Роб ван Эссен

Хороший сын

Original title:

De Goede Zoon

by Rob van Essen

При оформлении диалогов и прямой речи в издании сохранена авторская пунктуация. Примечание редактора.

This publication has been made possible with financial support from the Dutch Foundation for Literature

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Rob van Essen

Originally published by Uitgeverij Atlas Contact, Amsterdam, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Хороший сын,

Хороший сын,

Хороший сын.

The Good Son, песня Ника Кейва

Холден. Опишите в нескольких словах все хорошее, что приходит на ум… о вашей матери.

Леон. Моей матери?

Холден. Да.

Леон. Сейчас я расскажу вам о своей матери.

(Стреляет в Холдена.)

Фильм «Бегущий по лезвию»

Слушай.

Что?

Я посылал тебе фрагмент из ХДПД. Успел посмотреть?

Это что? Футбол? Корфбол?

Нет, сериал. «Хорошие друзья – плохие друзья». Наверняка знаешь.

Ну да, слышал. А на что надо смотреть?

Сам поймешь. Начинается на одной минуте тридцати двух секундах. Материал не смонтированный, на звук внимания не обращай.

Подожди. ‹…› Так, картинка есть. Что это? Мне это вообще ни о чем не говорит. Кто все эти люди?

Новые персонажи, но это не важно, этим займемся потом. На интерьер посмотри.

Ну? В стиле пятидесятых-шестидесятых, и что?

Внимательно смотри. Ничего не замечаешь? Не узнаёшь?

Я в сериалах не шарю, на что смотреть-то?

Это интерьер Бонзо.

Черт, правда. Как это? Не совпадение же? Кто же… А, понятно.

Вот именно. Он что, специально? Или просто с ума сошел?

Может, вдохновение закончилось?

Понятия не имею, что там у этого персонажа с биографией, но ты же понимаешь. Если уже интерьер у него такой.

Да уж, могу себе представить.

Похоже, надо что-то делать.

Надо что-то делать.

(Расшифровка телефонного разговора из архивов НАДЗОРГА, без даты, двадцатый век, начало девяностых)

1. День первый и второй

Глава 1

Сегодня в «Алберт Хейне» на улице Рейнстрат я устроил скандал. Ну то есть почти устроил, не совсем. В очереди за мной стояла женщина, которая начала выкладывать свои продукты на ленту, пока я еще выкладывал свои, а я не переношу, когда нарушают личное пространство, в данный момент это пространство принадлежит мне, да, я знаю, что роман так не начинают, я ведь, мать вашу, не колумнист какой-нибудь, но меня просто доводит до белого каления, когда с моим существованием никто не считается, и за одно это ее уже можно было бы убить, но вместе с тем ничего страшного-то и не произошло: она видела, сколько у меня всего покупок, и оставила для них достаточно места. То есть проблемы-то никакой и не было, можно даже сказать, что мы слаженно действовали вдвоем, как будто заранее сговорились рассчитаться на кассе как можно более оперативно и гладко, но все равно, можно было хотя бы толкнуть ее хорошенько или смести одним широким жестом все ее продукты с ленты – я уже буквально видел, как ее баночка с вареньем разлетается на плиточном полу на множество осколков, – можно было хотя бы отчитать ее за такое поведение, но и это не получилось бы, потому что я знаю: в такие моменты я мямлю что-нибудь невразумительное. И, конечно, я мог бы заранее, дома, сочинять и записывать то, что можно в таких случаях бросить другому в лицо, но и тогда непонятно, откуда брать легкость морального превосходства, которая позволяет произносить подобные тексты убедительно. Такие тексты не для меня, такие ситуации не для меня, я слишком добрый, слишком уступчивый, говорю же: я почти устроил скандал, и вместо того, чтобы что-то в себе изменить, я лишь усугубил эту свою уступчивость занятиями буддизмом и медитацией. Все эти попытки научиться рассудительности и милосердию, что они мне дали? С годами во мне поселился маленький недоделанный буддист, маленький лысый недобуддист в оранжевых одеждах, я откормил его курсами медитации и разными книгами и брошюрами, и в благодарность за это он своей лишенной привязанностей, всепрощающей улыбкой учит меня принимать такие ситуации, как вот сейчас у кассы: отпусти это, это гнев, но не твой гнев, это злость, но не твоя злость, ты сам создаешь себе страдание, испытывая привязанность к своему настроению. Мне надо бы сбить улыбку с его лица, лучше всего было бы уцепиться за края грудной клетки, слева и справа, растянуть все это пошире, запустить внутрь руки и придушить этого маленького лысого внутреннего буддиста, так пережать ему горло, чтобы у него раздулась голова и глаза, как стеклянные шарики, вылетели из глазниц и разбились о стену.

А потом пойти расстреливать всех и вся, хоть бы в том же «Алберт Хейне». Не получится, конечно, у меня столько патронов нет, у меня и оружия-то нет. Я безоружен. Два слова, от которых стынет кровь. Уже шестьдесят лет я разгуливаю по планете без оружия. По большей части мирных шестьдесят лет, это да, но мне вдруг становится очевидной вся абсурдность этого, как будто эти шестьдесят лет я разгуливал по планете голышом, приглашая всех встречных делать со мной что угодно. Но все, хватит! Я смогу обрести душевный покой только в том случае, если обзаведусь оружием. Достаточно будет пистолета, ну или револьвера, чем там они отличаются, видите, я совсем ничего не знаю об оружии, не говоря уж о том, как его раздобыть. Найти подозрительного вида кафе, подойти к бармену и спросить, нельзя ли… Думаю, что ничего не выйдет. Когда я работал в архиве, можно было бы попросить Де Мейстера: у него были связи, хоть мы об этом и не знали, я, во всяком случае, не знал; то есть так бы тоже ничего не получилось, да и лет уже сколько прошло, сорок лет. Если бы я тогда купил оружие, оно бы уже давно проржавело насквозь, лежа на чердаке или в кухонном ящике, все равно пришлось бы новое покупать. А взять и заказать что-нибудь с доставкой на дом – так я тоже не умею, даже если и получится, то неизвестно, в какие списки тебя занесут. Так что скоро я опять выйду на улицу голышом, как во сне, о котором утром стыдно вспомнить. Стыд! Сны для этого видеть не обязательно, достаточно сходить в «Алберт Хейн».

Вернувшись домой и разобрав покупки, я уселся в мамино электрическое кресло, которое вот уже неделю стоит посреди комнаты, как мастодонт, на том самом месте, где его поставили грузчики; место неправильное, сразу понятно, что я буду постоянно спотыкаться о шнур. Поставьте туда, пожалуйста, да, спасибо. И только сейчас я понимаю, что нужно было дать им чаевые. На обратном пути они наверняка возмущались. Хотя, может, и нет, может, они ломали голову, зачем этому дядьке старое кресло-трансформер, доставшееся ему от матери. Что ж, господа, могу рассказать: этот дядька и сам не знает зачем, сестра его от кресла отказалась, дом престарелых тоже, и, собирая вещи в палате матери, он вдруг подумал, что так будет хорошо, и в очередной раз пал жертвой своего квазибуддизма: доверяй своей интуиции, тут задействованы глубокие слои сознания, это чувство возникло не на пустом месте, кресло хочет к тебе.

И вот сижу я у себя в гостиной в массивном, уродливом до безобразия кресле-трансформере, обтянутом оранжевой и коричневой тканью, и играюсь с блоком управления. На иконках белым помечены части кресла, которые можно привести в движение соответствующей кнопкой; частей всего три, а кнопок шесть, на каждую часть кнопка «вверх» и кнопка «вниз», но все равно каждый раз, когда я нажимаю кнопку, то, что происходит, застает меня врасплох; не бывает так, чтобы то, что именно движется и куда, соответствовало моим ожиданиям. БЗЗЗТ. Хотел опустить спинку. Поднимается подставка для ног. БЗЗЗЗЗЗТ. Сиденье едет вверх и опрокидывается вперед. БЗЗЗТ. Хочу опустить сиденье, чтобы не вывалиться из кресла, но теперь опускается подставка для ног. БЗЗЗЗТ. А сейчас спинка опять отъезжает.

Двадцать лет назад я объяснял своей матери, как этим пультом управления пользоваться. Она вцеплялась в него мертвой хваткой и жала на кнопки сразу несколькими пальцами свободной руки, БЗЗЗТ, БЗЗЗЗТ, БЗЗЗТ, а кресло каждый раз делало не то, что ей хотелось, – ни в первый день, ни когда-либо потом. И я объяснял ей, и терпения моего с каждым разом становилось все меньше: смотри, тут изображено шесть маленьких кресел, и у каждой кнопки та часть кресла, которой управляет эта кнопка, выделена белым, видишь? Вот на этой картинке белая спинка, значит, что эта кнопка делает?.. Именно! А на следующий день все повторялось заново. У нее ничего не получалось, но она даже не пыталась в этом разобраться. Всю свою жизнь она на мгновение застывала, перед тем как что-то предпринять, как будто ей было страшно, как будто она боялась, что она сделает все неправильно и ее за это накажут или посмеются над ней; и если уж она решалась действовать, то второпях, не раздумывая, как будто пытаясь компенсировать упущенное время, ту долю секунды, на которую она превратилась в лед. И с креслом было то же самое: она остервенело тыкала во все кнопки подряд в надежде, что все получится само собой. Как же меня это бесило. Бог ты мой, да посмотри ты уже на значки и спокойно разберись! А теперь я сам сижу и ковыряюсь с этими кнопками. Может, как раз с этой целью высшая сила препоручила это кресло моим заботам, чтобы научить меня скромности, чтобы поставить меня на место.

Когда первое время после смерти отца она жила в отдельной квартире при доме престарелых и я еще мог выводить ее на прогулку, на обратном пути она, задолго до того, как в поле видимости появлялась ее дверь, доставала из сумки ключ и держала его перед собой как маленькое колющее оружие; как же меня это раздражало: да нам идти еще метров триста, мать, мы даже за угол еще не завернули, неужели обязательно доставать ключ прямо сейчас? А теперь я все чаще замечаю, что, возвращаясь из «Алберт Хейна», сам зажимаю ключ в руке, еще не дойдя до своей улицы, и держу его, действительно, как колющее оружие; как будто это передается по наследству. И все время эта спешка, все время стремление пропустить какие-то необходимые фазы и сразу перескочить к последнему этапу, неумение быть полностью вовлеченным в процесс. Все то, от чего я должен был отучиться на курсах медитации. Пока что кресло справляется гораздо лучше, чем все эти семинары и тренинги, вместе взятые. БЗЗЗТ. Спинка опускается вниз, смотри-ка, с первого раза правильно.

Кресло старое, неизвестно, на сколько его механики еще хватит. По идее, давно надо было купить ей более новую модель, но она в нем уже почти не сидела: все свое время она проводила в общей гостиной вместе с другими стариками, страдающими деменцией, и там у них стояли кресла-трансформеры на несколько поколений новее. Как-то несколько месяцев назад я зашел в эту гостиную и не поверил своим глазам: казалось, все они, десять старушек и один старичок, все как один слабоумные, сидят на мостике звездолета «Энтерпрайз», только без аппаратуры и экранов, одиннадцать ветхих тел в новейших мягких креслах с высокими спинками и анатомическими подушками, бесстрашно следующие в направлении, откуда еще никто не возвращался. А между креслами к тому же бесшумно скользили по полу два робота-сиделки, покрытые мехом, который можно гладить; к ним я тоже так и не привык, хотя они разъезжали там уже несколько лет. При виде них я каждый раз думал, что здесь что-то не так, что им тут не место, как будто их транспортировали сюда из будущего. Но последнее время со мной такое бывает, мне кажется, что из будущего на меня так и сыплются какие-то новые вещи, старею, не иначе; раньше в шестьдесят лет ты только начинал жить, как будто тебе сорок, но это нам тогда было сорок, а шестьдесят было им.

Пару недель назад я видел, как три старика с деменцией встали вокруг такого робота и, радостно улыбаясь, тихонько его гладили, у них в руках и силы-то почти не было, и эти дряхлые пальцы соскальзывали с меха, от этого мне почему-то стало страшно, как будто это сцена из кошмарного сна или из фильма ужасов. А тут еще эти новые кресла. Только присмотревшись получше, я понял, что они шевелятся. Сначала я подумал, что мне показалось, но нет: всех этих погружающихся в море забвения старичков кресла тихонько убаюкивали, разминали и массировали, и им это нравилось, конечно же, им было приятно, они сидели с прикрытыми глазами и получали удовольствие. Выглядело это непристойно, другого слова и не подберешь, только если отвратно; и тогда еще девяностодевятилетняя мышиная фигурка моей матери тоже сидела в таком разминающе-убаюкивающем кресле, и было похоже, что она там тихонько кончает. Нет, я не знаю, как выглядела моя мать, когда кончала, – сама мысль об этом могла бы подтолкнуть меня к поиску оружия – но она сидела с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом и наслаждалась; может, в сиденьях этих кресел были такие выступы, которые могли проникать внутрь различных отверстий в теле, и я стоял там, у входа в общую гостиную, испытывая чувство гадливости – о, вот оно, слово! – и смотрел на шеренгу новеньких кресел со старичками, пребывающими в полном упоении, и желал лишь, чтобы меня внезапно поразило слепотой прямо на месте.

Это наши новые кресла, сказала Рокси с гордостью, как будто это она их спроектировала, но нет, она не проектирует кресла, она ухаживает за стариками с деменцией. Ей двадцать с небольшим, в глазах меланхолия, а голос хриплый, как будто она тайком курит. Они уже не на кнопочном управлении, уточнила она, а на оральном. Я не понял, специально ли она допустила эту двусмысленность, и побыстрее вошел в комнату, чтобы поздороваться с матерью, прежде чем представлю уже ее в этом кресле, с ее меланхоличными глазами и таким же выражением на лице, как у моей матери.

Вот если бы дома было такое кресло, со всеми этими мягкими пульсирующими выступами и углублениями, даже представить страшно. Из него ведь вообще было бы не выбраться; мое кресло, слава богу, предыдущего поколения. БЗЗЗТ. Нет, сиденье. БЗЗЗТ! Сиденье! БЗЗЗТ! Да не вниз, а вверх! И вот я уже нажимаю двумя пальцами одновременно, еще немного – и я превращусь в свою мать, а может, уже давно превратился, просто сам пока не понял. Я и так, конечно, она, я – это моя мать и мой отец, их слегка потрясли, перемешали и перелили в стакан, и теперь жизнь по чуть-чуть отпивает от меня через трубочку. Добавить вам льда? Зонтиком украсить?

Я пытаюсь сконцентрироваться на кнопках. Подумай сначала, не торопись. Считай вдохи и выдохи. БЗЗЗТ. Нет, вверх! Чем больше я пытаюсь сосредоточиться, тем сильнее мой гнев. На кресло, на ту бабу в «Алберт Хейне», на письмо от издательши – только этого не хватало, с чего это она вдруг начала жаловаться на сюжет и все такое. Я не злюсь, я просто устал – последнее время столько всего произошло, – мне бы поспать. Когда-то я спал в этом самом кресле, я дежурил у постели матери, и мне как-то удалось выстроить спинку, сиденье и подставку для ног в одну более-менее горизонтальную линию, сейчас тоже должно получиться, хотя, может, в ту ночь я набрал какую-то тайную комбинацию кнопок; нет, не может быть, БЗЗЗЗЗЗТ, подставка, БЗЗЗТ, спинка. Смотри-ка, мы лежим, да настолько горизонтально, что даже возникает вопрос: а не опрокинусь ли я назад? Но в ту ночь, когда я у нее дежурил, этого ведь не произошло, мать тяжело дышала в своей постели, я лежал в этом кресле, почти не смыкая глаз, а сейчас, может быть, все-таки получится – нет, мне звонят. Леннокс.

Глава 2

Как будто мы только вчера разговаривали. Во всяком случае, тон у него именно такой. А вот я удивлен. Что это Леннокс, я понимаю, только когда он представляется, номер мне ничего не говорит. Зачем он звонит? Вот было бы смешно, если бы он предложил мне оружие: Леннокс, типа, читает мысли и исполняет желания, а ведь он, кстати, раньше работал с Де Мейстером, так что почему бы и нет, но в итоге он не за этим мне звонит, а чтобы рассказать, что Бонзо потерял память и надо к нему поехать и что-то сделать. Все равно совпадение, потому что Бонзо и Де Мейстер – это один и тот же человек. Потерял он память не полностью, говорит Леннокс, а только ту часть, которую мы для него придумали. Ну, то есть ты, конечно, придумал; ты нам нужен.

Бонзо, повторяю я, Бонзо? Дай-ка подумать.

Естественно, я сразу догадался, о ком он говорит, но не хочу, чтобы он это понял, я стараюсь произвести впечатление человека, живущего такой богатой и наполненной жизнью, что имена из прошлого не сразу всплывают в памяти. Не важно, поверит он или нет, я это делаю для себя самого, это мне нужно в это поверить.

Итак, поверив в это, я говорю, что не понимаю, как можно потерять часть своей памяти. Леннокс отвечает, что ему это тоже не вполне понятно, но что есть, то есть. Возможно, память устроена так, что в результате травмы один из слоев окажется стертым, а другие останутся нетронутыми. Это слова человека, начитавшегося научно-популярных книжек, но вслух я их не произношу, так как не хочу сразу же настроить Леннокса против себя, я его столько лет не слышал, да и потом: Бонзо? Травма? Какая еще травма, спрашиваю я, о чем ты? Мы пока не знаем, что именно произошло, отвечает Леннокс, но сейчас он опять тот Бонзо, каким мы его знали.

Как это, тот Бонзо, каким мы его знали, спрашиваю я, опять, что ли, трахает студенток, стоя у окна общежития?

Нет-нет, спокойно отвечает Леннокс, как будто в этом вопросе нет ничего необычного, все-таки возраст уже не тот.

И только теперь мне в голову приходит вопрос о том, откуда Леннокс знает про потерю памяти. Значит, ты все это время поддерживал контакт с Бонзо? – спрашиваю я. Или не только ты, а вы все вместе, из Конторы, или как это у вас там называется.

Я слышу, как Леннокс улыбается. Не знаю, как это возможно: слышать улыбку на том конце провода. Звучит это не менее абсурдно, чем слышать, как кто-то рядом потеет, но я явственно слышу его улыбку, как будто он сидит рядом со мной.

Он никогда не пропадал из виду полностью, отвечает Леннокс. Никто никогда полностью не теряется из виду.

Но меня-то ты потерял из виду, говорю я, мы с тобой уже почти сорок лет не пересекались. И пытаюсь при этих словах громко улыбаться, но не знаю, получилось ли, а спросить у него тоже будет странно: скажи, Леннокс, ты слышал, что я только что улыбнулся?

Ты тоже не пропадал из виду, отвечает Леннокс, не то чтобы.

Ну и как же? – спрашиваю я. Не станешь же ты мне рассказывать, что много лет живешь в соседнем доме? – и я на самом деле из своей почти горизонтальной позиции на кресле моей матери смотрю на окна напротив, но там, как всегда, задернуты шторы.

Ах, и так далее, и так далее, говорит Леннокс, и я вдруг чувствую себя счастливым, потому что помню, что раньше он так заканчивал разговор, который ему надоел. И так далее, и так далее, но при этом таким тоном, на который невозможно рассердиться. И выглядел он всегда расслабленным, Леннокс с его соломенного цвета волосами средней длины и утопленной переносицей, как у человека, который когда-то занимался боксом и схлопотал по лицу, но не стал по этому поводу париться.

Леннокс – это не настоящее имя.

Леннон? – переспросил я при нашей первой встрече. Нет, Леннокс, ответил он. Да ладно тебе, ты и в первый раз прекрасно слышал, звуки реально разные.

Этим он сразу пробудил мой интерес. Сплющенный нос не делал его похожим на интеллектуала, но, услышав, что он говорит, я сразу подумал: наконец-то хоть у кого-то в этом коллективе есть мозги.

Энни Леннокс? – спросил я. Дело было в середине восьмидесятых, «Юритмикс» выдавали хит за хитом, песни были мелодичные и запоминающиеся, но любить их было не круто. Нет, просто Леннокс. Да понятно, что тебя не зовут Энни, я имею в виду, что ты назвал себя в честь Энни Леннокс? – говоря это, я всеми силами пытался не смотреть на его нос.

Я понимаю, что ты имеешь в виду, ответил он, но нет. И он посмотрел на меня оценивающе и, кажется, признал за своего. Я даже подумал, что сейчас он положит руки мне на плечи. Не у всего есть причина, сказал он.

Ну как же, ответил я, вообще-то у всего, разве нет? Причина и следствие, все такое.

Так-то оно так, произнес Леннокс, но это только если ты отделяешь одно от другого. Если бы до этого он положил руки мне на плечи, сейчас был как раз тот момент, когда бы он их снял.

Вот как, сказал я, стоит отойти на пару шагов, чтобы видеть всю картину, и все дела; но пазл, на который мы смотрим издалека, все равно состоит из маленьких кусочков. Не знаю, откуда я это взял и был ли в этом смысл. И так далее, произнес Леннокс, уходя, и так далее, и так далее.

А вот почему сейчас, сорок лет спустя, мне это доставляет радость – не значит ли это, что то время мне нравилось, что я чувствую ностальгию? И почему я продолжаю его слушать, почему не кладу трубку, а спрашиваю, что конкретно с Бонзо и как он жил все это время? Потом Леннокс объяснит, что все из-за того, что у нас нет детей, но сейчас я пока задаю вопросы так, как будто мы все те же люди, что когда-то работали в архиве, как будто время сейчас является прямым продолжением того давнего периода, как будто само собой разумеется, что мы будем помогать Бонзо решить его проблемы с памятью.

Где он, куда нам ехать-то? – спрашиваю я, как будто уже точно еду. А почему бы и нет? Делать-то все равно нечего. Комната матери прибрана, а книжку мою издавать не собираются.

На месте разберешься, отвечает Леннокс. Я уже в деле, и все из-за этих трех слов, которые он сказал: ты нам нужен.

Глава 3

БЗЗЗЗТ. БЗЗТ. Этот звук уже поселился у меня в ушах, как будто где-то в голове миниатюрная версия моей матери пытается побороть пульт управления креслом, но почему бы и нет, что с того, что она умерла, она может быть где угодно.

Сколько же в тебе гнева, я прямо чувствую, сколько в тебе гнева.

Он прав, меня все бесит. Бесят остальные пассажиры, бесит, что жарко, бесит, что мало места. Да, да, сам знаю, коротко отвечаю я. Рубашка липнет к спине, но чтобы снять пиджак, придется сначала пробраться мимо Леннокса к проходу.

В этом-то и вопрос: знаешь ли ты сам?

Мы сидим в автобусе. С чего бы это? Я думал, что мы поедем на машине. Раньше я медитировал, сообщаю я. Дай отгадаю, говорит Леннокс, но у тебя не пошло. Автобус не рейсовый, тут одни туристы, это старая американская модель со сглаженными углами, и над основными окнами расположен ряд узких окошек, повторяющих изгиб крыши. В прошлый раз Леннокс заезжал за мной на лимузине, но это было давно; и времена, судя по всему, изменились, а вместе с ними и бюджет. На водителе темная форма и фуражка с черным блестящим козырьком. Время от времени он кидает взгляд в зеркало, лицо у него печальное, как у старой собаки, которую часто били. Остальные пассажиры – это русские, японцы и китайцы. Им летать еще можно, а вот по Европе почти все перевозки осуществляются наземным транспортом.

Мы едем на юг, не по трассам, а по узким извилистым туристическим дорогам, прямо через ЗЗС. Пассажиры вокруг нас старательно пытаются прочитать со своих экранов слова «Защищенное Зеленое Сердце» и очень веселятся. Видя, что я хочу вмешаться, Леннокс смотрит мне в глаза и предупреждающе качает головой. Наверное, нам не надо выделяться, ну, мы ни капельки и не выделяемся, единственные голландцы в этом автобусе, полном туристов. Или он так пытается меня защитить от самого себя, от той части меня, которая хочет всем угодить и уже готова учить совершенно незнакомых иностранцев правильно произносить «Защищенное Зеленое Сердце» в обмен на их быстро испаряющуюся, но тем не менее неизбежную благодарность. Мое вечно угождающее я, если я вдруг соберусь писать автобиографию, это будет название одной из глав или даже всей книги. Шучу, конечно, название-то дурацкое. Но мне это в себе не пересилить, это даже и не я сам, это беспокойная услужливость моей матери, которая каждый раз во время наших прогулок по Хёйзенскому лесу в сторону Бларикумской вересковой пустоши стремительно ныряла в кусты при приближении велосипедиста, хотя ходила уже с трудом; мы поднимались вверх по лесной дорожке под руку, шажок за шажком, но при малейшем намеке на велосипедиста она – прыг! – сигала в кусты, рискуя переломать себе кости; я уже мысленно готовился вызывать скорую прямо в лес – между этими кустами было полно незаметных при беглом взгляде ям – но куда там, представь, что будет, если человеку на велосипеде придется замедлиться, такого допустить нельзя, хоть этой проблемы и не существовало вовсе, потому что – как я не уставал ей повторять – не надо, места более чем достаточно, они и так проедут!

Но я и сам такой, только при этом я еще и злюсь, еще чуть-чуть – и я встану с места и прокричу всем этим русским и азиатам в лицо: «Защищенное Зеленое Сердце!» – а они продолжают галдеть, выдавая свои версии на весь автобус; это уже реально бесит, и я чуть ли не рад своему гневу, потому что так я хотя бы точно знаю, что больше не гонюсь за их благодарностью. Тем временем Леннокс внимательно смотрит на меня сбоку, как будто у меня где-то на теле расположен датчик, по которому он проверяет мое состояние, и кладет руку мне на плечо, чтобы не дать мне встать.

С носом ему что-то сделали. Я не видел его сорок лет, и теперь у него есть нос; я с трудом узнал его, когда он подошел ко мне сегодня утром на площади имени Йохана Кройфа[1]. Вот наш автобус, сказал он. Я сначала подумал, что он кого-то послал вместо себя, но это был он. Во всяком случае, так он сказал. Мне показалось, что я его узнал, но сейчас я уже не так уверен. Я мог бы порасспрашивать его о нашем общем прошлом в архиве, но лучше даже не начинать: вдруг он не сможет дать ни одного правильного ответа? Я беру свой планшет и фотографирую его в профиль. Первая фотография не получается, потому что он удивленно косится на меня, пытаясь понять, что это я такое делаю. Просто смотри перед собой, говорю я, все в порядке. Захочешь – удалю потом. Он смотрит перед собой, правда, приподняв брови. Не важно, раньше он тоже часто так делал. На получившейся фотографии я пальцем редактирую переносицу. Блин, говорю я, это действительно ты. Блин, повторяет Леннокс, не поздновато ли проверять?

Мы едем уже несколько часов. Я думаю о том, где сейчас Де Мейстер – Леннокс просит называть его Бонзо, – где сейчас Бонзо. У которого потеря памяти. Леннокс сказал взять чистой одежды на несколько дней, то есть за один день мы с этим заданием не справимся. Я спросил у Леннокса, не едем ли мы опять в монастырь, и он ответил: и да и нет, так что это мало что дает.

Останавливаемся у рядком стоящих мельниц, тут можно выпить кофе и сфотографироваться. Туристы пьют кофе и фотографируются. Водитель стоит руки в карманах и вглядывается куда-то вдаль, в поля. Я хочу встать рядом с ним, но Леннокс меня удерживает, опять кладет мне руку на плечо, честное слово, прямо возложение рук какое-то, ему бы заниматься божественным исцелением. Когда все нафотографировались вдоволь, мы выезжаем на шоссе и пересекаем несколько речек.

Надеюсь, мы не просидим весь день в автобусе. Надо было выйти у тех мельниц в поля, куда-нибудь все равно дойдешь, на горизонте всегда есть какой-нибудь город, где можно сесть на поезд. Вернуться домой, просто работать у себя за столом, ходить каждый день в «Алберт Хейн», дождаться, пока та женщина встанет в очередь, и вывалить свои покупки на ленту, пока она выкладывает свои. Не слушать маленького внутреннего буддиста. Разве я его еще не придушил?

Автобус сворачивает, я смотрю на указатели, судя по всему, мы едем в Мерсберген. Может быть, этот автобус будет объезжать все новые деревни, по всей стране, их становится все больше, в Маркерварде вот уже несколько лет строят копию центра Амстердама. Душевная атмосфера Брабанта. Большие экраны вдоль дороги. Карнавал двенадцать месяцев в году. Еще не доехав до границы застройки, мы застреваем в процессии, на одной из платформ которой стоит принц. Он размахивает тростью с набалдашником, платформу везет трактор, шофер одет фермером. Все участники процессии – ряженые, костюмы только что достали из шкафа, на них еще видны складки. Алааф! Алааф! кричат они, громко и требовательно, как будто разыскивают человека по имени Алаф[2]. Для пассажиров автобуса это приветствие запомнить оказывается куда проще, чем «Защищенное Зеленое Сердце». Откуда ни возьмись появляется медный оркестр, выряженные фермерами музыканты играют какую-то суматошную мелодию, а все участники процессии ее подхватывают, как будто эту песню надо поскорее допеть, пока она не взорвалась. При этом они совершают угловатые и торопливые танцевальные движения, гоп-гоп-гоп-ля-ля, все в костюмах: и фермеры там есть, и фермерши, и ковбои, и матросы, и епископы, кого только нет. Мы находимся посреди этого всего, я слышу, как люди просачиваются вдоль автобуса. Леннокс спокойно смотрит перед собой, как будто для него это обычная составляющая поездок из дома на работу, а кто его знает, мне о нем ничего не известно, я и не спрашивал у него еще ничего. Водителю удается, постоянно сигналя, пробиться к большой парковке на краю деревни, где собралось еще несколько автобусов. На выходе нам всем ставят печать на руку с номером автобуса. У нашего номер 34. Я смотрю на фиолетовые чернила и вспоминаю, как раньше такие печати ставили на концертах или школьных дискотеках. Давно это было, вообще-то, даже непонятно, как этот мир сохранился до сих пор. Да не сохранился он, и пусть эти старомодные печати не пытаются убедить меня в обратном.

Это ничего не значит, говорит Леннокс. Я смотрю на него вопросительно, он глазами показывает на печать у меня на руке. Это число, – произносит он. Наверное, решил, что я пытаюсь отыскать в нем смысл. Я думал о другом, говорю я. И хорошо, отвечает он, вот бы все так. Его голос звучит рассеянно, как будто он мысленно в другом месте; мы закидываем сумки на плечо и отходим от группы по направлению к деревне, Леннокс впереди, я сзади. Нас никто не пытается остановить, никто не кричит нам вслед и не бежит за нами.

Улицы узкие и пустынные, дома маленькие, двери выходят прямо на улицу, перед ними ни кустика, все каменное. Кажется, Леннокс знает дорогу. Издалека доносится гул праздника, то громче, то тише, как будто ребенок играется с кнопкой громкости. Свернув на одну из боковых улиц, я вдруг вижу где-то над крышами верхнюю часть медленно вращающегося колеса обозрения с маленькими силуэтами в кабинках. Леннокс достает ключ из кармана и открывает дверь. Это дверь шестидесятых годов, почти полностью изготовленная из пупырчатого матового стекла с горизонтальной прорезью для почты. Должно быть, имитация, этой деревне всего несколько лет от роду. Подожди меня снаружи, говорит Леннокс, я скоро вернусь. Он закрывает за собой дверь, и сквозь матовое стекло я вижу, как его силуэт растворяется в глубине дома. Я ставлю сумку на узкий тротуар и усаживаюсь на карниз окна гостиной. Сидеть совсем неудобно, но все лучше, чем стоять. Занавески за моей спиной задернуты. Чуть слышно доносятся звуки медного оркестра и радостные крики. В домах напротив никакого движения. Все на работе: тут живут люди, участвующие в карнавале сорок часов в неделю. Как-то я читал интервью с одной из жительниц – она утверждала, что для нее это в некотором роде фитнес. Мимо проходят несколько туристов, уставившись в свои экраны. Когда они сворачивают на другую улицу, я тоже достаю планшет. Сообщение от издательши: она хотела бы услышать мою реакцию, потому что так и не получила от меня ответа. Существует ведь много других вариантов, и они во мне не сомневаются. Неозвученный вопрос при этом: ты же не сердишься? Мы поколение инфантилов: сами сначала отвергаем человека, а потом больше всего беспокоимся о том, как бы он не отверг нас.

Я не отвечаю. Вокруг никакого движения, но вдруг за домами на противоположной стороне улицы что-то длинное проносится в воздухе и сразу же исчезает, что-то невозможное, и, когда оно появляется снова, я вижу, что это: летающая с бешеной скоростью по кругу огроменная металлическая жердь, такая стальная лапа с двумя сиденьями на конце, где сидят размахивающие руками фигурки, через секунду их уже не видно, но они возвращаются опять и опять, в характерном ритме, крича и размахивая руками; каждый раз, поднимаясь над домами, они кричат, это такой тонкий высокий вопль, он все еще летит ко мне, когда они уже исчезают за крышами. Чем чаще они появляются в поле зрения, тем больше мне начинает казаться, что своими криками и жестикуляцией они пытаются привлечь мое внимание, что они хотят, чтобы я что-то для них сделал. А я не могу ничего для них сделать, я не могу их освободить, да и по всей длине этой железной дуры весело поблескивают разноцветные огоньки, то есть задумано все это для увеселения. Но они все кричат и кричат, сейчас уже кажется, что с каждым кругом они протяжно зовут меня по имени, как будто они не только видят, что я здесь сижу, на подоконнике, но и знают, кто я, с каждым разом мое имя звучит все более четко и требовательно, и я чувствую радость, когда Леннокс подъезжает на машине и через опущенное стекло в дверце кричит мне: садись! Пока я там ждал, мне и в голову не приходило, что Леннокс появится откуда-то, кроме как из двери дома, за которой исчез, но удивление быстро уступает место облегчению, и, ни о чем не спрашивая, я обхожу машину и сажусь внутрь.

Глава 4

Вот садишься ты такой без всяких раздумий в машину – ну, машина и машина, ты садишься, пристегиваешься и мельком отмечаешь про себя какие-то детали, нет ли мусора на полу, удобно ли сидеть, но ты не приглядываешься специально, можешь при этом продолжать разговаривать, что-то происходящее на улице может отвлечь твое внимание, и ты садишься в машину совершенно беззаботно, не задумываясь о том, что эта машина на ближайшее время станет твоим пристанищем, что в этой машине ты безвылазно проведешь несколько дней и они покажутся тебе неделями; машина станет твоей второй кожей, она будет совсем другой машиной, нежели той, в которую ты садился, в ту машину ты уже никогда не сядешь, так же как уже не получится жить в том же самом доме, на просмотр которого ты ходил еще до того, как подписал контракт. Хотя, если задуматься, я в нее только что сел и еще не знаю, что мне предстоит провести в ней несколько дней. Я даже не сразу замечаю, что эта машина с бензиновым двигателем; всю жизнь я только на таких и ездил, для меня это самые обычные машины, но получается, что у Леннокса есть специальное разрешение – а может, и нет, я до сих пор не узнал, где он работает и что мы собираемся делать с памятью Бонзо, сейчас мы просто едем по Мерсбергену, и ему, во всяком случае, удается не наталкиваться на карнавальные шествия. Вымощенные булыжником улицы пестрят яркими полосками, разбросанными без какого-либо порядка, может быть, это такое длинное закодированное сообщение, расписанное по всем улицам деревни, и в нем зашифрована суть нашей миссии, и именно за этим мы сюда, в Мерсберген, и приехали, – но нет, это конфетти, я оглядываюсь, ожидая увидеть, как они взметаются в нашей аэродинамической тени, однако они остаются на месте, как будто их наклеили на булыжники. Я поднимаю взгляд поверх домов, но железная лапа тоже исчезла, и мне кажется, что надо помахать ей в ответ на прощание.

Как у тебя дела, спрашивает Леннокс. Хорошо, говорю я. Он криво усмехается, но не неприятно. Мы не виделись столько лет, а ухмылка все та же. Если бы у тебя все было хорошо, ты бы со мной не поехал, сказал он. С чего бы, что за бред, ты ведь меня сам попросил, про Бонзо начал рассказывать? Судя по всему, никаких срочных обязательств у тебя нет, ежедневник пустой, взял и поехал, может, тебе так и лучше, может, ты убегаешь от чего-то или от кого-то? Да нет. Хотя да, от кресла матери, от издательши, от той женщины в «Алберт Хейне». Но я молчу. Потому что это неправда. Все, что я себе в конце концов позволил, – это положил на ленту разделитель чуть громче, чем нужно. Кажется, это было так давно, а ведь мы только начали.

Дела отлично, говорю я, можешь не беспокоиться.

Постарели мы только, да? – восклицает Леннокс. Тут он прав, мы постарели, а особенно он, потому что я его сорок лет не видел, а за своим старением каждый день наблюдал в зеркале понемногу. Волосы у него поседели и истончились, кожа на подбородке обвисла, он похож на человека, которого искусственно состарили для последней части фильма, то ли гримом, то ли на компьютере. Вот, смотри! Он снимает руку с руля и протягивает в мою сторону, расставив пальцы.

Не трясется, говорю я.

Чего? Я про пятна на руках, взгляни!

Кисти у него действительно в коричневых пятнах.

Я пошел к врачу, думал, это рак кожи. А он мне: что вы, это возрастное.

Он кладет руку обратно на руль и смеется, как будто это смешно. Возрастные пятна! И сила уже не та. Помнишь, как раньше мы целыми днями таскали коробки в архиве? Сейчас-то уже так не получится.

Скажешь тоже, целыми днями. В шахматы еще играли в коридорах, на бывших полицейских ходили смотреть.

Да-да, говорит Леннокс. Но в перерывах нормально так горбатились. А с Йоханом, помнишь, когда за архивами ездили? Туда-сюда по лестнице. Даже представить страшно. Но этого больше и не требуется, слава богу. А ты как? Тоже старый и больной?

Да ничего вроде, говорю я, только иногда в голове какое-то жужжание. Может, от усталости, а может, внутреннее эхо от шороха шин. Не привык я так долго куда-то ехать.

Внутреннее эхо от шороха шин, повторяет Леннокс как под диктовку. Красиво сказано, сразу видно, что ты писатель. Это называется тиннитус. Возрастное.

Нет, говорю я, это как будто жучок в голове, пожужжит и перестанет. Если это и тиннитус, то он ищет место, где бы устроиться.

Я мог бы сказать, что у меня в голове расположилась моя мать в своем кресле, но сравнение с жучком мне больше нравится, так хотя бы объяснять ничего не придется.

Тиннитус ищет место, где бы устроиться, диктует Леннокс, опять поэтическая находка. И как это звучит?

Ну, просто, как я сказал, как жучок. БЗЗЗЗЗЗЗТ, БЗЗЗЗТ, БЗЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗЗЗЗЗТ, БЗТ.

Так ведь это Йохан! – восклицает Леннокс. Это Йохан разъезжает у тебя в голове на своей коляске.

Видать, так оно и есть, соглашаюсь я.

Йохан… – говорит Леннокс. Йохан… Он как будто изо всех сил пытается представить его в инвалидной коляске с электроприводом. Именно такой звук был, да? И смотрит вперед, положив руки на руль и задумчиво кивая.

А ведь ты был прав, произносит он через несколько минут молчания.

Что? Когда?

Когда мы с тобой познакомились в архиве и я представился. Тебе послышалось Леннон. Во всяком случае, ты переспросил: Леннон? Ты был прав, это от Леннона. Леннон с иксом на конце. Никак не связано с Энни Леннокс.

Понятно, Леннон с иксом на конце.

Да, говорит он, для пущей загадочности. Изюминки. Остроты. Я когда-то фанател от «Битлов».

Я тоже.

Знаю, произносит Леннокс, мы раньше часто об этом говорили.

Разве? Вообще не помню.

Нет, правда, если я говорю, значит, так оно и есть. Мы с тобой раньше подробно обсуждали «Битлз», и в том числе что мы оба чуть-чуть недотягивали по возрасту. У тебя была старшая сестра, а у меня – старший брат. Я даже помню, где ты был, когда узнал, что Леннон убит. Это было утром, ты еще не встал, и к тебе в комнату зашла мама и сказала, что застрелили кого-то из «Битлз», по радио передавали, только она не уверена, что правильно запомнила имя: Леннен? У тебя тогда на стене висело четыре фотографии из «Белого альбома», и она безошибочно показала: вот этот! Ты не переставал удивляться, что она вот так сразу его опознала.

Леннокс смотрит на меня, потом опять переводит взгляд на дорогу и усмехается. Он запомнил все, что я ему рассказывал давным-давно. Что-то в этом не то. Он всегда и во всем был выше меня. И в шахматах всегда побеждал.

Едем дальше, я вспоминаю, как мама зашла ко мне в комнату; я тогда был без работы, школу бросил, не доучившись, вот и спал до полудня. За пару месяцев до этого она тоже заходила ко мне. Ты что, голышом спишь? – прошипела она тогда, как будто я совершил страшное преступление, которое надо во что бы то ни стало скрыть от властей. А может, в этом была еще и зависть, что я начинаю то, с чем она давно попрощалась. Через месяц я переехал в Амстердам, сестра училась там в университете; один из ее знакомых оставил мне квартиру в сквоте в районе Ост. Оттуда я так никуда больше и не перебирался. В смысле, из Амстера; в сквоте я прожил всего полгода.

