком машин к белым башням Конфуций-Плаза.

– Арка вон там, – Мэгги указала на противоположную сторону улицы. Пул посмотрел в сторону и увидел проход в веренице магазинов и ресторанов, тянувшихся вдоль Бауэри-стрит. Свет с улицы проникал внутрь прохода на глубину футов пяти, а затем растворялся, обращаясь в густую тень. Мэгги права: арка и в самом деле напоминала пещеру.

Пул отыскал место для парковки напротив рыбного рынка на Дивижн-стрит. Когда он вышел из машины, то первым делом увидел на тротуаре замороженные рыбьи кишки и блестящие лужи льда.

– Давайте постараемся просто не мешать Мерфи. Сначала проверим арку, а потом поедем в «Сайгон», и там я попробую прикинуть, где мне жить.

Они зашагали по Бауэри-стрит под холодным пронизывающим ветром, вылетающим словно из засады за башнями Плазы. Одинокий полицейский вышел с Байярд-стрит на Бауэри, и Майкл почувствовал, что ему совсем не хочется, чтобы коп входил в арку. Ведь у Мерфи и его команды были и Малберри-стрит, и Мотт-стрит, и Пелл-стрит, а все, что нужно Пулу, – это одна-единственная арка.

Полицейский повернулся к ним, и Пул узнал его – тот самый молодой офицер с толстой шеей, который привел Майкла на встречу в день опознания. Мужчина рассеянно взглянул на Майкла, перевел взгляд на ноги Мэгги, затем повернулся к ним спиной и направился по Байярд-стрит.

– Хрю-хрю, – прошептала Мэгги.

Пул смотрел, как полицейский идет вразвалочку по Байярд-стрит к патрульной машине, рядом с которой группа его коллег в форме, напустив на себя деловой вид, разглядывали витрины продуктового магазина.

Через несколько секунд пятеро друзей стояли перед аркой. Мэгги сделала шаг первой, и, когда все вошли, они расположились веером, чтобы перекрыть всю ширину прохода.

– Хорошо бы еще знать, что именно мы ищем, – заметил Андерхилл. Он продвигался медленно, пытаясь рассмотреть каждый дюйм пола.

– Тут внизу еще один этаж, – сообщил Конор, который шел вместе с Эллен вдоль правой стены арки. – Надо будет заглянуть туда, когда проверим здесь.

– Я так и не поняла, зачем мы это делаем, – подала голос Эллен. – А не думаете ли вы, что ваш друг скорее договорился бы о встрече с Коко-Денглером в парке или где-нибудь на углу? Или, например, в офисе?

Пул кивнул, бросив взгляд на пыльную витрину магазинчика женского белья.

– Если бы он просто планировал встретиться с ним, он бы так и сделал. Но дело в том, что речь о Гарри Биверсе, – Майкл прошел мимо постеров рок-клуба и оглянулся на Конора, который стоял, привалившись к перилам лестницы и одной рукой обнимая плечи Эллен Войцак.

– А Чокнутый Босс никогда не ищет простых решений, – продолжил Конор. – Наверняка придумал хитроумный план. Например, договориться встретиться с Денглером в одном месте, а самому караулить его в другом. Чтобы застать врасплох.

Они прошли поворот арки и на мгновение замерли при виде открывшейся им холодной Элизабет-стрит.

– Допустим, Коко в итоге ответил на его объявления, – предположил Пул. – Это вполне возможно.

– Тина всегда отвечал на мои объявления.

– Скорее всего, благодаря им у Гарри родился план.

– Хорошо, почему тогда ему захотелось встретиться с Коко в «пещере»? – спросила Эллен. – Мы же поэтому пришли сюда, так? Потому что это единственное место в Чайна-тауне, напоминающее Мэгги пещеру? – на каждом из трех мужчин она задержала взгляд, но ни один не ответил ей. – Я к тому, что не лучше ли было надоумить его пройти мимо какого-то определенного здания и напрыгнуть на него, ну или что-то в таком роде?

– Как-то раз Гарри Биверс испытал лучшие мгновения своей жизни в пещере, – пояснил Андерхилл. – Он вошел в нее, а когда вышел, сделался знаменитостью. Вся его жизнь изменилась.

– Давайте проверим лестницу, – предложил Конор. – После этого можем вернуться в «Сайгон» и там ждать новостей от Мерфи.

Пул кивнул. Он пал духом. Все идет к тому, что Мерфи наткнется на труп Биверса в комнатушке какого-нибудь многоквартирного дома. С картой во рту и изуродованным лицом.

– А там внизу не должно быть лампочки? – спросила Мэгги.

Они все стояли на верху лестницы и вглядывались вниз, в темноту.

– Перегорела, – сказал Конор.

Слабый свет проливался на нижний уровень арки из парикмахерской. Чуть дальше свет из магазинчика отбрасывал на плитки веерообразный отблеск.

– Нет, ее выкрутили, – сказала Мэгги. – Смотрите. – Она показала на пустой патрон в потолке над нижними ступенями.

– Выкрутили, потому что перегорела, – сказал Конор.

– Тогда что это вон там? – спросила Мэгги. В углу нижней ступеньки все увидели небольшой латунный цилиндр.

– По мне, так это похоже на цоколь лампочки, – сказала Эллен. – Возможно, кто-то…

– Не кто-то. Гарри, – перебил ее Пул. – Гарри выкрутил лампочку, он прятался здесь. Давайте спустимся и посмотрим.

Выстроившись в линию на верхней ступеньке, они начали спускаться все одновременно. Гарри Биверс прятался на этих ступенях, организовав друзьям полицейский прием в аэропорту. Что же тогда здесь произошло?

– Лампочка целая, – Мэгги поднесла к уху лампочку и потрясла ее. – Ничего не брякает.

– Сюда посмотрите, – сказал Конор.

Пул отвел глаза от лампочки и увидел, что Конор протягивает ему пару блестящих наручников.

– Теперь я точно верю во все происходящее, – проговорила Эллен. – Давайте отвезем наручники Мерфи, и пусть возвращается сюда вместе с нами. – Она обняла себя руками и шагнула ближе к Конору.

– А по-моему, он засадил бы нас всех в кутузку, если бы увидел здесь, внизу, – сказал Конор. – Ведь браслеты купил Биверс, да?

Пул и Андерхилл одновременно кивнули.

– Я хочу кое-что выяснить, – сказала Мэгги и спустилась вниз, продолжая держать в руке лампочку. Пул наблюдал за тем, как она вошла в парикмахерскую.

– Скорее всего, лампочку выкрутил Денглер, – сказал Конор. – Держу пари, когда Биверс пришел сюда, Денглер уже ждал его. И куда-то утащил, а значит, они где-то не слишком далеко.

Мэгги вышла из парикмахерской заметно взволнованная:

– Они видели его! Парикмахеры обратили внимание, что лампочка выкручена – они решили, что сгорела, – сегодня в первой половине дня. А чуть позже видели стоящего здесь, на ступенях, белого мужчину. Они думали, что он полицейский.

– Надо же… – проговорил Пул. – Гарри всегда хотел, чтобы его принимали за полицейского.

– Это был не Гарри, – возразил Андерхилл. – Они видели Денглера.

– Парикмахеры что-нибудь еще сказали о нем?

– Только то, что мужчина стоял здесь долго, и потом о нем просто забыли, а когда позже посмотрели на лестницу, его уже не было. Ни драки, ни чего-то еще необычного они не видели.

– Неудивительно, – сказал Пул. – Так, если попытаться незаметно вывести человека из арки, куда, по-вашему, логично было бы направиться?

– Туда, – Эллен уверенно показала в сторону Элизабет-стрит.

– Согласен, – Майкл первым стал подниматься по лестнице.

– Что вы задумали, Майкл? – крикнула ему вслед Эллен.

– Взглянуть еще раз, – ответил Пул. – Если Денглер выволок Биверса на улицу, может, у того из карманов выпало что-нибудь еще. Может, у Биверса шла кровь. Учитывая намерения Гарри, он не пришел бы без оружия. Там, снаружи, наверняка есть что-то еще.

Сам он знал, что шансов почти нет. Коко мог просто воткнуть нож в Биверса и оттащить тело на улицу к машине. И все, что Биверс обронил бы – бумажку, коробок спичек, шарф, – уже сдуло ветром.

– Что ищем? – спросила Мэгги, когда они вышли из арки на тротуар Элизабет-стрит.

– Все, что мог обронить Биверс, – Пул медленно двинулся по улице, внимательно вглядываясь в тротуар и бордюр. – Конор, возьми на себя середину улицы, хорошо? Тим, на тротуаре на той стороне тоже может что-то оказаться.

– Конор! – позвала Эллен.

Тим кивнул, сгорбился под ветром в своем безразмерном пальто и шляпе, пересек улицу и начал медленно прочесывать тротуар от края до стены дома и обратно. Мэгги составила компанию Тиму.

– Конор! – снова окликнула Эллен.

Конор прижал палец к губам и вышел на середину улицы. Пул медленно осматривал тротуар, надеясь найти хоть что-нибудь, что могло бы рассказать ему, что сталось с Биверсом. Вглядываясь под ноги в поисках этого «чего-нибудь», которое все не находилось, он услышал, как Мэгги что-то говорит Андерхиллу своим ясным, мелодичным голоском, а затем донеслось ее хихиканье.

– О черт, – проронила Эллен и вышла вслед за Конором на середину улицы. – Полагаю, если мы найдем здесь какие-нибудь отрубленные пальцы или другие части тела, ты не станешь возражать, если я заору как резаная.

Все, что Пул обнаружил на тротуаре, были две монетки по пенсу, проколотая капсула с закисью азота и крошечный флакон без пробки, в котором он не смог распознать бывший контейнер из-под крэка стоимостью в десять долларов. Впереди на тротуаре валялись кем-то выброшенный черный резиновый детский ботинок и какой-то предмет, похожий на комок намокшего пуха, который, подумал Пул, при ближайшем рассмотрении наверняка окажется мертвым воробушком. Более двух часов назад Биверс попался в ловушку, которую устроил для Коко, и скорее всего уже мертв. И то, чем Майкл занимался сейчас и заставлял делать других, – утопия. Тем не менее он чувствовал, что все тело его наэлектризовано, будто в нем еще жило некое, возможно надуманное, возбуждение. И друзья правы насчет арки: возможно, они стояли на том месте, границу которого М. О. Денглер и Биверс пересекли всего за час или два до этого. Он проделал путь в тысячи миль, чтобы так близко подобраться к Коко. Все его естество яростно противилось мысли позвать на помощь лейтенанта Мерфи и того толстошеего молодого полицейского.

– Майкл? – мягко окликнула его Мэгги с противоположной стороны улицы.

– Знаю, знаю, – ответил Пул. Ему хотелось броситься на тротуар и рвать ногтями асфальт, грызть бетон, пока он не доберется до Коко и Гарри Биверса.

Если бы он сделал это, если бы он мог это сделать, если бы он знал, где копать, и имел бы для этого силы и упорство, возможно, он смог бы спасти нелепую жизнь Гарри Биверса.

– Майкл? – словно эхом от Мэгги прилетел к нему голос Эллен.

Сжав кулаки, он поднес их к лицу. И едва видел их. Он обернулся и сквозь слезы, залившие глаза, посмотрел вдоль Элизабет-стрит, и в поле зрения вплыла почему-то напомнившая бродячего быка коренастая фигура в длинном синем пальто.

– Давай назад, в укрытие, без спешки, скройся из виду, – проговорил Майкл.

– Что за… – начала было Эллен, но Конор схватил ее за руку и повел по улице. Пул пригнул голову и двинулся в укрытие свода арки, пытаясь выглядеть, как обыкновенный идущий домой гражданин. Он почувствовал на себе взгляд полицейского в тот момент, когда скользнул в арку. До его слуха долетел прерывистый, такой не уместный здесь звук, и он понял, что на самом деле это свистит Конор. Едва войдя под арку, Пул прижался к стене и выглянул наружу. Коренастый молодой полицейский по-прежнему смотрел в его сторону. Вид у него был озадаченный. Майкл взглянул на другую сторону улицы, но Мэгги и Андерхилл уже скрылись в одном из домов.

Полицейский положил руки на бедра – что-то его встревожило. Вероятно, подумал Пул, узнал Мэгги, Конора и меня. Он выглядел так, будто силился понять, что они все могли делать на Элизабет-стрит. Майкл посмотрел назад на Байярд-стрит, где находился другой полисмен, затем сделал шаг к арке, затаил дыхание и снова посмотрел в конец улицы. Конор и Эллен Войцак довольно успешно имитировали туристическую парочку, забредшую на бесперспективную территорию. Молодой полицейский поглядел назад, а затем повернулся и, отступив от арки, стал махать коллегам, толпившимся у патрульной машины.

– Твою ж… – в сердцах бросил Пул.

Он услышал короткий резкий свист и подумал, что это Конор вновь решил сымитировать Гэри Купера. Он посмотрел через улицу и увидел похожего на пугало в просторном пальто и шляпе с отвисшими полями Тима Андерхилла прямо у входа в один из многоквартирных домов. Чуть позади него стояла Мэгги Ла, а за ней Пул разглядел часть маленького двора. Глаза Мэгги показались ему невероятно большими. Андерхилл жестами звал его скорее присоединиться к ним, размахивая руками, как регулировщик.

Молодой полицейский остановился в конце улицы, поджидая кого-то, и казался так же нетерпелив, как и Тим Андерхилл. Затем он вдруг приосанился, и в поле зрения показался неспешно шагающий Далтон.

Пул посмотрел в конец квартала: Конор и Эллен скрылись за углом. Далтон мог видеть перед собой только пустую улицу.

Молодой полицейский несколько секунд что-то говорил Далтону, и тот отреагировал лишь тем, что еще раз посмотрел вдоль Элизабет-стрит.

Дорого бы дал Майкл, чтобы услышать те слова.

– Вы уверены, что видели их? Тех самых?

– Уведед. Оди быди вод там, – прогнусавил замерзший полицейский.

И тогда Далтон сказал:

– Я вернусь с лейтенантом Мерфи.

Или:

– Ладно, держи ухо востро, пока мы не закончим на Малберри-стрит.

О чем бы они ни говорили, Далтон зашагал, откуда пришел, и скрылся из виду, то ли оставив Толстошеего дежурить здесь в одиночестве, то ли отправившись за Мерфи. А Толстошеий, повернувшись к Майклу спиной, стал глазеть на толпы китайцев на Байярд-стрит и вздохнул так глубоко, что Пулу почудилось, будто он услышал его дыхание.

Пул оглянулся и вновь взглянул на другую сторону улицы. Андерхилл едва не подпрыгивал от нетерпения, а Мэгги смотрела на Майкла широко раскрытыми глазами, взгляд которых ему не удавалось прочитать. Погруженный в раздумья молодой полицейский не изменил своей позы, когда Пул вышел из арки на улицу. Сейчас Элизабет-стрит показалась ему слишком широкой. Пул старался двигаться так быстро, как только мог, думая лишь о том, чтобы не наделать шума, запнувшись обо что-нибудь. Ледяной ветер, казалось, оглушительно ревел вокруг него, больно обжигая пылавшее лицо. Там, в конце улицы, плечи Толстошеего как будто начали поворачиваться в его сторону – движение было медленным и неуклюжим, как у большой машины, – и последние ярды по тротуару Майкл буквально пролетел и успел укрыться в арке дома, где его поджидали Тим и Мэгги.

– Он мог заметить меня, – задыхаясь, проговорил Майкл. – Что случилось?

Андерхилл, ни слова не говоря, прошел через арку в узкий кирпичный дворик, со всех сторон окруженный высокими обшарпанными стенами многоквартирного дома. Майкл ощутил запах пищевого жира и пота, странный и особенно неприятный здесь.

– Заметили это совершенно случайно, – сказал Андерхилл.

Он двигался к одному из подъездов. Рядом с обшарпанной, с облупившейся краской дверью на первый этаж и лестницей был круглый колодец, позволявший встроить хотя бы одно окно в помещении ниже уровня земли.

Пул уже знал, что увидит. Тим Андерхилл остановился у подъезда, сурово и мрачно глядя на то, что находилось в колодце. Всем сердцем Пул надеялся, что там не тело Биверса. Но именно оно должно было быть в колодце. Коко вытащил Гарри Биверса из арки, приволок его сюда, а затем перерезал горло. Проделав все манипуляции, являвшиеся его «автографом», он сбросил тело Гарри в оконный колодец. И испарился.

В первый раз Пулу стало по-настоящему страшно за свою жизнь. Он подошел к колодцу и посмотрел вниз.

Его уверенность в том, что именно он увидит, была настолько велика, что в первые мгновения он не увидел вообще ничего. Задняя стена опускалась на семь или восемь футов к грязному бетонному полу перед окном, закрашенным черной краской. На замусоренном бетоне валялись пожелтевшие обрывки бумаги и старые пивные банки. Никакого тела не было. Майкл перевел взгляд на Андерхилла, потом на Мэгги. Оба смотрели на него с едва сдерживаемым нетерпением. Наконец Мэгги показала пальцем на один из углов, где изгиб кирпичной стены пересекался со стеной дома.

В кучке старых бумажек, словно в гнезде, блестел сталью нож. Мазок яркой красной крови пересекал лезвие.

Пул поднял глаза и увидел Конора и Эллен, идущих к ним через другую арку в западной стене многоквартирного дома. Они обогнули квартал по Мотт-стрит и нырнули в первый попавшийся проходной двор.

– Полагаю, лейтенант Мерфи дышит нам в спину, – сказал Пул. – Я хочу войти в этот дом.

– Не надо, – запротестовала Мэгги. – Майкл…

– Я знаю Денглера. Мерфи не знает. Может, Биверс еще жив.

– Денглера ты, возможно, знаешь, – возразила Мэгги. – А Коко?

Блестящий вопрос, и ответ, что немедленно сложился в голове Майкла, содержал так мало рационального смысла, что он тотчас придушил его. «Коко мой, – едва не выпалил он. – Он принадлежит мне».

– Коко мог уйти несколько часов назад, Мэгги, – сказал Тим своим низким спокойным голосом. – Майкл, я пойду с тобой.

– Если Мерфи появится до нашего возвращения, скажи ему, куда мы пошли, – сказал Пул и распахнул покосившуюся деревянную дверь подъезда многоквартирного дома. Пул вошел внутрь и очутился перед уходившей наверх железной лестницей, выкрашенной в темно-зеленый цвет. Другой пролет нырял в темноту нижнего этажа. Слева Майкл увидел дверь в одно из помещений. Майкл постучал в нее, думая, что жилец, возможно, слышал, что происходило буквально за его дверью. Он постучал снова, но никто не открыл.

– Давай осмотрим здание, – предложил он Андерхиллу.

– Я с вами, – послышался из-за спины голос Конора.

Пул оглянулся и увидел Конора, пытающегося высвободить из пальцев Эллен свою руку.

– Пожалуй, будет безопаснее, если пойдем все вместе.

Мэгги приобняла одной рукой Эллен, которая была ростом выше нее.

Пул направился было к лестнице, затем на мгновение остановился и поднял голову: шесть или семь пролетов уходили вверх; он пересек площадку и стал спускаться. Как только его голова оказалась ниже уровня пола первого этажа, на ступенях стало темно, как в могиле. Стены отдавали холодной сыростью. Сразу за его спиной Конор и Тим двигались так тихо, что он все еще слышал, как шаркали подошвами Мэгги и Эллен этажом выше. Нащупывая ногами ступени, Пул продолжил спуск. Воздух становился заметно холоднее. Возможно, Андерхилл прав: Коко, который когда-то любил Бабара, скрылся несколько часов назад, и здесь, в какой-нибудь убогой промерзшей комнате, они обнаружат бездыханное тело Гарри Биверса. Пулу хотелось найти его до того, как это сделает полиция. Он понимал, что для Биверса это ничего не изменит, но считал себя обязанным сделать для него хотя бы это.

Наконец Пул увидел тонкий прямоугольник, очерчивающий дверь у подножия лестницы. Он перегнулся через перила и посмотрел вверх – там над лестничным пролетом будто парил молочный нимб света.

Он спустился на площадку. Сквозь щель в двери он видел фрагмент стены, выкрашенной в тот же зеленый свет, что и лестница, – он был забрызган красным и черным.

То ли Конор, то ли Тим снова сжал его плечо. Пул заметил темное пятно крови на полу перед дверью.

Пул осторожно толкнул дверь. На него пахнуло холодом, более пронизывающим, чем на лестнице. В тусклом, будто застывшем свете комнаты привязанный к деревянному стулу сидел лицом к двери Гарри Биверс. Его тело обвисло на толстых путах. Кровь стекала по обеим щекам Гарри, по белым тряпкам, которыми был заткнут рот, и по свитеру. Первым делом Пул увидел, что у Биверса отрезано левое ухо, и понял, что тот мертв. В следующее мгновение глаза Биверса распахнулись, полные боли и ужаса.

Пол вокруг Гарри Биверса был забрызган кровью. Стены покрывали намалеванные волны и письмена, а на полу, спиной к ним, скрестив ноги, сидел худощавый мужчина, устремив сосредоточенный взгляд на размалеванные стены. Прямо перед ним был грубый рисунок маленькой черноволосой вьетнамской девочки, шагающей вперед с распростертыми руками, то ли улыбающейся, то ли кричащей.

Пул едва ли отдавал себе отчет в том, что он сейчас чувствует и почему: во всей этой сцене было слишком много тоски и грусти. Коко, которым действительно был М. О. Денглер или человек, когда-то бывший М. О. Денглером, сам казался ребенком. Пул, еще толком не зная, что он собирается сказать, проговорил:

– Мэнни.

М. О. Денглер повернул голову и посмотрел на него.

4

Майкл переступил порог холодной зеленой комнаты. Вплоть до этого момента какая-то часть его отказывалась верить в то, что Денглер действительно был Коко. Несмотря на все то, что он сказал Мэгги и лейтенанту Мерфи, Пул чувствовал себя так, словно из него вышибло дух. Он даже не представлял себе, что сейчас собирается делать. Он все еще не хотел смириться с мыслью, что Денглер мог желать ему зла. Гарри Биверс издал тоненький жалобный звук, пробившийся сквозь окровавленный кляп. Пул услышал, как сзади подошли к нему Конор и Тим и стали по бокам.

Денглер, казалось, совсем не постарел. Это заставило Пула почувствовать себя дряхлым, потерявшим форму и испорченным опытом последних лет жизни. Ему было почти стыдно перед Денглером.

Над настороженным девятнадцатилетним лицом Денглера Пул рассмотрел то, что принял за узор волн, – нарисованный ряд детских головок. Их тела обозначались лишь контурами. Руки некоторых были подняты, другие же тянули руки-палочки перед собой. Кроваво-красный мазок краски обвивал их всех, как лоза. Денглер поднял молодое лицо к Пулу, губы чуть приоткрылись, словно он собирался сказать: «Я был прав насчет Бога» или «Что бы там ни было, дело прошлое».

На противоположной стене гигантскими черными буквами красовался тот же слоган, который Пул видел на полицейских полароидных снимках: «Души унынье, пустота и мрак», а под ним – такими же огромными буквами: «Боль есть иллюз-и-Я».

Все это рассудок Пула вобрал в себя за меньшее время, чем ему потребовалось бы, чтобы моргнуть. Он все понял. Мэнни пребывал не здесь, а в ином мире, вот в чем дело. Он вернулся туда. Именно там Коко жил все время, в той подземной камере, в которой они с Андерхиллом побывали дважды.

«Я пришел помочь тебе», – хотел сказать Пул.

Подняв к нему лицо, Денглер улыбнулся ему из самого центра своей удивительно сохранившейся юности.

«Ты вел себя дурно? – словно спрашивал его взглядом Денглер. – Если нет…»

Гарри Биверс вновь визгливо застонал, и глаза его закатились.

– Я пришел, чтобы помочь… – заговорил было Пул: слова точно клещами вытягивали из него, будто он находился в одном из тех своих снов, где каждый шаг, каждое движение требуют неимоверных усилий.

– Пойдем с нами, Денглер, – просто сказал Конор. – Ты же хочешь этого.

Улыбающийся ребенок с протянутыми пустыми руками как будто сошел навстречу Пулу со стены, как будто из темной половины хижины, и на секунду даже показалось, что он слышит хлопанье крыльев в холодном воздухе над головой.

– Встань и подойди к нам, – повторил Конор, делая шаг вперед с протянутой Денглеру рукой.

Биверс завизжал от боли или возмущения.

И тут Пул услышал шаги нескольких человек, спускающихся по железной лестнице. Он в ужасе посмотрел на пустое и безмятежное лицо Денглера.

– Стойте! – закричал он. – Мы все живы! Стойте там, не входите!

За мгновение до того, как он перестал кричать полицейским, Пул увидел, как Денглер поднялся с пола плавным, раскручивающимся движением. В руке у него был длинный нож.

– Денглер, положи нож, – попросил Андерхилл.

Когда Денглер встал и приблизился к лампочке, шокирующая невинность и молодость его лица исчезли, как мираж. Рукоятью ножа он разбил лампочку, и в комнате стало темно, как в шахте. Пул инстинктивно присел на корточки.

– Эй, с вами там все в порядке? – окликнули их с лестницы.

– Денглер, где ты? – прошептал Андерхилл. – Давай мы все выйдем отсюда живыми, хорошо?

– У меня еще осталась работа, – ответил ему голос, который Майкл не сразу распознал, и голос этот, казалось, летел отовсюду в этой комнате.

– Кто внутри помещения? – крикнул лейтенант Мерфи. – Я хочу знать, кто там, и хочу услышать голос каждого.

– Пул! – отозвался Пул.

– Андерхилл.

– Линклейтер. И Биверс тоже здесь, но он ранен, и у него во рту кляп.

– Кто-нибудь еще? – проорал лейтенант.

– О да… – негромко ответил ему спокойный голос.

– Лейтенант! – крикнул Пул. – Если начнете здесь палить, мы все погибнем. Вернитесь по лестнице назад и дайте нам выйти. Нам понадобится скорая для Биверса.

– Давайте выходите из комнаты по одному. Каждого встретит офицер и сопроводит вверх по лестнице. Могу предложить услуги переговорщика по освобождению заложников, если человек, который вас удерживает, даст согласие.

Пул удержал равновесие, оперевшись рукой о пол. Тот тоже был холодным и влажным, и Майкл понял, что опустил руку в кровь Биверса.

– Нас никто не брал в заложники, – ответил он. – Просто торчим здесь в темноте.

– Пул, мне реально надоело болтать с вами, – крикнул Мерфи. – Я хочу слышать этого вашего Коко. После того, как мы вытащим вас оттуда, доктор Пул, я с интересом пообщаюсь с вами. Тогда у меня будет много чего сказать лично вам. – Его голос делался громче по мере того, как он выкрикивал следующие слова: – Мистер Денглер! Вам ничего не угрожает, пока вы будете делать в точности то, что я скажу. Я хочу, чтобы вы освободили других мужчин в комнате, выпуская их по одному. После чего вы должны сдаться. Вам понятно?

Денглер повторил свои слова, сказанные им, когда погрузил комнату в темноту:

– У меня еще осталась работа.

– Зашибись, – сказал Мерфи, и Пул услышал, как он обратился к кому-то из полицейских: – «У меня еще осталась работа». Что, черт возьми, это значит?

И тут Пулу на ухо зашептал голос, настолько близкий и неожиданный, что он подскочил:

– Скажи ему, чтобы поднялся по лестнице на первый этаж.

– Он говорит, чтобы вы поднялись по лестнице на первый этаж! – крикнул Пул.

– Кто это?

– Пул.

– Так и знал, – сказал Мерфи чуть потише. – Если мы вернемся наверх, он отпустит вас всех?

– Да, – прошептал голос в другое ухо Майкла.

– Да! – крикнул Пул.

Его слух не уловил ни малейшего шороха, когда Денглер обходил его. Сейчас он вновь слышал звук хлопанья крыльев, который на самом деле был звуком непрерывного движения, как будто вокруг него большой группой двигались люди, перешептываясь друг с другом. Пахло кровью.

– Будут еще требования? – крикнул Мерфи, в голосе улавливался сарказм.

– Всем полицейским выйти во двор, – прошептал голос прямо в лицо Майклу.

– Он хочет, чтобы полицейские вышли во двор!

– При условии, если он отпустит заложников, – ответил Мерфи. – Будет сделано.

– Конор, ты в порядке? – спросил Пул.

Ответа не последовало. Все остальные мертвы, а он остался один на один с Коко в его мире – вне времени и пространства. Он остался один в луже крови своего друга, а вокруг него кружит Коко, словно стая птиц или летучих мышей.

– Конор!

– Йоу! – прилетел голос Конора и заглушил его ужас.

– Тим?

И снова нет ответа.

– Тим!

– Он в порядке, – откликнулся шепот. – Просто сейчас он молчит.

– Тим! Ты меня слышишь?

Что-то больно и обжигающе горячо полоснуло по правому боку Майкла. Он накрыл ладонью это место, чтобы заглушить боль. Крови не ощутил, но на ткани его пальто оказался длинный ровный разрез.

– Я был на Маффин-стрит, – сказал Майкл. – Я говорил с твоей матерью. С Хельгой Денглер.

– Мы зовем ее Мрамор, – раздался шепот откуда-то справа.

– Еще я узнал о твоем отце – о том, что он умер.

– Мы называем его Кровь, – теперь шепот донесся с того места, где он последний раз видел Конора.

Пул все еще прижимал ладонь к боку. Теперь он чувствовал, как через ткань пальто сочится кровь.

– Спой мне песенку слонов.

Из разных концов комнаты полетели к Пулу обрывки совсем не мелодичной бессловесной песни музыки ничьей на Земле, музыки из Ниоткуда. Мгновениями Пулу казалось, что он слышит, как где-то далеко-далеко лопочут или плачут дети. Мертвые дети – нарисованные на стенах. И вновь Пул осознал: что бы он ни услышал в этой комнате, здесь он наедине с Коко, а весь остальной мир где-то на другом берегу реки, пересечь которую живым не под силу никому.

Вместе с негромкой песней Коко в темноте Пул услышал шаги полицейских, удаляющихся наверх по железным ступеням. Бок полыхал болью, и он чувствовал, как пропитывается кровью одежда. Комната распахнулась до размеров целого мира, и они были в ней одни: он, Коко и мертвые дети.

В этот момент зазвучал голос Мерфи, искаженный и усиленный мегафоном:

– Мы вышли во двор и останемся здесь, пока ты и трое заложников не выйдете через дверь подъезда. Что планируешь делать дальше?

– У нас ни одна часть животного не должна пропасть понапрасну, – прошипело рядом.

Умирающие дети причитали и всхлипывали. «Да нет же, – вспомнил Пул, – это стонет Гарри Биверс».