Ты что, все забыл? – спрашивает Леннокс, думая, наверное, что видит все по моему лицу. Нет, я не помню только, как тебе об этом рассказывал.

Глава 5

День клонится к вечеру, за спиной уже несколько часов езды по шоссе. Что слева, что справа поля, предприятия, съезды на другие шоссе, с виадуками и развязками. Небо затянуто тучами, все вокруг серое. Приближаемся к границе. Государственная граница – звучит так несовременно, казалось бы, все границы уже должны были перейти в цифру, да и мы сами тоже; хотя кто знает, такие слухи уже ходят. И одновременно с этим границы должны стать важнее, чем несколько десятилетий до этого, и что группы патриотов должны их если и не защищать, то хотя бы охранять, потому что разваливается все, – короче, ожидать можно чего угодно, но пока все выглядит так, как будто мы просто проедем ее, и все, если только за последние несколько часов не произошло что-нибудь, о чем я еще не знаю. Радио молчит, навигатором Леннокс не пользуется, судя по всему, он знает, куда ехать. Выключить планшет? – предлагаю я. А что? – спрашивает Леннокс. Ну, не знаю, я подумал, может, мы на секретном задании? Да уж, звучит по-дурацки, мне сразу же становится стыдно, но, с другой стороны, а как это еще назвать, вот едут куда-то двое шестидесятилетних мужчин, понятно, что не на увеселительную прогулку. Можешь ничего не выключать, говорит Леннокс. Как будто он врач, который видит все насквозь. Значит, нас смогут выследить, замечаю я. Кто? – спрашивает Леннокс. Кто угодно, отвечаю я, у кого доступ есть… Я и сам не знаю, может, доступ есть у самого Леннокса, мне-то откуда знать, я умею только книги писать, да и то не совсем понимаю, как это происходит. Расскажи мне, я до сих пор не знаю, чем мы сейчас занимаемся. Скоро остановимся поужинать, говорит Леннокс, вот тогда и расскажу.

Справа от нас проезжает колонна беспилотных фур. С расстоянием в полметра, надеюсь, у них там что-нибудь случится впереди, чтобы они затормозили все одновременно, я такое только в роликах видел. В паре грузовиков в кабине кто-то есть, остальные водители, наверное, дрыхнут. Казалось бы, на нас должна обрушиться «стена звука» (меня запрограммировали еще в старом мире), но фуры электрические. Скоро закроется последняя школа вождения. Слово «автомобиль» и так всегда значило «самодвижущийся», так что можно сказать, что машины наконец достигли вершины эволюции, долгий век человека за рулем был всего лишь переходной фазой, эпохой несовершенства.

Расскажи что-нибудь, говорит Леннокс.

Чего?

Ты же писатель? Мастер бессюжетного триллера.

И это знает. Хотя это как раз узнать несложно: я пишу без псевдонима.

Мастер бессюжетного триллера, произносит Леннокс уже тише, задумчиво и в то же время с нажимом, как будто мы играем на сцене и он повторяет свою реплику, чтобы напомнить, что сейчас должна идти моя часть текста.

Этот эпитет я не сам себе придумал, говорю я.

Понятно, так и должно быть, отвечает Леннокс, как будто разбирается в этом лучше всех.

Ты не сердишься? – спрашиваю я.

А на что мне сердиться?

Ну, если уж ты знаешь, о чем я пишу, то, наверное, и знаешь, как зовут детектива. Не сердишься, что я взял твое имя?

Леннокс? – спрашивает он. Да зачем же? Может, это как раз дань уважения. Я ж твоих нетленок не читал, читал бы – может, как-то по-другому бы относился. Он на секунду поворачивается ко мне. Леннокс с носом боксера, произносит он, улыбаясь в сторону лобового стекла. Леннокс с носом боксера.

Мне показалось, что это придаст ему суровости, говорю я.

Естественно, соглашается Леннокс. Естественно. Вот только такого сурового носа у него больше нет, верно?

Мы проезжаем мимо промзон, с обеих сторон вдоль дороги стоят складские помещения с металлическими стенами без окон, нигде ничего не происходит, только иногда высоко над пустыми парковками горит фонарь. Бетонные лапы развязок, широкие перекрестки со светофорами, шоссе сужается до двух полос, по бокам вырастают из земли многоэтажные панельки, фасады цвета охры с прямоугольными глазницами окон, за которыми не горит свет. Под некоторыми из окон натянуты веревки, на них сушится посеревшее белье. Небо затянуто, так что кажется, что уже поздно и наступили сумерки. Вдруг откуда-то появляется много людей, город не может справиться с наплывом транспорта, мы еле тащимся, а большую часть времени и вовсе стоим на месте, беспилотных фур нигде не видно, наверное, свернули куда-то.

Леннокс барабанит пальцами по рулю. За окнами многоэтажек то тут, то там зажигается свет, как будто в театр пришли зрители и декорации оживают. То ли на шестом, то ли на седьмом этаже какая-то женщина снимает с веревки белье, рядом с ней стоит ребенок и смотрит на улицу, налево, направо и еще раз налево, как будто в первый раз видит этот пейзаж и удивляется ему. Я оглядываюсь проверить, остается ли свет включенным после того, как мы проехали мимо. Чего смотришь? – спрашивает Леннокс. Я молчу. Метр за метром мы продвигаемся вглубь города. Вдруг опять ускоряемся, дорога переходит в четырехполосную, начинает петлять длинными плавными поворотами; вдалеке стоят серые небоскребы, верхушки которых растворяются в низкой облачности; и вдруг эта панорама исчезает, словно ее вовсе не бывало, и мы опять едем по узким улочкам, вдоль невысоких жилых комплексов и деревьев, роняющих на тротуар свои медные листья. В маленьких магазинчиках на освещенных окнах висят наклейки и плакаты, мы проезжаем мимо школы с оградой из квадратных каменных колонн и черных металлических прутьев, мимо площади с неработающим фонтаном, а потом опять останавливаемся, потому что все стоит. По тротуару, шурша сухими листьями, идут школьницы, кто-то поодиночке, кто-то по три в ряд, занимая всю ширину тротуара, с распущенными волосами. На всех одинаковая школьная форма: зеленые пиджаки, белые рубашки, блестящие черные туфли, вечно спущенные серые гольфы. Они смотрят на экраны и показывают их друг другу, те, кто по одной, идут медленнее, и их обгоняют, но и самым быстрым тройкам приходится время от времени останавливаться, чтобы подтянуть гольф или подождать отставший рюкзак. Вперед себя смотри, говорит Леннокс, ты для них слишком старый. И начинает перечислять знакомые названия, во всяком случае, мне знакома концепция – это придуманные названия вперемешку с настоящими порноклипами, где актрисы одеты как школьницы. Волосы у них обычно заплетены в косички, чтобы моложе выглядеть, но это им не помогает, а лишь придает неестественности, особенно если они еще и веснушек себе подрисуют на щеках и на носу.

Девочки, поток которых все не прекращается (судя по всему, где-то недалеко только что закончились уроки в большой школе для девочек), косичек не носят, они и так молодые, им не хочется выглядеть моложе, они просто возмутительно молоды, и Леннокс прав, но смотрю я не на них, а на их рюкзаки. Они у них все разных цветов, но одной и той же модели, из мягкого и нежного материала, с двумя крючками, за которые их можно повесить на плечи, – сами крючки тоже мягкие, они наполнены и обтянуты той же тканью, из который сшиты сами рюкзаки, но при этом, кажется, укреплены стальной проволокой и заканчиваются тупым металлическим наконечником черного цвета. Эти рюкзаки умеют ползать: если поставить их на землю, они будут ползти за тобой, подтягивая себя за эти крючки, сначала один, потом другой. Большую скорость развить они не могут: девочки замедляются, чтобы расстояние между ними и рюкзаками не слишком увеличивалось; я не в курсе, узнают ли рюкзаки свою хозяйку, или передвигаются просто так, на авось. Каждый раз, когда крюк медленно выдвигается вперед, ткань, которой он обшит, натягивается, а когда крюк вбирается назад, появляются складки; так они и ползут, подобно слепым черепахам, подобно упавшим с дерева ленивцам с парализованными задними лапами. Посмотри, какие рюкзаки, говорю я, и Леннокс поддакивает, не посмотрев, как будто тыщу раз такое видел и мысленно находится в будущем, о котором я могу только догадываться.

Глава 6

Опускается вечер, мы уже добрались до центра, не делового, а старого центра города, где есть гостиницы, рестораны и площади. Идем к отелю, который выбрал Леннокс. Машину он оставил в подземном гараже; я видел, как она опускается в стеклянном лифте, и представил себе огромную трассу, где пацаны с кодами доступа к каждой машине каждую ночь устраивают гонки.

На улице много народу, в воздухе висит какая-то взвесь – мелкие частицы чего-то, что невидимо для глаз, но при этом все-таки как-то проявляется. Может, у меня что-то с глазами, но, может, это такой побочный эффект, следствие какого-то другого, необратимого, но не слишком важного события, потому что не очень важны мы сами. Я еще успел застать постмодернизм (постмодернистские здания нынче защищены законом об охране памятников, как недавно писали в газете), и живем мы сейчас в поствремя, пост что-то там, например, постгуманное, причем слово «гуманный» можно рассматривать в любом значении; антропоцен закончился сразу же, как его открыли, и даже не то чтобы закончился, а был преодолен. Еще немного – и рюкзаки сами будут ползать в школу, а девочкам можно будет оставаться дома. И да, когда я говорил, что о постмодернистских зданиях писали в газете, я имел в виду не газету, конечно, а сообщение на экране, газеты сейчас бывают только «ностальжи», настоящие газеты превратились в названия на экране, названия маленькие и невзрачные; неудивительно, что они так измельчали: когда они поняли, что не могут угнаться за скоростью информационных потоков, то пустили всю свою пробивную самоуверенность, с которой раньше объясняли, как устроен мир, на рекомендации, какие книги ты должен прочитать, какие фильмы отсмотреть, за какими сериалами следить, в каких ресторанах побывать, какие попробовать вина, какие посетить города, какую носить одежду, какие положить полы, какие совершить путешествия – как будто кто-то кричит приказы тебе на ухо, этакий строгий всезнайка и канючащий малыш в одном лице, сражающийся с миром за остатки былой зоны влияния.

Газеты «ностальжи» я иногда читаю, перелистываю их, шурша бумажными листами; приятно держать в руках то, что не меняется ежесекундно, то, что остается тем же, что ты покупал, настоящую газету, настоящую книгу, но в какой-то момент вещей не останется, будут одни лишь пиксели. Я буду скучать по вещам, потому что я сам вещь. В «Кофе Хабе» на Рейнстрат есть газетомат, достаточно вбить любую дату из второй половины двадцатого века – и через десять секунд из щели выкатится газета за тот день, на еще не пожелтевшей, но уже начинающей желтеть бумаге и формата, который сейчас кажется смехотворно большим, но тогда воспринимался совершенно нормальным. Заказываешь кофе, садишься, раскрываешь газету, – и на глазах у тебя выступают слезы. Как раз вчера я прочитал такую, перед тем как идти в «Альберт Хейн», где я почти устроил скандал именно потому, может быть, что только что прочитал эту газету. Не помню, какую я ввел дату, мне пришлось вводить ее заново (выбранная вами дата приходится на воскресенье, сообщила мне газетомашина после первого раза, введите другую дату), но обычно я выбираю восьмидесятые и девяностые годы, когда у меня было много времени, чтобы читать газеты. И вот раскрываешь ее – видишь нереально устаревшую верстку и колонки давно почивших колумнистов, которых все тогда считали страшно умными, – и которые сами себя тоже считали страшно умными, – а почему бы и нет, если все тебя считают таким умным, не пойдешь же ты доказывать всем, что в тебе нет ничего такого уж особенного? – и все эти новости, которые сейчас уже давно не новости, но о которых тогда еще не знали, чем все это закончится, да и сейчас мы по большей части этого не знаем, потому что не знаем, кто эти люди и где находятся эти страны, а рекламные объявления, особенно они, реклама одежды, и автомобилей, и телевизоров, все умерли и все сломалось и испортилось, а если где и существует, то никто не знает, как это чинить, и это не страшно, но от самого факта того, что когда-то все это существовало, иногда сжимается горло. А объявления о кончине, как будто эти люди еще вчера были живы, а рецензии на книги, авторы которых рассчитывали на переиздание, весь этот мир когда-то еще принадлежал нам, но его больше нет, даже этих забытых писателей хочется прижать к груди, вместе с колумнистами, одеждой, автомобилями, телевизорами и усопшими. А что пришло на их место? Нечто, что принадлежит не нам, но другим. Повсюду можно увидеть людей за пятьдесят, со слезами на глазах читающих на террасах старые газеты, часто кто-нибудь уже через несколько минут в гневе комкает и отшвыривает газету, ну да, себя я тоже заставал за этим занятием, я и сам так делал, взять хотя бы вчера, потому что все это мне слишком живо напомнило часы, которые я провел в газетном фонде архива после того, как Команда «А» развалилась, ностальгия получилась двойной, ностальгия в квадрате, и в тот момент это было невыносимо. Как и в любой другой момент. И я ногой отбросил скомканную газету, и пошел в «Альберт Хейн», и чуть не устроил скандал, и с покупками в пакете отправился домой, и пришел домой, и разобрал покупки, и сел в кресло своей матери, БЗЗЗТ, БЗЗТ, БЗТ, БЗЗЗЗТ. А потом позвонил Леннокс, и вот сейчас я с ним еду, вроде в монастырь, а вроде и нет. Сейчас мы, кажется, восстановили все события, или я опять что-то забыл?

Глава 7

Я отвлекся и не заметил, как и куда, но мы пришли, Леннокс толкает стеклянную дверь, мы в гостинице, где, наверное, и переночуем. За стойкой регистрации темно, как будто где-то перегорела лампочка. – Настоящее имя писать? – спрашиваю я перед тем, как вводить данные на грудиатуре робота-регистратора. Ну да, отвечает Леннокс, если только ты не хочешь побыть кем-то другим, но сейчас, наверное, уже поздно. Поздно? Да, сколько тебе сейчас, шестьдесят? А, вот ты о чем. Робот-регистратор улыбается, каждые несколько секунд он натягивает приветливую гримасу, выражающую терпеливую иронию, но это моя собственная интерпретация, это ведь всего лишь прибор, давайте не будем об этом забывать. А что наверняка, так это что он, как пить дать, ведет запись всего, что происходит вокруг, включая мой вопрос, писать ли настоящее имя, так что теперь уже точно нет смысла придумывать новое. Я набираю свое имя. Я уже не в первый раз заселяюсь в гостиницу при помощи такого робота и знаю, что это прибор, но все равно процесс введения моих данных у него на груди остается на удивление интимным. Было бы неплохо, если бы при нажатии определенного сочетания клавиш робот издавал легкий вздох наслаждения, но это слишком фривольно, времена сейчас не те, может оказаться, что это подпадает под понятие харассмента, и в случае безответственного использования подобных комбинаций тебя арестуют. Спасибо, говорит робот. Называет меня по имени, которое я только что впечатал и которое и есть мое имя, вот ваша ключ-карта. Он протягивает мне свою бледную руку, как будто просит милостыню, из щели в запястье выдвигается карточка и падает ему в ладонь. Щель выглядит какой-то несчастной, как будто это незажившая рана от попытки самоубийства – как будто роботов уже сейчас не устраивает этот мир, ведь такая щель есть у каждого из них. Мне всегда хотелось сказать одному из них, что резать нужно вдоль, а не поперек, так кровь вытекает быстрее, но я молчу: легко может оказаться, что они ответят, что у них нет крови, этим нейтральным тоном, за которым скрывается бездна жестоких насмешек и желчного сарказма, а то еще могут попросить меня закатать рукав, сказав: да, спасибо, а теперь второй, и, склонив задумчиво голову, покивают, как будто так они и думали; с ними не поймешь, сколько всего они о тебе знают, после того как ты ввел свое имя. Единственное, на что можно надеяться, так это что им пофиг, а если нет, то всегда можно что-то придумать; я как-то работал в кафе, так сколько раз там в раковине лежало битое стекло, – но чем это я занят, мысленной защитой от прибора?

Пожалуйста, возьмите карту, говорит робот, пожалуйста, возьмите карту. Звучит настойчиво, как будто у него сейчас сведет руку. Я беру карточку. Вот сейчас бы ему надо было облегченно вздохнуть, но они так не запрограммированы, повторюсь еще раз: в принципе, это простые аппараты, а насмешка и сарказм только у меня в голове.

Через полчаса мы сидим в ресторане, который выбрал Леннокс. Это маленький итальянский ресторан, скатерти на столах, как и полагается, в красно-белую клетку, но они из клеенки. Не все столы заняты, через несколько столиков от нас сидит молодая семья, во всяком случае, я вижу мужчину, женщину и мальчика лет четырех, может быть, конечно, и по-другому: мальчик пригласил свою няню с бойфрендом в ресторан на пиццу и бокал красного вина, но будем все же пока исходить из того, что это семья. И после того как им принесли еду (и верно, пиццу), они складывают руки у груди и молятся, не только взрослые, но и мальчик, очень проникновенно, как умеют только дети, потому что иначе они не умеют. Пока верят, во всяком случае, но кто слышал о разуверившихся четырехлетках, они еще слишком маленькие, со мной это случилось намного позже. Они серьезно относятся к делу, их молитва длится дольше, чем господи-благослови-эту-трапезу-аминь, чего можно было бы ожидать от верующих, ужинающих не дома; и как же все-таки странно видеть людей, которые верят в то, от чего ты отказался кучу лет назад. Что с ними не так, они что, еще не слышали великую новость? Мне интересно, какую молитву они произносят – Где многим горек хлеб, Господь, там Ты кормишь нас досыта, – но эта молитва устарела уже тогда, когда ее произносил отец, к тому же вряд ли это наши соотечественники. Отец всегда молился вслух, до и после еды, а потом перестал. Почему – я так никогда и не узнал; может, он решил, что мы с сестрой уже слишком большие и что больше не надо нас учить, как это делается; и с тех пор мы молились в тишине, мать не стала брать эту обязанность на себя, она, конечно же, считала, что не сможет, она считала про себя, что ничего не может; а так от нее ничего и не требовалось, и никто ее не оценивал, она даже обходилась без списков покупок, чтобы никто не смеялся над ее почерком. Она полагала, что у других все получается лучше, и думала так не на пустом месте – за несколько лет до того, как у нее началась деменция, она рассказала, что ей ответила подруга на новость о том, что она обручилась с человеком, который потом станет моим отцом: ты за него выходишь? Эти его саркастические замечания… я бы не выдержала.

Семья закончила молиться, отец, мать и сын посмотрели друг на друга, как бы желая убедиться, что все на месте; и это мне тоже знакомо, очень-очень, этот непременный послемолитвенный взгляд, и, видя его, я понимаю, что он связан со стыдом, что важно не посмотреть, не убежал ли кто, а взгляд этот как бы упрашивает: ты ведь тоже сидел с закрытыми глазами, ты ведь не видел, как я молился? Кажется, это хорошие люди, я бы хотел подойти к ним и тихо объяснить им, что пора уже прекратить, хватит с них этой веры, этого Бога, что так будет лучше для всех и особенно для ребенка. Честно, отходите от этого, заканчивайте уже, я тоже не всеведущ, но если Бог и существует, то он родился из сбившихся в сгусток обрывков мыслей, которые принадлежали людям, жившим задолго до нас, и, может быть, наши мысли из этого сгустка пора уже вытащить, чтобы сгусток стал поменьше. Но зачем к ним приставать? Когда у тебя есть Бог, с жизнью можно справиться, как бы абсурдно это ни выглядело, потому что живешь ты тогда в другом, стабильном мире. И, наблюдая за тем, как они разрезают пиццу (мужчина помогает мальчику и перебрасывает половину его пиццы на свою тарелку), я чувствую удивительное умиротворение. Во мне что-то появилось, а вернее, что-то исчезло: ушел гнев, я больше не злюсь. Когда я дома, подводное течение постоянного раздражения всегда со мной, а сейчас оно пропало, будто привязано к определенному месту. Гнев уступил место легкому нервному возбуждению, в котором нет ничего неприятного, оно скорее почти что успокаивает, потому что это возбуждение от перемены мест. Куда мы едем, что именно произошло с Бонзо? Эти вопросы не приносят беспокойства, потому что я не один. Большую часть жизни я все делал один, а так не должно быть, не для этого мы живем на земле. Думаю, пока лучше ничего не спрашивать у Леннокса, пусть все будет как есть, потом узнаю.

Хочешь спросить, чем мы занимаемся, да? – говорит Леннокс. У тебя все на лице написано. Ну что ж, расскажу тебе, чем мы занимаемся: в данный момент мы сидим друг напротив друга в ресторанчике, надеюсь, тут не слишком дорого, если честно, я не посмотрел на цены, когда делал заказ.

Я даже и не заметил, что он уже сделал заказ, но, действительно, вот еду уже несут, перед нами расставляют тарелки, и я уже ничего не спрашиваю, а начинаю есть.

Глава 8

Веди меня – вот какое послание исходит от меня в мир. Поэтому и не спрашиваю о деталях поездки, поэтому не удивляюсь, что Леннокс заказал еду на нас обоих, – хотя нет, этому удивляюсь. Он заказал нам одно и то же, равиоли и салат, может быть, ему нравится симметрия во всем; раньше я этого не замечал, но люди же меняются. Веди меня и заказывай за меня. Мне стыдно, но это нестрашно, к стыду я привык. Я знаю свое место, представить только, если бы я взял с собой Леннокса, не рассказав ему подробно, куда мы едем и что мы будем делать, когда наконец доедем, – это просто невозможно. Так что давайте придерживаться достоверного сценария: я сижу напротив Леннокса за ужином в итальянском ресторане и Леннокс главный. Расположились мы у окна, и, подняв голову, я вижу узкую темную улицу, едва освещенную несколькими старомодными фонарями.

Один из домов на той стороне улицы выкрашен зеленой флуоресцентной краской, от него исходит красивое теплое свечение, как от ручки настройки у старинных ламповых радиоприемников. Вообще-то, мне достаточно просто смотреть. Ведите меня куда угодно, главное, чтобы мне можно было все рассматривать, хочется сказать это кому-нибудь, но никого нет. Ну, есть эти поедающие пиццу христиане, но с ними я не знаком, и есть еще Леннокс, но его я сорок лет не видел, а с этим новым носом он все-таки как будто не совсем он. Мне не хватает Коленбрандера – это я знаю наверняка – но к нему уже не попасть. Лет через пять после того, как я в последний раз сидел у него в кабинете лицом к лицу, я увидел в газете объявление о его смерти, сейчас уже почти тридцать лет прошло. Он не был всемогущим Господом, но ошибочно считать, что нам нужен всемогущий Господь, чтобы прощать наши грехи, нам нужен бог, который бы был на нашей стороне и просто разгонял наши грехи руками, маленький такой бог, да просто человек, и им-то и был Коленбрандер. Хочу, чтобы он жил в этом светящемся зеленом доме через дорогу, а я бы встал, перешел улицу и позвонил в дверь, а он бы открыл, а лучше даже не он сам, и я бы прошел в гостиную, большую, просторную и освещенную двумя красивыми напольными лампами в правильных местах, Коленбрандер бы сложил газету или закрыл журнал, встал и пожал мне руку и спросил бы, как у меня дела; всеведущим ему быть не обязательно, об этом я только что говорил, не нужно этого всего, главное, чтобы он был на моей стороне, не заставляя меня, чтобы я был на его стороне: эта постоянная потребность в пропорциональности, в том, чтобы идти друг другу навстречу, этого тоже не нужно; если хочешь, чтобы тебя вели, самому вести не надо, никто не попросит этого от тебя. Может, Леннокс – это бог, на милость которого я сдался? А как же тогда Бонзо? Не надо о нем забывать; как только я спрошу, чем мы занимаемся, речь пойдет о Бонзо, который до того, как стать Бонзо, был Де Мейстером. Де Мейстер был нашим общим богом, он всем показал, как надо, когда, стоя перед окном общежития, схватил за бедра Е5.

К счастью, сам я ни для кого не являюсь богом, я стою на мягком ковре в гостиной светящегося мягко-зеленым светом дома и пожимаю плечами на вопрос Коленбрандера о том, как дела. Да какие там дела, значит этот жест. Ты, кстати, разве не умер, я видел некролог. Да, улыбается он; на нем тонкий свитер с V-образным вырезом, дорогой, наверное, цвета светлой охры, ему с его темной кожей очень идет. Да, я тогда действительно умер. Но через три дня воскрес, смеюсь я, и он кротко улыбается, его курчавые волосы слегка подернулись сединой, но в целом он почти не постарел и до сих пор похож на Ханса Фаверея[3]. Когда-то он мне рассказывал, что знаком с его творчеством. Как же мы вышли на эту тему? Ведь точно не потому, что я заметил, что он похож на Ханса Фаверея. Мы не разговаривали друг с другом как равные: у меня были грехи, а ему полагалось их разгонять; может быть, он спросил о том, какие книги я недавно читал, а у меня как раз был период Фаверея. Коленбрандер любил задавать такие вопросы, напоследок у нас оставалось не так много безотлагательных тем для обсуждения, он был на моей стороне, и этого было достаточно, в какой-то момент все прекратилось, жалко, но только когда я увидел то объявление в газете, я подумал: больше я к нему не попаду. Он до сих пор смотрит на меня с улыбкой, благожелательно, но оценивающе – от этого им не отучиться, этим психотерапевтам, – и тут входит его друг с бутылкой и бокалами. Какой у вас красивый дом, говорю я, столько места, и все очень сбалансированно. Да, отвечает его друг, именно к балансу мы и стремимся. Я хочу спросить о том, как он это делает, как достичь баланса, но Леннокс заказал нам десерт, шарик мороженого со взбитыми сливками и вишенкой, и кофе. Оказывается, он все это время говорил, только что объяснил, что происходит и что мы будем делать. Я пытаюсь прокрутить его в своей памяти немного назад и задать парочку квазибеспечных вопросов, чтобы понять, что он рассказал. Бонзо потерял память, ту самую часть, которую мы для него сочинили. Ту часть, которую сочинил ты, говорит Леннокс, почти что кланяясь, как будто хочет воздать мне по заслугам. И вот ее-то он и потерял, говорю я, все, что мне пришло в голову. Да, соглашается Леннокс. Отлично, произношу я про себя, и задумываюсь, откуда происходит это чувство удовлетворения, но потом вспоминаю прогулки по Амстелвену, много лет после монастыря, в сумерках, когда закрывались школы и загорались уличные фонари, сначала фиолетовым светом, потом зеленым, а затем молочно-белым, – и что они теперь опять только мои. Вообще, они всегда предназначались мне, это моя собственная молодость, так что, может быть, на этом мою миссию стоит считать завершенной. Встать, кинуть на тарелку салфетку (так, есть салфетка? Да, она у меня на коленях), дойти до вокзала и сесть на поезд домой. Какое отношение к произошедшей с Бонзо потерей памяти имею я? Хороший вопрос. Леннокс говорит о Йохане.

Что ты сказал о Йохане? – спрашиваю я.

Ты хоть слушаешь, что я тебе рассказываю? – интересуется Леннокс. Вопрос задан ворчливо-добродушно, как спросил бы человек, знающий своих подчиненных вдоль и поперек; да, он, без сомнения, главный. Как раньше, когда мы играли в шахматы в коридорах архива, он мог вдруг воскликнуть: не знаю, где ты сейчас витаешь, но сейчас твой ход! Помнишь, как Йохан все время возился с компьютерами, еще в монастыре? – спрашивает Леннокс. Еще тогда он бы с радостью показал Бонзо все его детство и юность в виртуальной реальности. Тогда это еще было невозможно, но все это время он не сидел без дела. Сейчас он хочет считать события из жизни Бонзо из нашей памяти, чтобы вернуть информацию ему. То есть перенести обратно к нему в голову. Будем надеяться, что поможет. Потому что сейчас он опять думает, что он Де Мейстер.

Так он и есть Де Мейстер, говорю я.

Это да, – соглашается Леннокс (он хочет устало вздохнуть, как я вижу, но сдерживается), но, по официальным данным, Де Мейстера в один прекрасный день вытащили из реки, вернее, его труп, залитый бетоном в бочке. Так что это не пойдет. Ему нужно остаться Бонзо. А учитывая, что детство и юность Бонзо в основном хранятся у тебя в голове, именно твоя голова сейчас Йохану больше всего и нужна. Самому тебе делать ничего не придется, все произойдет автоматически, нужно только до них доехать.

Кажется, он знает, как меня подкупить. Ты нам нужен. И делать ничего не придется. Прямо научная фантастика, говорю я.

Только не спрашивай, как это все работает, произносит Леннокс.

Не буду, отвечаю я. Но разве у Йохана не осталось макетов?

Их тогда сразу же уничтожили, говорит Леннокс, а ты как думал? А потом, это же старые методы. Картон и клей! Сейчас все в цифре, чувак. Он кладет в рот ложечку мороженого. Ну да, все эти штуки. И так далее, и так далее, и так далее.

Подожди-ка, говорю я, не значит ли это, что Йохан, что вы с Йоханом все эти годы держали связь с Бонзо, что вы не теряли его из поля зрения? Вы что, до сих пор работаете на Контору, то есть вы сорок лет…

Много будешь знать…

Думаешь, не стоит мне в это лезть?

Тут он даже немного смеется, почти сочувственно, но не неприятно, и я смеюсь вместе с ним.

А вообще, как он память-то потерял? – спрашиваю я. Авария? Психологическая травма?

Не знаю, отвечает Леннокс. Имеется в виду, конечно, что лучше мне этого не знать. Меньше знаешь – крепче спишь. Ага, расскажите мне, какой человек Леннокс, сколько бессюжетных триллеров я уже про него написал? Совсем не обязательно там была авария или повреждение мозга, кто знает, может, у таких историй с новыми личностями есть срок годности, а мы и не в курсе были, и искра жизни в личности Де Мейстера уже погасла. Идея странная, литературная, наверное, стоит ее использовать, но я как раз недавно это сделал, и моей издательше это ой как не понравилось.

А Йохан сейчас где? – спрашиваю я, отпивая кофе. Ах да, Леннокс заказал кофе.

Он улыбается. Ты имеешь в виду, куда мы едем?

Да, отвечаю я.

Опять эта кроткая улыбка.

Глава 9

Я бы после кофе вернулся в гостиницу, но Леннокс хочет еще куда-нибудь, и я шагаю с ним. На всех боковых улочках уже темно, но та, по которой мы идем, шумная и освещенная. Леннокс то и дело кидает монетки в кружки попрошаек, наверное, и в ресторане он заплатил, я как-то не обратил внимания. Он приводит меня в ночной клуб в каком-то закоулке, красная неоновая стрелка указывает на тяжелую металлическую дверь, которая распахивается, как только Леннокс бросает что-то неразборчивое человеку за ней. Мы сдаем верхнюю одежду и проходим в мрачный зал, размеры которого угадываются не сразу; темнота поглощает пространство, так что ни потолка, ни задней стены не видно. Где-то, вполне вероятно у стены, но, может быть, прямо посреди зала, стоит освещенная барная стойка из темного дерева, с блестящими кранами и бутылками. Перед стойкой пять официантов выстроились в ряд. Один из них лысый, вместо носа у него треугольная дыра, как в черепе.

У тебя, оказывается, еще ничего было, говорю я. У тебя хотя бы кожа была сверху.

Между нами и мраком в глубине клуба расставлены круглые столы с белой скатертью, от которых как будто исходит рассеянный свет. Большинство из них не заняты, все далеко друг от друга. Безносый официант провожает нас к свободному столику. Потом уходит и возвращается с ведерком льда, в котором стоит бутылка шампанского. Он мне кажется знакомым, не так, как будто я его уже видел, а так, словно его присутствие подтверждает разные невысказанные догадки. Дождавшись кивка Леннокса, он наполняет два бокала.

Где мы? – шепотом спрашиваю я у Леннокса, когда официант удаляется.

Здесь, отвечает Леннокс. Он так и раньше говорил. В следующей жизни ему надо стать стрелкой на карте города, ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ. Стенды с картой города стоят ли до сих пор там, где начинаются спальные районы, или у торговых комплексов, или там, где заканчивается центр? Я не вожу машину и не знаю. Тем временем ничего не происходит.

Расскажи что-нибудь, говорит Леннокс.

Ты сегодня уже об этом просил, отвечаю я.

Ты же до сих пор писатель? Вот и расскажи что-нибудь.

Так это не работает, отвечаю я. Если ты пришел куда-то с фокусником, ты ведь не ждешь, что он постоянно будет показывать трюки?

Жду, говорит Леннокс, у большинства фокусников всегда есть в запасе парочка несложных трюков, чтобы развлечь окружающих. Они просят дать им монетку, потом монетка исчезает, и они достают ее у тебя из уха, типа того, или просят тебя загадать карту, а потом достают ее у себя из кармана.

Такое впечатление, будто он только тем и занимается, что сопровождает фокусников; кто знает, может, он уже тридцать лет работает импресарио и взял себе под крыло добрую сотню фокусников – почему бы и нет? – задача держать Бонзо в поле зрения наверняка не только на нем одном, это не работа на полный рабочий день, для этого у него есть другие люди, может, сейчас как раз будет выступать один из его подопечных, поэтому-то мы сюда и пришли.

Ну хоть что-нибудь расскажи, говорит Леннокс. Я думаю опять возразить, но по нему похоже, что он на самом деле просит, наверное, надо ему уступить.

Хорошо, соглашаюсь я. И рассказываю о мальчике, который в один прекрасный зимний день стоит у своего дома на канале и не может попасть внутрь: заледенел замок. Только он думает: надо попросить у кого-нибудь чайник с кипятком, как мимо проходит девочка в синей шапке и теплом пальто, связанные шнурками коньки перекинуты через плечо. Она понимает, в чем дело, и, отодвинув мальчика в сторону, наклоняется к замку, открывает рот и начинает на него дышать, медленно выдыхая, как будто это упражнение на медитацию. Через несколько минут она выпрямляется. Лицо у нее раскраснелось, из-под шапки выбились белокурые прядки волос. Сейчас попробуй, говорит она. Мальчик вставляет ключ в замок, и дверь легко открывается. Девочка заходит в дом вместе с ним.

Рассказ окончен.

Скатерти на круглых столах вокруг нас начинают светиться, как будто это такие большие плоские камни, по которым сейчас из темноты выйдет и направится к нам что-то огромное. У бара остался только официант без носа. Кажется, что у него на лице кто-то нарисовал черной краской маленькое перевернутое сердце.

Это скорее не рассказ, а бытовая зарисовка, говорит Леннокс. А мальчик и сам мог сделать то же самое.

Что он сам мог сделать?

Подышать на замок.

Да, говорю я. Но тогда рассказа бы не было.

Леннокс хмыкает. Как такое можно придумать?

Не знаю, отвечаю я.

Это романтический случай из жизни подростков, а мне шестьдесят, и это все, что я смог придумать? И что за внезапная просьба со стороны Леннокса? Может, это был личностный тест, и я его завалил. Испытуемый настроен сентиментально. Предпочел бы навсегда остаться молодым и испытывать только первую любовь, раз за разом.

Появляется официант и забирает бокалы. Я заглядываю ему снизу в несуществующие ноздри. Как будто прямо в мозг смотрю. В мозгу у него темно. Он спрашивает, может ли еще что-нибудь для нас сделать. Я думаю: вот сейчас Леннокс попросит его показать фокус, но нет. Официант уходит, а все столы и стулья медленно опускаются в пол. Леннокс встает, я тоже, мой стул уже так низко, что мне приходится опереться рукой на Леннокса, чтобы встать на ноги. Стулья полностью скрываются в полу, не остается даже стыков там, где были столы, теперь круглые пятна света размером со столешницу. К этим кругам сверху устремляются столбы света, мягкие колонны из туманного свечения. Мы стоим в темноте, где-то далеко с разных сторон я вижу другие фигуры, тоже в темноте, в основном это мужчины в костюмах. В столпе света что-то появляется, маленький водоворот из разных цветовых точек, как внутри у стеклянного шарика, он растягивается вверх и вниз и превращается в медленно танцующую женщину. Такая женщина есть в каждой колонне, они разные, с разными тонкими платками. Красиво сделано, они совсем как настоящие. Я приглядываюсь к деталям, как переданы фактуры, как перетекают друг в друга движения – как будто нахожусь на конференции, где демонстрируются последние новинки в области голографического искусства, а мне нужно будет написать отчет и дать рекомендации относительно приобретения. Женщина в нашей колонне медленно танцует со своими платками, они размыто-синие, размыто-зеленые, прозрачные, а она уже настоящая, это уже не пучок света, она смотрит поверх нас, слегка пресыщенно, танцует она босиком, музыки нет или есть, но звучит где-то очень далеко, настолько тихо, что не заглушает шелестящие звуки от движения ступней женщины в световом кругу на полу. Вес у нее есть. Ей как минимум сорок, груди немного висят, волосы тяжелые, темно-каштановые. Она танцует, иногда выступая рукой за границы светового столпа. Леннокс где-то позади меня, я делаю несколько шагов назад: неловко стоять к ней так близко. Платки исчезли, сейчас на ней темный жакет и больше ничего, бортики жакета прикрывают грудь, слева и справа видны выпуклости, а ничто так не пробуждает голод, как то, что еще чуть-чуть – и увидишь, достаточно одного движения, – это так интимно, как будто предназначено для меня одного. Между нами что-то есть, я вижу, как она дышит, я слышу, как она дышит, с каждым ее выдохом во мне появляется дыра, эту пустоту может заполнить только она; она расставила ноги и вытягивает руки вверх, ее груди поднимаются тоже, их видно полностью, потому что полы пиджака смещаются вбок и вверх, у нее на лобке волосы, большой темный треугольник; я опять отхожу на шаг назад, потому что не могу протянуть к ней руки, для этого мне понадобилась бы моя тень, но даже и эту тень я должен был бы суметь сдержать. Она опять взяла платки, на этот раз они светлее, и не только они, она сама тоже, она кажется моложе, она моложе и есть. Стройнее, груди менее тяжелые, все более розовое и более свеже-красное, глаза более влажные, мягкая недосягаемо-приветливая кожа, смотреть на нее становится почти что невозможно, потому что увеличивается расстояние и вместе с ним желание. Желание – слишком мягкое слово, чтобы передать что-то более непокорное, не буйное, как волны, но натянутое, как струна, которой можно и задушить. Все, что натянуто, кажется сдержанным, но это обман зрения, оно натянуто только потому, что другой альтернативы нет, быть натянутым – единственная возможность, натянутым до боли. Сейчас она мягче, менее земная, свет теперь по-другому падает на ее кожу – не так, чтобы высветить детали; деталей к тому же меньше, потому что ее изгибы плавнее; она опять танцует с платками и стала еще моложе, на этот раз на ней то ли белая рубаха, то ли халат свободного покроя, она светлее, мягче и одновременно стройнее, намек на целомудрие, еще не убитое целомудрие, в ней мягкий струящийся свет, влажный, как роса; струны подкручиваются и натягиваются, смотреть становится практически невозможно, настолько она молода. Она двигается с присущей ей одной непринужденностью, она больше не смотрит по сторонам, я не могу не смотреть на нее, на мягкие, почти белые волоски у нее на руках. Она становится еще моложе, и еще, теперь это бугорки, несколько волосков, маленькая прозрачная пачка, руки сложены над головой, она кружится вокруг своей оси – боль из прошлого, когда я еще не вполне понимал, что это, чувство, что я увидел то, что нельзя, и что мне очень хочется в туалет. Мама, мой писюн такой странный. До предела натянутая струна – это натянутый до краев переполненный мочевой пузырь. Девочка кружится вокруг своей оси, без пачки, это уже, конечно, плохо, нужно, чтобы выключился свет, но свет не выключается, и тогда я вырываюсь и, чувствуя смертельную усталость, отворачиваюсь, взглядом, телом, той струной, что стало мое тело; что было мое тело, я здесь один, только я один и девочки в столпах света, девочки другие, но такие же маленькие. Все давно ушли, я тоже быстренько делаю ноги, иду в темноту. Это был такой тест, и все знали и ушли заранее, а я опоздал, я такой один, и, может быть, все это и было задумано для одного меня, потому что я сегодня смотрел на тех школьниц. Нахожу дверь и тяну на себя, это маленькое помещение с барной стойкой, на диванчике сидит Леннокс с целым бокалом пива. На рюкзаки я смотрел! – кричу я. Леннокс отирает с верхней губы пену и говорит: ну супер, а о каких рюкзаках ты говоришь? Да ты и сам только что пришел, говорю я. Нет, одно пиво я уже выпил, отвечает Леннокс.