– Хочешь, я скажу ему, что ты не тратишь впустую ни одной части животного? – спросил Пул. – Правда, он все равно меня не услышит.

– Он прекрасно тебя слышит, – прозвучал леденящий шепот.

И тут Майкл понял.

– Это же было девизом вашей мясной лавки, верно? «Мясная лавка Денглера „Агнец Божий“». Держу пари, прямо под вывеской было написано: «У нас ни одна часть животного не пропадет понапрасну!»

Голоса разом стихли – и бессмысленная песня, и плач мертвых детей. На мгновение Пул почувствовал, как вокруг него ледяным облаком сгустились зло и насилие, и его сердце сковало холодом. Затем прилетел шорох тяжелой одежды – должно быть, Андерхилл двинулся к двери. Сейчас Коко нанесет ему еще один удар, он знал это, на этот раз смертельный, и срежет лицо с черепа, как сделал это с Виктором Спитальны.

– Думаешь, это он убил твою настоящую мать? – прошептал Пул. – Думаешь, он договорился с Роситой Ороско встретиться на берегу реки и там убил ее? Я думаю, он именно так и сделал.

Далеко в стороне от уха Пула прошелестел то ли низкий голос на выдохе, то ли шепот.

– Конор, ты?

– Йоу.

– Ты тоже знал об этом? – спросил Пул. Ему сейчас хотелось плакать, но не от страха. – Никто тебе не рассказывал, но ты всегда это знал? – Пул почувствовал, как понемногу оживает скованное льдом сердце. Прежде чем Коко перебьет их или ворвется полиция и всех перестреляет, он должен все рассказать.

– Через десять дней после твоего рождения Карл Денглер встретился на берегу реки с Роситой Ороско. Была середина зимы. Он зарезал Роситу, после чего раздел тело догола и оставил на берегу. Он изнасиловал ее после того, как убил? Или перед самым убийством? Когда ты был маленьким, он пришел в твою комнату и сделал с тобой то же, что сделал с ней. И продолжал делать так ночь за ночью.

– Так, что там у вас происходит? – снова прилетел искаженный мегафоном голос Мерфи.

– Ночь за ночью, – повторил Пул. – Тим каким-то образом знал обо всем этом, даже не ведая, что произошло на самом деле, он чувствовал, он все это чувствовал. Андерхилл понял все про твою жизнь, лишь взглянув на тебя.

– Андерхилл выходит первым, – прошептал Коко из-за спины Пула. За ухо Пула скользнул нож, и вновь запричитали, моля о пощаде, дети. – Сначала Андерхилл. Потом ты. Затем Линклейтер. Я выйду последним.

– Скажи, я ведь прав, да? – спросил Пул. Голос его дрожал, он знал, что Коко не ответит, потому что отвечать ему не было нужды. Тогда он крикнул: – Первым выходит Андерхилл!

Секундой позже он услышал мегафонный потрескивающий голос Мерфи, прилетевший к нему с другого берега широкой бурной реки. Только Мерфи ничего не знал о реке, окружавшей небытие, в котором сейчас пребывал Майкл, отрезавшей его от мира людей.

– Так пусть выходит! – крикнул Мерфи.

Гарри Биверс издал звук попавшего в капкан животного, путы его заскрипели.

Будь Андерхилл жив, Денглер уже отправил бы его наверх, потому что хотел дослушать замечательную историю, которую рассказывал ему Пул. А Мэгги Ла сейчас по ту сторону реки, и он больше никогда не увидит ее, потому что здесь, на другом берегу, – маленький остров мертвых.

– Давай, Андерхилл, – сказал Пул. – Шагай наверх.

Голос его показался ему совершенно незнакомым.

Дверь со скрипом открылась, и Пул с изумлением увидел, как спина Тима Андерхилла скользнула за нее на площадку. Дверь закрылась, и послышались удаляющиеся вверх по ступеням шаги.

– Аллилуйя, – выдохнул Майкл. – Кто следующий?

Он слышал только скрип и стенания, похожие на далекие-далекие детские крики.

– Так это то, что произошло в пещере? – спросил он. – Боже, помоги Гарри Биверсу.

– Выпускайте следующего! – протрещал голос Мерфи.

– Кто следующий? – спросил Пул.

– Похоже, здесь все поменялось, – прошептал Конор, и Майкл почувствовал, что Конор прав, едва тот заговорил. Ощущения крадущихся движений вокруг исчезло, и холодный воздух комнаты казался враз опустевшим. Майкл просто стоял в темной комнате подвального этажа, и не было ничего – ни отдаленного детского плача, ни реки. – Пойдем вместе, – предложил он.

– Нет, сначала ты, – возразил Конор. – Правильно, Денглер?

Биверс запротестовал жалобными стонами и хрипом.

– Я пойду сразу за тобой, – сказал Конор. – Денглер, мы выходим.

Пул двинулся к смутным очертаниям двери. Ноги и руки не слушались, будто чужие. Каждый шаг острой болью отдавался в ране в боку. Он чувствовал, как течет из нее кровь и, казалось ему, заливает пол.

Затем Майкл понял, что произошло: Денглер сам перерезал себе горло. Вот почему стихли голоса. Денглер убил себя, и его труп лежал на полу его маленькой промозглой конуры.

– Мы сразу же пришлем кого-нибудь помочь тебе, Гарри, – пообещал он. – Как жаль, что я вообще слушал все, что ты говорил.

Скрипы и стоны.

Пул подошел к двери. Потянул ее на себя, и окружавшая его темнота чуть отступила. Он шагнул на площадку. Когда они спускались сюда по лестнице, темнотой казалось это. Майкл поднял голову, посмотрел на туманный прямоугольник пролета, увидел двух полицейских в форме, уставившихся на него сверху. Он подумал о бедном безумном Денглере, лежащем мертвым или умирающим в темной комнате, и о Гарри Биверсе. Он больше не хочет видеть Гарри Биверса. Никогда.

– Мы идем, – проговорил Майкл и вновь не узнал этого слабого, дрожащего – чужого голоса.

Он с трудом начал подъем по ступеням и как только оказался в достаточно освещенном месте, взглянул на свой бок. Он едва мог стоять, его шатало, но мгновением позже он понял, что крови было обманчиво много. Коко хотел серьезно ранить его, но не убить, и толстое зимнее пальто ослабило удар и уменьшило степень травмы.

– Денглер покончил с собой, – проговорил он.

– Угу, – буркнул за его спиной Конор.

Пул обернулся и увидел, что Конор идет следом за ним. Его глаза были размером с блюдце. Майкл отвернулся и продолжил подъем.

Когда он добрался до площадки, один из полицейских спросил его, все ли с ним в порядке.

– Я не так уж плох, но помощь скорой мне тоже понадобится.

Из-за двери подъезда высунулась голова Далтона:

– Помогите этому человеку выйти.

Полисмен приобнял Майкла за плечи и вывел во двор. Здесь было теплее, и кирпичный двор-колодец показался ему шедевром архитектуры. Мэгги вскрикнула, и он повернулся на звук, успев краешком глаза увидеть фигуру Тима, с опущенной головой сгорбившегося в пальто. Мэгги и Эллен стояли в дальнем углу симпатичного маленького двора, будто в рамке снимка классного фотографа. Обе женщины сейчас казались Майклу не просто красивыми, а как бы переполненными красотой – каждая по-своему. Пул чувствовал себя человеком, которому смертный приговор смягчили в тот самый момент, когда на шею набросили веревку. Лицо Эллен просияло, когда за его спиной на пороге подъезда показался Конор.

– Отведите его к машине скорой, – рявкнул Мерфи, опустив мегафон. – Биверс и Денглер все еще там?

Пул кивнул. Тихонько вскрикнув, Мэгги рванулась к нему и обвила шею руками. Она лепетала быстро-быстро, и он не мог разобрать слов – ему даже показалось, что они не английские, – но ему вовсе не нужно было знать, что она говорит, чтобы понять. Он поцеловал ее в висок.

– Что случилось? – спросила Мэгги. – Где Денглер?

– Похоже, он покончил с собой, мертв, кажется, – ответил Майкл.

– Отведите его в скорую, – повторил Мерфи. – Отвезите в больницу и оставайтесь постоянно при нем. Райян, Пиблз, давайте вниз, посмотрите, что там с другими двумя.

– Гарри? – спросила Мэгги.

Эллен Войцак обняла Конора, стоявшего неподвижно как статуя.

– Жив пока.

Молодой полицейский с толстой шеей подошел к Пулу с глупейшим выражением глубокого удовлетворения на лице и стал подталкивать его к арке, выходящей на Элизабет-стрит. Пул взглянул на Андерхилла, который все еще сидел сгорбившись у стены рядом с полицейским, который, должно быть, вывел его из подъезда дома. Андерхилл тоже явно был не в себе, но выглядел он как-то… неправильно, совсем не так, как «неправильно» выглядел шокированный Конор. Шляпа надвинута на лоб, шея согнута, воротник поднят.

– Тим? – окликнул его Майкл.

Андерхилл отодвинулся на дюйм или два от стоявшего рядом полицейского, но не поднял взгляда на Пула.

Он же маленький, дошло наконец до Пула. Маленький, «карманный» Андерхилл. Спору нет, человек не может вот просто взять и сделаться меньше. За мгновение до того, как Майкл понял, что произошло, он увидел, как на затененном поднятым воротником лице блеснули зубы в жуткой улыбке.

Тело обдало холодом. Истошный вопль застыл в глотке, не вырвавшись наружу. Широкий бурный поток черной реки вновь отрезал его, и запричитали мертвые дети.

– Майкл, что? – спросила Мэгги.

Майкл вытянул руку и показал на фигуру в шляпе и пальто Андерхилла.

– Коко! – удалось наконец выплеснуть крик. – Вон там! В одежде…

В руке оскалившегося в ухмылке человека, одетого в пальто Андерхилла, материализовался длинный нож, и, пока Пул кричал, человек встал, бочком подошел к стоявшему рядом полицейскому, сжал его руку и всадил ему нож глубоко в спину.

Пул перестал кричать.

Никто и шевельнуться не успел, как человек метнулся в арку и выскочил на Элизабет-стрит.

Полицейский, которого он ударил ножом, тяжело осел на кирпичи с посеревшим, опрокинутым лицом.

Мерфи ожил, взорвался эмоциями – отправил четверых полицейских в форме за Денглером, а остальным велел отнести раненого полисмена в машину скорой. Окинув бешеным взглядом дворик, он выбежал через арку.

– Я могу и подождать, – сказал Майкл, когда один из полицейских вновь попытался подтолкнуть его в сторону арки и стоявшей за ней скорой. – Я должен увидеть Андерхилла.

Полицейский посмотрел на него в замешательстве.

– Да ради бога, вытащите его из подвала! – сказал ему Пул.

– Майкл, – взмолилась Мэгги. – Тебе нужно в больницу. Я поеду с тобой.

– Да все не так плохо, как кажется, – возразил Пул. – Я не могу уйти, пока не узнаю, что с Тимом.

Хотя тот, наверное, мертв. Коко бесшумно убил его, забрал пальто и шляпу и, переодевшись, замаскированным покинул подвальную комнату.

– О нет, – проронила Мэгги. Она сделал попытку побежать к подъезду дома, но сначала Пул взял ее за руку, а затем ее удержал Далтон.

Пул не выдержал:

– Спускайся в комнату, Далтон! Отпусти мою девушку, иди спустись и проверь, сможешь ли ты помочь Тиму, иначе я выбью из тебя все дерьмо! – Его бок горел и пульсировал. С улицы доносились крики и топот ног бегущих.

Далтон медленно развернулся к арке, затем передумал и пошел ко входу в дом.

– Джонсон, пошли посмотрим, что они там копаются так долго, – один из полицейских припустил трусцой за ним следом. Пул услышал, как они спускаются по ступеням.

– Я не шучу, – проговорил Пул. – Я выбью… все дерьмо…

Через двор к Пулу и Мэгги подошли Эллен и Конор.

– Он ушел, Майки, ушел! – полным неверия голосом воскликнул Конор.

– Его возьмут. Всех обмануть ему не удастся.

– Мне очень жаль, Майки, прости.

– Ты все делал как надо, дружище. Ты держался лучше, чем любой из нас.

Конор помотал головой:

– Тим не издавал вообще ни звука. Я не… Я думаю…

Пул кивнул. Он тоже не хотел облекать свою догадку в слова.

– Он тебя серьезно порезал?

– Не слишком, – ответил Пул. – Но мне, пожалуй, лучше сесть.

Он привалился спиной к стене дома и сполз на кирпичи, Мэгги придерживала его за один локоть, Конор – за другой. Когда он сел, ему вдруг стало очень жарко, и он попытался снять пальто, но от этого движения бок его фигурально завопил от боли. Будто со стороны, он услышал собственный то ли стон, то ли всхлип.

Мэгги опустилась рядом на колени и взяла его за руку.

– Ничего, ничего, просто судорога. Плюс легкий шок, – проговорил он.

Она сжала его ладонь.

– Я в порядке, Мэгги. Просто немного жарко, – Майкл наклонился вперед, и она помогла ему снять с плеч пальто. – На вид страшнее, чем в самом деле, – сказал он. – Вот копу досталось серьезно, – он покрутил головой, ища полицейского, которого Коко ударил ножом. – А где он?

– Уже давно увезла скорая.

– Он мог идти?

– К машине его везли на каталке, – ответила Мэгги. – Пойдем в скорую, на улице вторая машина.

Они оба услышали тяжелый топот ног на лестнице.

Через мгновение двое полицейских вынесли Гарри Биверса из подъезда. На его голове сбоку был прилеплен пухлый тампон из белой ткани, и выглядел Гарри как жертва жестокой уличной драки. Не в силах стоять самостоятельно, Биверс ковылял, опираясь на полицейских.

– Куда он делся? – просипел Гарри сдавленным, полным боли голосом. – Где этот урод?

Майкл предположил, что он имеет в виду Коко, и едва не улыбнулся: Гарри имел полное право задать этот вопрос.

Но напряженный несчастный взгляд Биверса отыскал Пула и наполнился горечью.

– Говнюк! – проскрипел Биверс. – Ты облажался! Все испоганил! Чего ты там внизу добивался? Чтобы нас всех угробили? – Невероятно, но он даже попытался вырваться из рук полицейских и приблизиться к Майклу. – С чего ты взял, что можешь винить во всем меня? Ты облажался, Пул! Как последний лох! Он же был почти у меня в руках, а ты дал ему уйти!

Пул перестал обращать внимание на разглагольствования Биверса. На пороге двери в подъезд появились Далтон и высокий дородный чернокожий полицейский, державшие под мышки Тима Андерхилла. Лицо Тима отливало синевой, зубы стучали. Половина его свитера была разорвана, и весь левый бок залит кровью – как у Майкла. Он выглядел так, будто его кто-то пытался разрезать пополам.

– Такие дела, Майкл, – проговорил Тим, когда его несли через дверь.

– Такие дела, Тимоти, – ответил Пул. – Что ж ты молчал там, внизу, когда Денглер стаскивал с тебя одежду?

– Посадите меня рядом с Пулом, – попросил Андерхилл, и Далтон с полицейским помогли ему пересечь двор и осторожно опустили на кирпичи. Еще один полицейский, которого Далтон подозвал жестом, вбежал в арку с пледом и обернул им плечи Андерхилла.

– Он завязал мне чем-то рот, – сказал Андерхилл. – Наверное, рубашкой Биверса. Когда наш старина Биверс выходил, была на нем рубашка?

– Не обратил внимания.

С Элизабет-стрит через арку влетел лейтенант Мерфи, и оба друга подняли на него глаза. Его лицо все еще оставалось багровым, но не столько от напряжения, сколько от ярости – типичное ирландское лицо, подумалось Пулу. К шестидесяти лицо Мерфи будет такого цвета постоянно. Когда детектив увидел Пула и Андерхилла сидящими, привалившись спинами к стене дома и вытянув перед собой ноги, он прикрыл глаза, а рот его вытянулся в прямую безгубую линию.

– Думаете, удастся найти еще одну скорую для этих двух идиотов? – спросил он. – Здесь вам не военный госпиталь для выздоравливающих.

– Доктор Пул отказывался уезжать, пока не выйдет мистер Андерхилл, – доложил Далтон. – А когда Биверс сел в машину скорой помощи, он пригрозил засудить каждого, кто попадется ему на глаза, если его не увезут немедленно, Так что…

Мерфи тяжело взглянул на него.

– Сэр, – сказал Далтон и прошел через арку на улицу.

– Вы взяли его? – спросил Пул.

Мерфи пропустил вопрос мимо ушей, пересек двор и заглянул в подъезд дома, словно думая, будто там кто-то еще остался. Потом посмотрел вниз, в оконный колодец.

– Нож положи в пакет, – велел он одному из полицейских в форме.

– Взяли, нет? – снова спросил Майкл.

И Мерфи снова проигнорировал его.

Через несколько минут они услышали приближающийся вой сирены скорой. Он становился громче и громче, но оборвался, как только машина остановилась у дома.

Из арки пришел Далтон и спросил, понадобятся ли им носилки.

– Нет, – ответил Пул.

– Разве? – возразил Андерхилл. – Носилки в наши дни изжили себя?

– Что с полицейским, которого пырнул Денглер? – спросил Пул. Далтон и чернокожий полисмен осторожно ставили Майкла на ноги, а вокруг суетилась Мэгги, прикасаясь к нему и поглаживая.

– Скончался по дороге в больницу, – подал голос Мерфи. – Только что сообщили.

– Мне очень жаль, – произнес Пул.

– С чего это? Не вы же пырнули его ножом, а? – лицо Мерфи снова запылало, и он перешагнул через кирпичи, чтобы стать перед Пулом. – Мы упустили вашего дружка Денглера, – его брови почти сошлись на границе глубокой, сердитой вертикальной складки на лбу. – Шляпу и пальто он сбросил на углу и припустил по Мотт-стрит, как кролик. Скорее всего, заскочил в какое-нибудь здание. Мы возьмем его, Пул. На этот счет не беспокойтесь. Далеко не уйдет. – Мерфи отвернулся, играя желваками. – Вас и вашего приятеля я навещу в больнице.

– Мне жаль, что погиб один из ваших людей, вовсе не потому, что сам имею к этому какое-то отношение.

– О господи… – прошипел Мерфи, отворачиваясь, чтобы пропустить их в арку.

– Некоторые просто понятия не имеют, что такое сочувствие, – сказал Андерхилл Пулу, когда их вели к поджидавшей машине скорой помощи.

5

В отделении скорой помощи молодой ординатор с детским лицом наложил швы Пулу и Андерхиллу. Он назвал их раны идентичными, но «просто романтическими», имея в виду, что, хотя они и оставят довольно крупные шрамы, однако не представляли серьезной угрозы жизни или здоровью, – то есть сообщил факты, которые Майкл для себя уже уяснил. После того как раны зашили, обоих друзей отвели в двухместную палату и сообщили, что ночь они проведут под охраной полицейского, который сопровождал их сюда в машине скорой. Полицейского звали Ледонн, у него были аккуратные усы и добрые глаза.

– Я буду за дверью, – уточнил Ледонн.

– Нам нет необходимости оставаться в больнице на ночь, – возразил Пул.

– Лейтенант настоятельно рекомендовал, чтобы все было именно так, – ответил Ледонн, что Майкл воспринял как вежливый способ офицера донести до них приказ провести в больнице по меньшей мере одну ночь.

Спустя три часа после того, как они расположились в палате, пришли Мэгги Ла с Конором Линклейтером и Эллен Войцак и рассказали им, как провели эти три часа в обществе лейтенанта Мерфи. Не раз прослушав историю друзей о том, как они попали в дом на Элизабет-стрит, Мерфи в итоге не стал предъявлять им никаких обвинений, придя к выводу, что виноваты они лишь в своем безрассудстве.

Слегка заторможенным от действия болеутоляющего Майклу и Тиму Андерхиллу Мэгги также рассказала о том, что Коко скрылся от полиции где-то в Чайна-тауне, но Мерфи уверен, что его схватят до наступления темноты.

Конор и Эллен уехали на Центральный вокзал к поезду Метро-Норт[142], а Мэгги осталась еще ненадолго. Эллен поцеловала обоих мужчин, и ей едва не пришлось силой тащить Конора из палаты. Пулу подумалось, что Конор, наверное, не отказался бы сам получить рану только для того, чтобы остаться с друзьями.

– А куда положили Биверса? – спросил он Мэгги.

– В палату тремя этажами выше. Хочешь увидеться с ним?

– Не думаю, что мне вообще когда-нибудь захочется видеть Биверса, – ответил Майкл.

– Он потерял ухо, – сказала Мэгги.

– Осталось еще одно.

Свет в больничной палате как будто затуманился, напомнив Майклу прекрасный сероватый нимб света вверху пролета лестницы, когда он выбрался из конуры Коко.

Пришла медсестра и сделала ему еще один укол, хотя Майкл заявил, что не хочет да и не нуждается в этом.

– Я же сам врач.

– Нет, сейчас вы пациент, – возразила сестра и всадила ему иглу в левую ягодицу.

После этого они с Тимом вели долгий разговор о Генри Джеймсе. Позже единственное, что удалось припомнить Пулу из того странного разговора, это описание Тимом сна Джеймса, увиденного тем уже в почтенном возрасте: что-то о неописуемо жуткой фигуре, пытающейся вломиться в комнату писателя, и как тот в конечном итоге дал отпор нападавшему и прогнал его прочь.

В тот же день или на следующий (поскольку Мерфи распорядился придержать их в больнице по крайне мере еще сутки) незадолго до окончания часов посещения на пороге палаты появилась Джуди Пул. За ее спиной Майкл разглядел Пэт Колдуэлл. Ему всегда нравилась Пэт. Сейчас он никак не мог вспомнить, всегда ли нравилась ему собственная жена.

– Я не войду, пока эта личность не выйдет отсюда, – заявила Джуди. Под «этой личностью» она подразумевала Мэгги Ла, которая тотчас начала собираться.

Майкл знаком велел ей остаться.

– В таком случае ты не войдешь, – сказал он. – Но думаю, мне будет жаль.

– Ты не навестишь Гарри? – обратилась к нему Пэт. – Он сказал, что у него есть много о чем поговорить с вами двумя.

– В данный момент у меня нет желания общаться с Гарри, – ответил Пул. – А у тебя, Тим?

– Может, позже… – ответил тот.

– Майкл, так ты не собираешься выпроводить эту девушку? – спросила Джуди.

– Не думаю, что собираюсь это сделать. Давай проходи, что кричать с порога, поговорим нормально, Джуди.

Джуди развернулась и зашагала по коридору прочь.

– Смотрю, в больнице лежать довольно забавно, – заметил Майкл. – Вся жизнь твоя предстает пред тобой.

Поздно вечером следующего дня, когда голова Пула прояснилась настолько, чтобы чувствовать боль раны, в палату вошел лейтенант Мерфи. Он улыбался и выглядел спокойным и собранным, как человек, которым Биверс восхищался на похоронах Тины Пумо.

– Ну что ж, опасность вам больше не угрожает, так что я отправляю Ледонна домой, пусть немного отдохнет, а вы завтра утром можете выписываться, – Мерфи переминался с ноги на ногу, по-видимому не зная, как выдать им следующую порцию информации. В конце концов он выбрал комбинацию оптимизма и агрессии. – Теперь он наш. Благодаря вам двоим и мистеру Биверсу взять его в Чайна-тауне нам не удалось, но я пообещал вам, что поймаем его, значит, так оно и будет.

– Вам известно, где Денглер? – спросил Тим.

Мерфи кивнул.

– И где же?

– Вам это знать ни к чему.

– Но задержать его сейчас вы не можете?

Мерфи покачал головой:

– Считайте, что он почти задержан. Вам нет нужды беспокоиться о нем.

– Я и не беспокоюсь, – ответил Тим. – Он в самолете?

Мерфи неласково взглянул на него, затем кивнул.

– Разве в аэропорту не было ваших людей?

Мерфи, похоже, начал закипать.

– Разумеется, были. Мои люди дежурили на всех станциях метро, на которых он мог появиться, на автовокзалах, в аэропортах Кеннеди и Ла Гуардиа, – он откашлялся. – Однако ему удалось добраться до Нового Орлеана до того, как мы его опознали. К тому времени, когда мы выяснили, какое имя Денглер использует и куда направляется, он успел сесть на стыковочный рейс в Новом Орлеане. Но сейчас он уже летит этим рейсом. Считайте, он у нас в руках.

– И куда он летит?

Поколебавшись, Мерфи все же решился сообщить им:

– В Тегусигальпу.

– Гондурас, – кивнул Майкл. – Почему Гондурас? Ах да, Роберто Ортис. Вы проверили списки пассажиров. Денглер предъявил паспорт Роберто Ортиса.

– Вообще-то я не должен ничего вам рассказывать, не так ли? – сказал Мерфи.

– Скажите только, что на этот раз вы его не упустите.

– Из самолета так просто не выйдешь. Не уверен, что он задумал повторить трюк Д. Б. Купера[143]. Самолет сядет в аэропорту Тегусигальпы через четыре часа, где его встретит целая маленькая армия: эти люди хотят быть нашими друзьями. Стоит нам щелкнуть пальцем, они срываются с места выполнять наши просьбы. Не успеют его ноги ступить на землю, как его возьмут, – Мерфи даже улыбнулся. – Мы точно не упустим его. Может, он и, по вашему выражению, «неуловимый пехотинец», но на этот раз он бежит прямо в ловушку.

Мерфи кивнул на прощанье и, уже шагнув было за порог, отклонился телом назад и проговорил:

– Утром я расскажу вам, как все прошло. К тому времени наш паренек будет уже на пути домой, – довольная ухмылка. – В кандалах. И, не исключено, с порцией фингалов и без пары зубов.

Когда он ушел, Андерхилл сказал:

– Вот и накрылся кумир Гарри Биверса.

Вошла сестра и поставила каждому по уколу.

Пул уснул с беспокойными мыслями о своей машине, оставленной у парковочного счетчика на Дивижн-стрит.

Проснувшись на следующее утро, Пул позвонил в Десятый участок. На его прикроватном столике стояла ваза с ирисами и белокрыльниками, а рядом с вазой лежали томик «Послов» и две книги про Бабара. Ночью Мэгги удалось спасти его машину. Пул поинтересовался у ответившего на его звонок полицейского, не собирается ли лейтенант Мерфи посетить больницу Святого Винсента нынче утром.

– Насколько мне известно, таких планов у него не было, – ответил офицер. – Впрочем, вам следует спросить у кого-нибудь другого.

– А сейчас лейтенант на месте?

– Лейтенант на совещании.

– Гондурасцы арестовали Денглера? Это-то вы можете сказать?

– Извините, такую информацию предоставить не могу, – полицейский повесил трубку.

Через несколько минут пришел врач выписывать их и сообщил, что утром заходила молодая женщина и принесла им одежду. Врач ушел, пришла медсестра с двумя коричневыми сумками, в каждой из которых было свежее нижнее белье, носки, рубашка, свитер и джинсы. Одежда Андерхилла была из той, что он оставил в «Сайгоне», для Пула же Мэгги принесла все новое. Размеры Мэгги выбирала наугад, и воротник рубашки оказался мал, а пояс джинсов – тридцать шесть вместо тридцати четырех, но по большому счету все это можно было носить. На дне сумки он нашел записку: «Я не смогла купить тебе пальто, потому что не хватило денег. Доктор говорит, что вы сможете уйти около девяти тридцати. Заедешь ли ты в «Сайгон» перед тем, как отправиться туда, куда собираешься? Твоя машина в гараже через дорогу. С любовью, Мэгги». К записке она приколола талон из гаража.

– Пойдем без пальто, – резюмировал Майкл. – Мое вдрызг, а твое, наверное, забрали как вещественное доказательство. Ничего, какую-нибудь одежду раздобудем. В больницах люди частенько что-нибудь оставляют.

В кассе они заполнили и подписали несколько бланков. Молодой санитар Уилсон Мэнли снабдил их, как и предвидел Пул, двумя пальто, принадлежавшими прежде двум одиноким пожилым джентльменам, умершим на этой неделе.

– Пальтишки, конечно, довольно потрепанные, – заметил санитар. – Если бы вы могли подождать денек-другой, может, появилось бы что-либо поприличней.

В длинном замызганном пальто Андерхилл походил на браконьера средних лет. Пулу же достался древний «Честерфилд»[144] с потертым бархатным воротником – в нем он выглядел как вконец поиздержавшийся тусовщик.

Когда они забрали «ауди», Пул некоторое время просто посидел за рулем, прежде чем выехать на Седьмую авеню. Бок болел, а «Черстерфилд» отдавал вином и куревом. До него вдруг дошло, что он понятия не имеет, куда ведет машину. Возможно, он просто собирался ехать всю вечность. Он остановился на первом светофоре и понял, что волен ехать куда угодно. В этот самый момент он не был ни врачом, ни мужем, ни вообще кем-либо для Мэгги Ла: сейчас его самая большая ответственность была перед машиной, за рулем которой он сидел.

– Отвезешь меня в «Сайгон»? – попросил Андерхилл.

– Конечно, – ответил он. – Но сначала мы нанесем визит нашему любимому полицейскому.

6

«Лейтенант Мерфи не может принять их прямо сейчас»… «Лейтенант Мерфи просил передать, что они могут подождать, если пожелают, но дела, связанные с другими расследованиями, занимают все его время»… «Нет, никакой информацией о судьбе беглого преступника М. О. Денглера он не обладает»…

Молодой полицейский по ту сторону пуленепробиваемого стекла отказался впустить их в помещение участка и почти сразу же стал избегать их взглядов и отворачивался, делая вид, что чем-то всерьез занят за соседним столом.

– Его задержали, когда он выходил из самолета? – спросил Пул. – Он уже на пути сюда, закованный в цепи и со множеством свежих синяков?

Полицейский отмалчивался.

– Он ведь не удрал, да? – Пул говорил громко, на грани крика.

– Думаю, там что-то произошло еще во время полета… – еле слышно проговорил полицейский.

После того как они прождали еще полчаса, детектив Далтон наконец сжалился над ними и впустил в участок. Он провел их вверх по лестнице и открыл комнату «Б».

– Я попрошу его зайти сюда, – пообещал он и ухмыльнулся Пулу: – Классное у вас пальто, мне нравится.

– Махнемся? – предложил Пул.

Далтон удалился. Всего минуту-другую спустя дверь открылась, впустив лейтенанта Мерфи. Кожа лица почти утратила его «сердитый» румянец, плечи ссутулились. Даже высокомерно-бравые усы Кита Эрнандеса выглядели усталыми. Мерфи кивнул двум своим гостям, швырнул на стол папку, а затем шлепнулся на ближайший стул.