Я обещаю себе, что с завтрашнего дня буду смотреть только на взрослых женщин. А если вечером мы опять пойдем в подобный клуб – но только зачем, зачем каждый день должен заканчиваться тестом, и причем одним и тем же, это что, поездка, где человека, меня то есть, будут подвергать разнообразным испытаниям, а Леннокс будет, типа, гидом, проводником или как это там называется? И что тогда значил сегодняшний тест? Или все тесты между собой связаны и смысл будет понятен только в конце? Прожив половину жизни, я, как водится, очутился в сумрачном лесу. Леннокс протягивает мне пиво. Завтра буду только на взрослых женщин смотреть, произношу я после первого глотка, можешь сразу свой тест в этом направлении переделывать. Судя по всему, он вообще не понимает, о чем я.

Я допил пиво, и мы вернулись в гостиницу. Робот-регистратор чуть заметно кивает мне, когда я прохожу мимо, я киваю в ответ. Мне нравится, когда меня приветствуют. Мы, люди, запрограммированы так просто, гораздо проще, наверное, чем эти роботы; только кивни – и нам сразу же становится приятно оттого, что наше существование кто-то признает, пусть это и робот. Мы не проиграем в этой борьбе, нет никакой борьбы, мы сами приборы. На входе в гостиницу я непроизвольно задался вопросом: это тот же робот, что и днем, или это уже ночная смена. Как будто они, как и мы, работают по сменам, как будто они не могут стоять за стойкой днями напролет. Мы видим в них людей, обладающих сознанием, они видят в нас приборы, имеющие отличное от них происхождение. Леннокс желает мне спокойной ночи и уходит по коридору в сторону своего номера. Я тоже иду в свой номер, в другом коридоре, на другом этаже.

Глава 10

Окно в моем номере открывается. Я не курю уже тридцать лет, а то обязательно покурил бы. Высовываюсь наружу и наклоняюсь вперед. Подо мной дворик с мусорными контейнерами и картонными коробками, на него падает слабый свет от окна или двери, которых из моего положения не видно. Вечная картина, хотя, конечно, было время, когда еще не существовало ни мусорных контейнеров, ни картонных коробок. Не хватает только мяукающей кошки и бледной поблескивающей тени от втихаря, жадными затяжками курящего робота-регистратора, сразу видно: жизнь у него не сахар.

За двором – ряд домов, за домами – звезды. С самого детства я слышу, что над большими городами звезд не видно, но я их всегда вижу, хоть у меня совершенно обычное зрение. На улице тепло, я стою в одной рубашке, эта ночь, как и все ночи, слишком теплая, но ночи приходят одна за другой, и поэтому каждая из них – отдельная история, завтра все может быть иначе, и не обязательно из-за нас. Было бы хорошо, если бы одна из звезд была крупнее других, как на первой странице «Таинственной звезды» из приключений Тинтина, эти картинки ночного жаркого города меня раньше интриговали и слегка пугали своими резкими контрастами, черными тенями и потными людьми, пробирающимися куда-то ночью. Звезда, которая делает нам последнее предупреждение. Пусть оно придет откуда-то извне.

Регистратор ушел, переулок пуст. Да нет, его там и не стояло. Пора ложиться. Я закрываю окно и укладываюсь на кровать. Всякое желание спать сразу же улетучивается, в гостиницах мне не спится: я слишком мало путешествую. И все же гостиничные номера я люблю – чем безличнее, тем лучше; я думаю, что нам всем пошло бы на пользу, если бы мы жили в обезличенных интерьерах. К чему все эти заморочки, ради того чтобы почувствовать себя дома, чтобы сотворить себе дом? Все это бессмысленно или как минимум временно: то, вокруг чего складывается интерьер, – это мы сами, как только человек умирает – все пропадает, как это было в комнате моей матери. У нее оставалось не так много своих вещей: несколько книг, одежда, ножи и вилки, какая-то посуда, три вазы, фотографии в рамках, два столика, кресло-трансформер, и все же это была ее комната, сгущенное эхо всех домов, где она когда либо жила. Но когда после похорон я вошел в эту комнатку, оказалось, что вся незамысловатая обстановка превратилась в набор случайных, не подходящих друг к другу деталей, которым место в комиссионке, даже мой рисунок в рамке, который я подарил ей в десять лет, уже никак не был связан ни с ней, ни со мной. Все те годы, что она там жила, ей как-то удавалось удерживать все вокруг себя, словно она была душой этого собрания, и жизнь утекла из него в тот момент, когда владелицу вынесли за дверь в гробу.

Я открываю планшет. Возникший в правом нижнем углу робот-регистратор с улыбкой сообщает, что при желании горячие закуски доступны гостям круглосуточно. Интересно, он сам их разносит, и если да, то как? Может быть, горячие закуски на робоязыке – это эвфемизм для совсем других услуг. Уйди, говорю я, и он исчезает. Я заново читаю сообщение от своей издательши и думаю, как же теперь быть дальше, раз она обо мне такого мнения. Смахиваю в сторону, следующее сообщение о том, не хочу ли я опять вести курсы писательского мастерства. С тех пор как ввели базовый доход, все бросились писать тексты, вот прямо все кому не лень. Роботы уже тоже научились писать очень приличные рассказы, с добротно выстроенным сюжетом и сразу на нескольких языках, но мы хотим писать сами, и немногочисленным оставшимся читателям подавай написанное человеком, таким же, как они сами; мы хотим читать свидетельства существования друг друга, мы хотим читать то, что написано человеком, которого мы можем подловить на ошибке и превзойти. И если они принадлежат к моему поколению, то пишут автобиографию, как будто хотят описать мир до того, как он исчезнет.

Мир уже исчез, во всяком случае, тот литературный мир, где я когда-то начинал, когда в начале книги еще не было обязательных дисклеймеров типа: издатель и автор считают важным сообщить, что описанные на страницах х, х и х действия, поведение и/или высказывания, а также выбранная точка зрения служат исключительно для развития либо сворачивания сюжета, и/или разработки характера персонажа, и/или чтобы подчеркнуть художественный замысел и никоим образом не выражают разделяемые и/или неразделяемые ими убеждения или представления и/или их активную и/или пассивную поддержку и/или противодействие. Когда подобные тексты стали появляться повсюду, поднялась, конечно, большая шумиха, но вместе с тем я им симпатизировал, в том числе потому, что в то время уже занимался бессюжетными триллерами и не вполне относился к литературе. В этих дисклеймерах была какая-то своя красота, они стали вершиной эмансипации читателей.

С детства все, что сочиняли писатели, читатели безоговорочно принимали на веру, всю эту вереницу странных, чокнутых, депрессивных и с другого рода отклонениями индивидуумов, порой ведущих себя совершенно безумно, читатели безропотно пропускали через свою голову, покорно вбирали в себя все то, что писатель считал нужным выплеснуть на них, но теперь хватит, довольно. Сколько можно позволять отравлять себя бредовыми идеями и достойным порицания поведением? Довольно отклонений в книгах, довольно случаев, по которым психушка плачет, теперь читателям нужно видеть и узнавать собственный мир, чтобы их не пугали, а успокаивали. В социальных сетях они уже покрасовались, себя показали, а теперь им хочется читать в книгах о себе. До сих пор романы были слепком с писателей, зеркалами, отрегулированными по их усмотрению; все что угодно: свое карикатурное «я», свое карикатурное понимание жизни они могли скармливать читателю, и никто не спрашивал, зачем все это нужно; а теперь литература стала зеркалом читателя, и царапинки, которые прирученным писателям все же приходилось наносить, потому что иначе никак, нейтрализовывались дисклеймерами. Все это вместе, конечно, означало конец литературы, но что в этом такого? Когда-то это должно было случиться, и силой никого не заставляли.

Другими словами: не возьмусь я вести эти курсы. Я смахиваю сообщение, и за ним сразу же опять высвечивается сообщение от издательши. Может, стоит разозлиться, как это называется, встать в позу? Или, наоборот, почувствовать облегчение? Пока понимаю только, что это может означать конец всей моей серии. Было бы жалко, потому что на эти деньги я живу. С другой стороны, изначально серии даже не предполагалось. В то время я еще писал рецензии, уже не помню, какой роман я разбирал, но написал что-то вроде: очень атмосферно и душевно, и при этом напряжение ни во что не выливается. Роман читается как бессюжетный триллер. Тут у меня в голове загорелась лампочка, и в тот же день я отложил роман, над которым работал, и принялся за, как я думал, нечто промежуточное. Главного персонажа я придумал сразу же, Леннокса с носом боксера, частного детектива с типажом Филипа Марлоу[4]. Бессюжетный детектив. Подзаголовок превратился в серию книг. Раньше в обычных романах мне как раз не удавались сюжеты, а теперь из этого получилось сделать концепт.

Одного я не предугадал: что эту роль возьмут на себя читатели, что они в массовом порядке начнут придумывать сюжеты к каждой книге о Ленноксе. Сначала – потому что думали, что на самом деле сюжет есть, просто я его замаскировал, спрятав множество указаний между строк, а потом это переросло в хобби для целых сообществ: к каждой книге они легко придумывали если не сотни, то уж точно несколько десятков сюжетов. Я мог писать сколько угодно невнятно и бессвязно, лучше сказать, чем невнятнее и бессвязнее, тем круче, потому что у читателей от этого только разгорался аппетит. Такой неожиданный, но финансово удачный поворот дел дал мне возможность окружить себя завесой таинственности и отказываться от интервью – чтобы не нарушать атмосферу тайны и не вставать между читателем и произведением. Совершенно случайно и безо всякого умысла я нащупал потребность читателей выйти из подчиненной позиции, как будто их чему-то учат. Я невольно открыл то ли будущее, то ли конец литературы: позволяя читателю самому сочинять историю, ты даешь ему то, что он хочет. Писатель, читатель, все наконец-то становятся равны – а мне еще и можно было жить за счет этого!

Но вот теперь оказывается, что с последней книгой проблемы. А сам-то ты доволен? – спрашивает издательша. Вот умеет она сразу же посеять сомнение, переложить ответственность на писателя. Мы все читали и удивлялись, не только из-за элементов научной фантастики, но в основном из-за того, что в этой части выкристаллизовывается нечто вроде сюжета, а это, конечно же, противоречит самой задумке серии. А название – «Мужчины без детей»? Похожие названия есть у Хемингуэя и Мураками, неужели нужна еще и третья вариация на тему? При этом имеется в виду следующее: такое ощущение, что ты все-таки хочешь вернуться к литературе. И за это они собираются от меня избавиться: мы могли бы подумать о том, не захотят ли другие авторы разрабатывать концепцию бессюжетного триллера, с сохранением персонажа Леннокса или без. Я даже не знаю, расстраиваться или нет. Может быть, получится из этого извлечь какую-то выгоду, ведь эту франшизу (это ведь так называется?) придумал я. Но, читая дальше, я чувствую, как сердце сжимается от страха, потому что для подтверждения своей точки зрения издательша подробно останавливается на истории в моей рукописи, которую она отклонила, и я вижу, что ситуация повторяется: книга написана о Бонзо, а я об этом даже как-то не задумался, просто поменял несколько имен и переместил действие в будущее, а ведь этого недостаточно, они в свое время предупреждали, что об этом нужно молчать, и хоть я ничего не подписывал, уговор этот нарушать было нельзя. То есть в этот раз все в точности так же, как и тогда с «Хорошими друзьями», радоваться надо, что два раза вмешались сверху, хотя само начальство и не знало, чему препятствует; сначала в «Хороших друзьях», потом в моем издательстве. Хотя чему же тут радоваться – в первый раз сразу вся карьера накрылась медным тазом, да и сейчас может случиться то же самое.

Наверное, другой истории у меня просто нет. У каждого человека есть как минимум одна история. Кто это сказал? Или написал? Не я, мне такой расклад кажется слишком оптимистичным, большинству людей даже и одну историю пришлось бы выдумывать; хорошо еще, что у меня есть хотя бы одна.

Глава 11

Я выключаю планшет и закрываю глаза. Чувствую усталость, надо бы уже ложиться, нет, сначала бы надо помедитировать, я ведь даже засунул в сумку надувную подушку для медитации перед выходом из дома. Грандиозные планы были, наверное, дома-то несколько лет все руки не доходили, а в дороге, значит, дойдут? Это дорожная подушка для медитации, может, поэтому я и пихнул ее в сумку. Но надувать ее сейчас сил нет. А потом, все эти медитации, что они мне дали? Знаю я, что они мне дали: я вдруг начал мыть посуду два раза в день, перестал ее накапливать, и в «Алберт Хейне» стал выкладывать продукты на ленту спокойнее, с толком, с расстановкой, каждый продукт отдельно, на отдельный отрезок ленты – и все это время надеялся, что вот подойдет ко мне кто-нибудь и скажет: ага, вы так спокойно выкладываете покупки на ленту, сразу видно, медитируете. Но этого так и не произошло. Вот что мне все это дало: теперь я не могу даже бездумно выложить покупки из корзины, сделать это мимоходом, кое-как, не беспокоясь о покупателях, которые стоят в очереди передо мной и за мной; нет, теперь все должно делаться внимательно и осознанно, и чем больше внимания и осознанности, тем больше находится поводов для ссор и раздражения, и разве не поэтому мне захотелось наброситься на ту женщину в «Алберт Хейне»: за то, что она могла нарушить мою тщательно продуманную и сбалансированную композицию разложенных продуктов? Оставлю-ка я дорожную подушку для медитаций там, где она лежит.

Спать теперь тоже больше не хочется. Включить, говорю я, и загорается телевизор, висящий напротив кровати, сразу же и как бы торопясь, словно все каналы только и ждали, пока я велю им включиться. Разговор за круглым столом идет об искусстве. Это запоздалые поминки после давным-давно состоявшихся похорон, но никто из присутствующих, кажется, этого не осознает. Все проходит очень быстро, но некоторые вещи возвращаются; эта программа могла выйти десять, двадцать лет назад, а может, так оно и есть. Мир ведь и тогда уже был странным; пусть, по моим ощущениям, я теряю свой мир, но вполне возможно, что мир, который исчезает у меня на глазах, узнаваемый мир, всегда был лишь иллюзией. Но зато какой красивой: мир словно создан под меня, а я – под него. Теперь показывают, как ведущий вместе со своими гостьями бродит по выставке. Судя по всему, съемку вели после закрытия, потому что залы, которые я помню по студенческим временам, как и тогда, пусты; я изучал историю искусств и мог часами бродить по залам, не встречая никого, даже студентов со своего потока, не говоря уже о преподавателях. С тех пор как ввели всеобщий базовый доход, эти залы заполнены людьми, особенно моего возраста, они, неторопливо переставляя ноги, перемещаются по залам с искусством двадцатого века. Новейшим искусством никто не интересуется, все хотят рассматривать то, что создано давно, то, что попало в энциклопедии, то, о чем писали в тогда еще существующих газетах, которые сейчас можно вызвать из небытия через аппарат в кофейне. Они хотят смотреть на то, на что смотрели раньше, когда были молодыми и с ними нужно было считаться, как и с самими произведениями искусства. Им хочется чего-то нового, но чтобы оно оставалось эхом того, что они давно знают.

Люди в телевизоре тем временем вернулись в студию и обсуждают увиденное. Что-то было хорошо, а что-то не произвело впечатления. Так можно продержаться еще сотни лет, пока все картины не истлеют и не забудутся, ну, во всяком случае, истлеют и забудутся концептуальные кучки щебенки и картонные коробки с размазанными по ним комками жира. Вот ведущий заводит речь о восприятии и о том, как смотреть другими глазами. Как будто он там ради этого. Еще сорок лет назад на парах по современному искусству мне попадались философские и квазифилософские тексты о восприятии и сознании и непроложенных связях в мозгу, с налетом морализаторства, с некоторым дзеноподобным удивлением перед обыденностью. Уже тогда над нашей жизнью нависал этот смутно-буддийский вектор: искусство как упражнение на умение видеть, абстрагироваться. Посмотри, насколько обыденные вещи на самом деле странные. Что такое цвет, что такое форма, что такое отсутствие формы, что такое искусство? Сначала все это казалось новым, потом стало заметно, насколько все это нам было навязано, насколько политически ангажировано, до невозможности левацки-гуманистично; это должно было стать критическим взглядом на общество, но критика допускалась только с одной стороны. Без текста искусство более не существовало, большинство современных произведений искусства можно было понять, только располагая достаточными данными о биографии или же намерениях художника. На выставках было не обойтись без разъяснительных текстов, как будто это очки, без которых рассмотреть картину в принципе невозможно; в этих-то табличках и было самое главное, а сами работы – дополнение, приложение, послед. И вляпаться во все это можно было очень надолго, еще на много лет после окончания учебы. К счастью, существовало и другое искусство, другие музеи, с картинами Средних веков, Возрождения, золотого века нидерландской живописи, который Эмми так любила, что ради него специально приехала в Голландию, – но однажды искусство старое и новое встретились, и на этом все закончилось, я прекрасно помню, где и когда это случилось. Я помню, когда искусство перестало для меня существовать. Помню, когда искусство умерло. Было это вечером накануне дня святого Николая, в 2008 году, в Рейксмузеуме, куда я пришел, чтобы посмотреть на «Ради всего Святого»[5], оправленный бриллиантами череп работы Дэмиена Хёрста, а вернее, сделанный по его заказу. Платиновый череп, покрытый более чем восемью тысячами мелких бриллиантов с одним крупным посередине лба; этот крупный бриллиант окружен венком из менее крупных, как слепой, но при этом помпезно украшенный третий глаз. Хёрст уже имел подмоченную репутацию, после того как представил на суд публики серию аквариумов, в которых в формалине плавали мертвые животные, и в адрес усыпанного бриллиантами черепа раздавались те же претензии, что и насчет более ранних его работ: это банально, это вульгарное злоупотребление, это вообще можно назвать искусством? Арт-объект «Ради всего Святого» сначала выставлялся в Лондоне, потом приехал в Рейксмузеум, в этом тоже было нечто спорное: зачем вдруг размещать такое хайповое современное произведение рядом с пейзажами, сценами из мещанской жизни и стрелковыми отрядами старых мастеров? Ни одна газета не прошла мимо, в городе глаза повсюду натыкались на плакат с ослепительным, в прямом смысле слова, черепом на полностью черном фоне: радостно скалящимся, с открытым ртом и крепкими зубами; задним числом он кажется своеобразным эмодзи, посланным нам из будущего, он знает гораздо больше нас, но и не думает делиться с нами этим знанием.

Рейксмузеум в то время переживал растянувшийся на годы ремонт, работало только одно крыло, куда перенесли все шедевры. В центре этого крыла выставили череп Хёрста, в маленьком, специально для этого случая построенном зале в виде черного куба, куда пускали не больше десяти человек одновременно. Ради этой экспозиции музей работал и в вечерние часы; кто-то рассказал, что во время ужина там спокойнее всего, и я решил пойти в канун Дня святого Николая, рассчитывая, что тогда народу будет еще меньше, в такой вечер в музей отправятся только туристы и бездетные. По указателям я прошел во временный Зал славы, там были собраны все суперхиты старой школы, меньшие по размеру, чем «Ночной дозор»: «Еврейская невеста», «Синдики», «Женщина, читающая письмо», «Молочница». По залу был проложен извилистый маршрут, из двух рядов столбиков, соединенных между собой черными лентами. Вдоль лент выстроилось человек пятьдесят, желающих посмотреть на экспонат. В конце маршрута стояла тетенька в форме, время от времени запускавшая по несколько человек сквозь сумрачную арку, за которой находилась абсолютно черная дыра, подобная входу в преисподнюю. После получаса ожидания в очереди меня тоже пропустили. За аркой начинался коридор с несколькими резкими поворотами, специально устроенными для того, чтобы ни капли дневного света не просочилось в святая святых; именно такое ощущение у меня и было: что я проникаю в недра табернакля[6]. По центру темного пространства в стеклянном кубе на черном постаменте, на уровне глаз ребенка, стоял ярко освещенный, покрытый бриллиантами слепок человеческого черепа. Намного меньше, чем на расклеенных по всему городу плакатах, да и в принципе совсем другой: более ослепительный, сверкающий и вовсе не черно-белый: грани бриллиантов вспыхивали розовым и голубым.

Арт-объект оказался гораздо более агрессивным, чем я ожидал; на плакатах он выглядел так, что его почти хотелось погладить, с прикрытыми глазами, выложенными десятками мелких алмазов, как холмики, по которым хочется провести большими пальцами; но вблизи стало видно, что это впадины, которые вовсе не закрыты, каждая глазница зияла дырой, как будто там было что-то, что смотрело на тебя изнутри. Вкупе с бодрой усмешкой в этом «взгляде» черепа было что-то дерзкое: он бросал нам вызов и моментально разбивал нас в пух и прах, словно мы, зрители, не играли ровно никакой роли в его существовании. Я помню зрителей, вместе с которыми оказался в выставочном кубе, и помню чувство, что презрение черепа было оправданным. Помню мужчину рядом, который сказал: от этого Хёрста можно ожидать чего угодно, он акулу заспиртовал. Это не были слова от сердца, он не хотел поделиться с окружающими тем, что он знает, он хотел дать понять, что знает и что он не хуже других. Потому что про акулу знали все. Одна женщина присела перед черепом на корточки и внимательно его рассматривала, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Какая красота, шептала она, какая красота, но и у нее эти слова шли не от сердца, в них заключалось скорее не суждение, а стремление – стремление к искусству как к источнику привычных и понятных эстетических переживаний. Но вы обратились не по адресу, здесь никто не держится привычного, здесь насмехаются над вашими упорядоченными представлениями об искусстве, но не безобидным дружелюбным способом, который можно загнать в рамки руководств и рецензий, не в границах самого искусства. Процесс зашел слишком далеко.

В конечном счете эффект, производимый бриллиантовым черепом внутри зала, был не главным. Настоящее потрясение произошло еще раньше, когда я стоял во временном Зале славы в промежутке между черными лентами и ждал, пока меня пустят в святилище черепа, тем временем скользя взглядом по картинам. «Еврейская невеста», «Синдики», «Письмо», «Молочница» – шедевры великих мастеров оказались вдруг в некоем предбаннике. Они там висели не для того, чтобы их рассматривали, изучали, восторгались ими; нет, они висели там для того, чтобы развлечь завернутую в три раза очередь, они висели там для украшения передней и, деградировав до средства скоротать время, производили жалкое впечатление. Периодически продвигаясь вперед, я смотрел на них сбоку, и, наверное, виной тому было освещение: на лаке и мазках шедевров я видел мельчайшие отблески, и все это придавало картинам что-то от китча, словно я смотрел на старательно списанную копию, к которой, по задумке исполнителя, для усиления эффекта добавлены огоньки, словно это изображения, которым место на крышке коробки с печеньем.

Тогда я и не догадывался, что этот эффект останется навсегда. К этим картинам Рембрандта и Вермеера я возвращался и потом: в первый раз еще ничего не подозревая, затем со все большим отчаянием, но результат был очевидным: они не смогли справиться с потрясением, на стенах висел все тот же китч. Как будто только теперь для меня открылось их истинное обличье.

Этот эффект не ограничился лишь картинами, которые в тот вечер висели в передней у Хёрста. В других музеях волшебство тоже исчезло. Да, картины там висели «красивые», но красота – это результат общественного договора, а договор этот был нарушен, расторгнут; контракт был в клочья разодран ухмыляющимся черепом, символизма хоть убавляй. По каждому музею я ходил с мыслью: стоит устроить здесь зал ожидания – и ничего не останется. Никогда больше мне не удалось серьезно отнестись ни к одной картине, мне везде мерещились китчевые блестки. Иногда в защитном стекле на картине или гравюре вместо отражения собственного лица я видел, как с другой стороны, из глубины произведения, проявляются смутные очертания черепа. И, удивляясь во время таких прогулок по музейным залам собственному цинизму (и даже не то чтобы цинизму, а отсутствию способности почувствовать волнение, эту способность у меня отобрали), я вспоминал: ах, точно, 2008 год, вечер накануне Дня святого Николая. Будучи студентом-искусствоведом, я читал положенные по программе философские трактаты о конце искусства, но не мог предположить, что он примет такие формы, когда шедевры потеряют свою ауру под воздействием обратной силы. Много позже, вспоминая свой поход на выставку «Ради всего Святого», я все больше укреплялся в мысли, что расположение очереди в Зале славы было частью инсталляции, на которую я пришел, даже более того: что, вероятно, это была важнейшая часть. Превратите музейный зал в переднюю, где посетители будут смотреть на картины, как смотрели бы на календари или плакаты с видами Швейцарских Альп: мимоходом, только чтобы убить время, ничего не замечая на самом деле, – сами не понимая того, они узрят искусство в его истинном обличье. Если Хёрст поставил перед собой задачу создать нечто, что выключит все другие произведения искусства, то ему это удалось. Казалось, что благодаря такому выстраиванию экспозиции череп получил способность переназначать ценность – ценность всех остальных произведений, во всем мире. Может, это был тонко продуманный ход, и пространство выставки было организовано так, чтобы у зрителя на подсознательном уровне произошел некий импринтинг, или же всему виной были световые эффекты.

Идея с черепом, который как излучатель может уничтожать ценность искусства в головах у посетителей выставки, больше подошла бы комиксам про Тинтина («Таинственный череп») или про Сюске и Виске («Сверкающий череп»), и гипотетический, вымышленный характер описываемых событий только подчеркивался бы за счет того, что происхождение самих бриллиантов окутано тайной, впоследствии череп нигде не выставлялся, и никому даже не известно, где он сейчас находится, – но именно так все и было, пусть я и понял, что на самом деле произошло в тот вечер, лишь гораздо позже.

В конце концов музеи я забросил. Я редко затрагивал эту тему в разговоре, потому что знал, что меня не поймут или обзовут мою реакцию преувеличенно острой. Я потом написал об этом еще один бессюжетный триллер «Леннокс в передней у смерти», но в нем речь идет о краже произведений искусства, а не самого искусства. Как-то я поделился своими впечатлениями от «Ради всего Святого» с одним человеком, который его тоже видел, и услышал в ответ: да, но, знаешь, до реставрации в Рейксмузеуме были такие страшные обои, ты уверен, что это не из-за них? Да, блин, уверен, я ведь, черт побери, не об обоях говорю!

Глава 12

Телевизор до сих пор включен. Я говорю: выключить – и он выключается. Об искусстве надо забыть, сейчас другие вещи важнее, я должен сконцентрироваться на причине нашей поездки. Могу пока попробовать вспомнить, что у меня еще осталось в памяти о детстве и юности Бонзо. Чем яснее мысли, тем легче их будет прочитать в моей голове – так мне, во всяком случае, кажется, а уж как что на самом деле будет, даже не представляю, но на месте разберусь. Это приятные мысли, мне сразу вспоминается, как мы проводили время в архиве и в монастыре.

2. Команда «А»

Глава 1

Леннон? Нет, Леннокс. Энни Леннокс? Нет, просто Леннокс. Да, это понятно, но ты так себя называешь в честь Энни Леннокс? Нет-нет, это просто совпадение, прозвучало это немного раздраженно, но я был рад, что в нашем коллективе есть хоть кто-то, с кем можно поговорить. До сих пор у всех моих непосредственных коллег по работе образование было хуже, чем у меня. Когда я три года назад решил не оканчивать школу, мой директор язвительно воскликнул: ну и чем ты будешь заниматься? Неквалифицированным трудом? Смотри, попадешь в совсем другой мир, в компанию совсем других людей, ты им будешь неприятен, с такими людьми у тебя нет ничего общего! Как оказалось, он был неправ: неприязни ко мне они не испытывают, но вот поговорить не всегда получается. И не из-за них, из-за меня: оглянуться не успеешь, как уже чувствуешь, что не имеешь ни малейшего желания подбирать в разговоре слова попроще или ржать над шуточками, которые тебе кажутся намного более сюрреалистичными, чем остальным.

Так, например, в какой-то момент они завели привычку во время перерыва на кофе незаметно подбрасывать друг другу в чашку мини-дилдо, маленькие эрегированные члены из розовой резины. Провернуть такое можно было, только когда намеченная жертва ненадолго отвлекалась или куда-то отходила (если человек читал газету или разговаривал с соседом либо пошел в туалет); когда же он, ничего не подозревая, подносил чашку ко рту, все, пытаясь не рассмеяться, дожидались момента, когда он обнаружит, что именно поднялось со дна и осторожно поцеловало его в губы. В дни увлечения этой игрой за нашим столом то и дело раздавались взрывы грязной брани и хохота, но я чаще молча удивлялся: например, зачем производители делают такие маленькие пенисы, которые легко можно скрыть в средних размеров чашке кофе? Наверное, они продавались в рассчитанных на туристов магазинчиках в центре, но сложно было представить, как мои молодые товарищи по работе (всем нам было около двадцати) заходят в сувенирную лавку, чтобы купить такую штуковину, с их-то во всеуслышание заявляемым отвращением к гомосексуалам и анальному сексу. Запакуйте, пожалуйста, это подарок; не думаю, что они просто беззаботно клали его в карман. Со временем игра с маленькими фаллосами стала еще разнузданнее. Их стали доставать из чашек и перекидывать в другие, кофе при этом расплескивался на пластиковые столы и заливал переполненные пепельницы (курили почти все; если не тормозить, можно было за кофейный перерыв успеть выкурить сразу две сигареты), работница кафетерия ворча приходила вытирать стол тряпкой, а из-за других столов на нас косились мужчины и женщины, получившие высшее образование (в университете или на Высших курсах архивного дела) и с кем у меня, несомненно, было бы гораздо больше общего, чем с непосредственными коллегами, если бы я закончил школу и пришел сюда лет на пять позже. Да, в этом все и дело, я оказался здесь слишком рано: бросив школу, я победил время, но зато потерял контакт со своими людьми, потому что за любое путешествие во времени приходится платить.

Облегчением стало появление Леннокса спустя два месяца от начала моего годового контракта. Поначалу он почти ничего не говорил и лишь наблюдал за игрой в микродилдо, улыбаясь уголком рта. Если фаллос попадал в кофе к нему, это его забавляло, но, выуживая кусок резины из чашки, он умудрялся сохранять дистанцию; я тоже пытался отстраниться, оказавшись в подобной ситуации, но мне это удавалось гораздо хуже; и еще он улыбался своей спокойной улыбкой, такой же, с которой отвечал на вопросы про нос. Нет, он не боксер, да, таким родился. Но несмотря на то, что боксером он не был, отсутствие переносицы в любом случае делало его похожим на бойца, и поэтому до него никто не докапывался и ему не приходилось делать ни малейших усилий, чтобы занять место в иерархии. Меня нет-нет, да и обзывали «профессором», но по отношению к Ленноксу таких шуточек не было, хотя он, в отличие от меня, окончил гимназию и поэтому имел, по сути, более полное образование, чем я. Он играл в шахматы, и я тоже, и когда мы это выяснили, то стали частенько устраиваться друг напротив друга на табуретках в коридорах дальних запасников, за складной доской Леннокса, установленной на нужную высоту при помощи архивных документов. Иногда мы играли и во время перерывов, прямо посреди разборок за дилдо-столом, хотя приходилось, конечно, следить за тем, чтобы короля или ферзя ненароком не подменили на ярко-розовый член.

Де Мейстер тоже работал с нами уже месяц, но его время наступит позже, сейчас он пока только обращал на себя внимание своими увлекательными рассказами о том, что вытворял, будучи подростком, которые оказались истинной правдой, как потом выяснилось из газет и книг, вышедших после того, как его останки, замурованные в бетон, выловили из Рейна; а сейчас мы еще сомневались в правдивости его слов, из-за чего он стал ко всякой истории из прошлого присовокуплять заверение, что клянется могилой своей матери. Из-за чего, в свою очередь, среди участников дилдо-игр распространилась привычка при любом намеке на недоверие возмущенно кричать: клянусь могилой матери Де Мейстера, но только если сына этой самой матери поблизости не было, потому что Де Мейстер был высоким и сильным парнем, с которым не хотелось связываться. От игры в маленькие члены он не особо приходил в восторг, и кофе его по большей части оставляли в покое.

В те годы Амстердамский городской архив располагался еще на Амстелдейк, в кирпичном здании девятнадцатого века, служившем ранее ратушей присоединенного к городу муниципалитета, здание было квадратным в основании, в стиле неоренессанс, с нарядной белой колокольней по центру крыши. По бокам от него за прошедшие несколько десятилетий были построены дополнительные помещения для неуклонно растущей массы архивных документов. Вокруг этих зданий строились новые запасники, и именно этому проекту мы, пацаны с дилдо-стола, были обязаны своим временным трудоустройством. Из большого количества молодых безработных, которых общество при помощи пособий оберегало от бомжевания и голодной смерти, примерно каждый месяц отбирались кандидаты, чьей задачей было всячески способствовать передислокации документов, вызванной строительством все большего числа огромных складов для набиравшей объем лавины бумаг, столь обязательных к сохранению для потомства. Эти временные рабочие места оплачивало правительство; приобретенный нами за год работы по контракту опыт должен был способствовать тому, что мы почувствуем прилив сил и мотивацию, чтобы самостоятельно отправиться на поиски и монетизировать приобретенные навыки на рынке труда.

Теперь, когда благодаря строительству новых запасников освобождалось место в здании на Амстелдейк, появилась возможность перевезти в главное здание те архивы, которые за десятки лет накопились в разных, больших и маленьких, складских помещениях по всему городу. Многое из этого нужно было заново инвентаризировать, рассортировать и упаковать. Но сначала документы нужно было перевезти. Это были лучшие дни того года: когда меня с еще каким-нибудь трудоустроенным (предпочтительно Ленноксом) и архивариусом отправляли на микроавтобусе забрать где-то в городе старый архив. Архивариусов для этого дела было несколько, но обычно мы сопровождали человека по имени Йохан Янсен, которого мы с Ленноксом прозвали Йоханом Штраусом за то, что он всегда так по-страусиному серьезно и быстро вышагивал. Направлялся ли он в запасники, чтобы поставить на место документы, которые посетители брали в читальном зале, спешил ли во время перерыва за второй чашкой кофе, он всегда чеканил шаг по направлению к цели, как пьяница, который издалека заметил, что в рюмочной уже опускают ставни. Нам виделся небольшой триумф и, возможно, даже доказательство нашего превосходства в том, что наши коллеги по дилдо-столу, никогда не изучавшие историю музыки, тут же переняли придуманное нами прозвище.

Йохану Штраусу было лет тридцать, и нам, двадцатилетним, он казался почти что старым. Он не был похож на обычного архивариуса, длинные черные волосы, усы и борода делали его скорее похожим на скульптора или даже поэта. Но обычных архивариусов в архиве практически и не было: во время одной из поездок Йохан объяснил нам, что все слушатели Высших курсов архивариусов, которые были не такие, как все, хоть в выборе одежды, хоть в политических взглядах, хоть в сексуальных предпочтениях, устраивались в Амстердам, так что обычные, ничем не примечательные архивариусы доставались остальным городам страны.

За исключением нашей последней поездки, у меня остались только приятные воспоминания о тех временах, когда мы ездили куда-то втроем. За те десятки лет, что прошли с тех пор, во время прогулок по Амстердаму я не раз останавливался и думал: ого, а ведь здесь мы с Йоханом и Ленноксом перетаскивали весь архив с чердака. Мы выезжали обычно с утра, колесили, как мне кажется, по всему городу, хотя вряд ли мы за день совершали более одной экспедиции. Микроавтобус был старый и дряхлый, к тому же муниципальный, так что можно было не бояться лишней вмятины; весь город был тогда утыкан столбиками, которые еще назывались «амстердамчики», въехать в такой было обычным делом. Йохан возил с собой засаленный фолиант размером с телефонный справочник, в который были внесены адреса всех архивов, ввиду нехватки места в главном здании на Амстелдейк разбросанных по всему городу, и перечислены все папки с документами, когда-либо обещанными архиву, по причине той же нехватки места так туда и не попавшими. Мы ездили в учреждения, департаменты и фирмы и чувствовали себя важными шишками, когда через раздвижные двери или вертушку заходили в здание и сообщали о своем появлении девушкам на ресепшене, которые, как правило, не имели ни малейшего представления о цели нашего визита и покорно или нервно пытались дозвониться кому-нибудь, кто такое представление мог бы иметь. Обычно это удавалось далеко не сразу, даже если Йохан заранее с этим кем-нибудь созванивался и мог назвать его имя. Сейчас, задним числом, я подозреваю, что ни с кем Йохан не созванивался и эти имена придумывал сам (уж больно часто девушка на ресепшене просила повторить имя: по-моему, здесь таких не работает) из любви к той суматохе, которая поднималась, после того как он совершенно неожиданно к ним вваливался и, размахивая своим фолиантом, называл, какой именно архив должен находиться где-то здесь, в этом здании, при этом он нередко начинал громким голосом зачитывать количество коробок и даже их инвентарные номера, благо информации в его талмуде было предостаточно. Когда девушка наконец находила человека, который мог быть более-менее в курсе, то он или она, в свою очередь, приводили человека, который мог знать об этом еще больше, и начинались бестолковые попытки обнаружить местоположение ключей, которыми многие годы назад были заперты двери, скрывавшие за собой неизвестно что. Частенько мы оказывались в самом сердце целого консилиума сотрудников, горячо обсуждавших происходящее, в то время как девушки звонили тем, кто уже вышел на пенсию, чтобы добиться информации от них; только сначала нужно было найти номера этих бывших коллег, а потом, дозвонившись, с определенной регулярностью просить прощения у вдовы или вдовца, так как тот или та, на кого возлагалось столько надежд, уже успели умереть – причем иногда буквально на днях, так что извинения свои девушки особенно сбивчиво бормотали в трубку, а вокруг нас повисала напряженная тишина, подобная импровизированной минуте молчания, в которой участвовали и мы с Йоханом и Ленноксом, несмотря на то что с покойным нас связывало даже меньше, чем остальных присутствующих.

С пустыми руками мы не возвращались практически никогда, Йохан не сдавался, пока нужные коробки или папки не были найдены. Бывало, что нам доставались стопки разрозненных бумаг. На такой случай, называемый Йоханом «системы без крепления листов», у нас с собой всегда были коробки и мешки. Коллекции, являвшиеся целью нашего визита, обычно находились в темных чердачных помещениях, под столетними балками, или в неосвещенных кладовках, служащих одновременно для хранения чистящих средств и туалетной бумаги. Регулярно случалось, что, пока мы занимались разбором таких шкафов или чердаков, вокруг нас собирались несколько сотрудников, они наблюдали за нашей работой с молчаливым и почтительным восхищением, мне не вполне понятным. Если это была достаточно крупная организация, с собственной столовой, то нам постоянно предлагали обед или хотя бы кусочек торта, и, пока мы ели, те же зрители подсаживались к нам, и задавали вопросы, и внимательно нас слушали, как будто мы авантюристы и наша работа связана с приключениями, и сами они выполнять ее не могут по практическим соображениям или из-за собственной трусости и поэтому ее избегают.

Архивы, ожидающие, пока их заберут, находились по всему городу, не только в муниципальных организациях, на предприятиях или заводах, но и в обществах академической гребли или ассоциациях любителей игры в белот[7]. Ездили мы и к частным лицам – мы были вхожи повсюду. Как только открывалась дверь и нашим взорам представала лестница, Йохан кричал вверх: архивная служба! – как будто мы из какой-то компании по вывозу, наподобие тряпичников и старьевщиков. Наверху лестницы нас часто поджидал одинокий старичок (или старушка) с трясущимися руками, который начинал тягучий рассказ об истории этого архива. Такие разглагольствования Йохан прерывал широкими театральными жестами. Я всё знаю! – кричал он в таких случаях. Я уже всё знаю! В результате чего на него начинали смотреть с почтительным страхом, как будто этот слегка одичалый архивариус, пришедший за бумагами со своими двумя оруженосцами, обладает паранормальными способностями. От кофе и торта мы отказывались, в частных домах мы приступали к работе как можно быстрее. Взлетали вверх по лестнице, освобождали трясущегося старичка или старушку от архива карточного клуба или аквариумного товарищества, с топотом сбегали по лестнице вниз, закидывали все в микроавтобус и уезжали – в этом было что-то от ограбления. Мы с Ленноксом подумывали: а не приобрести ли нам на случай таких стремительных акций по балаклаве? – но боялись предложить это Йохану, чтобы он не решил, что мы зарвались, и не выбрал себе других попутчиков. Если по дороге назад, на Амстелдейк, нам случалось услышать полицейскую сирену, я всегда представлял, что вся эта шумиха из-за нас и сейчас нужно как можно быстрее уйти от преследования. Мы называли себя Командой «А», как в известном сериале того времени, где сюжет был построен вокруг шайки авантюристов, разъезжающих на микроавтобусе, и в дороге мы часто мычали мелодию из заставки. Леннокс все хотел, чтобы мы сочинили к этой музыке текст, но дальше, чем «Хренотень / Возим мы каждый день…», дело так и не зашло, да и то столько слогов впихивалось туда с трудом.

Глава 2

В те дни я хорошо изучил Амстердам. Я стал понимать, не только как город разросся годовыми кольцами вокруг старой сердцевины, лучше даже сказать, вековыми кольцами, но и как люди ведут себя на улице. Пешеходы, велосипедисты и водители играли в вечную игру, состоящую в том, чтобы толпиться, и не останавливаться, и переходить дорогу, и тормозить, и срываться с места, по серому асфальту или коричневым булыжникам, мимо парадных особняков, вдоль каналов или офисных зданий, под кричащей, яркой рекламой или в темных узких улочках, словно прорытых между рядами мрачных домов. Погода часто была непредсказуемая, с ливнями, и голубым небом, и яростными тучами, и мокрыми улицами, и злобно вспыхивающими стоп-сигналами машин. На каждом крутом повороте и при резком торможении коробки с архивными документами съезжали вперед или в сторону. Мы сидели втроем на переднем сиденье: Йохан за рулем, я, как самый малогабаритный, посередине; все было так, как и должно быть.