– Ладно, – выдохнул он. – Не хочу, чтобы вы решили, будто я вас избегаю. Просто не хотел звонить вам, пока не получу конкретной информации.

Он развел руками, будто выложил все, что знал.

– Самолет не приземлился? – спросил Пул. – Что он сотворил – угнал его?

Мерфи сидел, сгорбившись на стуле.

– Нет, самолет приземлился. И даже не один раз – вот в чем проблема.

– Вынужденная посадка?

– Не совсем так, – сейчас Мерфи говорил очень медленно и неохотно, и на лице его вновь появились первые признаки румянца. – Как правило, рейсы из нашей страны в Тегусигальпу делают посадку в Белизе. Там мы тоже оставили своих людей на случай, если Денглер задумает отколоть какой-нибудь трюк. Так, по крайней мере, уверяют нас власти в Белизе. – Пул подался телом вперед, собираясь что-то сказать, но Мерфи остановил его жестом руки. – Помимо этого, самолет регулярно делает посадку в месте под названием Сан-Педро-де-Сула, это в Гондурасе, и там местные власти проверили всех, кто сошел с самолета. Погодите, доктор, я расскажу вам, что произошло. Что, по моему мнению, произошло. Между Сан-Педро-де-Сула есть еще одно место, где регулярно садятся самолеты, – он сделал попытку улыбнуться. – Место это называется аэропорт Голосон в захолустном городке под названием Ла-Сейба. Там самолет находится на земле всего минут десять. И сходят там только пассажиры внутренних рейсов, посадочные талоны у них по цвету отличаются от талонов других пассажиров, так что все могут видеть, кто они такие. Пассажирам внутренних авиарейсов не надо проходить таможенную, иммиграционную службы и подобную дребедень. В Голосоне дежурила пара гондурасских солдат, и никого кроме «внутренних» пассажиров они не видели.

– Но его не оказалось и на борту севшего в Тегусигальпе самолета, – сказал Пул.

– Совершенно верно. Отсюда, как говорится, не видно, но, похоже, с борта он не сходил вообще, – Мерфи поводил носом. – Что за запах?

– Полицейский там, в дежурке, обмолвился, что во время полета были какие-то проблемы, – сказал Андерхилл. – На память невольно приходит случившееся в аэропорту Кеннеди.

Мерфи устремил на него ничего не выражающий взгляд:

– Произошла кое-какая… заминка, если можно так выразиться. Когда после посадки экипаж проверял самолет, обнаружили пассажира, не покинувшего своего места. Он спал с журналом на груди. Лишь когда они сняли журнал и потрясли пассажира за плечо, поняли, что тот мертв. Сломана шея. – Мерфи покачал головой. – Мы до сих пор ждем результатов опознания.

– То есть он может находиться где угодно, – сказал Пул. – Это вы хотите сказать. Мог, например, взять билет на другой рейс, как только сошел с самолета.

– Ну, теперь у нас есть люди в аэропорту Голосон, – ответил Мерфи. – То есть у них там есть нужные люди, – он оттолкнулся от стола и встал. – Пожалуй, это все, что я могу вам сообщить, джентльмены. Будем на связи, – он двинулся к двери.

– Иными словами, его до сих пор никто не нашел. И мы даже не знаем, какое имя он использует.

Мерфи наконец добрался до двери.

– Я позвоню, когда у меня будет что сообщить вам, – проговорил он и был таков.

Секундой позже вошел Далтон, будто караулил за дверью.

– Теперь вы в курсе? Я отведу вас к выходу, беспокоиться вам не о чем, этого парня разыскивает полиция по всему Гондурасу. Они там вывернутся наизнанку, чтобы нам угодить, поверьте мне, и наш «герой» окажется за решеткой через день-другой. Я рад, что ваши ранения оказались не слишком тяжелыми. Доктор, передайте вашей подруге-красотке, если ей когда-нибудь надоест…

Они вышли на тротуар в своих пальто, когда-то принадлежавших умершим старикам.

– Что представляет собой Гондурас? – спросил Пул.

– А ты не в курсе? – удивился Андерхилл. – Нас там обожают.

Часть восьмая. Тим Андерхилл

А что произошло потом?

Ничего.

Ровным счетом ничего.

Два года минуло с того дня, когда мы с Майклом Пулом вышли из полицейского участка и поехали обратно в «Сайгон», бывший ресторан Тины Пумо, и ничего больше не слышали о Коко, или М. О. Денглере, или как он там себя сейчас называет. Да, временами в моей жизни все идет гладко и спокойно, – когда я понимаю для себя, что он мертв.

Надо признать, что Коко действительно жаждал смерти, – полагая, наверное, что ею дарует своим жертвам свободу от страшной вечности, которую видел повсюду вокруг себя. «Я есть Эстергаз», – написал он в оставленной Майклу записке, отчасти имея в виду, что произошедшее на замерзших берегах реки Милуоки никогда не перестанет происходить с ним, сколько бы раз он ни убивал, чтобы это прекратилось. «От конца к началу и обратно», по-видимому, подразумевает вечность, ставшую невыносимой для человека, мечущегося в ее запертой клетке.

Лейтенант Мерфи все же отправил Майклу Пулу копии некоторых фотоснимков, сделанных в комнате общежития Ассоциации молодых христиан, – фотографии осужденных или обвиняемых серийных убийц, которые Денглер вырезал из газет и журналов. Тед Банди, Хуан Корона, Джон Уэйн Уильямс, Дэвид Беркович: над головой каждого Денглер нарисовал плоское золотое кольцо – нимб. Для него они были агентами вечности, и в свои худшие моменты я думаю, что Коко видел нас, бойцов взвода Гарри Биверса, в том же свете – такими же грязными ангелами, агентами перехода из одного вида вечности в другую. «У меня еще осталась работа», – сказал Коко в подвальной комнате на Элизабет-стрит, и то, что мы ничего от него или о нем не слышали, не означает, что «работа» его завершена или что он оставил ее.

Через год после того, как Коко затерялся в Гондурасе, я наконец закончил книгу. Мои старые издатели из «Гладстоун Хаус» опубликовали ее под названием «Тайный огонь». Отзывы вышли превосходные. Продажи – не сказать чтобы такие же, но вполне приличные, позволяющие мне обеспечить себя, пока я буду писать то, что, как я думал, станет моей следующей книгой, – «нехудожественный роман» о М. О. Денглере и Коко. Но теперь я знаю, что такую книгу написать не смогу, поскольку не очень понимаю, что такое «нехудожественный роман»: нельзя привязать орла к пахотной лошади, не заставив страдать их обоих.

Однако, как только я смог себе позволить, я вылетел в Тегусигальпу тем самым рейсом, с которого исчез Коко в то время, как в больнице Святого Луки штопали наши с Майклом раны и накачивали успокоительным. И с неизменным скепсисом писателя-романиста я увидел – так же, как увидел девушку, которую пытались убить в Бангкоке, – что произошло в том рейсе. Я увидел, как это могло произойти, а затем увидел, как это произошло.

И вот одна из версий того, как удалось Коко оказаться в Гондурасе.

Самолет небольшой и такой старенький, что весь дребезжит и поскрипывает, и на его борту совсем мало североамериканцев. У пассажиров из Центральной Америки черные волосы и кожа кирпичного цвета, они разговорчивы и экзотичны, и я полагаю, что среди них Коко сразу почувствовал себя как дома. Он ведь тоже побывал в подземном этаже, у него тоже за спиной дети в Я-Туке и девушка в подвале, и слабым эхом отдается в его душе не кажущаяся чужой звучащая вокруг речь. Вот он закрывает глаза и видит широкую площадь в маленьком залитом солнцем городе, а затем видит площадь, заваленную телами мертвых и умирающих. Распростертые и скорчившиеся, лежат эти тела на ступенях какого-то собора, руки раскинуты, пальцы скрючены, застывший взгляд в еще открытых глазах. Солнце близко, очень близко – огромный туманно-белый диск, похожий на нимб. Тучи мух. Коко потеет – вернее, воображает себя потеющим, стоящим в центре площади, кожу пощипывает от жары.

Вот маленький самолет приземляется в Белизе, два человека выходят на ослепительный свет, который в одно мгновение пожирает их. В хвосте самолета, на виду у пассажиров, двое мужчин в коричневой униформе выбрасывают через открытый люк несколько чемоданов. Белый бетон, жесткий отраженный свет.

Через пятнадцать минут они снова в том мире, что над миром, над облаками и дождями – там, где Коко чувствует себя свободным от земного притяжения и счастливо опьяненным близостью к… к чему? К Богу, бессмертию, вечности? Возможно, ко всему сразу. Он снова закрывает глаза и видит широкий тротуар, вереницу кафе вдоль него. Ряды пустых белых стульев веером от белых столиков под разноцветными зонтами от солнца; официанты в черных жилетах и черных брюках застыли в открытых дверях кафе. Затем его разум наполняет музыка вечности, и он видит окровавленные трупы, распростертые на стульях, официантов, замертво упавших в дверных проемах, ручейки крови, бегущие к водостокам и дальше – по водостокам под уклон улицы…

Он видит смуглых голых детей, крепких крестьянских детей с похожими на обрубки руками и широкими спинами, сожженных в канаве.

Не подверженные притяжению, плывут, плывут перед ним образы, как на катушке кинопленки, – беспорядочно и бессистемно, как бы сами по себе.

«У меня еще осталась работа».

Когда они садятся в Сан-Педро-де-Сула, полдюжины нетерпеливых мужчин и женщин внезапно вскакивают с мест и начинают пробираться по проходу салона, таща с собой плетеные корзины и бутыли виски из магазина дьюти-фри. Галстуки мужчин съехали набок, лица блестят от пота. Когда они говорят, впечатление, будто рычат как собаки, потому что эволюционировали от собак, так же, как некоторые – от обезьян, а другие – от крыс и мышей, третьи – от пантер и прочих диких кошек, четвертые – от змей, а некоторые – от слонов и лошадей. Коко щурится, глядя в иллюминатор на унылое казенное белое здание терминала аэропорта. Над зданием безжизненно поникший флаг, наполовину съеденный светом.

Не здесь.

После того как банда покинула самолет, одинокий мужчина с оранжевым посадочным талоном пробирается по проходу к последнему ряду сидений. Он гондурасец, житель Сан-Педро-де-Сулы, в плохо сидящей рыжевато-коричневой спортивной куртке и шоколадного цвета рубашке, а оранжевый цвет его посадочного означает, что он пассажир внутреннего рейса.

Незадолго до того момента, как самолет снова начинает движение, Коко встает, кивает стюардессе (игнорировавшей его на всем протяжении полета) и идет по проходу, чтобы занять место рядом с новым пассажиром.

– Здравствуйте, – говорит ему гондурасец, и Коко в ответ улыбается и кивает.

Мгновением спустя самолет выруливает прочь от квадратного унылого здания аэропорта, а затем, сотрясаясь и гремя, поднимается над землей и снова ныряет в мир без времени. До того, как они вновь коснутся земли, остается двадцать минут, и в течение этих двадцати минут, быть может в тот момент, когда стюардесса исчезнет либо в туалете, либо в кабине пилотов, Коко встает и выходит в проход. Кровь его стремительно бежит по венам, и сладостное, щемящее волнение охватывает его. Вечность затаила дыхание. Коко улыбается, показывает на пол и спрашивает:

– Деньги не вы обронили?

Человек в рыжевато-коричневой куртке смотрит вверх и чуть искоса на Коко, а затем наклоняется вперед, чтобы взглянуть на пол салона. Коко пристраивается рядом, обнимает мужчину за шею и резким уверенным движением крутит ему голову вбок. Раздается «хрусть!», слишком, правда, тихо, чтобы быть услышанным другими из-за шума двигателя, и тело мужчины безвольно обвисает на сиденье. Коко садится рядом с трупом. С этого мгновения его чувства для меня непостижимы. В гражданском мире ветеранам боевых действий то и дело задают этот вопрос – молча или в открытую. «Что чувствуешь, когда убиваешь человека?» Но чувства Коко в этот момент слишком личные, неразрывно связанные с ужасной историей его жизни, – в эту тьму проникнуть мне не под силу.

Можно предположить: он слышит, как душа мертвеца вырывается из тела рядом с ним, и это растерянная, несчастная душа, ошеломленно испуганная обретенной свободой.

Или так: Коко устремляет взгляд вверх и сквозь фюзеляж самолета видит своего отца, восседающего на золотом троне и кивающего ему со строгим одобрением.

А может так: он мгновенно чувствует, как жизнь убитого им человека, его сущность, проникает в его собственное тело через глаза, или рот, или отверстие на кончике его пениса, – как если бы Коко съел этого человека, потому что в сознании Коко вспыхивают мысли и воспоминания и Коко видит семью и узнает его брата, его сестру:

он видит маленький побеленный домик на грязной улочке и ржавую машину перед ним,

он чувствует запах лепешек, шкворчащих на почерневшей сковороде…

Довольно.

Из кармана мужчины Коко достает оранжевый посадочный талон и заменяет его своим. Затем лезет в карман его куртки и движением щипача выуживает бумажник. Пальцы его раскрывают бумажник, ему любопытно узнать, кто же теперь он – тот, которого он «съел» и который теперь живет в нем самом. Он читает свое новое имя. Наконец он кладет на лицо мертвеца журнал из сеточки на спинке сиденья и складывает на коленях руки. Теперь мертвец спит, и стюардесса не станет трясти его, пока все остальные пассажиры не покинут борт.

А затем самолет начинает снижаться на подлете к крохотному аэропорту Ла-Сейбы.

А еще через некоторое время он доберется до Ла-Сейбы.

А теперь давайте представим себе, что мы не в Центральной Америке, а во Вьетнаме. Сейчас сезон дождей, и металлические шкафчики в палатках Кэмп-Крэндалла сплошь покрыты бисером капелек конденсата. Сладковатый дымок марихуаны висит в воздухе, перемешавшись со звуками музыки, которую мы слушаем. Спэнки Барридж, в настоящее время работающий в Калифорнии консультантом по реабилитации наркоманов, крутит кассеты на своем большом катушечном магнитофоне «Сони», купленном по весьма недурной цене в Сайгоне – в городе, а не в ресторане. В большом зеленом вещмешке у изножья походной койки Спэнки тридцать или сорок магнитофонных катушек, записанных его друзьями из Литтл-Рока, штат Арканзас. Почти на всех – джаз, и на картонных коробках написаны от руки имена исполнители: Эллингтон, Бейси, Паркер, Роллинз, Колтрейн, Клиффорд Браун, Петерсон, Татум, Ходжес, Уэбстер…

Это палатка корешей, и здесь всегда звучит музыка. М. О. Денглера и меня приняли сюда, потому что мы любим джаз, но на самом деле Денглеру, которого в той или иной степени любит каждый солдат в лагере, здесь были бы рады, даже если бы он считал, что Лоуренс Велк был руководителем большого джаз-оркестра[145].

Здесь, в палатке, музыка звучит совсем иначе, чем в окружающем мире, и потому мы должны слушать ее, затаив дыхание.

Спэнки Барридж отлично знает свои записи. Он помнит в точности, где начало практически каждой композиции, и потому с легкостью находит нужную, включив перемотку катушки вперед или назад: память позволяет ему воспроизводить длинные последовательности одной и той же композиции в исполнении разных музыкантов. Спэнки наслаждается, делая это. Он ставит версию Арта Татума «Солнечной стороны улицы» и следом – ее версию в исполнении Диззи Гиллеспи и Сонни Роллинза; «Индиану» Стэна Гетса, а затем – версию с той же гармонической последовательностью аккордов, но немного другой мелодией под названием «Донна Ли» в исполнении Чарли Паркера; «Апрель в Париже» Каунта Бейси, которого сменял Телониус Монк; иногда пять версий «Звездной пыли» подряд, шесть вариантов «Как высока луна», дюжину блюзов: будто ходишь к одному колодцу, но всякий раз возвращаешься с водой, на вкус отличной от предыдущей.

Возвращается Спэнки всякий раз к Дюку Эллингтону и Чарли Паркеру. Я сидел перед колонками «Сони» рядом с М. О. Денглером раз, наверное, двадцать, а Спэнки тем временем ставил следом за «Коко» Эллингтона композицию Чарли Паркера с тем же названием.

– Название то же, но… ох, они такие разные, – мечтательно приговаривает Спэнки.

Он перематывает пленку до тех пор, пока на счетчике не выскакивают нужные цифры, на которые он даже не удосуживается взглянуть, и, затянувшись длинной самокруткой, заправленной «отборным от Си Ван Во», нажимает «стоп», а затем – «воспроизведение».

Вот что мы слушаем во Вьетнаме. В первую очередь «Коко» Эллингтона.

Это музыка – источник опасности, музыка-угроза, музыка всего мира, то есть в ней заключен целый мир. Долгие, зловещие и угрожающие ноты баритон-саксофона, сопровождаемые взрывами тромбонов. Партия саксофона начинается с неуверенно накатывающей, непростой мелодии. Откуда-то будто бы из мрака подают голоса два тромбона – ухают, угрожающе гудят с сильным вибрато: «вух-ва-а-а-а-ва-ваа», словно человеческие голоса на периметре речи. Эти звуки выметываются из колонок и крадутся, подбираются к вам, как сумасшедший отец посреди ночи. Фортепьяно изрыгает жуткие аккорды, наполовину подтопленные какофонией джаз-группы, а под конец сквозь нее пробивается бас Джимми Блэнтона – как грабитель, как вражеский сапер, ползущий к периметру нашей базы. Нам даже в голову не приходило, что во всей этой угрозе могло быть что-то нарочито театральное, даже комическое.

– Так, ладно, – говорит Спэнки. – А теперь «Птица».

Он ловко снимает катушку с Эллингтоном, так же быстро ставит пленку с Паркером. Спэнки Барридж перематывает катушку к Чарли «Птице» Паркеру[146] – он знает, в какой момент нужно остановить, и на счетчик почти не смотрит. Спэнки знает, когда включить «Коко». «Стоп», «воспроизведение».

В одно мгновение мы оказываемся в другом мире, столь же враждебном и угрожающем, но куда более новом – мире, который еще только наносят на карту. Эту «Коко» записали в 1945 году, через пять лет после Эллингтона, и в джаз наконец-то пришел модернизм. «Коко» Паркера основана на песне «Чероки», написанной англичанином, – лидером группы Рэем Ноблом, хотя вы никогда не узнаете об этом, если случайно не поймете гармонический узор. Начинается она с напряженных импровизированных пассажей большой сложности и наконец переходит к тематическому фрагменту, представляющему собой грубоватую абстракцию «Чероки», такую же несентиментальную, как портрет Доры Маар кисти Пикассо или абзац Гертруды Стайн. Эта музыка совсем не похожа на музыку коллективного, группового проведения темы, как в композиции Эллингтона, а неудержимо, горячо индивидуальная. После того как отзвучит абстракция темы, вступает Паркер. На протяжении всей первой темы импровизации вас охватывает ощущение неизбежности и осознание, что это именно то, к чему нас так хорошо подготовили. Ибо Чарли Паркер, вступив на саксофоне, начинает на нем петь сразу же, непостижимым, магическим образом слившись воедино с волшебным инструментом, гармониями песни и своим воображением. Он переполнен – вдохновение льется через край, и он намеренно как бы запинается в начале мелодической фразы, и фраза будто говорит: «У меня еще осталась работа». Он немедленно повторяет это снова, но более страстно, и на этот раз звучит «у меня еще осталась РАБОТА». На протяжении всей длинной первой части своего соло он играет с совершенной, беглой легкостью в напряженном и неумолимом ритме.

Затем происходит нечто удивительное.

Когда Паркер достигает бриджа[147], все это открытое пение превращается в противодействие угрозе и разрешается впечатляющим великолепием. Паркер меняет ритм так, что кажется, будто эта «торопливость» поглощается моцартовским изяществом его мыслей, наполненных великим спокойствием и красотой.

То, что творит Чарли Паркер на «мостике» «Чероки», напоминает мне сон Генри Джеймса – тот, о котором я рассказывал Майклу в больнице. Темная фигура барабанит в дверь его спальни. Джеймс пытается держать дверь и не впускать. Неожиданность, угроза. Во сне Джеймс совершает необычайное. Он поворачивается к фигуре и в смелом и дерзком порыве распахивает дверь. Но неизвестный уже скрылся, сделавшись лишь уменьшающимся пятном вдалеке. Это был сон-мечта о восторженном триумфе, о славе.

Вот что мы слушали в пропитанной влагой палатке в 1968 году во Вьетнаме, М. О. Денглер, и Спэнки Барридж, и я. Образно говоря… мы слышали, как высшее мастерство растворяет страх.

Видите ли, я хорошо помню старину М. О. Денглера. Я помню человека, которого мы любили. Там, в подвале многоквартирного дома на Элизабет-стрит, если бы я столкнулся с выбором, убить его или позволить ему уйти (если только убийство не оставалось единственным способом спасти мою собственную жизнь), я бы отпустил его. Сам он хотел сдаться. Он хотел сдаться, и если бы Гарри Биверс не предал его, он, возможно, сам подошел бы к нашему миру, миру нормальных людей. Я верю в это, потому что должен в это верить и потому что знаю: Коко мог легко убить всех нас троих там, в подвальной комнате. Но решил этого не делать. Он подошел достаточно близко к нашему миру, чтобы сделать выбор – оставить нас в живых. Вот почему у нас с Майклом одинаковые шрамы, которые превратили нас в братьев: шрамы стали знаком того, что Коко решил оставить нас в живых. У него оставалась «еще работа», и, возможно, это была работа…

Пока я не могу этого сказать.

Через шесть месяцев после нашего освобождения из подвала Гарри Биверс поселился в роскошном новом отеле, только что открывшемся на Таймс-сквер, – в одном из тех новомодных, что с атриумом в вестибюле и водопадом. Ему предоставили номер, который он просил; Гарри поднялся в прозрачном пузыре лифта, дал на чай портье, который нес его чемодан – десятидолларовую купюру, – вошел в номер и запер дверь. Он открыл чемодан и отхлебнул водки из квартовой бутылки – одного из двух предметов, находившихся в чемодане; разделся, лег на кровать, помастурбировал, достал из чемодана револьвер «полицейский специальный» 38-го калибра, являвшийся вторым предметом, вынесенным из своей квартиры, приставил дуло к виску и нажал на спуск. Он умер четыре часа спустя. На простыне рядом с его головой нашли игральную карту, – думаю, она вылетела у него изо рта вследствие выстрела. Гарри счел, что жизнь для него потеряла смысл, и решил расстаться с ней.

Гарри открыл дверь и отступил назад, позволяя темной фигуре войти. Он потерял работу, денег осталось мало, и воображение, плодом которого были его иллюзии, потерпело крах. Он почувствовал себя безмерно нищим.

Возможно, Коко, будучи во власти такого же отчаяния, как Гарри, однажды открыл дверь, отступил назад и позволил темной фигуре войти.

Майкл Пул каждый день ездит на работу в Бронкс, где в помещении на первом этаже занимается тем, что он называет «терапией первой линии». Мэгги учится на курсах в Нью-Йоркском университете и, хотя обладает безошибочной внешностью человека, у которого есть цель, никогда не говорит о своих планах. Майкл и Мэгги выглядят очень счастливыми. В прошлом году мы построили для них новый лофт на этаже под бывшими апартаментами Тины, в которых сейчас живут Винь, Хелен и я. Сам я веду размеренную, простую жизнь среди этих милых людей и иногда в шесть часов спускаюсь в бар, чтобы пропустить стаканчик с Джимми, братом Мэгги, он работает барменом в «Сайгоне». Джимми персонаж отрицательный, и теперь, когда я знаю так мало отрицательных персонажей да и сам не являюсь больше таковым, я, пожалуй, дорожу им.

Думаю, Коко хотел уехать в Гондурас – возможно, слышал зов Центральной Америки, возможно, родная кровь – Росита Ороско, – возможно, потому, что он воображал, что там сможет найти свою смерть. А в Гондурасе не так уж сложно найти способ умереть. Возможно, именно это и произошло и уже два года Коко покоится в наспех вырытой могиле, застреленный полицией, или воровской бандой, или боевиками, или пьяным фермером, или испуганным мальчишкой с пистолетом. У него ведь еще «оставалась работа», и, возможно, эта работа заключалась в том, чтобы найти собственную смерть. Может быть, на этот раз его поймала толпа, разорвала на куски и разбросала части тела по жирному полю.

«Стоп».

«Воспроизведение».

Я прилетел в Новый Орлеан и подошел к кассе, где мужчина, назвавшийся Роберто Ортисом, купил билет в один конец до Тегусигальпы. Я купил билет до Тегусигальпы. Через два часа я занял свое место в маленьком самолете, а еще через три мы приземлились в Белизе. Влажное тепло вкатилось в салон самолета, когда открыли дверь и несколько пассажиров, летевших до Белиза, покинули борт. Когда мужчины в коричневой униформе открыли грузовой отсек в хвосте самолета, чтобы вытащить несколько единиц багажа, жесткий слепящий свет ударил в белый бетон и срикошетил прямо в салон. Самолет снова загерметизировали, и мы полетели в Сан-Педро-де-Сула, где нас встретил квадратный белый терминал с уныло обвисшим флагом. К рейсу присоединились гондурасцы с оранжевыми посадочными талонами. Мы снова поднялись в воздух и почти так же быстро сели в Ла-Сейбе. Я снял с полки свою дорожную сумку и двинулся вперед по салону. Бесстрастная стюардесса распахнула дверь, и я спустился по подвижному трапу в мир, который выбрал Коко. Жара, пыль, жесткий застывший свет. В конце взлетно-посадочной полосы на другой стороне летного поля стояло приземистое здание из некрашеных серых досок, устроенное на платформе, похожей на погрузочную площадку, которое могло быть и баром, и обанкротившейся гостиницей. Но нет, оказалось – местный аэропорт. Коко шел тем же путем – по этой взлетно-посадочной полосе к зданию аэропорта. Подошел к нему и я, поднялся по деревянным ступеням, чтобы пройти через здание.

Темноволосые девушки в синей форме авиакомпании сидели на упаковочных коробках, вытянув перед собой стройные ноги. Коко тоже шел мимо отдыхавших девушек. Совсем молоденький солдат ростом не выше своей винтовки едва взглянул на какого-то североамериканца: настолько цепко держала солдатика в своих объятиях скука. Он даже не посмотрел на мой посадочный талон. Его презрение к гринго непоколебимо, он просто не видел нас в упор. Интересно, оборачивается ли в этот момент Коко? Что он видит? Ангелов, демонов, слонов в шляпах? Думаю, он видит необъятную и вселяющую надежды пустоту, которая может вновь принести ему исцеление. Как только я прошел мимо солдатика, я очутился в задней части аэровокзала и через несколько шагов подошел к двери, открыл ее и попал в зал ожидания.

Мы находились в длинном, тесном, жарком помещении. Все места были заняты, повсюду тучные смуглые мамаши и раскормленные смуглые дети. Мужчины-латиноамериканцы в широкополых шляпах стояли у пыльного бара, несколько молодых солдат с пустыми взглядами зевали и потягивались, пара порозовевших на солнце североамериканцев смотрели куда-то: один – вверх, другой – в сторону. Нас здесь больше нет, мы исчезли.

Опередив меня во времени и пространстве, Коко выходит из аэропорта Голосон и возвращается на жесткий солнечный свет. Он моргает, он улыбается. Солнцезащитные очки? Нет, пока что нет, он улетал в такой спешке, что не подумал об очках. Из кармана рубашки я достаю свои – с круглыми очень темными стеклами размерам с четвертак и зацепляю концы проволочных дужек за уши. В притемненных тонах я вижу то же, что и Коко: пейзаж, который его поглотил. Смело и легко, не оглядываясь, удаляется он от здания аэровокзала. Он не ведает, что через год, а затем и через несколько лет буду стоять здесь я и глядеть вслед ему – уверенно шагающему по узкой проселочной дороге. Перед нашими глазами укороченный ракурс плоской долины – земля Нигде, очень зеленая и очень жаркая. Менее чем в миле отсюда маячат спины невысоких поросших редким лесом холмов. Я думаю о Чарли Паркере, который, словно заключенный в объятия, сливается с мелодией и инструментом; я думаю о старом толстом Генри Джеймсе, который распахивает дверь и устремляется вперед; как бы хотелось мне наполнить страницы моей книги многогранной радостью этих образов. Длинные, почти безлистные ветви палисандрового дерева поникли от изнуряющего зноя. Это лес земли Нигде, не имеющий значения сам по себе: просто лес, что растет на низких холмах и к которому неспешно движется невысокая худощавая фигура.

Примечания

1

Тигровый камуфляж (tiger-stripe) – название группы камуфляжных моделей, разработанных для использования в джунглях во время войны в тропических лесах в южновьетнамских Вооруженных силах и принятых американским спецназом во время войны во Вьетнаме. Камуфляж получил свое название от сходства расцветки с тигриными полосами – зелеными и коричневыми мазками и более широкими – черными, напечатанными на светлом фоне оливкового или цвета хаки. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Самый густонаселенный штат США Нью-Джерси прозвали так, потому что он исправно снабжает овощами и фруктами не только своих жителей, но и огромный Нью-Йорк на противоположном берегу Гудзона.

3

4 ноября 1979 года американское посольство и 66 работавших там дипломатов были захвачены антиамерикански настроенной толпой; захват поддержало новое исламское правительство Ирана. Попытка освободить американских дипломатов путем вооруженной спецоперации провалилась. Заложники были освобождены 20 января 1981 года в результате переговоров.

4

М18А1 «Клеймор» – противопехотная мина направленного поражения, состоявшая на вооружении США во время войны во Вьетнаме. Представляет собой изогнутую вперед прямоугольную коробку из полистирола, армированного стекловолокном.

5

Орчард-роуд – улица в Сингапуре, центр торговли и развлечений, главная туристическая достопримечательность.

6

ВЗВ (сокр.) – Ветеранов зарубежных войн США (англ. VFW – Veterans of Foreign Wars of the United States).

7

«Эйджент оранж», «Агент оранж» (англ. Agent Orange) – название смеси дефолиантов и гербицидов синтетического происхождения. Применялся как химическое оружие американской армией во Вьетнамской войне с 1961 по 1971 год в рамках программы по уничтожению растительности Ranch Hand. Название появилось из-за оранжевой окраски бочек для транспортировки дефолиантов. Нгуен Тронг Нхан, представитель вьетнамской ассоциации жертв Agent Orange и бывший президент вьетнамского Красного Креста, считает использование этого вещества военным преступлением.

8

Dap (англ.) – особая форма приветственного рукопожатия, придуманная во Вьетнаме солдатами афроамериканского происхождения.