В разных частях города располагались большие запасники, куда много лет складировались различные архивы, и их тоже нужно было перевезти в новое здание на Амстелдейк. Самый большой запасник находился на бывшем хлебозаводе на углу Весперстрат и канала Ниуве-Принсенграхт; это было неприступное, гордо возвышающееся кирпичное сооружение девятнадцатого века с проржавевшими железными скобами, узкими окошками и хаотично понатыканными разномастными круглыми трубами. Небольшие арки вели в лабиринт помещений с низкими потолками, заполненных стеллажами и освещенных мерцающими лампами дневного света или гаражными лампами-переносками, соединенными при помощи километровых удлинителей с ближайшей розеткой. Крутые лестницы с сумрачными лестничными площадками соединяли этажи и междуэтажья, составленные друг на друга и задвинутые друг в друга так, что возникало подозрение, что одному лишь архитектору проекта в свое время еще удавалось понять, как устроено это здание, да и то если разложить перед ним чертежи и ни в коем случае не отвлекать, соблюдая полнейшую тишину.

В этих лабиринтах хранились старые документы различных муниципальных служб, больниц и полицейских участков. Вместе с другими товарищами по дилдо-столу нас с Ленноксом регулярно отправляли на несколько дней или даже недель на этот бывший хлебозавод, чтобы мы подготовили весь архив к переезду, обычно под руководством Йохана Штрауса, который, если мы ко времени отъезда успевали потеряться, забирался в лабиринт и кричал: мальчики, уезжаем! – и этот его вопль подхватывали остальные, пока от него не начинало ходить ходуном все здание, после чего нам с Ленноксом удавалось вычислить, где располагался первоначальный источник звука. Однако этот хор никогда не был по-настоящему многоголосым, не так уж много людей там разгуливало. Бродя по этажам, мы с Ленноксом периодически натыкались на тени в рабочих халатах, это все как на подбор были старые мужчины с зачесанными назад седыми волосами и в очках в тяжелой оправе, все они делали что-то непонятное с архивами, а впрочем, кто знает, может, они застряли здесь еще с того времени, когда в этом здании находилось массовое производство хлеба насущного. Леннокс подначивал меня как-нибудь до такого человека дотронуться, чтобы наверняка понять, что это не привидения, и, договорившись о надлежащем вознаграждении, я решил в следующий раз, когда такой призрак вырастет перед нами из темноты, внезапно отклониться от траектории и столкнуться с ним. Прошло несколько дней, прежде чем я набрался смелости. У меня получилось коснуться его плечом. Он сделал шаг в сторону, пробормотал, что мне следует лучше смотреть, куда я иду, и продолжил путь, так и не встретившись со мной глазами. Сейчас я уже не помню, на что мы с Ленноксом договаривались, может, он потом всю неделю покупал мне миндальные коржики, за которыми мы ходили в обеденный перерыв в кондитерскую на Йоденбрейстрат.

В один из наших походов по заводу, куда мы отправлялись в перерывах или даже в рабочее время, мы обнаружили в глубине второго этажа в боковой части здания (если принять в качестве допущения, что мы хоть как-то в нем ориентировались) помещение с длинным столом, освещенным тремя лампами с абажурами из зеленого стекла, закрепленными на одинаковом расстоянии друг от друга на горизонтальной медной штанге, подобно тому как в традиционных голландских «коричневых кафе» расположены светильники над бильярдом. В свете этих ламп передвигались трое-четверо мужчин. Они совершали какие-то медленные движения, время от времени один из них отходил на шаг назад, чтобы затем опять вернуться к столу и наклониться над ним. На секунду мне показалось, что они и впрямь играют в бильярд, но столешница была занята бумагами, папками и каким-то странным объектом, больше всего похожим на распотрошенную коробку. По задней стене помещения шли стеллажи с архивными коробками, папками-регистраторами, стопками бумаги и еще такими же странными коробкообразными объектами, как на столе. Я посмотрел на Леннокса, подняв брови, он в ответ осторожно пожал плечами, как будто слишком энергичное движение могло бы спугнуть мужчин за столом.

Эти мужчины были старые, как минимум такие же старые, как материализовавшиеся привидения, которых мы нет-нет да и встречали в заводских закоулках, только эти были не в халатах, а в свитерах или вязаных жилетах и кожаных ботинках, издававших скрип каждый раз, когда кто-то отходил от стола или возвращался к нему. До этого мы никогда не видели ни этих людей, ни этого помещения, но знали, что находимся в секторе полицейских архивов, может, это было как-то связано. Один из мужчин открутил крышку термоса и налил три стаканчика кофе – запах долетел до нас, и взгляды находящихся с нами в одном помещении тоже, как будто запах вел их за собой, во всяком случае, они все повернули голову к нам и стали молча нас рассматривать. Единственное, что в этот момент двигалось, был пар от кофе: он кольцами поднимался над стаканчиками в свете бильярдных ламп.

Один из мужчин повернулся к столу, взял стаканчик и опять устремил свой взгляд на нас. Вам что, делать нечего? – спросил он. Мы посмотрели на него в ответ, но ничего не сказали, и тут я услышал вдалеке: мальчики, уезжаем, – и по звучанию этих слов становилось понятно, что до того, как я сейчас услышал этот крик в первый раз, он уже точно раза три-четыре успел огласить заводские стены. Мы ретировались, отправились на поиски Йохана и через четверть часа, когда уже ехали по унылой и серой предвечерней Вибаустрат, Леннокс спросил: а те дедки под лампами за столом, кто это?

Я расстроился, что он задал этот вопрос, я уже было представил себе, что во время наших блужданий по заводу мы еще не раз случайно выйдем к ним, но при этом так никогда и не запомним, как к ним попасть, так что оказаться там всегда будет приятной неожиданностью, и что мы будем останавливаться на пороге (образно говоря, ведь порога там не было, был лишь широкий проем в стене соседнего помещения), и что со временем эти мужчины проникнутся к нам доверием, и что в один прекрасный день кто-то из них оторвется от стола и подольет нам кофе из термоса в стаканчики, которые мы держим в руках (потому что как раз решили пройтись во время перерыва на кофе). А потом он пригласит нас подойти к столу и объяснит, чем они там занимаются и что это за странные развороченные коробки, в которых, как я сейчас, сидя в микроавтобусе, вспоминал, были какие-то маленькие раскрашенные объекты: как будто моя память – это видеозапись, из которой я могу по своему желанию выдергивать стоп-кадры и увеличивать их.

А, это вы наткнулись на полицейских с их объемными моделями, улыбнулся Йохан, то есть, извините, бывших полицейских, они уже на пенсии. Интересно, что с ними будет, когда мы закроем хлебозавод?

Мы стали спрашивать дальше (объемные модели? полицейские на пенсии?), и Йохан удовлетворил наше любопытство, пока мы ехали по узким улочкам Бетондорпа[8], разыскивая адрес, где, по содержащимся в фолианте непогрешимым сведениям, нас должен был ждать архив социал-демократического общества спортивной рыбной ловли.

Но даже после того, как секрет был раскрыт, мы все равно во время блужданий по заводским лабиринтам часто останавливались у помещения, где эти мужчины, склонившись над столом, трудились над своими проектами. Нам так и не удалось выучить дорогу к ним, мы только приблизительно знали, куда идти, и, в точности так же, как я себе и представлял, каждый раз оказывалось неожиданностью, в какой именно момент перед нами предстанет проем в стене, за которым мужчины стоят за своим длинным столом. Мы останавливались в сторонке, как посетители зоопарка, отделенные невидимым барьером от существ, которые живут своей жизнью и которым не надо мешать.

Однажды утром мы отправились блуждать раньше, чем обычно, и за столом никого не застали. В помещении было темно, бильярдные лампы над столом выключены, даже, казалось, было как-то холоднее. Единственный источник света находился за приоткрытой дверью, за которой обнаружилась выложенная плиткой лестница. Через несколько минут по этой лестнице спустится один из полицейских-пенсионеров, но пока что мы были одни и могли воспользоваться случаем и рассмотреть все то, что было расставлено на столе. Йохан объяснил, что те три-четыре человека, кто сюда приходил, занимались старыми нераскрытыми убийствами. Загадочные развороченные коробки, которые стояли на столе и стеллажах, были подробными макетами тех мест, где произошло убийство. Несколько макетов стояло на столе, два из них представляли собой сильно уменьшенные внутренние помещения, состоящие из нескольких комнат, в один даже входил фрагмент улицы с фонарем и прислоненным к дому велосипедом. На стеллажах стояли еще и другие, но было слишком темно, чтобы разглядеть, что там. К тому же изучать их уже было некогда, по лестнице уже спустился первый экс-полицейский. Мы не слышали, как он шел, и заметили его присутствие только по внезапному и недолгому снижению интенсивности света.

Только ничего не передвигайте, пацаны.

Мы отступили на шаг назад. Мужчина разделся и перебросил куртку через спинку стула. Потом подошел к столу, вытянул руку вверх и подкрутил лампочки под зелеными абажурами. Одна за другой они зажглись. Свет падал на стол, с каждой зажженной лампочкой остальная часть помещения все больше погружалась во мрак. Мы с Ленноксом так и остались стоять, нас ведь никто не прогонял. У пенсионера-полицейского был с собой пакет, из которого он достал термос и поставил его на стол. Остальные сейчас придут, пробурчал он, как бы успокаивая нас, будто мы договаривались о встрече со всеми сразу. Я рассматривал макет с фрагментом улицы, и мужчина сказал: это недалеко отсюда, на Ахтерхрахт. Я кивнул, хотя и не знал, где этот канал находится. Я смотрел сверху на комнаты, обставленные миниатюрной мебелью. В спальне рядом с кроватью на животе лежал человек в луже крови. На нем был темно-серый костюм, но не было обуви. Какой бы маленькой ни была фигурка, на каждой ноге были отчетливо видны все пять пальцев. Подошвы были слегка испачканы.

Он ходил босиком, сказал я.

Бывший следователь вытащил из пакета несколько пластиковых стаканчиков и поставил их на стол. Да, но мы не знаем когда, сказал он, не глядя на меня, может быть, он просто редко мыл ноги.

Да, это так, произнес я пристыженно.

Вопрос скорее в том, сказал Леннокс, что случилось с его ботинками.

Хороший вопрос, ответил мужчина.

Мне показалось, что вопрос был довольно-таки заурядный.

Они у него под кроватью, но вам их, конечно, не видно. Полицейский убрал со лба свои седые с прожелтью волосы, подошел к макету и поднял с пола миниатюрную кровать. Там среди несоразмерно больших метелок для смахивания пыли стояли два мужских ботинка.

А носки где? – спросил Леннокс.

Вот именно, ответил полицейский, где носки? Что у тебя с носом? Подрался?

Нет, я таким родился, сказал Леннокс. Это можно исправить, произнес мужчина, сейчас такие технологии. С лестницы послышались звуки шагов, и в помещение вошли еще трое экс-полицейских, в теплых куртках и с пакетами в руках. Один из мужчин расстегнул молнию на куртке, подошел к столу и достал из пакета какую-то коробочку, открыл ее, приподнял что-то и аккуратно поставил перед камином в гостиной дома на Ахтерхрахт. Это была маленькая блестящая черная печка-буржуйка. Сзади из нее торчала короткая труба, которую он воткнул в зияющую пасть камина. Остальные наклонились над макетом и одобрительно что-то прогудели. Как-то само получилось, что мы с Ленноксом освободили им место.

Все дело в деталях, сказал нам тот, кто пришел первым. Пока остальные снимали куртки, он убрал из спальни кровать, и труп, и ботинки – для них ему потребовался пинцет. Осталось только пятно крови. Сегодня будем клеить обои в спальне, сказал он. Другой полицейский осторожно положил на стол несколько крохотных малярных валиков. Нам показалось, что пора уходить.

Потом мы часто возвращались, и нас никогда не прогоняли. Как будто этим людям спустя годы ни для кого не заметной работы над проектами (мы, во всяком случае, прикинули, что они работают никак не меньше нескольких лет) вдруг понадобились зрители. Мы восхищались макетами и несколько раз приходили, чтобы молча посмотреть, после чего полицейские начали показывать нам, что они за последнее время успели улучшить или изменить. Я остерегался высказывать какие бы то ни было умозаключения о соответствующем макету убийстве, какими бы блестящими они ни казались мне самому, это совершенно очевидно не входило в наши функции: нам надлежало быть свидетелями того, как старики колдуют. И поэтому мы молча наблюдали, как они корпят над картонками, со своими миниатюрными пинцетами, пипеточками для клея и острейшими лезвиями. Обычно их было четверо, но они были так похожи между собой (старые, коренастые, с седеющими волосами, в очках, кожаных куртках или ветровках, с застарелым кашлем курильщика – то и дело один из них удалялся в давно не работающий туалет по соседству, чтобы выкурить там самокрутку), что мы никогда не были уверены, что это всегда одни и те же люди; их могло быть и шестеро или семеро, но никогда не больше четырех одновременно. Они пользовались отдельным входом, как мы скоро обнаружили, – небольшая такая арка на набережной; иногда мы ходили смотреть, как они приезжают в районе десяти или половины одиннадцатого на своих великах или старых мопедах.

Однажды они показали нам фотографии, которые служили основой для их мини-реконструкций. Вот чем мы сейчас занимаемся, сказали они. Жуткие фотографии убитой проститутки: она лежала с проломленным черепом на кровати в комнатушке, где принимала клиентов; оттого, что фотографии были черно-белые, эффект только усиливался – от них веяло безысходностью, тотальным одиночеством, полным отсутствием жизни или чувства, как будто нет больше никакой надежды, словно все будет плохо, словно все и так уже плохо; они меня сильно потрясли, но я не подал виду. Только после того, как я увидел эти фотографии, мне стало понятно, или я думал, что мне стало понятно, чем занимаются эти следователи в отставке и как это для них важно. За годы службы они сталкивались с подобными сценами постоянно, и эти дела, особенно если преступника так и не нашли, навсегда застряли в их памяти. По фотографиям они выстраивали трехмерные модели, и на каком-то этапе этого процесса голое, бессмысленное горе этих фотографий смягчалось и появлялось что-то, что, несмотря на присутствие крови и трупов, располагало к себе, в чем было какое-то целомудрие. Фотографии засели у них в голове, они строили макеты, чтобы буквально приютить там свои старые воспоминания, вне себя, в этих проекциях. Вряд ли таким образом они могли бы найти новые улики, не это было главное; нам с Ленноксом виделся в этом масштабный и длительный процесс проживания травмы, в котором реальный мир уменьшался до размеров кукольного дома.

Не знаю, мог ли я в то время все это сформулировать, но примерно так я и думал и из-за такой интерпретации приписывал экс-полицейским некоторую трагичность, которая хорошо ложилась на мое настроение того периода жизни и соответствовала той мрачной музыке, которую я тогда слушал. Я был молод и пытался казаться мудрее, чем был на самом деле, и вел себя снисходительно-учтиво; откуда это взялось – для меня загадка, этому вполне можно было бы посвятить отдельное исследование, «Учтивая снисходительность в позднеподростковом возрасте», но, наверное, пусть его напишет кто-нибудь другой. В один прекрасный момент я стоял у длинного стола и наблюдал за работой отставных следователей, кому-то из них удалось добиться того, чтобы горел фонарь на Ахтерхрахт, и все испытывали тихую радость по этому поводу, на столе в тот день стояло несколько макетов, и я сказал: все это так удивительно и неповторимо, надо будет отдать это в музей. И тут (как я сейчас понимаю) что-то изменилось: словно в тот момент начали тикать часы, будто это мое замечание запустило механизм отсчета, положившего конец безвременью и самоцельному бытию и обозначившего переход к бытию присваивающему, меняющемуся, конечному; у меня на глазах у бывших следователей опустились плечи, как будто и они вдруг спросили самих себя: а чем это мы тут занимаемся? Я увидел как тикающие часы отсчитывали наши последние дни на бывшем хлебозаводе и завершали период разъездов с Йоханом; часы тикали, Йохан упал с лестницы, ездить за архивами теперь стали другие, а там и пришло время сдачи в эксплуатацию последнего из новых запасников, того, что выходит окнами на женское общежитие на улице Рюстенбюрхердварсстрат.

Глава 3

Женское общежитие не было, вообще-то, полностью женским, но юноши в нашей схеме игнорировались. Однако сначала вот о чем. Йохан Штраус свалился с лестницы, когда мы в доме у престарелого общественника где-то в районе Ауд-Вест забирали архивные документы Объединения детских площадок «Вмесвесигр» (Вместе весело играть). Это название я не забыл, потому что тогда мы втроем ездили за архивом в последний раз. Йохан спускался вниз с полной коробкой папок-регистраторов, распухших от влажности, когда у ковровой дорожки на лестнице сорвались крепления. Я шел за ним следом и видел, как он с грохотом кувыркается по лестнице, странное зрелище – казалось, он изобрел новое средство передвижения, но пока что освоил его не до конца. Внизу он впилился в дверь, и у него причудливо вывернулась нога, что выглядело еще более странно, а через секунду он побелел как мел. Я так и стоял с коробкой в руках. У меня в коробке тоже лежали регистраторы, с веселым узором семидесятых годов на обложках. А, опять эта дорожка? – откуда-то сверху крикнул пожилой активист. Мне было не спуститься, потому что Йохан заполнил собой весь проход, и коробку поставить тоже было негде. Вернувшись со всей поклажей в гостиную активиста, я сказал, что нужно вызвать скорую. Леннокс выронил свою коробку из рук и пошел вниз смотреть. Да! – крикнул он. Вызывайте! Старик начал трясущимися руками перелистывать пожелтевший телефонный справочник.

Леннокс поехал с Йоханом в больницу, а я позвонил в архив сообщить, что случилось, и попросить кого-нибудь приехать за машиной, потому что у меня не было прав. Потом я отправился на Амстелдейк. Когда я вернулся, был как раз перерыв на кофе. Коллеги с дилдо-стола уже знали, что произошло, но хотели услышать рассказ очевидца. А Леннокс где? Поехал в больницу. Ха, мог бы заодно попросить исправить свой нос. В общем и целом они восприняли это довольно легкомысленно, но Йохан все не возвращался: перелом оказался очень сложным, к тому же в больнице у него обнаружили очень неприятную форму саркомы кости; короче, когда он вернулся, он уже ездил в кресле и нога у него была только одна. Мы с Ленноксом навещали его в больнице, но не знали, что говорить. Как дела, как твоя нога? И так понятно, как у нее дела: ее отрезали. А еще однажды во время перерыва мы всем архивом расписывались в огромных размеров открытке с пожеланиями скорейшего выздоровления. На лицевой стороне была нарисована медсестра в халатике на пару размеров меньше, чем нужно, в руках у которой был гигантский шприц. Она еще что-то смешное говорила, не помню что.

Поездки взял на себя другой архивариус, по фамилии Схитман. За нашим столом его, конечно же, прозвали Шитман, походя, с небрежностью, граничащей уже с буддийским отделением от привязанностей. Шитман взял себе других попутчиков. Нас с Ленноксом он не выбрал, наверное, потому, что думал, что это мы наградили его таким прозвищем, как раньше Йохана, – хотя уже по уровню второго прозвища можно было догадаться, что он неправ.

На бывший хлебозавод после истории с Йоханом мы тоже почти перестали ездить. Большую часть времени мы проводили на Амстелдейк, где расставляли документы в новых запасниках. Дневной свет в них почти не проникал, на каждом этаже было от силы три узких окна, устремляющихся вверх наподобие бойниц. У последнего из построенных корпусов бойницы выходили на детскую площадку с горкой и шведскими стенками, за которой стояло студенческое общежитие. Мы его знали, с другой стороны его окна смотрели на Рюстенбюрхердварсстрат, по которой мы с Ленноксом проходили мимо каждый раз, когда во время обеда шли за миндальными коржиками. Там перед входом стояло столько велосипедов, что по тротуару было не пройти, приходилось выскакивать на проезжую часть, что каждый раз вызывало у нас легкое мимолетное раздражение, но кроме этого никакой роли в нашей жизни общежитие не играло. Однако из окон нашего нового здания нам было видно его со стороны двора.

Когда однажды утром я в полном одиночестве собирал стеллажи в новом здании – работа ответственная, потому что было уже утверждено, какие архивы здесь будут храниться, и уже высчитана требуемая высота каждой полки, – то во время небольшого перерыва оказался у узкого окна. Я бездумно пялился на дворовый фасад общежития, как вдруг выцветшие шторы за одним из окон раздвинулись. Общежитие находилось от нашего здания на расстоянии метров пятидесяти – то есть нельзя сказать, что прямо у меня перед носом, – но все же я увидел: шторы раздвинула девушка, высокая девушка со светлыми волосами, в одних трусах и футболке, а потом она развернулась и, покачивая бедрами, отошла от окна, в серый полумрак своей комнаты.

Я замер. Проходили минуты. Но она так и не вернулась.

Во многих других окнах шторы тоже были задернуты.

В здании было восемь этажей, окон на каждом этаже – я посчитал – тоже восемь. Кое-где занавески уже были раздвинуты, в комнатах было темно, из интерьера почти ничего не видно, но – вдруг! – вот за одним из окон загорелся свет, и в комнату вошла девушка в легком халате и с полотенцем на голове, она открыла шкаф и сняла халат. Достала из шкафа кое-что из одежды, наклонилась, груди у нее при этом покачивались, надела белые трусы и белый же лифчик, выключила свет и превратилась в размытый силуэт без каких-либо деталей, затем опять вышла из комнаты.

Я стоял в напряжении, во рту у меня пересохло. Долгое время не происходило ничего, потом то тут, то там начали открываться шторы, парень, девушка, опять парень, все одетые, готовые начинать новый день, а у меня перед глазами так и стояли те две девушки. Я снова принялся за работу, но постоянно откладывал инструмент, чтобы вернуться к окну с видом на общежитие. До самого перерыва так ничего и не произошло. Сев за дилдо-стол, я не обмолвился об этом ни словом.

В здании фонда было четыре этажа, я обошел их все, чтобы проверить, откуда лучше всего видно общежитие, но оказалось, что все зависит от того, за какими окнами наблюдаешь. В течение следующих недель сутолока в фонде только нарастала, на всех четырех этажах нужно было собирать стеллажи и шкафы и расставлять в них документы, туда-сюда разъезжали тачки с комплектующими для стеллажей или архивами, сборка шкафов сопровождалась гулко разносящимися по коридорам ударами молотка и ругательствами, тут и там надрывались транзисторные радиоприемники – и все же иногда удавалось улучить момент, пока никого не было рядом, чтобы понаблюдать сквозь бойницы за студенческим общежитием; бывало, что полуодетые девушки раздвигали занавески: голые спины, спины с бретельками от лифчика, попки в трусах. Редко бывало, чтобы они были полностью голые, обычно в больших растянутых футболках, в которых спали, с голыми ногами, они делали пару шагов по комнате, брали с кресла или из шкафа полотенце и выходили в коридор – в душевую, куда же еще – с растрепанными, нерасчесанными волосами. Но именно такие моменты и были самыми интимными. Как будто из их спутанных волос и согретых теплом тела футболок еще не выветрился запах сна, как будто это тепло еще можно было почувствовать – и именно за счет того, что больше ничего и не было видно, – и поэтому все было мирно и спокойно, словно в твоем присутствии не было ничего необычного, словно можно было им улыбнуться и они бы тогда торопливо улыбнулись в ответ. Но и с непричесанными девушками в растянутых футболках всегда была вероятность того, что вот эту самую футболку она сейчас стянет через голову – и тогда ты увидишь ее грудь. Иногда так и случалось, и тогда мое тело напрягалось, как пружина. Не надо бы мне вообще на них смотреть / хорошо бы обзавестись ключом от здания, чтобы смотреть на них беспрепятственно все выходные.

Удивительно, как общежитие до сих пор не обнаружили мои коллеги. Когда я однажды в полдевятого утра шел с Ленноксом в новое здание, где нам предстояло расставлять архивы по шкафам, ему на третьем, а мне на четвертом, я сказал: понаблюдай за общежитием. Общежитием? Казалось, он не понимает, о чем я. В окно посмотри, как на место придешь. В окно? В эту узенькую щелку? И что я там увижу?

Просто посмотри, сказал я.

Утро выдалось без особых сюрпризов, разве что еще не знакомая мне светловолосая девушка с короткой стрижкой, одетая в белую майку, раскрыла шторы, вот и все; майка лучше, чем футболка, это точно, бывает, что у майки из-под лямки полгруди торчит.

Теперь я понимаю, о чем ты, сказал Леннокс во время кофейного перерыва, та, у которой черные волосы.

Черные волосы?

Ну да.

И где она? Я видел только светленькую с короткой стрижкой.

Где-то в правом нижнем углу, то ли на втором, то ли на третьем.

После перерыва он поднялся на мой этаж и показал ее окно: вот там, где светло-зеленые шторы. А во сколько? Ну, это он забыл. Вообще-то надо, знаешь что… – сказал он, смотри, это ведь как шахматная доска, видишь? Восемь окон по вертикали, восемь – по горизонтали. Та черненькая – это G3.

Хорошая система, согласился я, светленькая была на B5.

Вот видишь, это нам пригодится, сказал Леннокс.

Глава 4

Начались недели, полные активных действий, особенно после того, как в новые запасники провели внутренние телефоны и мы смогли вывести свое наблюдение на профессиональный уровень. Если нас ставили работать на разные этажи, мы с Ленноксом перезванивались: B5! A7! Не затем, чтобы подсказать, куда надо смотреть, – кроме тех случаев, когда полуодетая студентка очень долго копалась в своей комнате, но такого почти не бывало, – но чтобы обсудить увиденное, обмениваясь короткими фразами, состоявшими по большей части из номера окна и выкриков: да! или: эх, проглядел!

В принципе, мы, сами того не зная, подготавливали таким образом выступление Де Мейстера. С момента своего появления у нас он успел заработать солидную репутацию, рассказывая свои сногсшибательные истории и клянясь могилой своей матери, что все это чистая правда. Из этих историй впоследствии на удивление многие действительно оказались правдой, что выяснилось, когда о нем стали писать в прессе и в книгах, посвященных похищению Батавира[9] (главная среди них, конечно, «Что же ты сразу не похитил ювелира?» за авторством Зехера П. де Хрота[10], о которой поговаривали, что это самая востребованная книга в тюремных библиотеках), но тогда мы ни о чем таком не догадывались, он просто был одним из нас, а его внезапное исчезновение и теории вокруг его смерти были пока всего лишь гипотетическими возможностями, зависящими от того выбора, который будет сделан как им самим, так и окружающими. Мы не только не знали, чем он занимается на досуге, мы даже и не хотели этого знать. Никто из нас не рассказывал, чем он занимается в свободное от работы время. Мы с Ленноксом играли в шахматы, в перерыве забегали в кондитерскую, разговаривали, но в гости друг к другу не ходили. Были ли у него хобби помимо шахмат? Может быть, сейчас стоит объяснить, почему я использую настоящую фамилию Де Мейстера.

Да, это бы не помешало. Ведь ты просто говоришь: Харри де М.?

Вот именно.

А так разве можно?

До сих пор я в своем повествовании много чего изменял и буду это делать и дальше, как бы странно это в итоге ни выглядело, типа, похищенный пивной магнат по фамилии Батавир, да ладно, и Йохана тоже не так звали, но дать другую фамилию Де Мейстеру – это сразу бы все испортило, у него и настоящая-то фамилия похожа на выдуманную, это тоже играет роль. Ну кого еще могут звать Де Мейстер при том, что он во всем мастер и главнее всех нас? Мне просто нужна эта фамилия, и все тут, и даже если я назову его по-другому, все равно все сразу догадаются, о ком речь.

Харри де Мейстер – это тот, у которого еще был промышленный ангар в Западном портовом районе Амстердама?[11]

Именно, и делать из него Восточный портовый район я тоже не буду. И ты, конечно, сразу думаешь, а можно ли так, не будет ли у меня потом из-за этого проблем с уполномоченными органами и адвокатами и все такое, учитывая, сколько всего мне еще предстоит рассказать.

Да, я действительно чуть не…

Но смотри, трюк в том, что пишу я, как ты уже, наверное, понял, из будущего. Поэтому я время от времени напускаю постапокалиптического тумана, роботов там всяких.

А, вот как. И поэтому все в порядке? Из-за того, что ты мысленно перемещаешься в будущее?

Нет, я на самом деле там, говорю же тебе, в этом-то весь и трюк. Я пишу это в будущем, в музее-гостиной одного большого города, над которым только что прошел дождичек… Ни государство, ни адвокаты не смогут меня здесь найти, а Леннокс болен, и у меня куча времени, так что я спокойно могу описать все, что произошло с Де Мейстером.

Окей… Его труп не залили бетоном и не выкинули в Рейн, он сменил имя на Бонзо. Вот что нам пока известно.

А остальное ты скоро тоже узнаешь. Смотритель музея, он представился, но я не расслышал, как его зовут, ставит сейчас передо мной чашку кофе. Настоящего, редкость по нынешним временам, надо будет спросить, где он его берет. Смотри, вот сейчас опять было указание на какое-то неопределенное будущее. Надо будет у него, кстати, еще спросить, ждет ли он от меня платы, об этом мы как-то совсем не договорились. Так на чем я остановился? Мы всегда называли его по фамилии.

Кого?

Кого-кого, Де Мейстера, конечно, о ком еще мы все это время говорим? Он проявлял мало интереса к пробуждающимся студенткам, как будто он был выше всего этого, но среди других товарищей по дилдо-столу, после того как они вычислили, чем мы с Ленноксом занимаемся по утрам, шахматная сетка, которую мы, как трафарет, наложили на общежитие, скоро стала всеобщим достоянием. Удивительно, насколько быстро они, не умея играть в шахматы, освоили буквенно-цифровые комбинации, обозначающие конкретные окна. Вообще-то мы с Ленноксом с удовольствием оставили бы это общежитие вместе со всем, что происходило за его окнами, себе, но получилось по-другому, вероятно потому, что мы слишком гордились своим открытием.

Узнав обо всем, остальные парни уже через несколько дней разбирались в наших фаворитках не хуже нашего, и надо же, в их соглядатайском азарте оказалось куда меньше бравады, чем можно было представить. Никто, в общем-то, не пытался смаковать детали, сидя за дилдо-столом, никто не бахвалился и не гоготал, стоя у окна. Случалось иногда, что кто-нибудь восклицал: я трахну ее, трахну! – особенно когда в кадре появлялась E5, та девушка с покачивающимися бедрами, которую я увидел первой, но подобные выходки тут же пресекались товарищами, которые рассудительно-насмешливо выражали сомнения в возможности практического осуществления этих восторженных намерений. То, что мы видели, внушало некоторое благоговение, страх наряду со смирением, потому что все это было так близко и так далеко одновременно. В наших взглядах иногда появлялась мечтательность, словно и мы, как и сами девушки на шахматной доске, только что проснулись и еще не стряхнули с себя сон.

Но какими бы мечтательными ни были наши настроения, под ними всегда таилось влечение, просыпавшееся с немым первозданным криком, когда мы на самом деле что-то видели, что-то более серьезное, чем девушка в футболке и с голыми ногами; например, если девушки ходили по комнате с голой грудью, или снимали халат перед платяным шкафом, так что было видно лобок, или наклонялись, чтобы поднять с пола одежду. Один раз мы видели, как B5 одевается в присутствии парня, который стоя курил у окна в одних трусах. Этот парень вызвал столько негодования в наших кругах (его нужно убить, это однозначно; как? тут мнения расходились, но все соглашались в одном: чтобы долго и никакого наркоза), что мне на секунду показалось, что он видит и слышит наше возмущение: во всяком случае, он внезапно замер, но через несколько мгновений опять курил как ни в чем не бывало; и вряд ли слышал наш презрительный смех, поднявшийся, когда он запустил руку в трусы, чтобы почесать яйца. Мы еще два раза видели, как он подходит к окну, опять с сигаретой, опять в своих белых труселях, и каждый раз приветствовали его скандированием: за-го-ра-жи-ва-ешь, козел! за-го-ра-жи-ва-ешь, козел! – потому что из-за него было плохо видно, как B5 одевается.

Но подобные взрывы, как у футбольных фанатов, были редкостью. Обычно мы наблюдали за происходящим в относительной тишине. Узкие окна, как магниты, притягивали нас к себе, утро за утром, и мы стояли по одному-двое на окно, такое узкое, что приходилось прижиматься друг к другу или заглядывать через плечо; иногда кто-то отходил, и тогда его место занимал другой, в одиннадцать часов хождения по большей части заканчивались: почти все студентки к этому времени уже вставали. Схемы шахматной доски висели теперь у каждого окна на каждом этаже здания.

Иногда я с тоской вспоминал те дни, когда общежитие принадлежало мне одному, еще до того, как Леннокс применил к нему систему записи шахматных ходов, когда вид из окна существовал только для меня и потому был гораздо более размытым, так как не был вписан ни в какую классификацию.

В тот год со мной случилась первая любовь, она была недолгой, всего три месяца, – когда я пришел в архив, все как раз только что закончилось. Время действия моей первой любви – холодная осень, и если бы мне предложили ее изобразить на картине (не девушку, а любовь), то получилась бы целая серия с бледными телами в темных комнатах, но при этом нужно было бы сделать так, чтобы картины трепетали, чтобы передать чудо возбуждения. Секс был больше нас самих, с нашей взаимодоброжелательной неуклюжестью. Но эта доброжелательность была необходимым этапом, она была началом, затем ее могло сменить стремительно ликующее возбуждение и стать на время всепримиряющим и всепроникающим. Потом возвращалась неуклюжесть, деревянная доброжелательность и готовность уступать. Я познакомился с ней в приемной муниципальной службы занятости, мы разговорились (она взяла почитать половину моего «Фолкскранта»[12]), а пообщавшись по очереди с консультантом – я ее подождал, – мы пошли что-нибудь выпить. У нас была куча времени, чтобы выйти за его пределы, в то идеальное и идеалистическое пространство, куда охотно, а может, и вынужденно попадают молодые любовники; поскольку мы оба были безработные, мы могли валяться в постели днями напролет, пока не стемнеет, – тогда мы выбегали из дома в магазин купить чего-нибудь из еды. Конечно, в этом не было ничего нового, но мы провели друг для друга инициацию на пороге этого мира, мира регулярного секса с постоянным партнером, мира своих слов и словечек, мира, медленно оседающего в постоянно возвращающееся возбуждение, в желание, которое можно сразу же удовлетворить. Всегда в затемненных комнатах, эти два тела, стройные, даже слегка тощие, одетые удивительно невзрачно, как если бы к ним еще не пришло осознание, какое возбуждение они способны вызывать: словно накатывающее наваждение, одержимость, внушенная извне, – а почему бы и нет? Если она действительно накатывала откуда-то извне, то ей было все сложнее попадать внутрь. Казалось, мы слишком быстро охладели друг к другу, но дело тут было не в снижении градуса страсти, а в том, что нам почти не о чем было говорить, когда мы снова облачались в одежду; и это настроение перекинулось и на те моменты, когда одежды на нас не было. У нее, конечно же, было имя: ее звали Линеке.

Несмотря на эти три месяца с Линеке, доказавшие, что это возможно и даже совершенно естественно, в сексе так и оставалось… нет, даже не в сексе, это слишком приземленно, в этом стремлении к удовлетворению, которое одновременно содержало в себе и осознание, и окончание этого стремления, – так и оставалось нечто недостижимое. Само стремление было всеобъемлющим, но проблема заключалась именно в этом; эта недостижимость происходила из-за того, что оно пряталось везде: у каждого под одеждой, у каждого в руках, у каждого в теле. Невозможно быть одновременно везде, в один момент времени можно играть только на одной доске. Даже этого общежития напротив четвертого корпуса было недостаточно, перед окнами нашего здания должно было бы стоять пять, шесть общежитий, десять, одиннадцать, большим полукругом, а потом еще одним, должна была существовать возможность играть сразу на нескольких досках, сразу на всех досках, – если играть с миром в режиме одновременной игры, то в конце концов этот мир получилось бы вместить в себя во всей его полноте и царствовать над ним. Потому что весь смысл был в этом, и именно поэтому мы были так беспомощны, мы не царствовали, мы просто смотрели, безоружные, выглядывали из бойниц, закрытых к тому же стеклом.

Женщины в квартале красных фонарей тоже сидели за стеклом, но здесь, у студенток, двойной слой стекла (один у нас, другой у них) подчеркивал их недостижимость; это были обычные девушки, если знать, в какое кафе они ходят по вечерам, можно было бы прийти туда и предложить им что-нибудь выпить, – но теперь уже, конечно, нет, теперь мы знали о них больше, чем они могли представить. Они ни о чем не догадывались, у них был вид на детскую площадку и новое здание запасников архива, за строительством которого они наблюдали (как же они, наверное, проклинали вбивание свай на пустыре по утрам), – такая большая кирпичная дура, практически слепые стены; девушки мнили себя в безопасности, эти узкие полоски стекла по три штуки на каждом этаже были недостойны называться окнами.

В наших забавах участвовали не все, несколько парней держались в стороне, и в этом была определенная смелость, потому что остальные сразу же заклеймили их педиками. Иногда к нам в здание приходил Де Мейстер и смотрел с нами, всегда неподвижно, руки в карманах; казалось, он наблюдал за нами, а не за объектами нашего внимания. Он никогда бы не стал, как другие, в волнении выкрикивать буквенно-цифровую комбинацию, даже в шутку; мы же успели выучить шахматную доску наизусть, и каждая комбинация, названная мало-мальски серьезным тоном, как по волшебству, заставляла наши головы как одну поворачиваться в нужном направлении.

Пацаны, сказал Де Мейстер одним серым утром, вы только и делаете, что смотрите. До этого мы как раз видели, как встала E5, она рывком отдернула шторы, а потом, вернувшись из душа, выбирала, что надеть, – утро у нас выдалось прекрасное. Мы только смотрим? А он чего от нас ждет? Но он только отвернулся со снисходительной улыбочкой и у окон больше не показывался – во всяком случае, с нашей стороны.

Глава 5

Позже я задавался вопросом: а не стоило ли мне лучше подружиться с Де Мейстером, а не с Ленноксом? С Ленноксом мы, конечно, с самого начала нашего появления в архиве были обречены проводить оставшееся время вместе: мы оба отучились в гимназии, умели играть в шахматы, были интеллектуалами группы, но и Де Мейстер был неглуп, он учился в приличной общеобразовательной школе, хоть и не окончил ее, в чем однажды мне признался. Это тоже могло способствовать возникновению определенной связи между нами, я ведь тоже не пошел сдавать экзамены. Иногда, казалось, между нами проскакивало взаимопонимание, например, когда он единственный смеялся над моим замечанием, поняв заключавшуюся в нем иронию, которая ускользнула от Леннокса. (Эх, привести бы тут пример, но ничего не приходит в голову.)

Задним числом я понимаю, что это только к лучшему, что с Де Мейстером мы не подружились; кто знает, как бы он втянул меня в свою деятельность – да ладно тебе, ты ведь дружишь со словами, напиши какое надо письмо о выкупе – и кто знает, хватило бы мне духу отказаться. Если даже предположить, что у меня был бы выбор. Но как персонаж Де Мейстер по сравнению с Ленноксом во многом выигрывает: он полностью соответствует архетипу Легендарного Друга, того, кто выше тебя, на кого ты равняешься и кто в критический период твоей жизни играет либо положительную, либо отрицательную роль в твоем становлении именно благодаря своему превосходству; типа, он рассекает по жизни верхом, словно господин, а ты при нем не более чем оруженосец. Леннокс был более расплывчатым, как будто никогда не пребывал с нами целиком и полностью, как будто где-то у него совсем другая жизнь, где его контуры проявлялись гораздо четче, чем в той его ипостаси, которая была знакома мне.

Однажды утром, когда мы с Ленноксом работали в четвертом корпусе, зазвонил телефон. Я поднял трубку, так как стоял ближе к аппарату. Звонят по внешней линии, сказал администратор. Хорошо, ответил я, соединяйте. E5, произнес чей-то голос, через десять минут. Трубку повесили, прежде чем я успел крикнуть: это ты, Де Мейстер? По-моему, это был Де Мейстер, сообщил я Ленноксу, он сказал: E5, через десять минут. Откуда ему знать, что произойдет через десять минут? – спросил Леннокс. Он просто хочет подловить нас на доверчивости. Но к окну мы подошли.

Через несколько минут Леннокс посмотрел на часы. Давай быстрее, сказал он, работы еще до фига. Тут мы рассмеялись.

Так мы и ждали, не в силах проигнорировать звонок Де Мейстера. Время от времени мы оборачивались, как будто в любой момент он мог появиться у нас в коридоре; ха-ха, подколол я вас. Но нет. Смотри, сказал Леннокс.