9

Стена Мемориала ветеранов Вьетнама является самым известным элементом памятника, обычно именно с ней ассоциируется сам Мемориал. Часто ее называют просто Стеной (The Wall). Конструктивно она представляет собой две стены из черного гранита (Западная и Восточная), соединенные под тупым углом в 125° 12′. Общая длина Стены – 75 метров. Ее высота возрастает от концов Западной и Восточной стен к месту их соединения и в самой высокой точке составляет 3 метра. Стена расположена в углублении ниже уровня поверхности, и ее верхняя кромка соединяется с окружающей лужайкой. На Стене перечислены имена всех американских военнослужащих, погибших или пропавших без вести в Юго-Восточной Азии (Южный Вьетнам, Северный Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Китай, Таиланд, Тонкинский залив) между 1957 и 1975 годами.

10

Фонетический алфавит ИКАО иногда также называется фонетическим алфавитом НАТО. Если в процессе ведения радиообмена произношение имен собственных, служебных сокращений и отдельных слов может вызвать сомнение, то они передаются по буквам. При такой передаче каждая буква текста произносится, например: «Альфа» – «А», «Папа» – «П», «Чарли» – «С» (от англ. Charlie).

11

Боевая база, также известная как аэродром Фу-Бай и Кэмп-Мут, – бывшая база армии США и Корпуса морской пехоты США к югу от Ху, в центре Вьетнама.

12

В долине Ашау (А-Шау) произошло одно из самых известных сражений Вьетнамской войны – на высоте «Гамбургер», которое легло в основу одноименного фильма.

13

АНЗАК – акроним от «Австралийский и Новозеландский армейский корпус» – названия воинского формирования двух титульных стран времен Первой мировой войны. Военнослужащих корпуса называли Анзаками. Австралия и Новая Зеландия участвовали во Вьетнамской войне. Со времени прибытия первых австралийских частей в 1962-м, через Вьетнам прошло примерно 60 000 австралийцев, включая личный состав армии, авиации и флота. В боях погиб 521 человек. Более 3000 получили ранения. Новозеландские военнослужащие во Вьетнаме насчитывали 3890 человек. Убиты 37, ранено 187. В 2005 году правительство Новой Зеландии подтвердило, что во время конфликта поставляло американским военным химикаты «Агент оранж».

14

«Дорога домой» (Homeward Bound, 1966) – песня американского фолк-рок дуэта «Саймон и Гарфанкел», написанная Полом Саймоном.

15

Вьетнамская народная армия.

16

От англ. tiny – крошка.

17

Nada, rien (исп.) – ничего, просто ничего.

18

«Воздушная кавалерия» – воздушно-десантная группа.

19

MBA (англ.) – магистр делового администрирования.

20

GQ (Gentlemen’s Quarterly) – ежемесячный мужской журнал.

21

Соус Ныок-мам входит практически во все национальные блюда Вьетнама, а также его использует в своей кухне практически вся Юго-Восточная Азия. Представляет собой жидкость с запахом тухлой рыбы, имеет красно-коричнево-золотистый цвет.

22

Евреи за Иисуса – международная мессианская еврейская некоммерческая организация со штаб-квартирой в Сан-Франциско, штат Калифорния. Группа известна своим прозелитизмом по отношению к евреям и пропагандирует веру в то, что Иисус есть Христос и Сын Божий. Несмотря на свое название, «Евреи за Иисуса» не считается еврейской организацией раввинскими еврейскими властями, которые рассматривают Иисуса как лжепророка, а не мессианскую фигуру.

23

«Терри и пираты» – приключенческий комикс-боевик (выходил в периоды 1934–1973 и 1995–1997 гг.).

24

Stars and Stripes (англ.), или «Звезды и полосы» – неофициальное название государственного флага США – ежедневная газета Министерства обороны США. Издается с 1861 года. Предназначена для контингентов Вооруженных сил США, дислоцированных за рубежом.

25

Mucho dinero (исп.) – большие деньги.

26

Новая беднота, или новые бедные, – согласно исследованию «Нью-Йорк таймс», группа людей, которые утратили финансовые возможности продолжать вести жизнь представителей среднего класса (переживают резкое понижение уровня жизни при сохранении занятости и прежнего профессионального статуса либо оказались в рядах длительно безработных).

27

«Розовый листок» – извещение об увольнении. Первоначально печатались на бумаге розового цвета.

28

Эбботт и Костелло (англ. Abbott and Costello) – знаменитый американский комедийный дуэт. Бад Эбботт (1895–1974) и Лу Костелло (1908–1959) снимались в кино с начала 1940-х годов, много выступали на радио и телевидении в 1940-е и 1950-е годы. Их программа «Эбботт и Костелло» – одна из самых популярных и долговечных программ; многие телекомпании показывают ее и сегодня. Дуэт распался в 1957 году в связи с ухудшением здоровья «человека – динамо-машины» Лу Костелло, умершего два года спустя.

29

America the Beautiful (англ. – «Америка прекрасная») – американская патриотическая песня. Музыку церковной песни, сочиненной композитором-любителем Сэмюэлом Уордом в 80-х годах XIX века, в начале XX века подтекстовали светскими стихами малоизвестного литератора Кэтрин Ли Бейтс. Ныне America the Beautiful – одна из самых популярных в США патриотических композиций.

30

Гру́пи (англ. Groupie) – поклонницы поп- или рок-группы, сопровождающие своих кумиров во время гастролей. Термин имеет и более широкий (как правило, иронический) смысл, однако, начиная с середины 1960-х годов, употребляется почти исключительно в отношении молодых женщин, активно стремящихся оказывать своим кумирам сексуальные услуги.

31

Число 10 в степени 100, иногда так называют число атомов во Вселенной.

32

«Одноминутный менеджер» Кена Бланшара – эксперта по менеджменту, автора нескольких десятков книг, многие из которых стали бестселлерами. Одна из самых известных – «Одноминутный менеджер» – была продана в количестве 13 млн копий и переведена на 37 языков. Книга учит искусству ситуационного руководства – простой системе, которая опровергает, казалось бы, незыблемое правило управления: относиться ко всем подчиненным одинаково.

33

Mangia (итал.) – съешь.

34

Голландез, или Голландский соус, – горячий яично-масляный соус. Один из основных соусов французской кухни.

35

Was sagen Sie? (Нем.) – Что скажешь?

36

Ванна Мари Уайт (урожденная Росич, род. 18 февраля 1957 года) – американская телеведущая и киноактриса, известная как хозяйка «Колеса фортуны» с 1982 года.

37

Сидни Хьюз Гринстрит (1879–1954) – британо-американский актер. Хотя он начал свою карьеру в кино только в возрасте 61 года, в его голливудской карьере, длившейся до 1940-х годов, было множество значительных кинофильмов. Его лучше всего помнят по фильмам с Хэмфри Богартом и Питером Лорре, в том числе «Мальтийский сокол» (1941), «Касабланка» (1942) и «Путешествие в Марсель» (1944). Он исполнял роль Ниро Вульфа в радиоспектаклях в 1950 и 1951 годах. Сидни стал гражданином Соединенных Штатов в 1925 году.

38

«Вилледж войс» (The Village Voice, англ. – «Голос деревни») – американский еженедельник, освещавший преимущественно события культурной жизни Нью-Йорка. Газета перестала выпускать печатную версию в 2017 году по причине финансовых трудностей. В 2018 было объявлено о прекращении регулярного обновления онлайн-версии и создании цифрового архива издания. Тем не менее, по состоянию на 2019 год на сайте продолжают периодически появляться новые материалы.

39

Totalemente (исп.) – абсолютно.

40

Арлингтон – пригород Вашингтона, где расположено военное Арлингтонское национальное кладбище. На его территории захоронены участники войн, президенты, председатели Верховного суда и астронавты. В настоящее время на кладбище погребено более 400 000 человек; площадь его составляет 2,53 кв. км.

41

«Скру» (англ. Screw) – еженедельный порнотаблоид с подзаголовком «Лучшая газета мира». Выпуск прекращен в 2003 г.

42

Тетское наступление (также известно как наступление Тет, или Новогоднее наступление) – общеупотребимое название первого широкомасштабного наступления коммунистических сил во время войны во Вьетнаме в 1968 году. Битва за Хюэ – одно из наиболее долгих и кровопролитных сражений периода войны во Вьетнаме, произошедшее в 1968 году между силами США и Южного Вьетнама с одной стороны и силами Северного Вьетнама с другой. Сражение велось за южновьетнамский город Хюэ и характеризовалось ожесточенными уличными боями, сопровождавшимися большими разрушениями и жертвами среди мирного населения.

43

Американский 7,62-мм пулемет, разработанный в послевоенные годы и принятый на вооружение Армии и Корпуса морской пехоты в 1957 году. За недостатки конструкции и внешний вид получил прозвище «англ. the pig» – «свинья».

44

Сокр. – рядовой первого класса.

45

Том Брокау (род. в 1940 г.) – американский телеведущий, журналист, редактор телевизионных программ и автор, известный прежде всего как главный редактор ночных новостей с 1982 до 2004 год, автор многих книг, обладатель многочисленных премий и наград, был ведущим трех основных программ новостей NBC: «Сегодня», «Ночные новости» и Meet the Press.

46

Брайант Чарльз Гамбел (род. в 1948 г.) – американский тележурналист и спортивный комментатор, наиболее известный за 15 лет работы соведущим программы NBC «Сегодня».

47

Персонаж романа Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» – умершая в возрасте пятнадцати лет дочь полковника Грэнджерфорда. Славилась своей любовью к драме и самолично сочиняемыми стихами всем умершим, которые сама называла «данью покойному».

48

Популярное американское пиво.

49

Narc (англ. нарк. жаргон) – сотрудник Федерального бюро по наркотикам и опасным медикаментам США.

50

Согласно теории личности, ядром личности типа А является сильно выраженное стремление к первенству, социальному превосходству, восприятие жизни как арены конкурентной борьбы, всегда актуальное желание быть неизменно первым, лучшим. Причем желание быть первым и лучшим во всем, чем занимается личность типа А.

51

«Человек-слон» – фильм 1980 года американского режиссера Дэвида Линча, основанный на биографии знаменитого британца XIX века Джозефа Меррика. Внешность Меррика была настолько ужасающей, что ему приходилось носить просторное одеяние вроде мешка, чтобы никто не увидел пугающих наростов по всему его телу и на лице.

52

Линдон Бэйнс Джонсон – 36-й президент США от Демократической партии с 22 ноября 1963 года по 20 января 1969 года, который начал войну во Вьетнаме.

53

Сады Тигрового бальзама – тематический парк в Сингапуре, также известный как парк «Хо Пар Вилла», посвященный китайской культуре и мифологии. По мнению местных жителей, парк является самым неординарным и загадочным местом отдыха в Сингапуре. Его построили в 1937 году два брата бирмано-китайского происхождения, придумавшие знаменитый целебный травяной «Тигровый бальзам».

54

Карл Молден (урожд. Младен Джердже Секулович, 1912–2009) – американский актер, обладатель премий «Оскар» и «Эмми».

55

Уильям Максвелл Эвартс Перкинс (1884–1947) – американский литературный редактор, наиболее известный своим сотрудничеством с такими классиками американской литературы, как Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд и Томас Вулф.

56

Таншоння́т (англ. Tan Son Nhat) – гражданский международный аэропорт города Хошимина (бывший Сайгон), Вьетнам. Крупнейший международный аэропорт Вьетнама по площади и по количеству обслуживаемых пассажиров.

57

Жетоны, которые носились американскими военнослужащими во время войны во Вьетнаме, имели вместе с группой крови и резус-фактор (как правило, только положительный – POS). Там же получила распространение традиция дополнительный жетон зашнуровывать в армейских бутсах, некоторые крепили к брючному ремню или зашивали в карман брюк. При подрыве боеприпаса в непосредственной близости от военнослужащего или при прямом попадании пули цепочка могла быть перебита и жетон утерян – в таком случае запасной жетон помогал опознать погибшего.

58

Курт Уокер, более известный как Кертис Блоу – американский рэпер, продюсер. Один из первых коммерчески успешных рэперов.

59

Озон-парк – район в юго-западной части Квинса, Нью-Йорк. Когда-то прозванный «Маленькой Италией Квинс» (из-за большой итало-американской общины в этом районе), Озон-парк также был рассадником преступного мира, одним из оплотов Коза Ностры. Согласно исследованию американского сообщества, за период 2010–2014 гг. 15,7 % населения идентифицировали себя как итальянцы-американцы (6,9 % по всему Нью-Йорку). В 2010 году в Озон-парке проживало 21 376 человек, в том числе 37,9 % латиноамериканцев, 30,5 % неиспаноязычных белых и 19,4 % азиатов.

60

Вооруженные силы Республики Вьетнам – вооруженные силы государства Республика Вьетнам (также известного как Южный Вьетнам), созданные в 1955 году и прекратившие свое существование в 1975 году.

61

Даньхуатан – китайский суп с клочками яиц, сваренных в курином бульоне. Представляет собой суп с яичными хлопьями, который готовят, выливая в кипящий бульон взбитое яйцо тонкой струйкой, в результате чего яичный белок сворачивается в тонкие плавающие хлопья.

62

Амилнитрит – группа ненаркотических веществ сосудистого действия. Якобы улучшают качество полового акта, обогащая возникающие при этом ощущения. Первоначально использовались гомосексуалистами для расслабления анального сфинктера, со временем и благодаря рекламе их стали широко продавать под названием «лекарства для отдыха». Представляют собой летучие жидкости для вдыхания, продаются во флаконах. Вызывают сильную головную боль, как нитроглицерин. Когда производство для этих целей в США было запрещено списком, циклогексилнитрит в него не попал, поэтому он остается законным. Для медицинского использования амилнитрит выпускается в ампулах, издающих при открытии легкий хлопок, отсюда название – «Поппер» (англ. popper).

63

Светлая, или темнозатылочная, крачка – у этой птицы семейства чайковых на фоне белой головы и шеи выделяется черный затылок и черная полоса, проходящая через глаза.

64

Купить ферму – умереть, сыграть в ящик. (buy the farm – букв. «купить ферму»). Существует две версии происхождения идиомы. Первая: со времен Второй мировой войны, когда государство возмещало фермерам убытки в случаях, если на их фермах совершали аварийную посадку военные самолеты, и тогда разрушенные территории выкупались у хозяев. Более правдоподобна вторая версия: многие солдаты после войны рассчитывали вернуться домой, купить ферму, зажить самостоятельной жизнью… И вот, купил ферму, что называется.

65

Китайское новогоднее поздравление и пожелание процветания.

66

Уильям Бендикс (1906–1964) – американский актер кино, театра и телевидения, который «сделал карьеру, исполняя роли симпатичных здоровых простаков, хотя иногда с неменьшим успехом он играл зловещие и трагические роли». С выступающей челюстью, сломанным носом, плотный и дородный, Бендикс достиг уровня популярности, практически неслыханного для характерного актера, называя себя «столь же красивым, как грязный забор».

67

Сэвил Роу (англ. Savile Row) – небольшая улица в лондонском Вест-Энде, которую по праву называют домом мужского пошива. Это единственное в мире место, являющееся синонимом одного из формальных видов одежды. Вот уже больше двух веков Сэвил Роу, на которой расположено множество ателье, является центром мужской моды.

68

От англ. Reserve Officers’ Training Corps – курсы подготовки офицеров резерва.