E5 раздвинула шторы, как в первый раз, в то утро, когда все началось. Но сейчас она была полностью голой. Светлые волосы на лобке, отметил я. Натуральная блондинка, сказал Леннокс, – вот, оказывается, что говорится в таких случаях; свою-то реплику я оставил при себе. В сером полумраке позади нее обозначилось какое-то движение, две руки прошли у нее под мышками и обхватили ее грудь. Спустя десять лет в таком виде Джанет Джексон увековечит себя на обложке «Роллинг Стоун», и когда я сейчас вспоминаю те ладони и ту грудь, то вижу перед глазами ее фотографию, как если бы E5 и эти ладони задним числом изменили свое положение так, чтобы в точности походить на фотографию, за тем исключением, что грудь у Е5 была больше, чем у Джексон. Над плечом Е5 показалась голова Де Мейстера. Он на нас не смотрел, все это время он глядел не на нас, а вниз, на бледное голое плечо перед собой, а потом, когда он начал трахать ее сзади, смотрел вверх, совсем поверх нас, прикрыв глаза, может быть, он их вообще закрыл; руки уже не лежали у нее на груди, он крепко держал ее за бедра, настолько крепко, что пальцы слегка утопали в ее плоти; я вспоминал уже не Джанет Джексон, а берниниевского Плутона и Прозерпину, не тогда, конечно, а сейчас – тогда я еще не видел этой скульптуры, где Плутон вцепляется пальцами в ляжку Прозерпины, его плоть подается, и все это в мраморе, это надо же было так суметь; но искусство пришло в мою жизнь позже, когда мы с Ленноксом пошли в музей Бойманса в Роттердаме, и семя было брошено в почву. Как я могу думать о Боймансе и об искусстве, когда Де Мейстер трахает у окна Е5? Потому что вот он ее трахает, и это непостижимо. Его руки соскользнули вниз и схватили ее за бедра, крепко, она на шаг отошла от окна и положила руки на стекло – но это уже сцена из фильма, не помню из какого, или, может, сразу из нескольких фильмов? Но все же вот она, стоит, прижав ладони к стеклу, она вытягивает нижнюю челюсть вперед, чтобы сдуть с лица прядь волос, в спешке, как будто куда-то опаздывает, и мне видно, когда он входит в нее, словно в этот момент они оба принимают более четкую форму, словно куда-то исчезла вся размытость, словно вот сейчас начнется что-то, к чему не стоит относиться слишком легкомысленно и что должно быть доведено до конца, они выглядят изголодавшимися, оба смотрят вверх, он с прикрытыми глазами, она с широко раскрытыми, они смотрят не в одном направлении, как будто каждый из них ожидает освобождения с разных сторон, в их движениях появляется ритм; я вижу, как он мерно входит в нее и скользит назад, как будто крупный план порнофильма – это я тоже сочиняю на ходу, – квадратик изображения, на который я смотрю, вдалеке, среди других квадратиков, во многих из которых еще задернуты шторы, сейчас напоминает превью на страницах порносайтов, но на это изображение не получается кликнуть, увеличить, раскрыть на полный экран, все, что я вижу, – это маленькая картинка, но мне все равно видно все. Де Мейстер трахает Е5 прямо у меня на глазах. Это не то, что проходит за пару мгновений, как это было до сих пор с мелькавшими перед окном девушками, это что-то, что все не заканчивается и не заканчивается.

Может, они знакомы, буркнул стоявший рядом со мной Леннокс.

По-моему, это очевидно, ответил я.

Нет, я имею в виду, что он все это время ее знал, и…

Я не слушал. Я смотрел. Я видел ее груди, нижнюю часть ее тела, живот, по которому проходили волны от каждой фрикции, и как эти сотрясения, казалось, докатывались до ее грудей на долю мгновения позже, чем до других частей ее тела, – но больше всего меня притягивали ладони Де Мейстера, державшие ее за бедра, так крепко, что подавалась плоть; я смотрел на них, держа руки по швам. Еще никогда я не ощущал такую пустоту в собственных ладонях. Пальцы мои были бесцельны и бессильны. Я посмотрел по сторонам. И справа и слева, перед каждым из окон толпились коллеги с пустыми руками. Де Мейстер не только мне позвонил. За мной тоже кто-то стоял и сопел мне в спину. Е5 поменяла положение рук на стекле. Де Мейстер нашел новый ритм.

Только бы стекло выдержало, сказал стоявший позади меня парень. Он явно пытался прозвучать равнодушно, но голос сорвался. Я так и вижу, как они вместе с лопнувшим стеклом наворачиваются с пятого этажа, не знаю, разбиваются ли от этого насмерть, но на хороший конец точно рассчитывать не приходится. Голые, в брызгах стекла, все в замедленной съемке, но когда-то они все-таки приземлятся. Стекло выдерживает, ее бледные ладони все так же распластаны по нему, и они трахаются себе дальше, в чеканном ритме, я чувствую его вокруг, парень позади меня дышит в этом же ритме мне в спину, над головой я слышу приглушенное ритмическое постукивание, значит, там тоже смотрят, они там бьют кулаками в стену, я слышу это снизу, теперь я слышу это и вокруг себя тоже, они бьют в бетонную стену и по стеклу, все сильнее, кажется, будто сверху и снизу они врезаются в стену на больших тележках для книг, все чаще, ритм уже везде и звучит требовательно, как будто все здание сейчас должно податься вперед, ближе к общежитию, ближе к тому окну, этот ритм такой четкий и жесткий, эти удары такие яростные: я не удивлюсь, если наше здание сейчас на самом деле сдвинется вперед. Эти удары – не сопровождение, это желание, это стремление, это настолько ультимативное требование, что ни один фундамент не выдержит, стоит адский грохот, когда же это закончится; когда все заканчивается, это сразу понятно, видно, как из фигур за окном вытекает напряжение, ритм сбивается, не остается вообще ничего. Иногда мне кажется, что все образы и истории, которые я здесь вспоминаю, вымышленные, и мы не что иное, как сперматозоиды с богатым воображением, и Де Мейстер – единственный из нас, кому удалось вырваться и достичь цели.

Глава 6

Потом все как-то расслабилось и просело. Будто кульминация Де Мейстера стала кульминацией для всех, после чего каждый из нас по отдельности занялся поисками пути вниз. Общежитие практически перестало вызывать интерес. Проходя по этажам запасника мимо окон, я еще, бывало, останавливался, чтобы посмотреть, но никогда не задерживался дольше пяти минут и никогда больше ничего не видел. Ходили слухи, что Де Мейстер еще несколько раз трахал Е5, уже за закрытыми шторами, и что в последний раз он оставил у входной двери записку, в которой было написано: за вами подсматривают из архива. Копии шахматного поля еще долго висели у окон, пока скотч не начал отклеиваться.

Теперь я проводил меньше времени за сборкой и комплектацией стеллажей в новых фондах, потому что мне все чаще стали давать задания, требующие от меня чуть больше умственных усилий. Иногда мне поручали провести начальную инвентаризацию поступивших документов и на несколько дней предоставляли полностью самому себе, без какого-либо контроля. Частенько после перерыва на кофе я на весь оставшийся день удалялся в газетный кабинет, где в твердых переплетах хранились годовые подшивки различных изданий, с восемнадцатого века до настоящего времени. В подшивках «Парол» пятидесятых и шестидесятых годов я начал искать репортажи об убийствах, которыми занимались полицейские-пенсионеры на бывшем хлебозаводе, в наивной надежде наткнуться в этих статьях на подсказки и, возможно, даже ответы, чтобы поразить их напоследок. В тех же подшивках я читал колонки Симона Кармиггелта, которого тогда еще очень любил. Я рассматривал рисунки и фотографии в рекламных объявлениях, и они вызывали во мне сильные меланхолические чувства. Особенно когда к нам поступили старые архивы «Бейенкорфа»[13] и мне поручили их разобрать и провести предварительную инвентаризацию.

В архиве «Бейенкорфа», помимо папок с внутренними документами и переплетов с годовыми подшивками их корпоративной газеты, были еще полные коробки альбомов с рекламными наклейками и каталогов фирм – поставщиков мебели, бытовой техники и осветительных приборов. Я проводил целые дни, перелистывая эти материалы в поисках фотографий интерьеров и техники пятидесятых-шестидесятых годов. Меланхолия, которую я таким образом в себе лелеял, подкреплялась саднящим чувством горечи от неисполненных и неисполнимых надежд. Чтобы было понятнее, расскажу кое-что о моих родителях. Где-то я об этом уже писал, так что буду краток.

Мои отец и мать родились в двадцатых годах двадцатого века. Оба были родом из семей, придерживавшихся строгих протестантских взглядов, и, соответственно, познакомились они в церкви, куда по воскресеньям приходили два раза в день. Для богослужений использовались перевод Библии и переложение на стихи псалмов, сделанные в семнадцатом и восемнадцатом веках соответственно, миру же, сотворенному за шесть дней, было шесть тысяч лет от роду. К тому моменту, когда родители поженились – через несколько лет после окончания Второй мировой, – они уже оба порвали с церковью, по инициативе отца, мать последовала за ним. Отец закончил педагогическое училище (типичный выбор умных юношей из реформатских семей нижней прослойки среднего класса) и стал левацким школьным преподавателем, читающим Герарда Реве, Виллема Фредерика Херманса, Анну Бламан и пишущим стихи, которые никуда не мог пристроить; я помню папку в нашем доме, в которую были сложены письма с отказами от всех крупных издательств того времени.

В середине шестидесятых, когда мне было года четыре, а сестре на четыре года больше, родители вернулись в лоно церкви своей юности. Жили мы тогда в Амстелвене, в новом зеленом районе с рядовой застройкой[14] и галерейными домами[15]. На этот раз инициатива принадлежала матери. Она никогда не переставала верить в Бога, к тому же она, похоже, скучала по родным, от которых на время безбожного периода отдалилась, – как бы то ни было, она хотела вернуться в церковь и угрожала уйти от отца, если он не последует за ней. Отец последовал. Вероятно (опять-таки, вероятно, родители никогда об этом не говорили), письма с отказами от издательств тоже сыграли свою роль; вернувшись в лоно церкви, отец вдруг оказался первосортным автором христианских книг для детей и востребованным колумнистом в газетах педагогической направленности. Ни о каких отказах речи больше не было; в реформатской среде литературный порог был гораздо ниже, чем в настоящем мире.

Чтобы отметить начало новой (или возврат к прежней) жизни и обеспечить себе более подходящее окружение, родители вместе с нами переехали в Рейссен, глубоко христианский городок на востоке Голландии, где большинство жителей по воскресеньям ходили в одну из бесчисленных церквей два раза. В Рейссене было огромное количество церковных приходов. Мы были членами Реформатской общины Нидерландов и Северной Америки, как и большинство моих одноклассников в начальной школе, куда я ходил с шести лет; но и другие дети из класса посещали по воскресеньям другие реформатские церкви, едва ли менее строгие, вероятно даже более. Многочисленные церкви и церквушки доминировали в городской перспективе, являясь формообразующим элементом пейзажа, причем некоторые из них были не больше гостиной, а в других спокойно разместилось бы три тысячи верующих.

Церковные расколы происходили с завидной регулярностью, обычно из-за расхождения во взглядах на единственно верную интерпретацию какого-нибудь библейского текста, после чего те, кто расплевался с остальными и объявил о выходе из общины, раскошеливались на то, чтобы где-нибудь на пустыре было скоропостижно воздвигнуто здание новой церкви. Нередко можно было увидеть на улице скандалящих людей (в основном мужчин), бросающих друг другу гневные реплики, невразумительность которых происходила не из-за того, что произносились они на диалекте, который для моего сформировавшегося на востоке страны слуха так навсегда и сохранил определенную долю непонятности, но объяснялась тем, что мужчины осыпали друг друга цитатами из текстов, созданных в семнадцатом веке. Один из них уже перешел в другую общину или только собирался, а второй призывал его к ответу, и эта борьба велась обеими сторонами с привлечением худо-бедно выуженных из глубин сознания библейских текстов, с полной самоотдачей. Если бы в то время можно было сделать воскресным утром съемку нашего городка с воздуха, то было бы видно, как одетые в черное фигурки семейным подрядом выдвигаются из своих домов и направляются к различным церквям, объединяясь по дороге в колонны, которые по мере приближения к храму за счет притока новых прихожан с боковых улочек становятся все многолюднее. И если бы такую съемку проводили каждое воскресенье в течение многих лет, то можно было бы увидеть мельчайшие изменения в узоре этих линий. Большинство верующих продолжали ходить в ту же церковь, в которую были определены с самого детства, но другие, с незапамятных времен посещавшие вместе с соседями один и тот же приход, могли на глазах опешивших участников колонны внезапно свернуть на боковую улочку и в первый раз отправиться в другую церковь. Какие-то линии истончались, какие-то становились толще, в зависимости от популярности определенного пастора или церкви. Иногда появлялись новые, поначалу пунктирные линии, если где-то открывалась новая церковь, иногда можно было увидеть, как из разных кварталов практически неразличимые штрихи сходятся в одну точку, где вовсе не было церкви, значит, кто-то основал новое религиозное сообщество у себя в гараже.

С безопасного расстояния эти поносящие друг друга при помощи библейских текстов мужчины и петляющие воскресным утром по городу колонны могли бы показаться забавными, но для самих участников действа на карту было поставлено все. И это не было игрой, речь здесь шла о жизни и смерти. Внутри одной семьи разногласия по поводу верной интерпретации слова Божьего разрастались порой до таких размеров, что живущие под одной крышей могли решить искать спасения в разных церквях, после чего – в том числе из-за запрета на развод – напряжение в таком доме усиливалось до невыносимой степени. Ведь речь шла о судьбе, которую каждому после смерти на веки вечные определит Всевышний; и при этом не столько о местечке в раю, сколько о путевке в ад.

Мои родители были знакомы с адом еще с детства. Для нас с сестрой все это было внове. Нас не только пересадили из красивого, построенного с размахом района в Амстелвене, полного света, неба и пространства, в дом рядовой застройки в мрачном маленьком сообществе в совсем другой части страны, где было радио, но не было телевизора, к тому же это сообщество лишь преддверие совсем другого существования. Мы вдруг оказались лицом к лицу с каким-то Богом и Книгой, в которой излагалось Его слово и то, как следует себя вести; где вся жизнь была подчинена вопросу о том, куда ты попадешь после смерти.

Библейских текстов, дающих представление о рае и аде, было совсем мало, и написаны они были не детским языком. Изображений в церкви не допускалось, они считались идолопоклонством. Детская Библия, хоть и иллюстрированная, не содержала картинок рая или ада; как они выглядят, знал только сам Господь и те люди, кто уже там, строить предположения об этом нам не дозволялось. А страха перед адом становилось все больше. Языки вечного пламени, в которых придется гореть вечно! О том огне, с которым мне доводилось встречаться (а встречался я с ним на удивление мало), мне было известно, что он гаснет, когда заканчивается топливо. Как может вечно гореть мое маленькое тельце? Не помогало и то, что сама доктрина была очень нечеткой. Нельзя грешить, это понятно. Что такое грехи, было определено не только в десяти заповедях, к ним добавлялась также целая подборка грехов производных или включенных в канон позднее, начиная с езды на велосипеде по воскресеньям и заканчивая просмотром телевизора. Если после смерти ты рассчитывал на местечко в раю, нужно было просить прощения за грехи, которые ты совершаешь неминуемо и независимо от собственной воли. С другой стороны, Господь в своей мудрости еще до начала времен определил, кому будет спасение, а кому вечное проклятие. Сколько бы ты ни молился, как бы сильно ни стискивал ладони и ни зажмуривался, вполне могло быть, что ты уже погиб. Избран или изгнан – звучит как будто похоже, но разница огромная, и это на веки вечные.

Отсутствие изобразительной традиции первое время меня спасало. Настоящий страх я почувствовал, когда родители взяли нас с сестрой на пасхальный костер. Идти было недалеко, на пустырь на границе города. Смеркалось; когда мы пришли, гигантский костер из дров и веток уже был разожжен, зрителей собралось прилично, и хотя мы стояли не в первых рядах, я чувствовал жар от костра. Он был огромный, высотой с дом, было ясно, что гореть он будет долго, но все же не вечно. Было жарко, было опасно, но даже если бы огонь вдруг перекинулся в нашу сторону, то мы бы смогли убежать, потому что он был только с одной стороны. Но что было бы, подумал я, если бы весь пустырь, на котором мы сейчас стоим и смотрим на пасхальный огонь, сам был верхушкой огромного подготовленного костра, величиной со всю нашу провинцию, величиной со всю Голландию, с весь мир, верхушкой огромного пасхального костра, который поджигают где-то внизу, так что мы еще очень долго ничего не заметим, пока в какой-то момент не увидим на горизонте дым, со всех сторон, на севере, на юге, на востоке и на западе, и потом появятся языки пламени, сначала далеко, а после все ближе, отовсюду, так что бежать будет некуда, и еще нас всех разнесет в разные стороны, потому что верхушка костра начнет потихоньку оседать и в конце концов провалится, как происходит сейчас у меня на глазах, мы потеряем друг друга из виду, и земля раскалится, и ты сам начнешь гореть, это нестерпимо больно, такую боль даже невозможно себе представить, ты пытаешься отпрыгнуть, но ничего не получается, куда бы ты ни поставил ногу, везде горит земля, а тут еще и дым, про дым в аду ничего не сказано, но огня без дыма не бывает, из-за дыма ничего будет не видно, и самого тебя тоже будет не видно, ты один, ты будешь видеть одни лишь тени, но и то еще неизвестно, кто это, и они тоже охвачены огнем, и тебя могут опрокинуть на горящую землю, и тогда боль станет еще страшнее, ты создан из плоти, а плоть будет гореть, пока не останутся одни кости, это будет длиться вечно, и, значит, все будет начинаться сначала: как только ты превратишься в пепел, ты возродишься вновь и будешь с родителями и сестрой смотреть на пасхальный костер, ничего не подозревая, а потом: опять дым на горизонте, с севера, юга, востока и запада, опять бушующий огонь, огонь под ногами, от которого не убежать, неистовый огонь, не так страшна боль, как сам страх, а потом приходит боль, и она страшнее страха, и каждый раз, когда все начинается заново, ты будешь помнить прошлую боль, каждый раз ты будешь помнить все больше боли, и ее будет становиться все больш. В ту ночь я пришел к родительской кровати и крикнул: я очень боюсь ада!

В спальню к родителям я не заходил никогда, не говоря о том, чтобы прийти к ним ночью; в темноте было плохо видно, но заметно какое-то движение, двустороннее, два существа проснулись.

Что он говорит? – спросил отец.

Я очень боюсь а-а-да-а-а!

И одновременно с этим повторением, произнесенным более громко и растянуто в конце, меня захлестнул стыд, стыд, благодаря которому я увидел самого себя хнычущим ребенком, и не из-за того, что я повторил свой вопль о помощи каким-то особенным образом, а из-за вопроса отца: он задал его не мне, а матери.

Я стоял с той стороны, где спала мать. У него температура? – спросил отец. Мать положила руку мне на лоб. Видно уже было получше: шторы немного пропускали свет от фонаря перед домом. Немного теплее, чем обычно, ответила мать, попробуй ты. Но отец не стал проверять мне лоб, он повернулся на другой бок и сказал, что мне надо возвращаться в постель. Ложись и спи и ни о чем не думай.

А как же ад? – спросил я разочарованно, как будто у меня что-то отбирают. Иди спать, ответили они. По темному коридору я побрел обратно в комнату, так и не избавившись от стыда. Через несколько дней, когда отец еще не вернулся с работы, мать отвела меня в сторонку и рассказала быстрым шепотом, что просто нужно много молиться и просить об укреплении в истинной вере, и что если я буду жить очень праведно и не буду грешить, то не попаду в ад, и еще раз, что нужно много молиться. Из-за этой напряженной спешки в ее голосе казалось, что она делится секретом, слишком постыдным, чтобы рассказывать о нем спокойно и рассудительно; к тому же она воровато оглядывалась по сторонам, как будто хотела удостовериться, что никто другой не услышит от нее этих слов. Но ведь нельзя точно знать, что ты спасен! – воскликнул я. Можно, можно! – почти что огрызнулась она, словно рассердившись. Но то, что я принял за стыд и злость, был ее собственный страх перед адом, просто тогда я этого еще не знал.

С той же беспокойной спешкой несколько лет спустя она попыталась дать мне основы полового воспитания, после того как я пожаловался, что мой писюн как-то странно себя ведет, когда я случайно вижу картинку с голой женщиной. Однажды, когда, кроме нас, дома никого не было, мать пришла ко мне в комнату с учебником по биологии моей сестры. Сестра уже перешла в среднюю школу, и в учебнике у нее была глава о размножении с картинками обнаженных людей. Мать открыла эту главу, торопливо провела пальцем по этим картинкам и объяснила, как что устроено, шепотом, как будто боялась, что, прижавшись ухом к стене, ее подслушивают соседи. Я кивал столь же торопливо, как она шептала; закончив, она захлопнула книгу и пошла в комнату сестры поставить ее на место. Ничего нового она мне не рассказала, я уже все это знал, этот учебник я листал уже не раз, я даже не помню, почему я ей тогда пожаловался, наверное, хотел услышать это от нее, хотел указать ей на то, что со мной происходит, хотел указать ей на ее обязанность.

Но на тот момент я еще не разобрался с адом. Ошеломляло осознание того, что, когда речь шла об аде, не может утешить никто, потому что ад существует на самом деле и всегда есть шанс там очутиться. Образ гигантского костра, на верхушке которого мы находимся, преследовал меня долго, не постоянно, но иногда это осознание пробивалось наружу, вне зависимости от места и времени, как жадный язычок тлеющего под землей костра в самый неожиданный момент может вырваться на поверхность. Увидев на горизонте темные тучи, я думал: дым – и всегда проверял остальные стороны света, нет ли и там черноты на горизонте.

Глава 7

В «Стартреке» есть такая серия, «Следующее поколение», где все члены команды «Энтерпрайза» во время одного из путешествий по Вселенной теряют сознание, совсем ненадолго, не больше чем на полминуты. В последующие дни благодаря разным нестыковкам они выясняют, что их коллективная отключка должна была продолжаться гораздо больше времени, чем эти полминуты. У кого-то обнаруживается заживший перелом, растения в лаборатории подросли – короче, что-то не сходится. В итоге оказалось, что они наткнулись на цивилизацию, которая не хотела быть обнаруженной, после чего по взаимному соглашению было решено, что всем членам команды «Энтерпрайза» сотрут из памяти воспоминание об этой встрече.

Родительский дом в Рейссене тоже был полон улик, свидетельствующих о стертом времени. Хотя возвращение родителей к церкви повлекло за собой великую чистку, когда был не только выкинут телевизор, но и изгнаны многие светские книги, и даже журналы повторили их судьбу, все же в доме можно было найти достаточно следов безбожного времени. Светские книги пропали не все: чистку удалось пережить нескольким тоненьким томикам Нескио и Кармиггелта. Со времен работы отца в государственных школах остались памятные альбомы с наклейками и фотографиями, сохранилась и какая-то приобретенная в пятидесятых годах современная мебель, хоть со временем что-то вследствие износа и пришлось заменить на более традиционные образцы, не из гибкой стали и ротанга, а из солидного дуба. На сохранившихся ярко окрашенных металлических полках стояли теперь труды по теологии и истории церкви.

На пятнадцать без малого лет, с конца сороковых до начала шестидесятых, моим родителям удалось вырваться за пределы мирка своей юности. Из-за присутствующих в доме следов их безбожного периода в те годы, когда я рос, чтобы в итоге стать совестливым христианским мальчиком, боящимся ада, у меня постоянно было ощущение, что вне известного мне мира существует что-то большее. Поначалу оттуда исходила некоторая угроза, но по мере того, как в подростковом возрасте я стал поэтапно терять веру, притягательность внешнего мира все увеличивалась, что проявлялось в моей любви к таким писателям, как Нескио и Кармиггелт, и к современной, простой мебели, за которую ратовали в пятидесятых, в том числе дизайнерское объединение «Живите правильно» – несколько экземпляров их журнала я нашел в Рейссене на чердаке, в той же коробке, где лежали письма с отказами от издателей.

Многое из того, что мелькало на страницах «Живите правильно», в свое время продавалось в универмаге «Бейенкорф», и, разбирая в последние месяцы работы на Амстелдейк его архив, я испытывал чувство радостного узнавания, когда вновь встречал в каталогах, брошюрах и рекламных объявлениях эту мебель из стали и ротанга, эти металлические книжные полки, эти транзисторные радио и сервировочные блюда с крышками, украшенными современным узором: все было такое же, как у нас дома.

Ностальгия по тому времени, поселившаяся во мне еще в подростковом возрасте, в те недели была на самом своем пике. Это была ностальгия по времени, в котором меня самого не было, но которое, несомненно, лучше бы подошло на роль отправной точки для моей жизни, чем та провинциальная протестантская затхлость, в коей мне довелось расти. Одной из моих драгоценнейших находок была брошюра «Филипс» пятидесятых годов, в которой сообщалось, как создать уют в современной гостиной с помощью тщательно подобранных напольных, настольных либо подвесных источников света. Иллюстрации поясняли, как этого добиться: отец, читающий в современном кресле газету, и мать, листающая на современном диване журнал, сидели под светом напольных ламп, а над асимметрично расположенным современным столом горела люстра, светя дочери, готовящей уроки; в остаточном свете от торшеров и люстры на полу с современным покрытием играл с подъемным краном мальчик.

Таких рекламных проспектов, брошюр и буклетов было немало, и в уголке маленького склада я оборудовал отдельную полку для своих фаворитов, число которых пополнялось не только из документов «Бейенкорфа», но и из архивов других учреждений, таких как Муниципальная энергетическая компания и Жилищно-строительная корпорация. Не парясь по поводу предписаний и архивных правил, я утаскивал свои находки к себе на полку. Меня так и подмывало съездить на старый хлебозавод к бывшим следователям и спросить, не было ли где в пятидесятых-шестидесятых годах нераскрытого убийства в обставленном по последнему слову моды интерьере и нельзя ли мне помочь им строить макет; и если сведений о таком убийстве у них нет, то нельзя ли было его придумать или, на крайний случай, обойтись вообще без убийства; главное, чтобы можно было смоделировать такую гостиную со стратегически расположенными источниками света и модной тогда мебелью. Но все архивы с бывшего хлебозавода уже успели перевезти в новые корпуса; я несколько раз приходил туда, куда переехали полицейские архивы, но пожилых следователей там не нашел.

Леннокса в те дни поставили работать где-то на другом этаже. Он все еще регулярно заходил за мной в двенадцать, и мы все так же шли вдвоем в кондитерскую покупать коржики. Мои занятия не вызывали в нем ни малейшего интереса, да и с чего бы, он ничего об этом не знал, я ничего об этом не рассказывал, мне казалось, что мою полочку лучше ото всех скрывать. Интерес проявил Йохан, разъезжающий в своем инвалидном кресле, с которым он управлялся при помощи рычажка на правом подлокотнике. Было заранее слышно, как он подъезжает, его появление предварялось не только назойливым жужжанием, прерывающимся каждый раз, когда ему нужно было повернуть, – БЗЗТ, БЗЗЗТ, БЗЗЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗЗТ, БЗЗЗЗТ, – но и приглушенной бранью, сопровождающей эти перебои, потому что привык Йохан к своему новому средству передвижения далеко не сразу, да и коридоры и помещения архива не были рассчитаны на людей в инвалидных креслах.

Он истощал, волосы отросли еще больше, борода стала еще буйнее. Он и так-то был похож на художника, а теперь стал похож на такого художника, который потерял все и вся и только что обсох, до того простояв много часов под дождем. Голос его звучал ровно, но сам он при этом передвигался туда-сюда, и рука, которой он управлял креслом, дрожала, как будто от следующего изменения положения рычажка зависело слишком многое, как будто из-за него могло случиться что-то непоправимое, за что только он несет ответственность. Не смотреть на его отсутствующую ногу было невозможно. Смотреть на нее тоже было невозможно, потому что она отсутствовала. Но я остерегся рассказывать ему о подобных парадоксах и не мог выдавить из себя ничего, кроме односложных ответов на его вопросы.

Он стал частенько приезжать ко мне в ту комнатку, где я разбирал архив «Бейенкорфа». Этот звук ни с чем не перепутаешь. Открываются двери лифта, БЗЗЗТ, БЗЗЗЗЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗЗТ, БЗЗЗЗЗЗТ – а вот и Йохан. Иногда он привозил с собой проспекты и буклеты, которые, как ему казалось, хорошо подходили к моей коллекции. Обычно так оно и было. Я никогда не спрашивал, из какого архива он их умыкнул, и долгих разговоров мы не вели. Я всегда задумывался: а не прикалывается ли он втихаря надо мной? – но в его поведении не было ничего такого, что бы на это указывало.

Однажды он исчез. Как нам сказали, устроился на какую-то другую работу при муниципалитете, наверное, в таком здании, подумали мы, где ему удобнее передвигаться. Теперь я мог опять спокойно созерцать свою ностальгическую коллекцию, не боясь быть потревоженным.

Глава 8

Мой годовой контракт подходил к концу, зато у меня оставалось искусство. У роттердамского музея Бойманса – Ван Бёнингена оказалось много лишних деревянных секций для хранения картин, которые могли быть переданы в дар архиву, но с тем условием, чтобы мы разобрали их прямо на месте своими силами. Пять дней подряд мы с Ленноксом, Де Мейстером и еще четырьмя товарищами по дилдо-столу выезжали рано утром на микроавтобусе в Роттердам, чтобы демонтировать стеллажи. В лучшие времена за рулем бы сидел Йохан, а так нас возил Шитман, в мрачном молчании, словно до сих пор не мог простить нам свое прозвище. Стеллажи для картин находились на складе музея и состояли из реек, реек и еще раз реек, прикрепленных к деревянным рамам медными шурупами. Пронумеровав рейки, нужно было выкручивать все эти шурупы электрическим шуруповертом. Работа скучная и однообразная, но в перерывах мы с Ленноксом могли бродить по музею. Шитман с остальными только покачивали головами, но нам было все равно. Я и до этого бывал в музеях, но сейчас все было по-другому, потому что ходил я по залам не один; было такое впечатление, что у меня как будто по-настоящему раскрылись глаза, мы подпитывались друг от друга своим энтузиазмом, даже сами удивлялись. Старые мастера, современное искусство – нам было все равно, мы вбирали в себя все, как будто это все для нас в новинку, и так оно и было. Всю ту неделю мы ходили по залам в радостном оживлении, и мне тогда стало понятно, что созерцание искусства, проживание искусства связано с радостью, в любых ее проявлениях. Назовите это радостью созерцания или радостным благоговением – придумать можно что угодно, главное, чтобы там присутствовало слово «радость», – хотя нет, есть, кажется, еще одно, более точное слово, которое тут лучше подходит, потому что оно отличается большей глубиной: «восторг». В восторге – именно так мы разгуливали в линялых комбинезонах по залам, посетители милостиво поглядывали на нас свысока, смотрители с недоверием, а мы были в полном восторге. А иногда нас разбирал безудержный смех – это если Леннокс вдруг разражался монотонным, с короткими судорожными перерывами, жужжанием, чтобы вызвать иллюзию приближения Йохана Штрауса. В последние два дня к нам присоединился Де Мейстер, он видел, какими радостными мы возвращаемся с обеда, и решил узнать, что нас так бодрит. Разглядывая картины вместе с нами, он проникся нашим энтузиазмом, но в более сдержанном ключе, как отец, гуляющий по лесу с непоседливыми детьми, которые время от времени прибегают обратно, чтобы поделиться с ним радостью от своей находки; и он проявляет неподдельный интерес, рассматривая шишку или, к примеру, совиную погадку, потому что вообще-то он в лесу практически не бывает. Леннокс спросил его, правда ли у него что-то было с Е5; типа, слухи ходили, но вместе их никто не видел. Какое-то время, ответил он, беззаботно улыбаясь, как человек, который дает понять, что может себе позволить не вдаваться в детали, понимайте как хотите. Да-да, одновременно сказали мы с Ленноксом, так мы и поверили, небось клянешься могилой своей матери.

За эти пять дней я начал возлагать на искусство большие надежды, и, скорее всего, именно этот опыт сподвиг меня к тому, чтобы спустя полгода подать документы на искусствоведение. Я уже почти ничего не помню из того, что мы там видели во время перерывов, но несколько произведений навсегда остались в моей памяти, потому что помимо «восторга» за той неделей закрепилось выражение «мастерство в передаче фактуры». В наши беседы его ввел Леннокс, а ему оно досталось от матери, которая в Свободном университете прослушала курс лекций «Как смотреть на искусство». Обозначало оно то, как художники пытаются передать на полотне фактуру различных материалов. Складки одеяний святых на картинах позднего Средневековья и эпохи Возрождения, мех и бриллианты, которыми украшена одежда епископов, но особенно бокалы, сыр и хлеб на натюрмортах семнадцатого века. В музее висела небольшая картина Питера Класа с каким-то мутным напитком в бокале, ножом, нарезанной селедкой и булочкой, и вот особенно эта селедка и эта булочка заставляли нас возвращаться к картине снова и снова, чтобы рассматривать блеск рыбьей кожи и пористость хлеба. Я понял, что в таких работах важна не имитация, ну или, во всяком случае, не только имитация, но и трансцендентность, хотя вполне возможно, этого слова я тогда еще не знал. Художник не восклицал: посмотрите на меня! – он восклицал: посмотрите на это! Хотя мы ходили и в залы с современным искусством, и в сад с современной пластикой, но все же основное ядро наших обеденных экспедиций заключалось в поисках «подходящей фактуры». Позднее у меня выработаются другие предпочтения, я полюблю искусство двадцатого века, от экспрессионизма и дадаизма до постмодернизма, потому что это наша эпоха, потому что в этом должна была быть правда о нас, и о нашем времени, и нашей истории, хотя, может быть, просто потому, что я видел в нем красоту, но и это прошло; еще позже я полюбил пейзажи и как реалистичные, так и не очень изображения городов на картинах раннего Возрождения, перекрестки дорог, встречи святых, сцены из жизни Христа, где на заднем плане видны тающие в дымке холмы с нежными деревцами, и города с каменными стенами, дворцами и церквями, – все маленькое, далекое и в мягких тонах; так и хочется там погулять, по этим холмам, хочется соединить задние планы со всех картин, чтобы можно было перебираться из одного пейзажа в другой, из одного города в другой, а сам бы ты был маленькой точкой где-то на заднем плане.

Интермедия в Боймансе была недолгой, но эти дни меня сформировали, во всяком случае частично, – так же как и весь архивный период задал определенный вектор моей жизни. Безработного молодого человека пристраивают на двенадцать месяцев в некое муниципальное учреждение, потому что там не хватает рабочих рук, – и вот пожалуйста, вся его дальнейшая жизнь развивается из этого случая, решающим оказался этот поворот, который он даже не сам выбрал. И вот в конце концов сидишь ты такой много лет спустя, когда твоего собственного мира, можно сказать, и не существует более, в машине с Ленноксом, движешься в южном направлении, так как что-то случилось с Де Мейстером, ведь Де Мейстер – это Бонзо, я уже говорил?

Да, но все равно спасибо, что напомнил. Де Мейстер потом стал Бонзо и у него что-то с памятью, я правильно понимаю?

Да, все правильно.

И Бонзо, получается, типа, псевдоним. Или кодовое имя?

Именно. Нужно будет еще раз все это перечитать на свежую голову, сейчас я уже сам потерял нить, по-моему. Вот, например, эта глава про архив. Получилось хоть немного передать атмосферу времени и объяснить, кто такой Леннокс?

Думаю, да.

Спасибо. Но Де Мейстера я в этой части подзадвинул, его дальнейшая деятельность затмевает все остальное. О нем можно было бы рассказать гораздо больше, чем только как он оттрахал Е5 у окна ее комнаты в общежитии и как он пару раз бродил с нами по Боймансу. У него, например, был «Гоггомобиль», а может быть, даже настоящий «Мессершмитт», такой узкий трехколесный автомобиль с блестящими хромированными деталями и близко посаженными фарами, как будто кто-то огромный взял своими ручищами «Фольксваген-жук» и сжал его с обеих сторон. Де Мейстер иногда приезжал на нем на работу, привлекая к себе всеобщее внимание. Однажды я тоже в нем сидел, после того как мы отпраздновали день рождения Де Мейстера у него дома. Он жил с матерью, недалеко от Ватерлооплейн. Отец уже давно куда-то свалил, сейчас об этом легко прочитать в книгах, а тогда Де Мейстер говорил, что если встретит его, то морду набьет. В тот вечер гости были только из архива, наверное, он не смешивал людей из разных кругов; вот был бы номер, если бы я тогда оказался за одним столом со всеми будущими похитителями, но, может, он с ними тогда еще не был знаком. Надо сказать, мы сильно удивились, увидев его мать: он так часто клялся ее могилой, что мы автоматически решили, что ее уже нет в живых.

Я помню, что в комнате, где мы сидели, на стене под самым потолком висела маленькая колонка от уокмена, приклеенная огромным количеством скотча разных цветов, динамиком вверх. Провод спускался к аудиоустановке, и Де Мейстер объяснил, что это на случай, если шумят соседи сверху: можно им включить музыку. Колонка же так сгорит? – удивился кто-то из нас, но Де Мейстер уверял, что нет. Он хотел продемонстрировать ее в действии, но его матери такая идея не понравилась. Она у него была маленького роста, с темными волосами, то есть высокий рост и светлые волосы достались ему от его гребаного папаши. В подарок от коллег, то есть от нас, он получил трусы с головой слона; член нужно было убирать в хобот. Де Мейстеру они страшно понравились, он расхохотался и ушел в другую комнату, а потом вернулся в одних трусах.

Тем же вечером, но позже он ужасно разругался с матерью, не помню из-за чего; на вечеринке помимо пива была трава, а к ней я не привык, так что к концу уже не очень соображал, помню только, что коллеги то и дело выкрикивали: она же все-таки тебе мать! – Де Мейстер, она же все-таки тебе мать; и что Де Мейстер развез нас с Ленноксом по домам на своем «Мессершмитте». Он выруливал по темным улочкам, а мы оказались прижатыми друг к другу на заднем сиденье для карликов. Перед нами на велосипеде ехал Йохан, значит, он тоже остался до победного конца, и если мог крутить педали, то происходило все это еще до несчастного случая. Де Мейстер все жал на газ и тормозил уже буквально в сантиметре от Йохана, тот сначала каждый раз с улыбкой оборачивался, но Де Мейстер продолжал его подгонять, и Йохан начал петлять и отчаянно жестикулировать у себя за спиной. Это было нереально смешно. В итоге Йохан вывернул на тротуар. Нам вслед он с гневным видом потряс кулаком, обычно так делают только в детских книжках и комиксах. Де Мейстер отвез меня до самого дома, в ту комнатку на Весперзейде, где я тогда жил, помню, как мы с ветерком пронеслись по площади перед «Амстел-отелем», а потом я начал кричать, потому что он въехал в ведущий на Весперзейде туннель для велосипедистов, где, как я знал, установлены столбики, чтобы по нему в объезд пробок не ездили автомобилисты. Не дрейфь, проедем! – крикнул Де Мейстер, и действительно, мы проехали. Повезло со столбиками, с ухмылкой сказал он, останавливаясь у моей двери, завтра уже не выйдет, это точно. Спокойной ночи!

В общем, и так далее, и так далее. Сам понимаю, что слишком жадно пытаюсь выудить из памяти воспоминания о том годе работы в архиве, вне зависимости от того, имеют они отношение к делу или нет. Например, что – я еще не рассказывал? – мы завели дурацкую привычку восклицать на все, что человек произносит: а, вот как это теперь называется! как будто все и всегда говорилось только о сексе. Сначала мы шутили так в ответ на то, что и вправду можно было понять двояко, но уже скоро нельзя было просто сказать, что идешь в читальный зал или за второй чашкой кофе, чтобы сразу из нескольких глоток одновременно не вырвалось: а, вот как это теперь называется! Но я думаю, что такое происходило в любом коллективе, да и сейчас, наверное, происходит. По-моему, теперь я уже все рассказал, а жаль, я бы с гораздо большим удовольствием пораспинался еще о том времени, в будущее чего-то совсем не хочется возвращаться.

3. День третий и четвертый

Глава 1

Доброе утро, говорит кровать, вы провели в постели семь часов тридцать три минуты, из которых находились в состоянии сна пять часов сорок четыре минуты. Учитывая средние данные для вашего возраста, я могу посоветовать…

Замолчи, обрываю я.

У меня есть спокойная музыка, которая прекрасно подойдет…

Замолчи! – кричу я. Кровать молчит. Я сбрасываю с себя одеяло, перекидываю ноги вниз и встаю. Раньше это мне давалось легче. Раздвигаю шторы. Двор гостиницы. Пусто, курящих роботов не замечено. Время для новых приключений.

Лучше бы я остался дома. Дай мне волю – я бы никогда не уезжал из дома, ну дотерплю уж как-нибудь, кому когда от разъездов было счастье? Еще и среда к тому же, в среду я всегда ездил к матери, но теперь уже не нужно. Каждую неделю, каждую среду, даже когда моя мать и думать забыла, какой сегодня день недели. До последнего она встречала меня лучезарной улыбкой, когда я входил в общую гостиную, но так она улыбалась каждому, кто к ней приближался. Эти последние пятнадцать лет своей жизни она была счастливее, чем когда-либо, за нее все делали, а от нее самой ничего не требовалось, именно к этому она стремилась всю свою жизнь. А даже если бы она и не была счастлива, разве в мою задачу входило каждую среду на пару часов облегчать это ее страдание? И если да, то для кого: для нее, или для меня, или же для невидимых богов совести, которые так и остались в голове со времен моего религиозного детства? Это она обрекла меня на религиозное воспитание, вернувшись в церковь своей юности, как только родила своих собственных детей.

Середина шестидесятых, вся страна бухала и трахалась, но мои родители решили: а не сесть ли нам в машину времени и не вернуться ли на пару веков в прошлое, когда люди еще верили в Бога по-настоящему? Почитай отца своего и мать свою. Тот небесный законодатель чувствовал, что не все так просто, догадывался, подлец, что само по себе с почтением может не сложиться, без завета тут не обойтись. А может, это все относилось главным образом к его же собственному сыну, которому предстояло отправиться на землю, а то, того и гляди, остался бы без жизни вечной! Наверное, именно за этим я к ней ездил, ради этих милых медсестер, которые растроганно смотрели, как я здороваюсь с матерью. Если бы я послал кого-нибудь вместо себя, она бы и не заметила, я бы просто представил его персоналу, сообщив, что отныне исполнять обязанности сына будет он.

Когда первое время после смерти отца она жила в отдельной квартире при доме престарелых, в моих посещениях еще был смысл: я ходил в деревенский супермаркет за продуктами, которые она уже не могла донести; она сидела там целыми днями одна в своих полутора комнатах, в кресле-трансформере, которое я потом с какого-то перепугу перевез в собственную квартиру, вот тогда ей еще была нужна моя компания, но с тех пор, как она жила в закрытом отделении, ей уже никогда не приходилось быть одной: пятнадцать лет она день за днем проводила в общей гостиной вместе с другими старичками. Надо было заказать себе визитные карточки и раздавать их всем на своем пути, от самых дверей главного входа: нянечкам, медсестрам, аниматорам, уборщикам, волонтерам. Здравствуйте, я уже давал вам свою визитку? Я, тот самый Хороший Сын, смотрите, вот написано: Хороший Сын, видите? О моем прибытии возвещали бы трубачи, на заднем плане пиликали бы скрипки, прямо, блин, мюзикл какой-то, «Хороший Сын». Хороший Сын / Ведь он такой один. Таких уж нет / Он водит маму в туалет. (Этого, кстати, давно уже не требовалось; раньше, когда она жила в отдельной квартире этажом выше, я еще иногда усаживал ее на унитаз, но в закрытом отделении этим занимались специально обученные люди.) Хороший Сын / Он идеальный гражданин. Хороший Сын / Почти совсем еще блондин. Хорошим Сыном быть – всегда маман звонить. (Этого в последние пятнадцать лет тоже не требовалось, и мало того, сама она уже тоже не могла пользоваться телефоном.) Хороший Сын / Прогонит всякий сплин. И так далее, и так далее. Надежный, словно муэдзин. Почистит маме мандарин. От скуки лучший витамин. Рифмы так и просятся. Дочерям в этом плане сложнее. Не удивительно, что сестра гораздо реже ее навещала, к дочери не так просто рифмы придумать. Уже ничем тут не помочь / Такая уж у мамы дочь. Попробуйте-ка эту дочь / На встречу с мамой приволочь.

Теперь я освободился от этого бремени, но радостно ли мне от этого? Вечер среды настолько уже укоренился в моей системе, что я до сих пор думаю: мне сегодня к матери ехать – даже здесь, так далеко (по моим понятиям) от дома. Много лет подряд, прощаясь с ней, я представлял: может быть, я вижу ее в последний раз. И тогда я старался придать своему лицу подобающее выражение, и посмотреть на нее со всем вниманием, и осознанно запечатлеть в памяти, как она дрожащей рукой машет мне на прощание. Но вот незадача: когда я все это начинал, то и представить себе не мог, что она доживет до ста лет. «Долгое прощание». На ум тут же приходят всякие названия… А вот эта песня могла бы стать лирической темой целого мюзикла, самостоятельным хитом, хоть сингл выпускай, только вот такие пластинки давно не издают. Тако-ое было длинное проща-ание… ла-ла-ла… но отвернуться не успел – и умерла-а она. И чтобы певицей взяли ту красивую сиделку – как же ее зовут, а! – Рокси, а я тем временем буду махать рукой матери и выходить из общей гостиной в коридор, по направлению к замаскированному под книжный шкаф выходу. Раньше надо было набирать код, но потом его переделали под распознавание лиц, и каждый раз он желал мне счастливого пути. А мать в течение всего мюзикла, улыбаясь, будет сидеть в своем месительно-массажном кресле, на своем оргазмотроне, это ее единственная задача, радостно улыбаться, но какая актерская игра, и как у нее все хорошо сложилось: она попала в мир, где ей никогда не было одиноко, где ее доставали из кровати, а вечером опять в нее укладывали, где еду и питье ставили перед ней на стол, а если надо, даже запихивали или заливали прямо в рот, где ей больше не нужно было принимать никаких решений – да, особенно это, никаких решений; всю жизнь она мучилась, что приходится самостоятельно принимать решения, что не было никого, кто бы ее контролировал и, если нужно, вмешивался, что вмешиваться приходится ей самой. И может, ее унесло уже слишком далеко, чтобы думать о таких вещах, ее точно унесло уже слишком далеко, но поэтому-то она и наслаждалась такой жизнью, каждый день заново, и улыбалась радостно, она жила одним днем, снова и снова, в полной безопасности, без страха перед днем завтрашним, потому что она его и представить себе не могла, не каждому дано вот так жить одним днем (повтор получился, но для мюзикла как раз самое то), настоящая «полнота ума» возможна, наверное, только если ума-то и нет. Этой ее улыбке, с которой она встречала каждого, кто шел или смотрел в ее сторону, я никогда по-настоящему не доверял, эти ее маленькие веселые глазки. У меня все хорошо, говорила эта улыбка, вы тут все вокруг меня бегаете. И когда вечером, уложив ее в кровать, нянечки приветливо желали ее спокойной ночи и тихонько прикрывали за собой дверь, она, пожимая плечами, говорила сама себе: надо же, кто бы мог подумать, что все будет настолько легко… О! Подойдет для коронной песни мюзикла.

А тем временем унитаз проанализировал содержимое моего кишечника, и в лотке принтера лежит густо испещренный текстом лист бумаги. Один абзац выделен ярко-красным цветом. Значит, я забыл выключить функцию сканирования. Я комкаю листок и выкидываю его в корзину для мусора. Включив планшет, вижу результаты и в нем, теперь все задокументировано, и по рекламе, которую мне будут подсовывать в ближайшие дни, я и так смогу догадаться, что мне грозит.

Когда я спускаюсь, Леннокс уже сидит за завтраком. Вкусно, говорит он, у них тут много всего, больше, чем у нас.

Значит, мы уже не у нас, мы забрались по-настоящему далеко. Я прохожу к шведскому столу, еды на самом деле с избытком. Где они все это достают? У них даже бананы есть. Времена-то сейчас суровые, об этом раньше, наверное, стоило упомянуть, может, сразу стоило рассказать, как мало всего лежало на полках в «Алберт Хейне», где я и разругался, и не разругался с той женщиной; а тот факт, что в супермаркете были кассы с движущейся лентой и пластиковыми разделителями и кассирами вместо робосчитывателей, объясняется всякими субсидиями, придуманными ради того, чтобы после введения базового дохода молодежь продолжала работать, а не впадала в летаргию и не погружалась в криминал. Роботизация и базовый доход хороши лишь для образованного среднего класса, тех людей, которые теперь околачиваются в музеях и наконец нашли время прочитать все книги, купленные за прошедшие десятилетия по рекомендации рецензентов и книжных экспертов; а молодежь в массовом порядке дрыхнет либо мародерствует, потому что им кажется, что и так ведь все бесплатно. Я просто хочу вызвать из памяти этот мир чуть-чуть почетче, вот и набросал тут пару штрихов.

Я сажусь за стол напротив Леннокса, и вот мы мирно завтракаем, перекидываясь время от времени несколькими словами. Интересно, как нас видят со стороны: два представителя фирмы, которые едут к важному клиенту, двое старых друзей, отправившихся в путешествие, потому что один из них неизлечимо болен – а кто из нас двоих? – я, наверное, ведь это Леннокс сидит за рулем, а я пассажир, которого куда-то везут. Признаюсь, если бы можно было выбирать, то именно я согласился бы быть больным, и не для того, чтобы пожертвовать собой (О Леннокс, у тебя в жизни настолько больше того, ради чего стоит жить!), но чтобы сбросить с себя этот груз, чтобы меня возили; и не по уже известным местам (Ах, смотри-ка, это же садик, в который ты ходил, он так тут и стоит), больше всего бы мне хотелось, чтобы меня возили, а я бы только смотрел; если честно, это мне всегда нравилось больше всего.

Глава 2

После завтрака мы идем на парковку. Сейчас утро, а когда путешествуешь, утро – это такой краткий промежуток оптимизма. Мир многообещающе благоухает, перед тобой открываются новые дороги – но на этот раз у меня нет подобного ощущения, сейчас мне кажется, будто я затеял что-то и уже знаю, чем это кончится. Но это не так, я не имею ни малейшего понятия, что я затеял, и уж точно не могу знать, чем все это кончится.

Какой-то ты дерганый, говорит Леннокс, куда-то опаздываешь?

Да, к матери, чуть не проговариваюсь я. Едва успеваю прикусить язык.

Мы выруливаем с парковки, едем по городу, то на кольцевую, то с кольцевой, мимо многоэтажек, пустующих офисных зданий, потом по сбегающим в низину шоссе; это все еще то же самое утро, но кажется, что тянется какой-то бесконечный день. А может, уже и за полдень, я уже давно потерял понимание того, как долго мы уже в пути; мерный звук работающего мотора словно гипнотизирует и вводит в легкий транс, навевая даже, наверное, ощущение покоя. По полосе справа от нас проносятся шеренги грузовиков без водителей, на тех полосах, где едем мы, беспилотников не так много, ажиотаж прошел, после того как самоуправляемые машины второго поколения стали попадать под поезд и съезжать в воду – ходили слухи, что из-за багов совместимости бортовых подпрограмм они стали подвержены депрессиям. Я рассказываю об этом Ленноксу, он улыбается и говорит, что всегда подозревал, что производители сами распространяют эти слухи, потому что ошибка в программной строке, случайно породившая такие человеческие эмоции, как страх и неуверенность в себе, звучит гораздо более романтично, чем банально не справляющиеся со своей задачей сенсоры, а пока все отвлеклись, у производителей появилось время эти сенсоры доработать. Машины, которые в чем-то люди, говорю я, мы еще в детстве такие хотели. Мы еще в детстве такие видели, поправляет меня Леннокс, помнишь, у машин было лицо, наверняка сам видел. Да, конечно, говорю я, вот «Фольксваген-жук» с его наивно-удивленным лицом, или те автомобили с хромированной решеткой наподобие челюсти, как будто они ездят с оскаленными зубами, в них чувствовалась какая-то агрессия. Да, кивает Леннокс, да, те автомобили со стальными решетками. Он называет марки и серии, которые мне ни о чем не говорят: машины меня никогда особо не интересовали, вот поэтому я и сижу в кресле рядом с водителем всю свою жизнь. «В кресле рядом с водительским» – так можно было бы назвать мою автобиографию, только название-то дурацкое. Шестьдесят, семьдесят лет назад это бы еще прокатило, а сейчас уже все, но мне нравится, что мы с Ленноксом так хорошо беседуем, вот так вдруг; хорошо в том числе потому, что говорим мы тихо, несмотря на урчание мотора, мы не перекрикиваем его гул, наши голоса помещаются прямо в нем, мы все равно понимаем друг друга без труда, не напрягая связки. Говорить, не напрягая связки, – это одна из самых приятных вещей, которые только могут быть, это можно сделать одной из жизненных целей, в этом есть даже что-то буддистское, правда, квазибуддистское, западно-буддистское, ну и пусть. Если подумать, сейчас мы разговариваем в первый раз с момента отъезда, и я себя чувствую совершенно непринужденно. Что мне, в принципе, о нем известно? Я спрашиваю, кем работал его отец.

Мой отец? Амстердам-Север, своя парикмахерская.

Прямо в Амстердаме, ничего себе. Так ты там родился?

Леннокс кивает. Жили мы в комнатах прямо над ней. Называлась «Стриж».

Стриж?

От слова «стричь». Тот, кто стрижет, – «стриж». Отец любил всякие головоломки, шарады и игру слов. Со «стрижом» получилось не очень удачно, приходилось всем объяснять. Полрайона думало, что это у нас фамилия такая. Сын парикмахера Стрижа – так меня все называли. Отец видел в этом бесплатную рекламу. Главное, чтобы о тебе говорили. В углу салона был такой люк, куда скидывали все состриженные волосы. Каждую субботу – тут Леннокс повышает голос, как будто сейчас вдруг потребовалось перекричать мотор, – я должен был помогать отцу. Сестру не заставляли, а меня да. Может быть, потому что салон был мужской. Или потому, что отец не хотел, чтобы клиенты пялились на мою сестру в зеркало. Ты ее никогда не видел, но она была красавица. Да и сейчас, наверное, красавица. А может, отец хотел передать мне парикмахерскую, когда я вырасту; ну, если так, то ничего у него не вышло. Так вот, по субботам мне нужно было мягкой шваброй сметать волосы в люк. Он открывался при помощи прикрепленной к стене цепи. И вот туда, в темноту, нужно было их смести. Там, внизу, было темно, вообще ничего не разглядеть, а наклоняться над люком я боялся: так и провалиться недолго. Я тогда еще совсем маленький был.

Сколько тебе было?

Шесть, семь, типа того. Маленький, короче. Люк был страшный. И непонятно, куда потом девались все эти волосы. До сих пор этого не знаю. Может, за ними кто-то приезжал и где-то с задней стороны дома была дверь, ведущая в тот подвал, или, может, специальная волосовозка приезжала за ними раз в какое-то время и как-то отсасывала их оттуда? Сколько было места в подвале, я тоже не знаю. Может, там скапливались волосы целых поколений жителей Севера, и нижние слои потихоньку распадались, там были волосы давно умерших мужчин. Когда однажды мне пришло в голову, что в люк попадали волосы одних и тех же людей, мне стало интересно, пытаются ли они друг друга найти; чего только я не придумывал про эти волосы. А потом я прочитал в «Дональд Даке» о лунатиках и стал бояться засыпать, стал бояться случайно прийти во сне к люку, потянуть за цепь и упасть в него, я бы тогда свалился на эту волосяную кучу, вроде мягкую и пружинистую, но на самом деле жесткую и колючую, с этим тошнотворным, хоть и слабоуловимым запахом старых волос, и я бы проваливался все ниже, слой за слоем, до самого дна, и задохнулся бы от мужских волос во рту и горле. Вот ведь черт… вот ведь черт, этот гребаный люк…

Леннокс продолжает тихо бормотать в соседнем кресле.

Я и без того, произносит он, оглядываясь на меня, ненавидел эту парикмахерскую. Блин, мне о ней до сих пор кошмары снятся.

Я смотрю на его волосы. Тонкие, средней длины, до воротника, изрядно поседевшие. Сам себе волосы подравниваешь?

Нет, в парикмахерскую хожу. Самую простую. Без люка. Вроде ничего, главное – не начать думать об этих волосах. Вот ведь жопа этот люк. До сих пор мне снится. Вот даже сегодня, кровать была мягкая. У тебя тоже мягкая? Как на волосах сплю. Понятное дело, нормально поспать не получится. Стоит наконец-то заснуть, как тут же просыпаешься от того, что не можешь дышать. Твою мать.

Интересно, что ему сегодня утром сказала кровать? Но, может, он бывалый путешественник и знает, что нужно отключить, перед тем как ложиться спать, чтобы никому не раскрывать информацию о продолжительности сна и содержимом кишечника. Я знаю, о каком люке он говорит, в Рейссене у парикмахера матери тоже был такой. Она иногда брала меня с собой, наверное, учительница болела, не помню. Парикмахер умел показывать фокусы, это меня настораживало, ведь фокусы – это светское занятие и даже, может быть, определенного рода обман, верующие реформатской церкви не показывают фокусов. Он делал трюки с лентой изо рта и мячиками.

У нашего парикмахера тоже был такой люк, говорю я. Я раньше думал, что из волос, которые туда попадают, делают парики.

Ага, и из мусора, который на полу.

Об этом я в детстве как-то не задумывался. Может, эти волосы сначала мыли.

Леннокс делает вид, что его тошнит. Вот блин, говорит он. Моют их, блин, отпаривают. Представь, что будет, если такой подвал загорится. Запах паленых волос.

Ага, соглашаюсь я, но думать об этом не хочу. У меня сразу включаются ассоциации с холокостом. Мать считала, что тем евреям, которых убивали в газовых камерах, тоже уготован ад; по логике веры, к которой она вернулась, иначе и быть не могло. Отец вернулся вместе с ней, но соглашался с ней не во всем и не до конца. Тебе не кажется, что эти люди за свою жизнь и так натерпелись? – возмущался он. Он много читал о войне, в каком-то смысле это была лучшая пора его жизни. Когда война началась, ему было шестнадцать, эти годы были для него формирующими, и скучать в ту пору ему не приходилось. Он скрывался, и он выжил.

Кап.

Кап.

Кап.

Кап-кап.

Кап-кап-кап-кап.

Кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап.

Кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап.

Леннокс включает стеклоочистители. Мы въезжаем в зону осадков.

Глава 3

Под проливным дождем мы добежали до придорожного ресторана, и сейчас, стоя за высоким столом, пьем растворимый кофе из керамических кружек с многочисленными сколами. То есть я пью. Леннокс ушел в туалет. У тебя тоже так, спрашивает он по возвращении и берет кружку, у тебя тоже так, что приходится гораздо чаще отливать, чем раньше?

Я киваю, мы теперь опять стали двумя старперами, обсуждающими свои болячки.

Возрастные пятна, ссать хочется постоянно… Леннокс отпивает кофе, сокрушенно покачивая головой.

И волосы тоньше стали, говорю я.

Вот спасибо, произносит Леннокс.

Интересно, начнется ли сейчас обсуждение проблем с эрекцией и кто начнет первый?

В архиве мы ходили в туалет не затем, чтобы поссать, согласись, а из-за этих студенток в общежитии, говорит Леннокс.

Ага, о проблемах речь не зашла, только о самой эрекции.

Разве, говорю я, ничего такого не помню, да и не могло такого быть, чтобы мы сразу бежали в туалет, в этих новых корпусах туалетов-то не было, бежать бы пришлось аж до основного здания, и пока бы ты добежал…

У тебя бы уже не стоял, хочешь сказать? А у меня да. Или еще где-нибудь можно было. Однажды я повстречался в дальнем коридоре с Вилбуром, он стоял в уголке, запустив руку в штаны. Вжух-вжух-вжух-вжух-вжух.

Понятия не имею, о ком это он, не помню я никакого Вилбура, трудно себе представить, чтобы человека с таким дурацким именем взяли на муниципальную службу.

Но это все в прошлом, со вздохом говорит Леннокс. И с сомнением смотрит на булочки в корзиночке на стойке.

Все в твоих руках, как хочешь – так и будет.

Ты о чем? О члене?

Я о булочках.

На улице ливень, вода заливает ровные, пустые луга до самого горизонта. Все серое, дождь вымывает цвет из травы.

А булочки свежие? – спрашивает Леннокс у женщины за стойкой. У нее под глазами синие круги, юбка на ней розовая. Каждое утро кровать говорит ей: ну-ка давай вставай! Если целый день валяться в постели, ничего не успеешь. Или, может, утром ее выгнал из кровати муж: пора и тебе подзаработать деньжат поверх базового дохода, а я не буду вставать. Раньше она наверняка прислуживала дальнобойщикам, а теперь их почти не осталось. Вместо ответа на вопрос Леннокса она только пожимает плечами.

Распили пополам и посчитай годовые кольца, говорю я.

Ты о чем?

О булочках.

Леннокс издает короткий безрадостный смешок, только чтобы дать мне понять, что услышал. Ну и шуточки. Как будто мы опять в архиве.

Если бы мать была жива, примерно сейчас нужно было бы выходить из дома и добираться до станции РАИ[16], затем сесть на поезд до станции Нарден-Бюссум, а потом на автобус номер 101 до Хёйзена.

Двадцать лет подряд я ездил так раз в неделю, туда и обратно; за это время там столько всего изменилось! Весь район вокруг станции РАИ перекроили. Пустырь застроили, типичное для шестидесятых здание ПТТ[17] с типичной проволочной скульптурой шестидесятых на фасаде снесли, там построили школу, потом рядом появился жилой район, с другой стороны бульвара Европы разросся выставочный комплекс РАИ, воткнули высоченную гостиницу по проекту Рема Колхаса. На железнодорожной станции добавилось новых платформ, проложили новые пути, городок Димен стал выше и шире, а Весп заполз своей свежей рядовой застройкой на близлежащие луга, на станции Нарден-Бюссум десять лет велась пристройка лифтов к платформам, открылись новые автобусные маршруты, в центре Бюссума появились канал и китчевые новостройки, все медленно, но постоянно менялось, от сезона к сезону, от года к году, – это и было мое Великое странствие, одна большая двадцатилетняя экспедиция, поделенная на серии, всегда одни и те же, но не одинаковые. Менялось все, только пункт назначения оставался неизменным. Но и это неправда: в доме престарелых поменялись логотипы, назначение помещений и напольные покрытия, мать переехала из открытого отделения со свободным посещением наверху в закрытое внизу, приходили и уходили проживающие, приходили и уходили медработники, вводились и отменялись коды доступа, мать все дряхлела и дряхлела, и того, что я мог бы для нее делать, становилось все меньше.

Теперь я вовсе ничего не могу для нее делать. Ну, разве посетить могилу. Еще раз проехаться по маршруту разбитого на монотонные в своем единообразии фрагменты Великого странствия. Посмотреть, что еще успело измениться.

Леннокс все-таки решился купить булочку и берет еще одну для меня. Шум шоссе, шелест дождя. Мы в небольшом белом здании с широкими окнами, вокруг нас опустелая голая земля, автотрасса и узкая подъездная дорога, тянущаяся до самого горизонта, на многие километры вокруг, мы – самая высокая точка; самое то, что надо для встречи, передачи товара, ликвидации. По узкой дороге медленно подъезжает маленький черный автомобиль. С кем это Леннокс задумал тут встретиться? Это старая модель, еще уязвимая, высокая подвеска, тонкая сталь кузова, хромированная решетка, маленький черный автомобиль под дождем; при виде него у меня щемит сердце, он едет медленно, как будто пейзаж и время вокруг него постоянно растягиваются, чтобы он так никогда не доехал. Маленький черный автомобиль под дождем, так и просится в название. Только вот для чего? Не для книги, рассказа или стихотворения – это слишком сентиментально, – скорее для песни, уже для следующего мюзикла. А может, и для того же, сделаем вид, что моя мать еще жива и что я чувствую вину из-за того, что к ней не поехал, а вместо этого стоя ем в придорожном ресторане, омываемом дождем, и воображаю себе маленький черный автомобиль.

Леннокс языком высасывает застрявшие между зубов крошки. Я прошу подлить нам кофе. Официантка усталая, кофе некрепкий, все как и должно быть. Я люблю такие места, построенные в прошлом в расчете на прекрасное будущее, но этим же будущим обманутые. Места истощенные, меланхолические, а сейчас к тому же еще и дождь. Любовью к таким местам гордиться не стоит. Она не значит, что тебе нечего больше терять, она значит, что тебе не за что больше бороться. Можно было бы назвать это буддистским откровением, но это нечестная игра, как и весь западный буддизм. Я возвращаюсь с кружками к столу, мы пьем кофе и смотрим в окно. Да это же Англия, теперь я понимаю, почему меня не покидает ощущение узнавания. В памяти всплывают те бесконечные поездки на машине, которые мы с Эмми совершали в конце восьмидесятых, она была студенткой по обмену, из-за которой я в итоге бросил историю искусства, хотя, конечно же, не она в этом виновата, а я сам. Она тогда по воле обстоятельств жила с отцом, и, чтобы не сидеть дома, мы без конца колесили по центральным графствам, по внутренним дорогам и автострадам. Можно было бы ходить по музеям, но ее специализацией была голландская жанровая живопись, а все, что из этого висело в Англии, она уже видела, и поэтому мы наматывали круги по окрестностям, и пили некрепкий кофе, и ели жирный фастфуд в каких-то невнятных придорожных ресторанах, и я получал от этого наслаждение; я знал, что наши отношения как бы уже и закончились, но вместе с тем казалось, что все это может продолжаться бесконечно, и из-за того, что все дни были похожи друг на друга, так оно и было, словно мы находились в огороженном потустороннем мире, даже сложно представить себе более идеальную ситуацию; каждый раз, когда я слышу одну из песен, которые мы во время наших разъездов слушали по радио, я возвращаюсь в ту идеальную пору; а еще у нас был секс – это большое дело, она жила в одном доме с отцом, и поэтому все происходило обычно в той же машине, на пустынных стоянках и ведущих в никуда дорогах. Секс у нас был медленный и мощный, как у людей, которые знают, что время остановилось. Ее тело холмилось, как пейзаж, – знаю, что чересчур поэтично, но не сказать об этом нельзя, здесь, где за окном я вижу абсолютно плоский пейзаж и все равно вспоминаю то время, такую уменьшенную Англию в моей голове.

БЗЗЗТ. БЗЗЗЗТ. БЗЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗТ, – вдруг выдает Леннокс.

А вот и Йохан, говорю я, отрываясь от вида из окна.

Что-то вдруг его вспомнил, произносит Леннокс, сам не понимаю почему.

Может, потому что мы к нему едем? – спрашиваю я.

Вполне возможно, отвечает Леннокс, как будто не хочет заострять на этом внимание. Помчали, говорит он, пора выдвигаться.

Я – послушно следующий за ним безнадежно больной. Мы бежим к машине, держа над головой свои куртки. Как только выезжаем обратно на шоссе, в салоне становится теплее. Испаряется вода. Повизгивают дворники. Машины в соседнем ряду оставляют за собой шипящий след. Благодаря кофе я чувствую себя хорошо. Я подзарядился.

Очень вовремя мы туда заехали, говорит Леннокс. Только жаль, что кофе у них не настоящий. Суррогат: горячий, но без кофеина. Ты почувствовал?

Ага, отвечаю я, хотя на самом деле нет. Услышав слово «суррогатный», я всякий раз вспоминаю рассказы отца о Второй мировой войне. Суррогатный чай, суррогатный кофе. Суррогатный сахар. Это термины из чужого мира, не из моего. Мой мир, кстати, тоже уже исчез. Суррогатный секс. Суррогатная Англия. У тебя возникает иногда ощущение, что ты уже не живешь в своем собственном мире? – спрашиваю я у Леннокса.

Ты имеешь в виду, что все изменилось? Да, конечно. Так всегда бывает, когда стареешь. Это уже не твой мир. А уж для нас это тем более верно.

Что ты имеешь в виду?

Мы – мужчины без детей, отвечает Леннокс. Дети раздвигают границы нашего мира. Но вместо того, чтобы жить для своей семьи, для потомства, мы занимаемся вот чем.

Чем?

Вместо того чтобы жить для своей семьи, для потомства…

Да нет, я тебя услышал, просто мне стало интересно: а чем же мы занимаемся?

Ну, вот чем. Ищем сокровища.

Сокровища?

Да. Бриллианты.

Ты сейчас о Бонзо? Де Мейстере?

Да, бриллианты Де Мейстера.

Звучит как название комикса, говорю я. Я-то думал, что все дело в потере памяти.

Это тоже, все вместе. И бриллианты, и потеря памяти. Как тебе больше нравится.

То есть бриллианты у Де Мейстера? Ты же сейчас о выкупе, правильно?

Одно другого не исключает. У человека могут быть и бриллианты, и потеря памяти. Потом сам все поймешь.

То есть мы едем искать сокровища, говорю я.

Ага, отвечает Леннокс, именно так я и сказал.

То есть вот чем мы занимаемся, говорю я. Бонзо – единственный из похитителей, кто остался в живых, и ему известно, где находится выкуп. И эту информацию нам надо из него выудить.

Леннокс улыбается. Ну, мы же все равно будем освежать его память, говорит он.

Мотор урчит, а дождь выбивает дробь по крыше. Посреди этих звуков наши голоса. Дворники мечутся туда-сюда, сгоняя воду к основанию лобового стекла. В детстве, сидя у отца в машине, я думал: один из дворников пытается ударить другой, а тот вовремя убегает, раз за разом.

И занимаемся мы этим, потому что у нас нет детей? – переспрашиваю я.

Вот именно, отвечает Леннокс, мы как персонажи из комикса. Никакой размеренной жизни, одни приключения. Что-то, что ни к чему не ведет. Ну, как сказать, ни к чему. Бриллиантов на хрен его знает сколько денег. Если бы у нас были дети, то был бы якорь в жизни. Что-то незыблемое. Нам был бы нужен постоянный заработок, чтобы их содержать, их приходилось бы каждый день возить в одни и те же места, мы бы занимали определенное место в некоем сообществе. Голова у нас была бы занята совсем другим. Понимаешь, о чем я? А мы здесь, получается, занимаемся вещами из прошлого.

Если бы у нас были дети, говорю я, они бы уже успели вырасти и уехать. А у нас просто есть время, потому что нет обязательств ходить на работу к определенному часу. У меня, во всяком случае.

Отцов, которые обзавелись детьми уже в возрасте, полно. Ты собрался, как только я тебя попросил. Безо всяких не: не могу, сейчас дети из школы придут. Или так: не, не могу, у меня сегодня внуки в гостях.

Ты так и работаешь на Контору? – спрашиваю я.

И вот мы едем, вздыхает Леннокс. Ищем сокровища. И правда, как в комиксе, да? Не удивляет ли тебя, что текст не появляется в облачках у нас над головами?

Ты не ответил на вопрос, говорю я.

Знаю, произносит Леннокс.

Я жду, но он так ничего и не добавляет. То есть Бонзо знает, где бриллианты, повторяю я. А что с ним вообще дальше было, после того, как ему создали новую идентичность?

Включая детство в Амстелвене, говорит Леннокс.

Да, включая детство в Амстелвене. Что с ним было дальше?

Хочешь верь, хочешь нет, но он пошел учиться на искусствоведа.

Да ладно.

Угу.

Но почему, спрашиваю я, это было решение сверху или как?

Да нет, говорит Леннокс, это он сам так решил, он жил своей головой, каких-то денег ему дали, и он, наверное, подумал: а не пойти ли мне на историю искусств? Кто знает, может, это мы заронили в нем это семя, пока разгуливали по Боймансу. Непревзойденная передача фактуры! Здорово же!

Я просто удивился, говорю я, потому что я тоже… Он получил диплом?

Конечно. Он – да. С отличием. А потом заделался галерейщиком. Скажем так, очень успешным. Если бы ты еще крутился в мире искусства, наверняка бы слышал о нем.

Я пытаюсь опознать чувство, затопляющее меня, как грязная вода заливает холодный подвал. Это и не зависть, и не боль непризнания, и не разочарование – хотя все это тоже отчасти присутствует. В этом чувстве есть еще и гнев, бессильный гнев, с упором на бессилие. Я создал тень, которая меня переиграла. Я дал ему прекрасное детство, мое детство, такое детство, которое должно было быть у меня самого, а теперь он еще и закончил мою учебу – такое ощущение, что именно поэтому не доучился я сам, зачем же, в этом нет нужды, он уже все сделал. Он блистал на том поле, к которому мне можно было только принюхаться. Теперь мне понятно, почему искусство постепенно ускользало от меня, почему я потерял к нему интерес – этот интерес, эту способность наслаждаться искусством я передал, сам того не желая и не ведая, ему, и он смог найти себя в нем гораздо лучше, чем я. То, что произошло в канун Дня святого Николая 2008 года в Рейксмузеуме, не было отдельным событием, это было кульминацией того процесса: не я прощался с искусством – искусство прощалось со мной, ухмыляясь и усмехаясь. Я был больше не нужен, они нашли кого-то другого, человека, которого создал я сам.

Что-то ты помрачнел, замечает Леннокс. Того и гляди, комикс закрутится, мама не горюй. Флешбэки, трюки с перевоплощением и длиннющее объяснение в конце, с полными облачками текста, произносящая его голова еле-еле помещается в уголке…

И так далее, говорю я, и так далее, и так далее.

Глава 4

Над шоссе и лугами слева направо проносятся завесы дождя, как гигантские витражи. Пейзаж начинает меняться, в нем постепенно появляется рельефность, мягкие склоны, отдельные круглые холмы – курганы великанов, развесивших эти витражи из дождя; потом холмы становятся больше, тут и там вырастают ряды вымокших деревьев. Панорама сужается, даль пропадает, и этот пейзаж я узнаю: мы едем по заднему плану картин позднего Средневековья и раннего Ренессанса, которые я когда-то так любил, эти холмы с отдельно стоящими хрупкими деревцами, эти городки вдали, все такое хрупкое и скромное, никак не затронутое тем, что происходит на переднем плане. Вот и первый городок, непонятно даже, как к нему подъехать, вот он есть – и вот его уже сразу нет; я бы и сейчас с удовольствием прошелся в этом пейзаже пешком, от холма к холму, от города к городу, вот останавливаешься ты и видишь вдалеке распятие или трех мудрецов, спешивающихся у какого-то хлева со своих верблюдов, Марию в саду, претерпевающих истязания святых – все это далеко, а сам ты еще дальше, на заднем плане, как будто видишь сам себя в бинокль с неправильной стороны, вон ты где; дорога по заднему плану, вероятно, лучшая из всех возможных, пусть передний план достается другим персонажам или историческим событиям, короче, всему тому, что стремится быть в первых рядах. Но самого пейзажа я не вижу, я его восстанавливаю, потому что все, что я вижу, пропитано водой, все, что я вижу, становится все более невидимым из-за завесы дождя, я не смог бы там прогуливаться, я бы промок насквозь и провалился в заболоченный луг и ничего бы не смог разглядеть на горизонте – кажется, будто дождь хочет стереть последнее искусство, которое я любил.

Чего ты там высматриваешь, спрашивает Леннокс.

Может, нам стоит как-нибудь еще раз сходить вместе в музей, говорю я. А почему бы и нет, думаю я, именно сейчас, чтобы отобрать искусство у Бонзо, чтобы посмотреть, существует ли оно до сих пор, срабатывает ли еще в моей голове, чтобы вернуть себе толику той радости, или как там, восторга. Еще и поэтому идти нужно с Ленноксом.

Как тогда в Боймансе, кивает Леннокс. А ты что, еще ходишь в музеи, я имею в виду в реале? Сейчас ведь же прекрасно можно обойтись и без этого?

Вообще-то люди сейчас толпами ходят в музеи, чтобы увидеть оригиналы, говорю я.

Но дома ведь можно разглядеть всё со всех сторон, во всех деталях. Разве подлинность важнее этого более яркого опыта?

Подлинность и есть более яркий опыт, отвечаю я.

Для людей нашего поколения, говорит Леннокс.

А разве бывают другие? – спрашиваю я.

Тут Леннокс смеется. Единственное настоящее поколение – мы, говорит он. Ты это хочешь сказать?

Не знаю, отвечаю я, но с другими я не знаком. Во всяком случае, изнутри. Все то, что появилось на наших глазах: персональные компьютеры, интернет, смартфоны, планшет, – это все необходимо, все это изменило нашу жизнь и так далее, но при этом мне кажется, что все это бубенчики и свистульки, сплошной обман. Да, изменилось все, но можно задать себе вопрос: на самом ли деле изменились также и мы? Но при этом еще мне кажется, что те поколения, которые родились позже нас, это действительно изменило. Мы – промежуточное поколение: мы повзрослели в мире без мобильных телефонов, персональных компьютеров и прочего, мы еще успели поработать на пишущих машинках, только лет в тридцать нам пришлось смириться с тем, что это данность, – и теперь мы легко управляемся со всеми этими штуками, но самой нашей жизнью они не стали.

Говоря все это, я смотрю на дождь. Мои слова прозвучали как набор клише, но вообще-то это еще не значит, что это неправда. Каждое поколение по определению промежуточное. Когда там появилась мода называть поколения, пятьдесят, шестьдесят лет назад? В какой-то момент мы стали видеть мир как отражение самих себя или же как хрустальный шар, который должен нам поведать правду, опять же в основном о нас самих. Мир на службе у нашей самооценки.

Разбрызгивая воду на своем пути, нас обгоняет беспилотник, блестящий и капающий. За мокрым стеклом сидит мужчина в голубом костюме, он машет нам обеими руками.

Видел? – спрашивает Леннокс. Смотри, мама, я могу без рук. Как давно у нас ездят беспилотники?

Раньше они так делали, чтобы покрасоваться, говорю я, смотри, как я могу, а сейчас – чтобы предупредить: осторожно, я тут ни при чем, я не несу ответственности за действия моей фуры.

Не надо так вестись на все эти разговоры о беспилотниках со склонностью к самоубийству, произносит Леннокс. Это не остановит прогресс. Все то, о чем ты говорил, мне не кажется сплошным обманом, это вещи, которые изменили мир, возможно, он уже не наш, как ты выразился, но, используя такой дискурс, ты как раз цепляешься за тот старый мир.

И лучше так не делать? – спрашиваю я.

Ну, тебе виднее, отвечает Леннокс. Когда мы скоро научимся подключаться напрямую к мозгу другого человека, это ты тоже будешь называть сплошным обманом? Представь: вот ты охрененно трахаешься и к твоему сознанию подключаются другие, чтобы испытать те же ощущения, порно уже никогда не будет таким, как прежде, если ты мало-мальски умеешь трахаться, можешь сказочно разбогатеть. А когда можно будет подключаться к чужой памяти… Представь: я подключаюсь к твоей голове, БЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗЗЗТ, чтобы посмотреть, с кем ты вчера развлекался, и мне все видно, и я все чувствую, я ведь так смогу прочувствовать весь секс, который был у тебя в жизни. Не конкретно у тебя, а вообще.

А звук коляски Йохана – обязательный элемент? – спрашиваю я.

Звук будет другой, говорит Леннокс.

Не-не, ты не просто так изобразил звук коляски, ты ведь сейчас рассуждаешь о том, чем занимается Йохан? О том, что он хочет сделать? Ты вчера за ужином об этом рассказывал. Он собирается считать из моей головы воспоминания о детстве Бонзо. А теперь он, судя по всему, попытается к тому же выяснить, где бриллианты. Сорок лет назад он еще разъезжал по архиву в инвалидной коляске, а сейчас он компьютерный гений, который может залезть другому человеку в голову.

За сорок лет многое может поменяться, говорит Леннокс. И еще непонятно, как далеко он успел продвинуться. Но только подумай, к чему все это может привести. Представь, что скоро можно будет продавать непосредственные ощущения или торговать воспоминаниями. Когда-то это произойдет, лет двадцать-тридцать назад уже были фильмы на эту тему.

Ты же меня прямо сейчас туда везешь? – спрашиваю я.

Да, но ты посмотри на это в широкой перспективе, говорит Леннокс. Что тогда останется от нас? Если нас можно будет считать до конца, у нас самих не будет больше ничего своего. Если мы сможем покупать воспоминания, будем ли еще существовать мы сами?

Кто знает, отвечаю я. В принципе Леннокс говорит о смерти «я», о смерти иллюзии «я», меня, как квазибуддиста, такие вещи должны интересовать. Есть только мысли, но это не мои мысли. Только ощущения, но это не мои ощущения.

Та сцена в архиве, когда Де Мейстер у окна шпарил Е5. Если бы мы все тогда могли подключиться к его голове…

То нас бы разорвало на кусочки, говорит Леннокс.

Наверное, он прав.

А ты бы разрешил? – спрашивает Леннокс. Разрешил бы залезть к себе в голову?

Мне же и так это предстоит, отвечаю я, мы же именно ради этого и затеяли все это путешествие?

А про себя я не уверен, говорит он. Вот представь, если бы я только что ответил: какая сцена с Де Мейстером, о чем ты, какое окно, что за Е5? А потом бы я смог погулять у тебя в памяти, чтобы прочувствовать твое воспоминание, – и тогда бы я, наверное, вспомнил и сам, но чье бы это тогда было воспоминание, мое или твое, или у меня вдруг окажется два воспоминания, импортированное из твоей памяти и активированное свое?

Не знаю, говорю я, думаю, что эти два воспоминания получилось бы удерживать в голове отдельно, меня больше волнует, можно ли будет одолженные таким образом или купленные воспоминания потом удалить из памяти или они останутся у тебя на всю жизнь.

Тоже правда, замечает Леннокс.

Какое-то время мы сидим в тишине.

Разворачиваемся назад?

Чего? Леннокс оглядывается на меня.

Еще не поздно вернуться, говорю я.

Нет, сейчас уже нельзя, отвечает Леннокс, слишком уж многое я тебе выболтал. Да ладно тебе, не напрягайся так.