69

«Хью Кобра» (AH-1) – американский первый в мире специально спроектированный серийный боевой ударный вертолет, разработанный в начале 1960-х годов. С большим успехом применялся во Вьетнамской войне и других вооруженных конфликтах.

70

«Ирокез» (Bell UH-1 Iroquois) – американский многоцелевой вертолет, также известный как «Хьюи», одна из самых известных и массовых машин в истории вертолетостроения.

71

Ли Куан Ю (1923–2015) – сингапурский государственный политический деятель, первый премьер-министр Республики Сингапур (1959–1990), один из создателей сингапурского «экономического чуда».

72

Хо Пар Вилла (Haw Par Villa), или Сады Тигрового бальзама (Tiger Balm Gardens) – это тематический парк в Сингапуре, посвященный китайской мифологии и фольклору. На его территории находится более 1000 статуй и около 150 диорам, изображающих сцены из китайских легенд и истории, а также иллюстрирующих различные аспекты конфуцианства и буддизма. С помощью этого места можно совершить увлекательное и наглядное путешествие по многогранному культурному наследию древнего Китая.

73

Согласно древнекитайской мифологии, ад можно представить в виде 10 уровней, или судилищ, на каждый из которых попадают души умерших в зависимости от степени греховности.

74

Игра слов: «сильнейший» по-английски fittest – по звучанию похоже на fitness.

75

Джордж «Габби» Хейс (1885–1969) – американский радио-, кино- и телевизионный актер, наиболее известный многочисленными выступлениями в вестернах в качестве помощника главного героя.

76

Вуди от англ. woodie, или woodie wagon – автомобиль с деревянным кузовом, который стал популярным типом универсала, начиная с 1930-х годов: кузов изготовлен из дерева или стилизован под деревянные элементы.

77

Фрэнки Авалон (род. в 1940 г.) – американский поп-певец и актер, добившийся успеха в своих записях в 1950-х и 1960-х годах. Аннетт Фуничелло (1942–2013) – американская актриса, сценарист, кинопродюсер и певица. Сыграла, написала сценарии и спродюсировала 35 фильмов и телесериалов, а в 1993 году получила «звезду» на голливудской «Аллее славы» за вклад в кинематограф.

78

Пpeждe чeм cтaть тopгoвым цeнтpoм, райончик Бугиc-стpит пользовался дурной славой и был известен морякам всего мира своим разгульным весельем. В середине 1980-х годов основную улицу Бугис-стрит полностью снесли, а на ее месте появилась новая. Теперь она сверкает чистотой, ее прежнее название сохранилось, но вот давним «почитателям» она совсем не приглянулась – видимо, потому что потеряла «забулдыжный» шарм.

79

Товарный знак эластичных чулок производства корпорации «Кайзер-Рот». В названии игра слов (англ.): hose = колготки, suppose = «на всякий случай, авось».

80

Портер Вагонер (1927–2007) – американский певец в стиле кантри.

81

Магнум – большая винная бутылка (2 кварты = 2,25 л).

82

В Сингапуре большинство католических школ частично финансируются Министерством образования, что делает их правительственными.

83

«Три балбеса» – трио американских артистов водевиля, а также комедийных актеров, период активности которых пришелся на 1922—1970-е годы. Известны по своим ролям в 190 короткометражных фильмах студии Columbia Pictures, которые регулярно транслировались на телевидении с 1958 года.

84

Pepto-Bismol – безрецептурный противоязвенный и противодиарейный лекарственный препарат.

85

Туфли без шнурков, по форме напоминают мокасины, но отличаются от них наличием подошвы и низкого широкого каблука.

86

Дуайт Илифф Фрай (1899–1943) – американский актер театра и кино, наиболее известный по ролям в таких классических фильмах ужасов, как «Дракула», «Франкенштейн» и «Невеста Франкенштейна». Специализировался на ролях психически неуравновешенных персонажей, включая одну из своих самых важных ролей в карьере, безумца Ренфилда в версии «Дракулы» Тода Браунинга 1931 года.

87

Лоуренс Оливье (1907–1989) – английский актер и режиссер театра и кино, один из трех наиболее востребованных британских актеров середины XX века.

88

Бывшая (до 1991 г.) база ВМФ США на Филиппинах в заливе Субик, или Субик-Бэй.

89

Danny Boy (англ. – «Мальчик Дэнни») – баллада, написанная в 1910 году английским юристом Фредериком Везерли. Среди прочих, свою версию этой песни сделали известные исполнители: Элвис Пресли, Джонни Кэш, Джуди Гарленд, Бинг Кросби, Джеки Уилсон, Том Джонс и Шер. Многие считают песню гимном Ирландии, несмотря на то что сам автор композиции, Везерли, был англичанином. Тем не менее большинство ирландских американцев и ирландских канадцев называют песню Danny Boy своей неофициальной визитной карточкой.

90

Родерик Эндрю Энтони Джуд, «Родди» Макдауэлл (1928–1998) – американский актер британского происхождения, известный по ролям в фильмах «Планета обезьян» и «Клеопатра».

91

Патпонг – это общее название квартала Бангкока, состоящего из нескольких улиц в районе Силом. Наряду с Нана Плаза и Сои Ковбой считается центром секс-туризма в Бангкоке, но в отличие от них здесь есть не только бары с девочками, но и крупный ночной рынок. Таким образом, сюда могут прийти не только одинокие мужчины для поиска подружки, но и дамы – для шопинга. Это место было даже увековечено в одном из фильмов о Джеймсе Бонде.

92

Чиангмай – второй по величине город в Таиланде, миллионник и культурная столица страны.

93

Устройство для просмотра и чтения увеличенных оптических изображений микрофильмов и микрокопий.

94

Согласно своему фонетическому алфавиту (принят армией США 1 марта 1965 года), солдаты их врага – вьетконговцы – получили название VC (от «Вьетконг»). А это сокращение расшифровывалось устно как «Виктор Чарли» (Victor Charlie). Это делалось, чтобы не спутать буквы. Но VC или «Виктор Чарли» звучит и произносится солоновато, поэтому солдаты выбрали самый лаконичный и простой вариант – просто «Чарли».

95

Гук – американское пренебрежительное слово, означающее жителя Северного Вьетнама или любого восточного человека. Широко используемое американскими солдатами во время Вьетнамской войны, оно появилось гораздо раньше, возможно, во время филиппинского восстания в 1899 г., когда американцы называли филиппинцев gugus (на местном наречии – «дух-покровитель»). К слову сказать, kuk – это корейское слово, означающее «человек», и слово gook также можно было услышать во время корейского конфликта.

96

Шон Лесли Флинн (род. в 1941 г. – исчез в Камбодже 6 апреля 1970 г.; объявлен официально мертвым в 1984 г.) Был американским актером и фотожурналистом-фрилансером, наиболее известным своими репортажами о войне во Вьетнаме. В поисках уникальных материалов Флинн путешествовал с подразделениями спецназа армии США и нерегулярными формированиями, действующими в отдаленных районах. Во время командировки в Камбоджу в апреле 1970 года Флинн и его коллега-фотожурналист Дана Стоун были предположительно схвачены похитителями. Ни одного из них не видели и не слышали. В 1984 году мать Флинна заочно объявила его умершим.

97

В 1968 году подразделения армии США уничтожили входившую в состав южновьетнамской общины Сонгми деревню Ми-Лаи (Милаи, Май-Лаи) вместе с несколькими сотнями ее жителей. Преступление вызвало возмущение мировой общественности и стало одним из самых известных и символичных событий войны во Вьетнаме.

98

«Раскаты грома» (англ. Rolling Thunder) – кодовое название кампании бомбардировок Демократической Республики Вьетнам авиацией США во время Вьетнамской войны. Операция проводилась со 2 марта 1965-го по 31 октября 1968 года во время президентства Линдона Джонсона и была самой длительной бомбардировочной кампанией после окончания Второй мировой войны.

99

Линия Макнамары (англ. McNamara Line) – распространенное название инженерного барьера, строившегося вооруженными силами США в 1967–1968 годах во время войны во Вьетнаме.

100

Инкунабула (от лат. incunabula – «колыбель», «начало») – книги, изданные в Европе от начала книгопечатания и до 1 января 1501 года. Издания этого периода очень редки, так как их тиражи составляли 100–300 экземпляров. Самой известной инкунабулой считается Библия Гутенберга.

101

Книга пророка Исаии, 60:2.

102

Книга пророка Аггея, 2:6.

103

Каталог компаний.

104

Ка-Бар (англ. Ka-Bar) – боевой нож, был разработан и производился в США. Принят на вооружение в 1942 году корпусом морской пехоты и ВМС США. Использовался в годы Второй мировой войны, а также Корейской и Вьетнамской войн.

105

23 марта 1983 г. президент США Рональд Рейган заявил о начале долгосрочной программы исследований, которые позволят создать оружие, способное защитить США от массированного удара ядерными баллистическими ракетами. В историю она вошла под аббревиатурой СОИ (Стратегическая оборонная инициатива), но более известна как программа «Звездных войн».

106

Город-парк Эпкот (Экспериментальный Прототип Общества Будущего) отражает мечту его создателя Уолта Диснея о технологически развитом мире. Фактически сегодня это образовательный центр и постоянно действующая выставка.

107

Эрнст Ставро Блофельд – вымышленный персонаж и злодей из серии романов и фильмов о Джеймсе Бонде, созданных Яном Флемингом.

108

Библия, 1-е послание Коринфянам, 15:21, Синодальный перевод.

109

Откровение Иоанна 5:12.

110

Ямс – традиционный гарнир к индейке в День благодарения.

111

Книга пророка Исайи, 53:3.

112

Перевод с франц. – Очень хорошо, очень, очень хорошо.

113

Перефразировано: «Ибо так говорит Господь Саваоф: еще раз, и это будет скоро, Я потрясу небо и землю, море и сушу». Библия, Книга пророка Аггея, 2:6.

114

Библия, Книга пророка Малахии, 3:2.

115

Жонаш Мальейру Савимби, в русскоязычном написании часто Жонас Савимби, – ангольский политический и военный деятель, партизанский лидер, основатель повстанческого движения и политической партии УНИТА.

116

Здесь: отсылка к известному американскому детективу 1986 г. «Закон Мерфи», в котором прославленный и нестареющий Чарльз Бронсон играет Джека Мерфи, детектива из Лос-Анджелеса, «крутого парня», немногословного, сурового и решительного.

117

Том Брокау – американский телеведущий, журналист, редактор телевизионных программ и автор, известный прежде всего как главный редактор ночных новостей на NBC с 1982 по 2004 год.

118

Плач Иеремии 1:12.

119

+4 градуса по Цельсию.

120

В американском и канадском футболе – место на игровом поле, где команды чаще всего набирают очки. Зачетная зона находится в каждом конце поля.

121

Юридический факультет Колледжа Уильяма и Мэри (находится в Уильямсбурге, штат Вирджиния, США).

122

Противопехотная выпрыгивающая осколочная мина кругового поражения.

123

Ангар, или барак «куонсет», – полукруглый сборный ангар из гофрированной листовой стали.

124

Фильм А. Хичкока «В случае убийства набирайте „М“».

125

Hellmann's является торговой маркой линии майонезов и других продуктов питания.

126

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – эссеист, поэт, мыслитель, основоположник американского трансцендентализма.

127

– 18 градусов по Цельсию.

128

Формоза – португальское название острова Тайвань, открытого ими в XVI веке.

129

Бауэри – улица с одноименным районом в округе Манхэттен Нью-Йорка.

130

«Желтая опасность» (англ. yellow peril) – расистская метафора, изображающая народы Восточной или Юго-Восточной Азии в качестве экзистенциальной угрозы Западному миру.

131

«Мессия» (1741) – оратория для солистов, хора и оркестра Георга Фридриха Генделя, одно из наиболее известных сочинений в жанре оратории. В силу специфики жанра весь текст оратории представляет собой цитаты из Библии.

132

Исайя 53:3.

133

Иоанн 1:29.

134

Исайя 53: 6.

135

+49 градусов по Цельсию.

136

Кордит – название одного из видов нитроглицеринового бездымного пороха.

137

Псалом Давида, 22:4. «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня».

138

«Вопун» – тюрьма строгого режима в штате Висконсин.

139

Фраза из обихода игроков в покер, которая получила широкое распространение благодаря президенту США Гарри Трумэну. Табличка с этой надписью украшала его рабочий стол. Так президент давал понять, что он готов принимать решения и нести за это ответственность.

140

Бейсмен (в бейсболе) – игрок защищающейся команды.

141

«Уныние: Ода», Сэмюэль Тэйлор Кольридж, перевод О. Б. Румера (Изд. «Наука», 1974 г.).

142

Метро-Норт – пригородное железнодорожное сообщение между Нью-Йорком и дальними пригородами, включая штат Пенсильвания.

143

Д. Б. Купер – преступник, 24 ноября 1971 г. угнавший авиалайнер «Боинг 727-51» авиакомпании Northwest Airlines (рейс NW305 Портленд – Сиэтл), получивший выкуп $ 200 000 и скрывшийся после этого, оставшись неизвестным. Он выпустил пассажиров, заставил пилотов взлететь и выпрыгнул с парашютом примерно в 50 километрах на северо-востоке от Портленда (Орегон, США). Дальнейшая его судьба достоверно неизвестна. 50 лет ФБР не может раскрыть это дело.

144

Однобортное прямое мужское пальто длиной примерно до колена с лацканами и зачастую – с бархатным воротником.

145

Лоуренс Велк (1903–1992) – американский музыкант, аккордеонист, бэнд-лидер, телеимпресарио; с 1951 по 1982 год вел собственное популярное телевизионное шоу The Lawrence Welk Show. Родители Лоуренса Велка были российскими немцами, эмигрировавшими в Америку в 1893 году. В 1994 году Велк был принят в Международный зал славы польки.

146

Чарльз Паркер-младший (29 августа 1920 г. – 12 марта 1955 г.) по прозвищу Птица или Ярдберд – американский джазовый саксофонист и композитор.

147

Бридж (англ. – bridge), или мост, мостик, – это раздел, который добавляет в песню новую, музыкально отличную часть и обычно служит необходимым сдвигом или развитием для слушателя, контрастный по своему содержанию окружающим разделам и подготавливающий переход (или возвращение) к основной музыкальной теме.

Content

Питер Страуб
Коко

Часть первая. Имена

1. Вашингтон, округ Колумбия

2. Записка

3. Воссоединение

4. Автоответчик

5. Боб Биверс у Мемориала

Часть вторая. Приготовления к отъезду

6. Биверс на отдыхе

7. Конор за работой

8. Доктор Пул на работе и отдыхе

9. В поисках Мэгги Ла

10. Разговоры и сны

11. Коко

Часть третья. Сады Тигрового бальзама

12. Начало положено

13. Коко

14. Воспоминания о Драконовой долине

15. Встреча с Лолой в парке

16. Библиотека

17. Коко

Часть четвертая. Подземный гараж

18. Шаги к небесам

19. Как умер Денглер

20. Телефон

21. Терраса на берегу реки

22. Виктор Спитальны

Часть пятая. Море забвения

23. Робби с фонарем

24. В пещере

25. Возвращение домой

26. Коко

Часть шестая. Вкус истины

27. Пэт и Джуди

28. Похороны

29. Опознание

30. Вторая встреча боевых друзей

31. Неожиданные встречи

Часть седьмая. Мясорубка

32. Первая ночь в «Пфорцхаймере»

33. Вторая ночь в «Пфорцхаймере»

34. Завершение поисков

35. Мясорубка

Часть восьмая. Тим Андерхилл

Примечания