Ну, утешил, говорю я. Разве ты не имеешь в виду то, как рассказываются истории, как мы передаем свои истории другим и вбираем в себя чужие, разве ты не говоришь всего-навсего о том, как устроена литература?

Леннокс кидает на меня удивленный взгляд: о литературе? А, ну да, я же тут с писателем сижу.

Я улыбаюсь, непонятно, кого я сейчас пытаюсь успокоить, Леннокса или себя. Может, я убаюкиваю себя, сведя все к той же литературе, нужно будет подумать об этом, но сейчас я вижу перед собой только Де Мейстера, его пальцы в живом мраморе бедер Е5. Потом я еще приходил в это общежитие, стоп, не еще, до этого я там не бывал; потом я как-то пришел в это общежитие и посмотрел изнутри наружу, на четвертый корпус. Как же это было, когда именно, почему я не могу подключиться к своей собственной голове, чтобы исследовать свою память, разве такое применение не будет гораздо функциональнее, чем бродить среди чужих воспоминаний?

Идет дождь, мы едем по мокрым задним планам старых картин, как будто мир – это музей, где на верхнем этаже прорвало трубу. Сейчас бы я сидел рядом с матерью в ее уголке общей гостиной, рядом с госпожой Блейдсхап – Чистая Радость и госпожой Вромсхоп – Благочестивая Надежда[18], и я бы взял мать за руку, и она бы мне улыбнулась, благодарно и благосклонно, мать и дитя в одном лице, и я бы улыбнулся ей в ответ и подумал про себя: вот откуда я произошел, вот откуда у меня есть все то, что у меня есть, из ее генов и страхов, вот кто меня учил и от кого я перенял все то, от чего мне теперь надо избавляться. Хоть мы и утверждаем, что человек – это чистый лист, еще до того, как я научился держать карандаш, мой лист уже был исчиркан и искалякан и матерью, и отцом, каждый постарался по-своему, со своим набором генов. Красивым этот рисунок не назовешь, да и в принципе крайне маловероятно, чтобы из каляк и маляк получилось прекрасное, гармоничное изображение, вероятность примерно такая же, как если бы обезьяна случайно набрала полное собрание сочинений Шекспира, хаотично стуча по клавишам печатной машинки.

И я бы листал вместе с ней книгу «Ворсхотен на старых открытках» и подольше останавливался бы на той открытке, где видно дом, в котором она родилась. На протяжении лет можно было отслеживать ее регресс по тому, как она реагировала на эту фотографию. Я всегда сначала показывал на другой дом: вот тут ты родилась? Нет, нет! (И взгляд при этом: как ты вообще мог такое подумать?!) – «А, вот тут? Да! Да! Но со временем ее возмущение становилось все сдержаннее и тише, пока не превратилось в почти незаметное покачивание головой; а в узнавании оставалось все меньше радости, оно выродилось сначала в осторожный кивок, пока затем и он не исчез, и казалось, что она просто смотрит на бумагу, на которой напечатана фотография, а не на само изображение и терпеливо ждет, пока книжку не уберут из ее поля зрения.

Вот к ее памяти я бы хотел подключиться, чтобы посмотреть, что там еще осталось, уничтожены ли только тропки между ячейками, или само содержание тоже пропало, увидеть, как выглядели ее воспоминания о войне, которые всплывали вдруг, но в слова она их облечь не могла. И какая информация сохранилась у нее в голове обо мне, какой образ меня у нее остался, загораются ли там до сих пор злобные огоньки под табличками НЕ ОКОНЧИЛ ШКОЛУ и НЕРЯШЛИВО ОДЕВАЕТСЯ.

Одним из последних пропал ее критический взгляд. Каждый раз, когда я прощался с ней в ее уголке рядом с дамами Чистая Радость и Благочестивая Надежда, она пробегалась по мне взглядом. Она почти и не говорила-то уже, но однажды протянула вперед свою дрожащую руку и проскрипела: неряшливо! Я проследил за ее взглядом и увидел, что один конец моего шарфа свисает до колен, а второй еле дотягивается до локтя. В таком виде на улицу выходить, конечно же, нельзя. Пока я поправлял шарф, она смотрела на меня одобрительно, ясным взглядом, полным осознанности и удовлетворения, взглядом, вырвавшимся из царства деменции в ее голове. С той среды я всегда следил за тем, чтобы ко времени прощания в моей одежде была какая-то погрешность. До середины лета я специально брал с собой шарф, когда ехал к ней, чтобы, одеваясь, как-нибудь странно его повязать, или криво, или чтобы узел был слишком слабый, но в какой-то момент она перестала на это реагировать, и мне пришлось вносить в свой гардероб более существенные изъяны. Много месяцев подряд прекрасно срабатывал трюк с надеванием куртки наизнанку. Нет, нет! – кричала мать, упрямо мотая головой. В конце концов я представал перед ней в вывернутом наизнанку пиджаке и незастегнутой рубашке, с незавязанными шнурками, спущенными до пола штанами и галстуком, повязанным на голову, – ладно, не совсем так, конечно, про галстук это я завернул. Когда и к таким выкрутасам она стала относиться совершенно нормально, я решил, что эксперимент можно завершать, в том числе из-за реакции окружающих. Медперсоналу-то было все равно, они понимали, чего я добиваюсь, но вот случайно пришедшие родственники других проживающих кидали порой удивленные взгляды, а однажды я к тому же услышал, как госпожа Чистая Радость, которая была еще в очень неплохой форме, спрашивает у госпожи Благочестивая Надежда, почему этот молодой человек постоянно раздевается перед матерью; мне не хотелось попасть в анналы таким, пусть даже эти анналы и так скоро закроются навсегда. Мне хватало господина Стемердинка, который каждый раз, когда я, поцеловав мать на прощание, проходил мимо него, пихал меня своим острым локтем под бок и выкрикивал с заговорщицким видом: старый развратник! Я всегда вежливо останавливался и ждал, пока он совершит свой маневр, после того как один раз я слишком быстро прошел мимо и он чуть не выпал из кресла, пнув локтем воздух.

В том, что последним способом поддержать контакт с матерью оказалась одежда, была ирония – нет, не ирония, закономерность. Это была одна из тех вещей, ради которых она, как оказывается, жила: следить за тем, чтобы ее сын и дочь выходили из дома прилично одетыми, защищенными не только от плохой погоды, но и, главное, от соседских пересудов. Ее дети не должны были навлекать на нее позор, и даже не на нее саму, а на ячейку общества, членами которой мы все являлись и за которую она несла ответственность в плане одежды: на семью. Что соседи скажут? – настоящими богами моей матери были соседи. Господь на небе судит человека уже после смерти, и это тоже не самая приятная перспектива, но соседи опаснее: они тоже видят все, но судят при этом сразу же.

Как же она разозлилась, когда я бросил школу, не получив аттестат! И не потому, что беспокоилась за мое будущее; было нарушено ее настоящее – как она поведает об этом внешнему миру, что подумают те, кто в этом внешнем мире живет (а мир этот начинался очень близко, сразу же по ту сторону общей с соседями стены, нет, еще ближе, этот мир засел в ней самой), что они подумают о ней? При этом вмешаться она не могла, власти надо мной у нее никакой не было. Она не могла контролировать свой собственный мир, свою собственную ограниченность, свой собственный страх; никто ей не диктовал, как надо, как же тогда она сама могла диктовать другим? И вот в этих стенах мне пришлось расти. Amor fati[19], нужно хотеть прожить свою жизнь еще раз, и вот это все; я, конечно, читал Ницше и на этих абзацах вдумчиво кивал и думал: да, я бы тоже хотел, я готов, несмотря ни на что, но правда в том, что я ни за что на свете не согласился бы еще раз пройти через все эти страдания, да, это было очень благополучное время, мы должны быть благодарными, но я не могу, я не могу заставить себя почувствовать благодарность и прожить эту жизнь еще раз, еще раз вырасти в этой семье; я хочу родиться в семье с матерью, от которой вкусно пахнет и которая не застывает каждый раз, прежде чем что-либо сделать, – я знаю, как это, я и сам это чувствую, я это унаследовал, ощущение такое, что у тебя под кожей тоненькая прослойка воды, которая чуть что превращается в лед. Тебе с этим не справиться, ты хочешь, чтобы все прекратилось, чтобы время остановилось и кто-то пришел и сказал тебе, что делать дальше, как будет дальше, но так как время застыть не может, застываешь ты сам.

Глава 5

Сколько дождя может выдержать пейзаж? Дворники работают вовсю, холмистый ландшафт уже потерял свою вневременность, мы проезжаем города побольше, промзоны, все насквозь промокло: мокрые трубы на мокрых крышах, мокрые съезды, мокрые заезды, мокрые машины, шорох шин.

Леннокс прокашливается. Я надеюсь, ты понимаешь, что писать об этом нельзя?

О том, о чем мы только что разговаривали? – спрашиваю я. О подключении к чужим мыслям и так далее?

Да, об этом и об остальном тоже, что мы с тобой делаем, о нашей поездке, о Бонзо, о Де Мейстере, о бриллиантах. Лучше об этом не писать.

Но можно, если я перемещу все действие в будущее, думаю я, однако вслух эту мысль не произношу. Лучше я его успокою. Забавно, что ты об этом сказал, говорю я. А знаешь ли ты, что я уже два раза писал о Де Мейстере? Не специально, я даже сам об этом не догадывался. Каждый раз за этим сразу же следовало наказание, как будто сама судьба не могла этого допустить. Так что не беспокойся, в третий раз я даже начинать не буду.

Что, честно? – спрашивает Леннокс. А как именно? Когда это было?

Да, честно. Второй раз вот совсем недавно, буквально на неделе.

Ну-ка, рассказывай.

Позавчера моя издательша сообщила, что мой новый триллер ей не понравился. Ей он показался излишне литературным, и сюжета слишком много. А в той серии, над которой я работаю, этого быть не должно.

Бессюжетный триллер, кивает Леннокс.

А когда я перечитал рукопись, понял, что книга о Де Мейстере и Бонзо. А я сам и не заметил. Как будто слишком расслабился.

А до этого был еще один случай? – спрашивает Леннокс.

Да, отвечаю я, когда я работал над ХДПД – это такой сериал, слышал о нем? «Хорошие друзья – плохие друзья». Я разрабатывал персонажей, их предысторию, где они живут, как одеваются… В какой-то момент я придумал мужского персонажа – богатого холостяка с таинственным прошлым, которое не было известно никому, но в будущем все могло бы открыться…

Звучит знакомо, говорит Леннокс.

Я придумал для него дом, весь интерьер, мебель, прошлое – но им не зашло, мне пришлось его вычеркнуть, а ту сюжетную линию, где он должен был появиться, перекрутили по-новому. Лишь потом до меня доперло, что я натворил: я же просто взял и вписал в сериал Бонзо. Вскоре после этого меня уволили.

А не могло быть так, спрашивает Леннокс, что оба раза это был вынужденный шаг с твоей стороны, потому что ты уже ничего другого не мог придумать – вот и взял то, что с тобой случилось на самом деле?

Да оно само так вышло, говорю я, только потом мне стало понятно, что я сделал.

Леннокс улыбается: это твоя единственная история, ты обречен возвращаться к ней снова и снова. Как и я.

И ты тоже?

Да, я тоже. Иначе почему мы с тобой оказались тут вместе? Мы с тобой оба опять занимаемся этой историей. Так уж устроено: то, что случается в твоей жизни до двадцати пяти лет, оказывает на тебя самое большое влияние. Мы, мужчины без детей, – помнишь? – мы до сих пор средоточие своей собственной жизни, мы не позаботились о том, чтобы начались новые истории. С каждым ребенком начинается новая история, и в них уже не мы главные и не наши давнишние приключения, в этих историях мы становимся второстепенными персонажами. Но у нас этот механизм не запустился.

За окном проносятся промзоны и многоэтажки. Мы подъезжаем к очередному более-менее крупному городу. Все машины зажгли фары, поблескивающее отражение стекает по лобовому стеклу. Дворники гоняются друг за другом.

Может, наш ребенок – это Бонзо, говорю я, но Леннокс не реагирует. Н-да, произносит он, сконцентрировавшись на машинах, которые перестраиваются то в наш ряд, то из него, и на оранжевых объявлениях, вспыхивающих на черных мониторах над дорогой. Н-да, а ты думал, что это совпадение?

Что совпадение? Что у нас нет детей?

Нет, открути еще чуток назад.

Не понимаю.

Что с тобой произошло, с тем сериалом, а сейчас вот опять, с издательством. Все, что связано с Де Мейстером, должно было храниться в секрете, ты ведь знал об этом? Поэтому мы очень тщательно за всем следили. Как только где-то что-то грозило пойти наперекосяк, мы вмешивались.

Подожди-ка, говорю я. Ты же не хочешь сказать, что это вы… Ты хочешь сказать, что… Оба раза? И в ХДПД, и в издательстве?

Да.

Но как?

За счет того, что мы держали все под контролем.

Держали под контролем меня.

Да, в том числе и тебя.

Подожди, подожди, говорю я, мне сейчас надо во всем разобраться. То есть вы все эти годы следили за тем, что я делаю? А как именно, на вас работал кто-то из телестудии? И в издательстве у вас тоже свой человек? Вы отслеживаете все, что я делаю и о чем пишу? Все эти годы?

Ну, приблизительно так.

Приблизительно. Господи боже мой. Сколько же времени и денег на это потрачено? Это ведь нереально. Ты уверен, что не придумал все это прямо сейчас?

Ты спрашивал, работаю ли я до сих пор на Контору, говорит Леннокс. Ответ, типа, да. Испугался?

Я не отвечаю, я думаю: если не принимать во внимание саму идею, совершенно абсурдную, все логично, я бы и сам мог догадаться. Когда работаешь над секретным проектом, нужно учитывать последствия. Но очень трудно свыкнуться с мыслью, что целых сорок лет все было не таким, каким выглядело, или, во всяком случае, что меня все это время кто-то контролировал, что, судя по всему, в моем окружении всегда был кто-то, кого туда заслали, чтобы следить за всем, что я делаю. Они уже тогда залезли ко мне в голову, и без всей этой современной техники. Кто это был? Я пытаюсь вспомнить коллег из ХДПД. А в издательстве кто? Может, все эти девушки-стажеры, которые мне встречались на протяжении многих лет, были подосланы Ленноксом? Я вдруг вспомнил, как меня занесло в то общежитие напротив запасников, годы спустя, я там был с одной из стажерок из ХДПД, я пошел к ней после какого-то протокольного мероприятия, она жила как раз в этом общежитии, где-то посередине, может быть, даже на Е5.

Однажды я был в том общежитии с одной девушкой-стажером из ХДПД, она там жила. Она тоже на вас работала, это вы заставили ее это сделать? Она жила на Е5, это такая ирония?

Я на самом деле, отвечает Леннокс, лавируя среди транспорта, не понимаю, о чем ты говоришь.

Я говорю о холодном сером дне, ближе к вечеру, но Ленноксу об этом не рассказываю. В тот день я стоял за ней, и мы смотрели из окна на здание запасников за детской площадкой, небо было светло-фиолетовым, с черными мокрыми обрывками туч. Узкие, вертикальные окна корпуса архива действительно казались освещенными бойницами; даже если бы студентки и высматривали нас, они бы нас не увидели или почти ничего бы не разглядели; я положил руки ей на бедра, но она была слишком худенькая, только тогда я понял, какой крупной должна была быть Е5. Девушка была ниже ростом, не блондинка, а брюнетка, но волосы тоже короткие, на спине у нее, когда она разделась, стали видны веснушки. Пронзительное желание перед началом близости, оно почти что лучше, чем сам оргазм, а может, действительно лучше. Чужое дыхание, которое практически сразу становится привычным и на удивление теплым – о своем дыхании мы этого не знаем. Мир сжался; у нее были мелкие зубы, узкие руки, которыми она хотела загнать меня еще глубже в себя, еще дальше, мы были двумя маленькими фанатичными грызунами с мелкими зубами и маленькими руками, двумя потеющими грызунами, она с закрытыми глазами; чужая кровать тоже становится привычной и теплой, как и дыхание. О боже, это воспоминание гораздо сильнее, чем все, что рассказал мне Леннокс, словно одно с другим совсем не связано, словно это на самом деле произошло, а все остальное нет. Может, я познакомился с ней раньше, на много лет раньше, в кафе на Ван-Ваустрат, может, она уже была стажером, а я еще только учился, может, все было еще раньше и мы вместе учились на истории искусства. Со всем остальным это не связано никак. Мы больше никогда не встречались, бестолково все как-то… Отсюда и эта захлестывающая меланхолия, неразлучно связанная с такими воспоминаниями – обо всем, что могло бы быть, словно все эти воспоминания – это в конце концов несбывшиеся обещания, тизеры, трейлеры так и не снятых или, во всяком случае, не вышедших в твоей реальности фильмов. Твой мир аккуратно перемещался между всеми возможными параллельными реальностями, от тизера к тизеру, от превью к превью, от трейлера к трейлеру; скоро в нашем кинотеатре, всегда скоро, никогда не сейчас. И все, о чем рассказывал Леннокс, все, чем мы сейчас заняты, – это тоже мир параллельный, он никак не связан с остальными мирами.

Что-то случилось, какое-то скопление машин, многие просто стоят, другие их медленно объезжают, Леннокс пытается влиться в этот поток, уже почти темно, загораются огни: стоп-сигналы, аварийки, проблесковые маячки, все искажается и отражается дождем, адская какофония автомобильных гудков.

Тот мужик опять, что ли, руками машет? – перекрикивает шум Леннокс.

Какой мужик?

Тот в голубом костюме, которого мы только что видели в беспилотнике! По-моему, он стоял на обочине и размахивал руками, опять обеими. Но только сейчас у него в глазах паника.

Я оборачиваюсь, но ничего не вижу, кроме всех этих огней.

Да, я его точняк видел, говорит Леннокс. Небось опять приступ беспилотного суицидального наваждения. Он смеется. Ну, значит, ему хотя бы удалось выбраться, не пострадав.

Я опять оборачиваюсь, мы слишком далеко, из-за дождя ничего не видно.

Глава 6

Стоя у окна своего номера, я надуваю подушку для медитаций. Мне вдруг захотелось на ней посидеть, я очутился в новом мире, точнее говоря, мой старый мир оказался не таким, как я думал, с этой мыслью мне еще надо освоиться.

Окно этого номера тоже выходит на двор, где тоже, насколько я вижу, не курит робот со стойки регистрации. Уже стемнело, в домах по ту сторону двора в окнах кое-где горит свет, двигаются какие-то тени. Подушку не так легко надуть до конца, физическая форма у меня уже не та. (А когда была «та»? Да никогда.) Я останавливаюсь. Вот и первое упражнение: надуть подушку до конца. В голове слишком много мыслей, чтобы медитировать, но с курсов я помню, что важно не освободить голову – это такой дилетантский подход, – важно давать всем возникающим мыслям проплывать мимо, будто облакам. Мыслей предостаточно. После того что я услышал от Леннокса, их по крайней мере три. Первая – развитие и завершение той мысли, которая мне уже приходила в голову: зачем они так обстоятельно подошли к этому вопросу, сколько человеко-часов и денег стоило следить за мной все это время, почему они меня просто не грохнули? Вторая мысль такая: если они все эти годы шпионили за мной, какой же я, значит, важный человек; самый важный человек на земле! Ну, может, не совсем так, но, наверное, самый важный человек для Конторы. Хотя, конечно, неизвестно, за кем они еще так же тщательно следили и до сих пор следят. Но все равно, я достаточно важная персона, чтобы за мной шпионить. А третья мысль такая: если они все это время за мной следили, значит, я в определенном смысле все это время на них работал, значит, можно было бы мне и денег за это заплатить. В последней мысли отсутствует логика, и буддизма в ней тоже мало. После времени, проведенного в монастыре, я получал обещанные выплаты, но в какой-то момент их платить перестали, решили, наверное, что я и так справлюсь, со своими книжками и сериалом, но потом они же меня и уволили, а сейчас и последнюю книгу зарубили. У них кто-то свой в издательстве или они просто хакнули систему? Нужно будет спросить у Леннокса, по-моему, у меня есть право на ответы, я как-никак опять с ним работаю. И смотрите-ка, не такая уж нелогичная была моя последняя мысль, теперь, когда мы снова сотрудничаем, у меня есть по крайней мере право получать за это деньги.

Я снова подношу клапан подушки ко рту. За окнами домов по ту сторону двора не движется никто и ничего. Что бы люди подумали, если бы увидели меня сейчас? Мужчина лет шестидесяти играет на каком-то круглом инструменте, не издавая при этом ни звука. Я улыбаюсь этой мысли. Я не могу сказать, что чувствую себя как-то неприятно. Наверное, после всего того, что рассказал мне Леннокс, мне следовало возмутиться, но я скорее чувствую себя польщенным. Когда я с легким удивлением начинаю развивать эту мысль, то прихожу к заключению, что, наверное, основной причиной является то, что меня сочли достаточно важным человеком, чтобы за мной следить. То есть вторая мысль – самая существенная, психолог сделал бы из нее вывод, но единственный психолог, которого я знаю, мертв.

Я вдуваю очередную порцию воздуха в подушку и встаю поровнее, расправив плечи, как будто действительно играю на музыкальном инструменте. Но, опустив подушку, осознаю, что это – чувство собственной важности – лишь отвлекающий маневр, чтобы не слишком задумываться об абсурдности, ирреальности всего этого. Может, стоит просто притвориться, что я и так все это знал. Конечно же, разумеется, я все это знал, и вообще, я их просто проверял, сначала с сериалом, а потом с книгой. Эй, пацаны, вы еще здесь, не слишком расслабились? Но я этого не знал. Кому я тут лапшу на уши вешаю?

Наша гостиница находится где-то на краю центра. В город мы въехали ближе к вечеру. Пригород за пригородом, высокие человейники, все повторилось опять, и в конце концов Леннокс припарковался здесь, у этой гостиницы, где я сейчас надуваю подушку. Когда я вводил данные на грудиатуре робота-регистратора, его веки слегка прикрылись, и он сказал: о господин, это так приятно. Ироничные роботы-регистраторы, знающие, о чем ты думал вчера; я притворился, что не услышал, у меня сейчас голова и так перегружена.

Подушка надута, теперь нужно переодеться в удобную одежду, а все грязное снять. Я переодеваюсь, потом, взяв вещи, которые носил эти два дня, захожу в лифт, их надо постирать, у меня не так много вещей с собой. Добрый вечер, говорит лифт, мы едем на первый этаж, где… Не успел он закончить фразу, как двери уже открываются. Робот-регистратор не сводит с меня глаз все время, пока я не подхожу к нему вплотную. Он тоже желает мне доброго вечера, назвав по имени. Можно ли постирать эти вещи? Да, конечно. Робот встает или вырастает, в любом случае он становится выше, под грудиатурой у него дверца, как у стиральной машины, которая с тихим щелчком открывается. Робот протягивает обе руки, чтобы забрать у меня одежду, и закладывает ее внутрь, у него там серебристый барабан с дырочками. Дверца сама собой закрывается. Вуш, вуш, вуш, произносит робот, и на мгновение мне кажется, что сейчас, через три секунды, он достанет уже выстиранное белье. Это приспособление предназначено только для транспортировки, господин, говорит он с улыбкой и скользит прочь, как я понимаю, в прачечную. Завтра утром все будет лежать у вас в номере чистым и отглаженным! – кричит он, опять обращаясь ко мне по имени.

Я смотрю ему вслед. Эта дверца в его животе тот же обман. Я такое не люблю: кажется, будто кто-то прикалывается, и не только надо мной, надо всем миром, в котором я пребываю. Мой старый мир и так только что рухнул из-за того, что рассказал Леннокс (они сорок лет за мной следили! Им еще повезло, что я за это время так мало чего сделал), и новый мир в лице ироничного робота тут же норовит проехаться по руинам. А может, они заодно, Леннокс и робот? Я прямо слышу, как они договариваются: я ему расскажу, что и как, а ты добьешь его дверцей от стиральной машины. Робот не возвращается, наверное, стоит в прачечной и ради забавы стирает мои вещи в тазике, кто знает, точно не я, я собирался помедитировать и вот иду к себе в номер.

Добрый вечер, говорит лифт. А имени моего, что ли, не знаешь? Знаю, господин, я тут всех знаю. И он называет мое имя и номер моей комнаты. Вот мы и приехали, господин, вам нужно будет повернуть направо, ваша дверь вторая по левую сторону. Знаю, отвечаю я, я только что оттуда. Дверцы лифта закрываются за мной гораздо громче, чем я предполагал.

Это тягучее произношение, этот громкий стук закрывающихся дверей. Ко мне теперь и лифт относится с иронией? Я вновь вспоминаю улыбку робота-регистратора и вдруг понимаю, что улыбался он не мне, а себе самому. То есть я видел робота, которого реально прет.

Когда-то ирония принадлежала нам, образованному среднему классу, это был не слишком дорогой и легкодоступный способ сделать жизнь менее опасной, уменьшить ее, подогнать под собственный размер, а также способ выстроить иерархию в нашем собственном кругу; но сейчас она есть и у искусственного интеллекта. Может, она образовалась у него сама по себе – кто знает? – может, это неотделимая и неминуемая стадия развивающегося сознания, вполне может оказаться, что ирония – движущая сила всего. Я не удивлюсь. Но до чего же беззаботно они ею пользуются! Это действительно новый мир; все, что я только узнал о своей жизни, уже устаревшая информация, после встречи с ироничным роботом и дверьми лифта. Иногда мне кажется, что проводится какая-то работа с использованием машин времени, что это все спускается из будущего, чтобы мы постепенно привыкали к их режиму; поэтому нам сначала посылают милых, услужливых роботов-регистраторов с ироничными обманками и улыбочками. Но эта ирония, скорее всего, прокралась в них незаметно, по плану этого быть не должно, иначе они могут себя выдать: их ирония слишком торжествующая, это ирония того, кто просто не в состоянии принимать другого всерьез, как бы он ни старался; слишком уж этот другой маловажен, слишком эфемерен, слишком смертен. Это уже и не ирония даже, это веселость, они прикалываются над нами, потому что мы для них – ничего не значащее развлечение. Вот, например, эта дверца: она была там все это время или ее можно активировать? Вон, смотри, идет идиот с грязным бельем (подумать только, они носят одежду, которая пачкается, зачем эти лишние телодвижения), ага, давай-ка мы материализуем дверцу, как в стиральной машине, но не функциональную, зачем, просто поприкалываемся в собственное удовольствие, логика здесь совершенно и ни к чему, нам-то что. Вот умора будет, когда он опять подойдет к стойке и начнет высматривать, где дверца. Ржака же.

Надо спросить у Леннокса, есть ли связь между его Конторой и искусственным интеллектом. Возможно, Леннокс сам искусственный интеллект. Надо будет у него спросить, нельзя ли взглянуть на его живот, может, у него тоже есть такая дверца. Как-то вдруг возникли всякие связи, о которых мне ничего не известно, а вот связь между мной и миром словно рушится. В основном меня напрягает небрежность, с которой происходит отрицание мира, в котором ты существуешь, будто какая-то насмешка над само собой разумеющейся обыденностью, будто в одностороннем порядке разрывается договор, который вы однажды заключили с миром; и в том контракте было написано, что к тебе будут относиться серьезно, о каком бы интеллекте ни шла речь. Ты оглядываешься по сторонам и замечаешь, что контракт разорван, ты только успеваешь увидеть, как последние обрывки сносит ветром за угол. Сам ты всегда старался относиться ко всему с пониманием, ведь ты знал, что, каким бы странным тебе что-то ни казалось, оно существовало в твоем мире. Но второй стороне становится скучно, и она превращает мир во что-то другое, во что-то, где другие люди вмешиваются в твою жизнь, если им это нужно, и где искусственный интеллект стебется над тобой при помощи дверцы от стиральной машины.

Все это произошло постепенно, маленькими шагами, один из первых звоночков я хорошо помню: это было в сентябре 2016 года, во вторник. Я ехал в Музей кино на другом берегу реки Эй и, пока ждал парома, увидел на той стороне Амстердамскую башню, которая раньше (еще раньше, не стоит забывать, насколько это было давно) называлась башня «Шелл», и стояла она там с конца шестидесятых, прямоугольная, черная, на мощных белых лапах, высотой почти сто метров, с золотистыми квадратными окнами, логотипом концерна у верхнего края и белой короной из бетона наверху. Но компания оттуда съехала, башню реконструировали, и теперь она выглядела по-другому: стала стройнее благодаря новым окнам, уже не квадратным, а продолговатым, их золотой блеск тоже исчез. На крышу водрузили диск с крутящимся рестораном, корону убрали – все было по-новому. Уже наступил вечер, но еще не стемнело, я ждал парома и рассматривал башню на другом берегу и вдруг увидел, что на самом верху, на краю открытой площадки над вращающимся рестораном, висят на металлических конструкциях качели; в них сидело два человечка, они просто качались туда-сюда, как ни в чем не бывало, хоть и над пропастью, ведь конструкция, к которой крепились качели, выступала далеко за край крыши, вот они и качались, вылетая за край, плавно и спокойно. Это было обескураживающее зрелище, как будто все вдруг изменилось, будто я нахожусь не в привычном окружении, но только что вышел из здания вокзала после долгого путешествия и сейчас в первый раз смотрю на незнакомый город. Словно я сошел с поезда и оказался в фильме или в научно-фантастическом романе. Вот что делают в этом мире – качаются на качелях на высоких башнях. Роль башни была сведена к тому, чтобы к ней крепились качели; эта высокая черная глыба, где раньше работали сотрудники «Шелл», не играла более никакой самостоятельной роли, это был лишь пьедестал; человечки на качелях там, на самой верхотуре, доминировали надо всей картиной и вместе с тем были незначительной деталью, потому что все было больше, чем эти качели и эти человечки: река, вокзал за моей спиной, паромы в обе стороны, транспорт на набережной, копошащаяся толпа, небо, низкое заходящее солнце. Но наверху башни люди качались на качелях, и это все меняло. Одна маленькая деталь, которую увидишь, только если будешь всматриваться, но это уже был не мой мир, сюда я только что приехал, здесь какой-то другой, гедонистический новый мир. Ну, скажешь тоже, всего лишь аттракцион на верхушке перестроенной башни, как это может поменять все, – но это было так. Когда подошел паром, я погрузился на него, качели над башней так и раскачивались, я не мог оторвать от них глаз. Сверху все, несомненно, было по-другому, с суетой, и ветром, и карабинами, и ремнями, и криками, и визгом. Снизу было видно только бесшумную плавность. Люди там качались молодые, это почему-то было понятно, всю башню населяли теперь модные фирмы и гостиницы, принадлежащие молодежи и для молодежи, у них были качели на башнях, они жили на огромной детской площадке, куда мне не было хода; я превратился в туриста: если мне захочется понять, что и как в этом мире, мне потребуется гид.

Глава 7

В номере я приглушаю свет и сажусь в позе полулотоса на подушку для медитации. Придавливаю задницей свое же запертое в подушке дыхание. Вдох, выдох, считай свои выдохи, от одного до десяти, позволяя возникающим мыслям проплывать мимо, как облака. Это мысли, но не твои мысли; если отвлечешься, начинай сначала, вдох, выдох… Один… Два… «Дзен-День», само их название должно было бы послужить мне предупреждением… Но медитировать я там научился, этого у них не отнять, а по окончании проводилась чайная церемония; до медитации нужно было читать сутру. Какую же? А, да, сутру сердца, на японском – а почему бы и нет? – как стадо баранов… А сейчас смогу или нет?.. Кан дзи дзай хо фа бо дзин…[20] Поищу потом, а может, и не надо… Один… Два… Три… Я уже дошел до трех, теперь осталось только дойти до десяти… Блин, опять возвращаться назад… Один… Все началось, конечно, гораздо раньше, чем «Дзен-День»… «День-Дзень»… «Дзень-Дзень»… «Дзынь-Дзынь»… с тех книжек Алана Уотса, типа там… Он смешивает в одну кучу буддизм, индуизм, даосизм… Дикий микс, но эффект был, самое то для бывшего сына реформатской церкви… Я порвал с безжалостным богом пустыни… И с этим приторным Иисусом, сыном его, типа… В такой ситуации любой способ посмотреть на вещи, исходя из более широкого контекста, будет кстати, на все: на бога, рай или ад, на этот черный кальвинизм с его тотальной виной и рабским смирением… Еще вчера меня растили на идеях, напрямую взятых из семнадцатого века, а уже сегодня надо мной смеются роботы… Сколько времен один человек может вместить в себя за свою жизнь? Это же просто невозможно… буквально невообразимо… Матери исполнилось сто, она была подростком во время Второй мировой, чего только не происходило на ее глазах; не удивительно, что у всех проживающих, у всех тех людей из общей гостиной была деменция, это просто защитный механизм против нескончаемого потока всяких новшеств, год за годом… Один… Два… Три… И где теперь мой мир… Уж во всяком случае не этот, это уже стало окончательно ясно… Облака проплывают мимо… Дети на качелях… Это мысли, но не твои мысли… Это дети, но не твои дети… Один… Два… Три… К Уотсу я сохранил симпатию, несмотря ни на что… Была в нем какая-то веселость, какой-то заряд бодрости… Смотри внимательно, все не так, как тебе преподносили… Кончил он печально, спился, это да, но что ж… Конец – это всегда печально… Конец не имеет силы обратного действия, чтобы обесценить всю жизнь… И войду я к жертвеннику Божию… Господи, все эти псалмы так и сидят в моей голове… В школе нужно было к каждому понедельнику учить наизусть один стих из псалмов. Зачем все это было нужно?.. Если забудешь принести в церковь свой псалтырь – вот зачем… – говорили мы друг другу, сами мы тоже не очень понимали… Языка-то этого не понимали… Жертвеннику Божию… А не пели ли мы это на похоронах у матери?.. Да, пели… Она сама выбрала псалмы… Поет сейчас у жертвенника Божия… Если не горит в вечном пламени, конечно… Этого она и боялась… Ада… Не удивительно, что от такой религии люди уходят… Но вот возвращаться-то к ней зачем?.. Почему же они не стали буддистами?.. Тогда этого еще не было… Это появилось, только когда я отошел от веры… Тридцать четыре… Тридцать пять… Господи, я так и считаю дальше, возвращаемся… Один… Два… В поле трава… Один… Два… Хакуин тоже боялся ада… Как же я тогда удивился, оказывается, у буддистов тоже есть ад? Я прочитал об этом, купив ту биографию. Какой там век, шестнадцатый, семнадцатый? В детстве он услышал проповедь путешествующего монаха о Восьми горячих адах, страшно испугался и стал вести благочестивую жизнь. Так же случилось после проповеди священника в «Портрете художника в юности». Тоже об ужасах ада. Вечное пламя, всепожирающий огонь, буддистский или католический, неважно, им лишь бы посеять страх, добиться послушания. В западном буддизме об этом никогда не говорят, об аде, это не религия, это философия, красивая, мягкая, не-западная, не-рациональная философия о том, чего ожидать от жизни, без суеверий, здесь и сейчас… Посидеть на подушечке… А главное, потому, что мы считали себя выше всяких там книг «Помоги себе сам», нет, подавай нам что-нибудь древнее, чтобы это было откуда-нибудь издалека и чтобы одежда была необычная и ритуалы тоже… Один… Два… Три… Четыре… Жизнь – это страдание… Одна из истин, их всего четыре… Это мне, как бывшему кальвинисту, было знакомо, звучит неплохо, странно, что в Лейдене никому не пришло в голову взять это девизом. Жизнь – это Лейден…[21] – хорошая идея для привлечения восточных туристов, если уж мы так от них зависим… Если отвлечься от того факта, что восточным туристам будет сложно понять голландскую игру слов… Забудем об этом… Один… Два… Так я и живу с фрагментами буддизма и непереваренной восточной мудростью, от которой никак не избавиться… но толку от этого никакого… Как будто я на промежуточной стадии, надо или идти и десять лет учиться, чтобы окончательно во всем разобраться, или сделать операцию и удалить все эти полуготовые знания… Душить этого внутреннего буддиста, пока у него глаза не выскочат из орбит… Да, жизнь – это страдание, но у меня уже развилась аллергия на подобные сентенции… Хотя, может, это не сентенция, а синоним… Надо будет об этом подумать… Просто все дело в конкретной личности… Если ты склонен к страдающей покорности и бездействию, то квазибуддизм отлично на такую личность ложится… Жизнь покорна страданию, ха-ха… О страданиях в «Дзен-Дне» тоже, кстати, ничего не рассказывали. Ловко они там притворялись, что это такой стиль жизни… Живи так, как ты хочешь жить, думай так, как ты хочешь думать… Один курс, второй… Будто все вертится вокруг нас… Освободи голову – и каким-то образом в твоей пустой голове должна появиться «полнота ума». В принципе, это была одна сплошная вечеринка с переодеванием, по выходным они разгуливали в своих одеяниях и нагрудничках. Как их там, рукусу, ракусу? И палка их эта, как ее… не помню, но в Японии ее используют, чтобы бить по спине задремавших монахов, и так неслабо… У них тоже такая была, но они могли только легонько стукнуть, да и то если ты сам попросишь… Надо было поднять руку – и тогда до тебя символично дотрагивались, вот и все… Вообще это был такой косплейный уик-энд, слава богу, хотя бы с практикой молчания, это было прикольно, всем ведь так и не терпелось рассказать о себе, о том, как у них все затекало во время этих многочасовых медитаций, но все равно им было полезно, и как они рады, что не сдались; вместо этого во время трапез в тишине они, боязливо посмеиваясь, не выпускали из виду кастрюли и сковородки, до которых им было не дотянуться, периодически посматривая на них, иногда кто-то даже осмеливался показать рукой, шума ведь от этого никакого, значит, можно; повсюду ненависть и злоба, а если случайно поймаешь их взгляд, то получишь всепрощающую улыбочку в ответ. А эти лекции Вобке… Я – Вобке Вобкема из «Дзен-Дня», звучит просто потрясающе… Человек, который все это придумал, хотя нет, не придумал, но приспособил и применил; каждый вечер обязательно была лекция – вот где разговаривать разрешалось, вопросы, там, задавать, – сам он в своем одеянии на сцене в позе лотоса, все эти люди в зале с блокнотиками, куда они жадно записывали мудрые мысли. И я им невольно восхищался, тем, как он взял нас в оборот, я ведь даже не сразу понял, что конкретно он делает, этот пройдоха. Высмеет какую-нибудь прописную истину, вывернув ее наизнанку, а когда поднимется осторожный, неуверенный, но довольный смех, сразу отчитает… Вот вам смешно, а дело-то серьезное… И тем самым поставит нас на место… Он прибегал к этому трюку постоянно – вот что удивительно… А потом опять возвращался к лекции… Устроить минутку расслабления, чтобы тут же ударить в мягкое своим превосходством, укрепить свою власть; это срабатывало, он вворачивал такие штуки пару раз на каждой лекции. Этот неуверенный смех… Когда так же тихо посмеивались верующие, это было еще хуже… Этот неуверенный смех – он везде, не только на уик-эндах медитации, таким смехом смеется образованный средний класс на лекциях, в театре, в концертном зале… Самодовольный и при этом угодливый смех, которым мы реагируем на что-то деликатно-смешное… Не взрывной освобождающий хохот, но послушный смех, чтобы сделать приятное другому, смех покорный, как скот, такой смех, с которым средний класс сдает позиции… Я помню, как осознал это в первый раз, в начале девяностых: кто-то позвал меня на балет в Карре, кто не помню… Вроде кто-то связанный с фестивалем «Голландия»… Давали «Кармен» Бизе, в зажигательных испанских костюмах, настолько, что возникал вопрос: то ли это махровый консерватизм, то ли постмодернизм? Ведь тогда еще между этими понятиями была разница; и вдруг один из танцоров высморкался в платье балерины… и люди засмеялись, это был такой воспитанный тихий смех, уступчивый, примирительный, выражавший облегчение, он сразу же и стих, такой смех без души… И я смеялся вместе со всеми, и мне почти сразу же стало стыдно, и я поклялся, что такого больше не произойдет, но, конечно же, потом это случалось еще, в других обстоятельствах, и каждый раз я проклинал себя. И в Вобке Вобкеме достойно восхищения то, что он не только вызывал этот трусливый смех, но и отчитывал за него – вот бы он провел лекцию на эту тему, но нет, он, должно быть, и сам не знал, какую тактику применяет, он сидел там, весь надувшись от самодовольства, в своей черной робе с ракусу-слюнявчиком. И точно ли я помню, что не смеялся вместе со всеми на его лекциях, от облегчения, что, по крайней мере, позади прошедший в полном молчании раунд за обеденным столом? Не могу дать голову на отсечение, что не смеялся, лишь позже я почувствовал к нему ненависть, даже не ненависть, а скорее сострадание, когда вскрылось, что вовсе он не жил год в японском монастыре, что все свои титулы он просто придумал, а не получил от дзен-мастера, что он всех обдурил. А потом один за другим пошли скандалы с буддистскими учителями, злоупотребление властью, сексуальные домогательства, изнасилования. Чего только не было? Совсем как в католической церкви, все же это была вечеринка с переодеваниями, весь этот западный буддизм, квазибуддизм… Каким-то удивительным образом этому буддизму удалось не стать объектом обсуждения в рамках общественной дискуссии о культурной апроприации, вероятно, потому что речь не шла о черном и белом, а также потому, что о нем просто-напросто никто не вспомнил, ведь это такая благообразная философия для когда-то образованного, а ныне медитирующего среднего класса. Ох уж этот западный буддизм, из которого было отсеяно все, что хоть отдаленно напоминает религию, не только ад, но и реинкарнация, легенды о Будде, местные буддисты во всем разбирались лучше; когда на западных буддистских сайтах вдруг писали о том, что происходит в азиатских странах в плане насилия, и преследований, и суеверий, всегда появлялся какой-нибудь доморощенный буддист, который под таким сообщением писал: но они ведь не настоящие буддисты, нет, конечно, настоящие буддисты – это мы, только нам доподлинно известно, что имел в виду Будда; в конце концов, он и сам явно был случайно забредшим на восток западным человеком, таким же белым изнутри, как Иисус снаружи на картинках старых детских Библий. Все эти буддистские духовные учителя с Запада, которые так складно все объясняли, с их понимающим взглядом и умением заглянуть тебе в душу, ох и удивятся же они, когда окажутся в буддистском аду, они ведь так пытались отмахнуться от него, как от суеверия. Восемьдесят четыре… Восемьдесят пять… Блин… опять к началу… Один… Два… Грустно все это, если об этом думать, если об этом читать; религия такая штука, не надо о ней читать и не надо ее практиковать, тогда еще куда ни шло. Один… Два… Три… Но стоит признать, медитировать я там как раз таки научился, у Вобке и его подельников, его учеников, которые учили нас и отстегивали ему за это, неплохо он тогда все-таки устроился, этот наш Вобке… Медитировать я там научился, я помню, как впервые заметил, что губы у меня расслабились изнутри, и как это было приятно и ново… Один… Два… Три… Я и сейчас это немного чувствую… О, действительно приятно… О буддизм, пришедший к нам с Востока и накрывший нас, словно одеялом… Успокой свой ум, позволь лишнему воздуху вытечь из твоего раздутого эго, расслабься… Но из этого, конечно, ничего не выходило… Он был идеален для всех, кто хотел быть отщепенцем, но при этом стильным… А уж в этом веке как он распространился и до чего удачно состыковался с базовым доходом, можно даже решить, что это изначально входило в единый замысел. А почему бы и нет?.. Да, почему бы и нет? Такая скоординированная акция, долгосрочная операция; конечно, смотри, как все спланировано, как все синхронно, они слишком хорошо подходят друг другу, чтобы считать это случайностью. Когда все практиковали полноту ума, на горизонте появились японские гуру уборки со своими книгами и видео о том, как нужно расхламлять свой дом, и надо же, вот уже весь средний класс сидит и медитирует в пустых комнатах… А потом как раз запустили акцию, как ее, «Читающая Голландия», когда всем бесплатно раздавали «Дневник природы» Нескио, это тоже прекрасно вписалось, книги не успевали подвозить. И везде выставки гаагской школы и других пейзажистов; нам вдруг понадобилось смотреть, вместо того чтобы действовать, все вдруг стали брать в одну руку «Дневник» Нескио, а в другую велосипед и с оттисками гаагских пейзажей на сетчатке глаз уезжать в луга, чтобы полюбоваться на то, как солнечный свет падает на мостик или как он играет на коньке деревенской крыши вдалеке… Созерцание, а не владение, до чего же удачно все это вписывалось в концепцию базового дохода, все это просто было спланировано, никто больше не чувствовал потребности работать ради дополнительного заработка, а именно этого они и добивались, потому что именно рабочие места для среднего класса исчезли быстрее всего. О Будда, о Нескио, через пятьсот лет вы на Западе будете одной и той же личностью. До чего же хорошо они все придумали и провернули. А кто они? Может, это тщательно подготовленный заговор мусульман, чтобы ослабить и захватить нас? Это эффективнее, чем кидать бомбы и давить людей грузовиками, мы уже никому не будем чинить препятствий; завидев препятствия, мы будем слезать с велосипеда, электрического или нет, чтобы подольше этими препятствиями на дороге полюбоваться, как красиво они смотрятся на розовом асфальте велосипедной дорожки, и если бы не постоянный поток других велосипедистов, то мы бы почтительно усаживались помедитировать прямо на дорожке, а вообще все дороги должны покрываться розовым асфальтом, и я сам бы тоже этого хотел, но это интересно, только если я буду один, я не хочу, чтобы вокруг меня были все остальные, я слишком зол на остальных, все суки, все козлы, вы, блин, должны дать мне спокойно выложить продукты на ленту… Один… Два… Все, хватит… Ноги болят, встать-то хоть получится? Мою жизнь, не надо забывать, всегда кто-то контролировал… Нужно поговорить об этом с Ленноксом… Как будто эта жизнь мне не принадлежит… Это жизнь, но это не твоя жизнь… Просто посмейся над этим… И вот ради этой мысли я тут отсиживал задницу… Значит, можно вставать, все.

Глава 8

Этот ресторан тоже выбрал Леннокс, или он просто завернул в первый попавшийся, не знаю, он сегодня какой-то молчаливый, да и мне не совсем понятно, о чем говорить.

А я только что помедитировал, произношу я то, что приходит в голову, или ты и так уже в курсе?

Нет, с чего бы?

То есть настолько серьезно вы за мной не следите.

Он мог бы улыбнуться, но нет.

По оконному стеклу стекают капли дождя.

А как все это происходило? – спрашиваю я.

Что?

Все эти годы, говорю я. Я представляю его за столом – это такой большой тяжелый письменный стол на серых металлических ногах, под ним с обеих сторон по тумбе; на двери из дымчатого молочного стекла буквы его имени в зеркальном отражении, так, чтобы можно было прочитать из коридора. К нему в кабинет постоянно заходят люди с бумагами в руках. Он сейчас там-то и там-то, говорят они, или: он сейчас делает то-то и то-то, только что встречался с тем-то и тем-то – и складывают бумаги в неглубокие лотки, стоящие на столе. Леннокс благодарит их одним только жестом, не поднимая глаз. То и дело он достает из какого-нибудь лотка лист бумаги, пробегает его глазами, делает заметку в большой тетради перед собой, комкает листок и кидает его в большое мусорное ведро из плетеной проволоки, стоящее у стола. Пол рядом с ведром весь усыпан бумажными шариками, самые свежие из них еще похрустывают.

А вот что я еще хотел спросить, говорю я, между Конторой и искусственным интеллектом есть связь, вы как-то связаны с роботами-регистраторами?

Нет, отвечает Леннокс.

С этим понятно. Он мог хотя бы удивленно посмотреть, такого вопроса он точно не ждал. Я снова представляю его за рабочим столом, как он читает один документ за другим. Он сидит напротив тебя в ресторане и задает странные вопросы! – выкрикивает один из информантов, не заходя в кабинет, а только просунув голову в дверь. Сейчас перестанет, говорит Леннокс, не поднимая головы.

Он заказывает две пиццы, и, пока мы едим, я думаю: я ем за одним столом с Господом Богом. Он всеведущ, он знает каждый мой чих, он сохранил в отдельном сосуде все мои слезы. Леннокс – Господь Бог, кто бы мог подумать. Вообще-то нужно бы у него спросить, что он мне уготовил, прощены ли мои грехи, попаду ли я в ад? Бог сидит за письменным столом, и осведомители – ангелы его. Один… Два… Нет-нет, я сейчас ем, я сижу напротив Леннокса. Можно было бы его порасспрашивать, например: а что я делал 23 апреля 1997 года? Можно было бы приговаривать что-то вроде: надо же, а я все эти годы вел дневник, а теперь оказывается, что можно было себя не утруждать. Но говорю я что-то другое, и никакого дневника я не вел, я спрашиваю: может, съездим завтра в центр, в какой-нибудь музей, как раньше, или мы торопимся? Даже не знаю, зачем я это спрашиваю. Я же сегодня, по-моему, уже спрашивал? А, знаю, почему я еще раз об этом спросил: я хочу, чтобы вернулся прежний Леннокс, такой же, каким он был сегодня днем, только сильнее, такой Леннокс, с которым мы бродили по Боймансу, когда нам было по двадцать лет, а все остальное нам еще только предстояло, а может, и не предстояло. Я хочу опять восхищаться передачей фактуры и пейзажами позади распятий и благовещений, я хочу рассказать ему о черепе Хёрста, и что он все испортил, и что мне кажется, что вместе мы смогли бы избавить меня от этого, если будем бегать от зала к залу, как раньше. Я очень хочу с ним в музей.

Музей, повторяет Леннокс. Больше он ничего не говорит. Я смотрю, как он ест пиццу. Вся Контора занималась единственно мной, это, конечно, невозможно, но картинка великолепная. Хотя он постоянно следил еще и за Бонзо, все это время. А почему я никак в этом не участвовал? Бонзо ведь и мой тоже. Как будто мы – разведенные родители и ребенок по суду достался ему, но я даже ничего не знаю про развод, меня перевели на запасной путь, как будто я был суррогатной матерью, предоставившей в распоряжение свою матку, и на этом все. Ага, и при этом за мной же еще и шпионить, чтобы я ни в коем случае не проговорился.

Ты решил оставить Бонзо себе? – спрашиваю я.

Леннокс повторяет мой вопрос в первом лице единственного числа и без вопросительной интонации. Он жует кусок пиццы, но такое впечатление, будто он пережевывает мой вопрос. У нас больше не было для тебя работы, отвечает он. А что, ты бы остался?

Это сложный вопрос, я не знаю, мне пока непривычна вся эта логика. Мне бы что, пришлось шпионить за самим собой? – спрашиваю я. Все как-то слишком запутывается, и я думаю, что с разговором пора завязывать. К счастью, мы уже почти доели.

После ужина я говорю, что хочу вернуться в гостиницу, прежде чем Леннокс опять потащит меня в какой-нибудь ночной клуб. Под зонтиками, полученными от робота-регистратора, мы идем назад, по зонтику Леннокса дождь стучит капельку иначе, нежели по моему, как будто они сделаны из разного материала. Мы их складываем и заходим в холл гостиницы, пока робот забирает у нас зонтики, я бегло сравниваю их, они кажутся абсолютно идентичными. Робот смотрит на меня с ироничной улыбкой, словно читает мои мысли, но даже не думает сообщать о своих выводах. Даже не буду задумываться об этом, может, стоит начать исходить из того, что мы живем в разных мирах: робот и я, Леннокс и я, все остальные и я. Вполне возможно, это лучший способ сохранить здоровье; вернуть его.

Мы поднимаемся по лестнице, я прощаюсь с Ленноксом и захожу в свой номер. Кто-то или что-то зашторил окна, я раздвигаю занавески и выглядываю на улицу. Дождь перестал, все еще мокрое. За глухим забором, огораживающим территорию гостиницы, начинаются темные сады, за ними вырисовываются стоящие вплотную друг к другу задние фасады домов. Эти фасады, кажется, слегка шевелятся, как будто дышат, как будто это дыхание – скользящее движение по фасадам, в темноте плохо видно, что происходит. Кое-где горят окна, свет висит в комнатах неподвижно, внутри ничто не колышется. За одной из балконных дверей сидит за столом Коленбрандер и пишет под мягким светом лампы с зеленым абажуром, и я открываю окно и по железной пожарной лестнице слезаю вниз. Двор не проблема, но вот забор – дело непростое. Чтобы сверху ухватиться за него руками, приходится встать на мусорную бочку, которую я как можно бесшумнее подтащил к забору. Я не оглядываюсь на освещенные окна гостиничной кухни или помещения для персонала и на тех, кто там может находиться; если я никого не вижу, то и меня никто не видит. По другую сторону забора я падаю в кусты с жесткими ветками. Я отряхиваюсь (хотя в темноте ничего и не видно), перебираюсь через сад, подпрыгиваю к нижней части пожарной лестницы, подтягиваю ее к себе и залезаю по ней к освещенному окну. Тыльные стороны домов поросли плющом, мокрые листья выглядят черными в темноте, по ним то и дело пробегается ветер, это и было то дыхание, которое, как мне показалось, я видел из своего номера. Я перешагиваю с лестницы на балкон (описать легче, чем выполнить) и открываю балконную дверь. В комнате уже никого нет, но лампа с зеленым абажуром так и горит на столе. Больше на нем ничего нет. Я надеюсь, что Коленбрандер до сих пор где-то в доме, потому что мне нужно его поблагодарить. Дверь комнаты выходит в коридор, там есть и другие двери. За ними расположены темные комнаты с высокими потолками, там висят большие зеркала в позолоченных рамах, стоят шкафы темного полированного дерева и книжные шкафы с дверцами из фацетного стекла, света слишком мало, чтобы разглядеть названия на корешках. Коленбрандера с его другом я нахожу на лестнице, они поднимаются наверх, сегодня Коленбрандер в светло-сером пиджаке, у его друга в руках папка-планшет.

Я не горюю по матери, говорю я.

Коленбрандер останавливается, опустив руку на перила. Его друг стоит на ступеньку выше, я поднимаюсь к ним и останавливаюсь на пару ступенек ниже. Лестница хорошо освещена, не сразу понятно, откуда идет весь этот свет.

Она давно умерла? – спрашивает Коленбрандер. Его друг перелистывает странички на своем планшете.

Нет, всего пару недель назад.

Но, значит, ей было уже очень много лет, я помню, что, когда ты родился, твои мать и отец уже были немолоды, лет по сорок?

Ей было сто, говорю я. Когда она умерла, а не когда я родился.

Это понятно, отвечает Коленбрандер.

Бургомистр еще приходит поздравлять в таких случаях? – спрашивает друг Коленбрандера, поднимая взгляд от планшета. Ну, когда исполняется сто лет.

Нет, отвечаю я, этот порог подняли до ста десяти.

Иначе у них, конечно же, было бы дел невпроворот, говорит друг.

Коленбрандер улыбается, как будто новое направление разговора его забавляет. Но все же он вмешивается: но ведь тогда не так уж и странно, что ты не горюешь.

Нет, но было бы удобнее, если бы я хоть поплакал, можно было бы так и отвечать, а то меня спрашивают все время.

Кто же это был, говорит друг. Тот человек, который не плакал из-за смерти матери. Не у Камю случайно?

В «Чужом»? – задумывается Коленбрандер. Но, по-моему, это был тот парень из «Улисса», Стивен Дедал, это он не мог горевать по матери.

Книг с одной и той же идеей может быть много, говорит друг. Он снова начинает подниматься, Коленбрандер идет за ним, рукой едва касаясь перил, я иду за ним следом. Я только что сказал ему, что хочу плакать по матери, потому что от меня этого ждут; чтобы я мог их успокоить, и самого себя тоже: я нормальный человек, нормальный сын. Как будто мне до сих пор есть дело до одобрения окружающих, соседей, бывших соседей моей матери.

Мы оказываемся этажом выше и заходим в пустую комнату с высоким потолком. Друг помечает что-то у себя на планшете красным карандашом.

Ну да, говорю я, ей на самом деле было сто лет. И последние двадцать лет я каждую неделю ездил ее навещать, я видел, как она понемногу сдает, поэтому ее смерть не стала для меня шоком.

Это объяснение тому, почему я не горюю; но сейчас я как бы вскользь упомянул, что преданно ездил к ней двадцать лет подряд – за это мне, судя по всему, хочется получить одобрение своего психотерапевта, но я не прошу об этом напрямую, я хочу, чтобы он сам это сказал. Неужели раньше все тоже было так сложно, когда мы встречались каждую неделю?

Друг Коленбрандера прячет планшет под мышку и открывает широкие раздвижные двери в глубине комнаты. За ней расположена еще одна пустая комната, больше прежней, с деревянной обшивкой по низу и с видом на сад и задний фасад гостиницы. Хм, произносит друг, хм. Он берет свой планшет и что-то записывает, что-то короткое, вполне возможно, то же хм, хм.

Вообще я просто хотел тебя поблагодарить, говорю я и вдруг понимаю, что мне трудно называть его на «ты». Как я к нему раньше обращался: на «ты» или на «вы»?

Поблагодарить? – переспрашивает Коленбрандер.

Ты мне однажды сказал такую вещь, которая мне потом очень пригодилась, – это было простое сравнение, настолько простое, что даже неловко, настолько само собой разумеющееся, что его даже никому и не расскажешь; если бы оно встретилось мне в книге серии «Помоги себе сам», я бы подумал: это слишком банально, не может быть все так просто. Мы тогда говорили о моих родителях – о чем же еще? – мы часто о них говорили. О том, что они вернулись в церковь своей юности, но как-то забыли, что за это время у них родились собственные дети. О том, как мало они были причастны к жизни своих детей, как мало она их, судя по всему, интересовала, главное, чтобы дети вели себя нормально и не слишком эмоционально. Ну, с такими вещами, я думаю, ты в своей работе ежедневно сталкивался. И то, что ты мне сказал, мне помогло увидеть родителей в другом свете, простыми людьми, какими они и были, со всеми их недостатками. Может быть, именно поэтому я и не горевал, и когда отец умер, тоже.

Когда это было? – спрашивает Коленбрандер.

Да уже больше двадцати лет назад.

Нет, когда я тебе это сказал? До того, как тебя упекли, или после?

До, говорю я, но потом мне это все-таки помогло.

Ага, его же упекали, кивает друг Коленбрандера, как будто и сам вспомнил. И как будто меня больше не существует, или я превратился в интересный случай из практики.

Просто какое-то время жил при монастыре, оправдываюсь я. Это был проект. После того, как ушел из архива, и до того, как пришел в ХДПД.

Жил при монастыре, повторяет Коленбрандер, да-да, теперь вспоминаю, так ты называл тот период.

Ты работал в ХДПД? Он сразу же начинает напевать песню из заставки – так часто бывает, когда я рассказываю, что там работал, – но поет он тихо, можно сказать, осторожно, словно хочет проверить, помнит ли слова. Хорошие друзья, плохие друзья, жизнь не так проста…

Недолго, отвечаю я.

Потом он занялся писательством, говорит Коленбрандер, как будто меня нужно реабилитировать. Ну, я, конечно, и до этого писал, но поправлять его мне не хочется.

Знаю, говорит друг, мы кое-что прочитали, да ведь? Он опускает планшет и смотрит на меня вопросительно. Но что же он тогда тебе сказал? Какую-то вещь, за которую ты так благодарен. И он показывает головой на Коленбрандера.

А, мямлю я. Ну, он, то есть ты (киваю Коленбрандеру), объяснил мне, что я мучаю себя неуместными ожиданиями, что я до сих пор ожидаю от родителей чего-то, чего у них нет. Ты же не ходишь покупать мясо в овощной магазин, сказал он.

Вообще-то сказал я следующее, поправляет меня Коленбрандер: в мясном магазине попросить овощей можно, только не удивляйся, если тебе ничего не продадут.

Его друг кидает на него скептический взгляд. И все? Сравнить ожидания и фрустрации ребенка с тем, что ты пришел не в тот магазин? Не слишком ли просто?

Но это же сработало, отвечает Коленбрандер, ты же сам слышал. Это срабатывало почти у всех. Я еще добавлял, что отказ продавца в мясном магазине не стоит принимать на свой счет: у него просто овощей не было.

На Бетховенстрат была мясная лавка, говорит друг, где…

Да, такая лавка на Бетховенстрат была, прерывает его Коленбрандер, но не думаю, что мои клиенты туда ходили, во всяком случае, ни от кого из них я этого не слышал.

Я, конечно, всегда догадывался, что это сравнение с овощами в мясном магазине не могло быть зарезервировано исключительно для меня, но все-таки чувствую некоторую досаду. Я представляю, как по окончании сессии он заходит в комнату отдыха при центре психотерапии и дает «пять» коллегам, попивающим кофе. Овощи в мясном магазине? – спрашивает один из них. Йеп, отвечает Коленбрандер, и опять сработало моментально. И под радостные возгласы присутствующих он ставит отметку на листе для подсчета очков на доске объявлений.

То есть я очередной лох, который на это повелся?

Коленбрандер смотрит на меня доброжелательно. Важно не только само сравнение, но и тайминг, нельзя всучить его человеку на первой же сессии.

Это вроде бы меняет дело, но вообще-то сейчас он похваляется своим профессионализмом. И осознав это, быстро спрашивает: ты и правда каждую неделю ездил к матери на протяжении двадцати лет?

Она этого заслуживала? – спрашивает друг и смотрит на меня, подняв брови.

Мы уже вышли из той комнаты с видом на сад и гостиницу, по более узким лестницам мы сейчас поднимаемся вверх, стоим на темном чердаке; в скошенной крыше есть окно из старого стекла, на котором остались капли дождя. Где-то далеко в темноте другие капли падают на дощатый пол.

Это вошло в привычку, говорю я, скорее другу, чем Коленбрандеру. Она же одинокая, она же человек.

Это звучит слишком пафосно, но это еще не значит, что это неправда.

А иллюзий насчет нее у меня никаких не было, говорю я. Мне не раз приходило в голову, что на «Титанике» она бы сиганула в шлюпку, расталкивая собственных детей.

Настолько не любила своих детей? – спрашивает друг.

Смерти боялась, говорит Коленбрандер.

Я сразу понимаю, что он прав, хотя сам я никогда не рассматривал прыжок своей матери в шлюпку с этой стороны. Все-таки он реально крут: придуманному мной образу он может дать новую, более точную интерпретацию, как будто этот образ существует где-то помимо моей головы, и можно обойти его вокруг, и обсудить, что все это значит и совпадает ли это толкование с авторской задумкой, а может, ее еще и превосходит.

Вниз мы спускаемся молча. Время от времени друг Коленбрандера что-то помечает в своем планшете. Я задаюсь вопросом: собираются ли они здесь жить, или, наоборот, съезжают отсюда и записывают, что в каком состоянии, чтобы в случае необходимости отбиваться от претензий будущего съемщика или владельца; или, может, его друг – агент по недвижимости, и этот дом он собирается продавать?

Погоди, говорит Коленбрандер на лестнице в холл. Мы останавливаемся: я на одной ступеньке с его другом, он на две ступеньки ниже. А как все было дальше? У тебя было несколько коротких романов, одна девушка была из Англии, это тебя тогда сильно подкосило, если я не ошибаюсь.

А, да, подхватывает друг, как будто вдруг что-то вспомнил. У тебя потом еще были отношения?

Несколько раз.

Долгие? – спрашивает Коленбрандер.

Не дольше двух с половиной лет, отвечаю я. Останься ты в живых, думаю я, был бы повод прийти к тебе на прием.

Не дольше двух с половиной лет, повторяет Коленбрандер. Он достает из заднего кармана тонкое потрепанное портмоне, вытаскивает оттуда купюру и отдает своему другу, который стоит на пару ступенек выше. Не глядя на купюру, друг с улыбкой пихает ее в карман штанов. Потом Коленбрандер двумя пальцами подталкивает меня в плечо вниз, к выходу, открывает мне дверь и закрывает ее за мной. Тротуар блестит, я не прошел и двух шагов, как опять начинается дождь. Я снимаю пиджак и, держа его у себя над головой, быстрым шагом возвращаюсь в гостиницу. Два раза повернуть налево, там должна быть дверь. Ботинки хлюпают по лужам, появляющимся прямо на глазах, как если бы вода не только падала сверху, но еще поднималась снизу, между плиток. Поворота долго не видно, я держу пиджак на вытянутых руках, словно мокрый тяжелый флаг, как футбольный фанат, отставший под дождем от своего клана. В моей голове раздаются детские голоса, песенка, которую пели дети безбожных районов Рейссена, где жили люди, которые хотели, чтобы по воскресеньям бассейн тоже работал; я вижу: серым днем без эха – звуки съедает туман – они идут по нашей улице, слова звучат как быстросохнущая краска. Дождик, дождик, промокла черепица. Мелодия была та же, но пели они не это. Пели они так: дети, дети, у вашей мамки писька. Один мальчик в шортах подбежал ко мне и серьезно добавил: между ног. Как будто это был такой обучающий проект и он взял на себя задачу бегать от зрителя к зрителю и объяснять: между ног.

Глава 9

Леннокс не хочет в музей. Леннокс вообще ничего не хочет, он себя плохо чувствует, за завтраком он сидит серый как пепел. Может, съел что-то не то, предполагает он.

По-моему, мы вчера с тобой одно и то же ели, но у меня ничего не болит, говорю я.

Рад за тебя, произносит Леннокс. В нем как будто что-то погасло; хотя нет, то, что погасло, было не в нем, это было между нами, как будто после того, что он мне вчера рассказал, что-то между нами сдулось.

Тебе что, парикмахерская приснилась, спрашиваю я, он смотрит на меня удивленно, тяжелым взглядом, словно я над ним издеваюсь. Давай ты сегодня один куда-нибудь сходишь, говорит он, а я полежу. Он встает и удаляется, я только успеваю спросить у его спины, могу ли я ему чем-нибудь помочь, но он делает жест, будто небрежно бросает через плечо салфетку, и я воспринимаю это как ответ, что ему ничего от меня не нужно.

Я остаюсь завтракать, еда скудная, но есть кофе, а потом возвращаюсь в свой номер. Дверца шкафа открыта, вещи, которые я вчера отдал роботу, а он запихнул их в свою мерзкую дверцу, как у стиральной машины, аккуратно сложены в шкафу, и там же висит еще какой-то голубой костюм. Он не мой, но я не могу противостоять искушению – он сидит на мне как влитой.

Это не мой костюм, говорю я роботу-регистратору, проходя мимо стойки. Я раскрываю полы плаща, чтобы он увидел, о чем я.

Хорошо, господин, отвечает робот. И почесывает себя по животу там, где у него раньше была дверца. Или не у него, а у его коллеги – почему мне все время кажется, что это один и тот же робот? Тоска по привязанности. Но это всплывает только потому, что вчера я разговаривал с Коленбрандером. А чей это, кстати, плащ? Он висел в шкафу рядом с костюмом, но я почти уверен, что не брал из дома такого плаща, у меня и плаща-то нет, если подумать.

Приятно вам провести день, говорит робот, прежде чем я успеваю сказать про плащ. Зачем вообще начинать разговор об одежде с машиной? Это одежда, но не моя одежда. Я тоже желаю ему приятно провести время и выхожу из гостиницы. На улице прохладно и свежо, небо голубое, всего несколько облачков, прекрасный день, зона осадков, видимо, уже сместилась – или мы находимся в одном из просветов. Как бы то ни было, сейчас сухо, я иду по тротуару по сбегающим вниз улочкам, все боковые улицы тоже сбегают вниз, вдали там и сям сквозь дымку проглядывают кварталы города, который простирается до горизонта, а за горизонтом, наверное, еще раз до следующего горизонта. Вниз по канавкам стекает чистейшая вода и с клокотанием устремляется в канализационные люки, словно этот гигантский мегаполис построен на мягких склонах огромного вулкана, который вместо раскаленной лавы посылает вниз потоки ключевой воды.

Когда я стою на перекрестке, чувствую, что кто-то скребет мою лодыжку – это самоходный рюкзак, он одним своим крюком врезался в мою ногу. Он сразу же вызывает умиление, как будто хочет, чтобы я взял его на ручки, или хочет сообщить мне что-то важное: помогите, со мной плохо обращаются, возьмите меня к себе. Чуть поодаль хихикают девчонки в школьной форме, одна из них что-то выкрикивает – и рюкзак разворачивается и медленным, черепашьим шагом начинает ползти к своей хозяйке, значит, они действительно умеют сами строить маршрут и распознавать голос. Девочка поднимает рюкзак с земли и вешает себе за спину, он сразу же чувствует себя в безопасности и как будто прижимается к ней. Компания идет дальше, в школу. Как так: опять одни девчонки, мальчиков что, вообще больше не обучают или их теперь развозят по школам подземными ходами?

Ладошка на той стороне перехода становится зеленой и машет мне, я перехожу, можно нырнуть в метро, но погода хорошая, и я решаю дойти до нижней части города пешком, туда, где музеи, да, я пойду в музей, хоть я и один, у меня в распоряжении целый день, что мне этот череп Хёрста, какая чушь, ведь когда-то его действие должно прекратиться, и, значит, почему бы не прямо сейчас. Что я там себе напридумывал про какой-то там импринтинг? Может, я тогда просто устал от искусства, которого успел насмотреться. Как можно наделять такой объект властью надо мной? Вода плещется в канавках – это приятный звук, поссать пока не тянет – хотя, если начать приглядываться, сразу замечаешь стариков в плащах, которые шмыгают в переулки: у них этот звук уже действует на мочевой пузырь однозначно, но они постарше меня, пусть и не намного. Я могу смотреть на искусство, и никакой ухмыляющийся бриллиантовый череп не будет проступать сквозь изображение. Откуда вообще взялась эта мысль, как я мог такое допустить? Я вижу небольшие указатели, как пройти к музейному кварталу, я бодро иду вперед, размахивая руками, только сначала надо отойти в переулок помочиться. Я слежу за тем, чтобы не написать на ботинки – они красивые, с блестящими носами, это в них я выходил из дома? Да, наверное, не стоит слишком заморачиваться, их просто сегодня ночью почистили без предупреждения. Стряхнуть, застегнуть молнию, идем дальше, из переулка на свет.

Но, дойдя до нижнего города, я чувствую, что настроение мое переменилось. На улице удушливая жара, небо стало какого-то желтоватого цвета, вода неподвижно застыла в канавках. Я устал, все-таки путь был неблизкий, хоть и под горку, мне хочется пить, и ботинки у меня запылились, мой недавний оптимизм, как я сейчас понимаю, был не чем иным, как наигранной радостью, злобно-принудительной бодростью. А от вида длинных очередей перед главным входом в музей вообще всяческое желание пропадает. Очереди из людей со всех концов света, они все уже довольно старенькие, они все смотрят довольно уныло. Центральный вход построен в форме пирамиды, и эта форма сюда очень подходит; все эти люди собираются посетить мавзолей, пристанище мертвых. Искусство – это что-то из прошлого, классифицированное, истолкованное и размещенное в роскошных домах смерти с удобными часами работы. Другие времена меняются, а наше время застыло так же, как и эти неподвижные жирные очереди. Я ухожу, кидаю монетку в питьевой фонтанчик, жму на кнопку и отхлебываю ту пару глотков воды, на которые имею право. Не пейте дождевую воду, говорит фонтанчик, когда я отпускаю кнопку, нас можно найти по всему городу, не пейте дождевую воду.

Я иду в старые кварталы, на какой-то улочке ем сэндвич, прислонившись к стойке. Потом бреду дальше. Все стоит, и нарастает напряжение, как будто собирается гроза; переулки, по которым я иду, настолько узкие, что увидеть небо можно, только если запрокинуть голову. Надо мной сушится белье, я прохожу мимо магазинчиков, а над одной дверью висит табличка «МУЗЕЙ», написанная от руки неровными буквами. Я толкаю дверь и захожу внутрь, хотя бы только для того, чтобы опередить надвигающийся ливень, и оказываюсь в месте, которое на первый взгляд кажется обычной гостиной – и на второй тоже, и на третий, сколько взглядов ни бросай, ответ один: я в гостиной. Добрый день, по-английски обращается ко мне мужской голос, вы не местный? Он вышел из другой комнаты в глубине дома. Темные волосы, темная оправа, черный свитер в катышках. Он здоровается со мной за руку и представляется, Мидас Ирртум[22], но я, наверное, просто неправильно расслышал, или он сказал Мидас Хиртен – это капельку попроще хотя бы звучит, как реально существующее имя. Я говорю, что приехал с севера, и показываю рукой в том направлении, где мог бы быть север, но вообще я себе плохо представляю где. Мужчина доброжелательно улыбается, потом усаживается за стол и открывает папку с фотографиями. У вас здесь стойка, в вашем музее? Денег он с меня не попросил, билетов на столе тоже нет, я делаю вид, что чувствую себя комфортно, и, сложив руки за спиной, осматриваюсь. Комната небольшая. Вдоль двух стен забитые книгами шкафы, блекло-зеленого цвета обои, кое-где гравюра или картина, на каминной полке открытки с репродукциями (красно-синий стул Ритфелда, что-то из Матисса), черная печечка с маленькими окошками, потертый диван и кресла в углу – вполне себе уютное пространство, больше всего похожее на приют одинокого интеллектуала. Может быть, поэтому я начинаю чувствовать себя как дома?

Я здесь живу, говорит Мидас Хиртен и поднимает взгляд от фотографий, слегка запрокидывая голову, чтобы лучше рассмотреть меня сквозь очки. Мне кажется, я понимаю: он действительно здесь живет и однажды просто решил повесить над своей дверью табличку с надписью «МУЗЕЙ». Не придавая этому слишком большого значения, а фиг знает, что это, пусть каждый думает как хочет, может, это комментарий к нашему времени, про то, как мы относимся к повседневности? Возможно, для него самое главное было, как он сам отреагирует на этот свой поступок. Я прохаживаюсь по комнате, а он опять склоняется над своими фотографиями, они черно-белые, некоторые он рассматривает сквозь увеличительное стекло, время от времени делая пометки карандашом в маленьком блокноте. Я не приближаюсь к нему настолько, чтобы можно было увидеть, что на фотографиях. Вместо этого я подхожу к книжному шкафу. Несколько переводных книг в мягкой обложке – Пол Остер и Филип Дик – собрание сочинений Кафки, сборники Борхеса. В этом нет ничего примечательного, его музей – как раз настой из этих книг. Настой не слишком крепкий, но это неважно. Окна не мешало бы помыть, думаю я, и на этом мне кажется, что я уже посмотрел достаточно. Мидас словно чувствует это, он встает и говорит: весь мир превратился в музей, во всяком случае западный мир. Это мне не очень нравится, но какой-то смысл он все-таки в это вкладывал; кто знает, что он о себе возомнил, что он Последний Читатель, Последний Интеллектуал, один из многих, таких десятки, сотни тысяч, несколько миллионов; может быть, он надеется, что они все заглянут к нему в музей. Я не начинаю с ним спорить, а киваю, в принципе, так оно и есть, это мысль не новая, что наш мир – это музей, вся движуха происходит на других континентах. И также я не начинаю с ним спорить, потому что меня вдруг поражает, насколько это представление выгодно мне самому, что я уже много лет живу именно так, что считать этот мир музеем мне очень подходит, потому что так я оказываюсь одного возраста с миром и таким же пассивным, мой взгляд обращен в прошлое. В последние годы, смотря на новые поколения, которые вдруг становились важны, которые вдруг оказывались в центре внимания – и не потому, что приближались к этому центру, а потому, что перемещался сам центр, – я чувствовал, что меня обошли. Теперь я ощущаю к этим поколениям сострадание, потому что центр так и будет перемещаться, пока и они не пропадут из поля зрения. Как бы они ни раскачивались на своих качелях на верхушках башен, однажды и они обнаружат себя в музее.

Я улыбаюсь Мидасу Хиртену, или Ирртуму, улыбкой, говорящей, что мне пора бежать (улыбка наполовину доброжелательная, а наполовину извиняющаяся), но прежде, чем я успеваю выйти за дверь, он тянет меня за рукав моего голубого пиджака и отводит к круглому столику на одной ножке, которого я до сих пор не замечал и на котором лежит большая раскрытая тетрадь в твердой обложке. Страницы слегка пожелтели. Мужчина отлистывает назад, чтобы показать, что это: гостевая книга. Щелк! – и фокус опять сместился: это и вправду музей, не только как часть гораздо большего целого, но и отдельно, сам по себе. Гостевая книга делает это место музеем; если подумать, здесь это единственный музейный экспонат; это музей гостевой книги. Мидас Хиртен так быстро перелистывает страницы, что я не успеваю прочесть ни одного отзыва или пожелания, но, судя по всему, моими предшественниками было приличное количество народу. Мне выпадает честь начинать с чистого листа, хозяин дает мне ручку и даже придвигает стул, словно ожидая от меня целого трактата. Да и мне самому хочется что-то написать, здесь приятно, а на улице опять уже пошел дождь, я слышу, как он стучит по мостовой, я вижу, как он стекает по стеклу, внутри становится холоднее, и Мидас растапливает печку, – я бы хотел записать все, что со мной приключилось, и, может, я так и сделаю, начиная с проглоченной обиды в «Алберт Хейне» и заканчивая настоящим моментом, в этом музее, где я сижу за столиком, а Мидас приносит мне время от времени еду и питье и новую тетрадь, и подкручивает подачу газа в печи, и в первую ночь выделяет кровать в маленькой боковой комнатке. Да, я все это себе представляю, на улице так и идет дождь, за последующие дни и ночи я научусь распознавать различные звуки дождя – шелестящий, барабанящий, дробный, шепчущий, – и я опишу, что со мной было и как я оказался здесь, и все, что еще произойдет, я придумаю тоже.

4. Монастырь

Глава 1

С чего начинать? – надо продолжать рассказ о прошлом. Когда закончился мой контракт в архиве (проект по постройке новых корпусов и переезду еще не был завершен, но мои двенадцать месяцев истекли), я подал документы в Университет Амстердама на искусствоведение. Из-за того что я бросил школу, не доучившись, мне пришлось сдавать вступительный экзамен, но оказалось, что это формальность, и с сентября меня зачислили. Потом, как я понимаю, было по-другому, но в середине восьмидесятых искусствоведы еще работали с диапозитивами. Я проводил многие часы в затемненных аудиториях в университетском квартале Аудеманхёйспорт, где за спиной у профессоров висел экран, на который проецировались слайды. Проектор находился внутри конструкции, которую ассистент поднимал к потолку, сначала пристроив к ней круглый резервуар с диапозитивами. Затем с этого высокого положения на экран один за другим выпрыгивали слайды; каждая смена изображения сопровождалась звуком, подобным тому, с каким в вестернах перезаряжают револьверы. На лекциях и семинарах я начал догадываться (но возможно, я это прямо сейчас придумываю, пока пишу), что счастье в узконаправленной специализации. Не потому, что якобы важно знать об одном предмете или теме все, – важно все время узнавать о них что-то новое, всякий раз рассматривать их с другого угла, исследовать, что о них думали и писали другие, важно находить и рассматривать еще неизвестные углы зрения и детали; важно посвятить себя чему-то, что подробно описано. Если это и на самом деле путь к счастью (прямо сейчас мне кажется, что я знаю это совершенно точно), то я вынужден считать свою жизнь неудавшейся; писатель связан с остальным миром не так. Этот вывод меня удивляет, я-то всего лишь хотел рассказать о своей незаконченной учебе в университете в свете того, что это был определенного рода трамплин к тому времени, когда я внезапно воссоединился с Ленноксом и Йоханом и мы общими усилиями создали Бонзо. Вот опять мои мысли расползаются, я торможу в неожиданных местах, вместо того чтобы сконцентрироваться на том, что хочу рассказать. Короче, безнадежно.

За те два года, что я изучал историю искусств, я редко виделся с Ленноксом. А может, вообще никогда. Мы обменялись телефонами, когда я уходил из архива, я смутно помню какие-то моменты, когда мы с ним сидели на открытых террасах кофеен или зависали в барах, но вполне вероятно, что это плод моего воображения. В кафе я в то время действительно ходил, но с одногруппниками. Каждую пятницу для студентов-первокурсников с искусствоведческого устраивались посиделки в баре на улице Нес, недалеко от аудиторий в Аудеманхёйспорт. Я был верным посетителем этих встреч, потому что хотел быть частью этого мира. Я ведь начал свою академическую карьеру с запозданием и понимал, что будет ли твоя жизнь наполненной, зависит от того, используешь ли ты свои интеллектуальные способности. Эти двенадцать месяцев в архиве оказались очень ценными, они закинули меня с периферии в самую гущу жизни, но сейчас было важно использовать свои возможности, включить мозг, работать на своем уровне, а не ниже.

Но периоды жизни имеют свойство перетекать из одного в другой, хоть мы и любим считать их чем-то изолированным, и мое недавнее прошлое оставило свой след. Однажды во время пятничных посиделок я оказался за столом с компанией, где был один дядька в возрасте; среди первокурсников попадались пенсионеры – это были приличные господа с аккуратно подстриженными седыми волосами, бывшие врачи и агенты по недвижимости, у которых наконец нашлось время посвятить себя изучению искусства. Тот, что сидел за нашим столом, был среди них единственным, кто приходил на пятничные сборища. Он разговаривал с молодой студенткой, которая по непонятной причине ловила каждое его слово. Насколько я помню, старикан и девушка рассуждали о картине Рафаэля. Если ты когда-нибудь окажешься у меня в спальне, говорил он, то увидишь, что над кроватью у меня висит репродукция этой картины. Если будешь сверху – увидишь, если снизу – нет, сказал я не подумав. Это был тот мгновенный юмор, которому я научился в архиве, чтобы обороняться от пацанов с дилдо-стола. Как выяснилось, студенты-искусствоведы предпочитают более тонкую игру смыслов. Повисла полумертвая тишина, замолчали не только мужчина и девушка, но и другие студенты, которые следили за разговором. От репутации хама, в которые меня сразу же записали (это выражалось не на словах, а во взглядах и мелких изменениях положения тела, так что я вдруг оказался совсем один за столом, вроде бы полным народу), за годы учебы я так полностью и не избавился. Может быть, блеск моей только что начавшейся новой жизни слегка потускнел уже тогда, хоть великое потускнение случилось позже. Но я точно стал задумываться (или это я сейчас задумываюсь) о словах директора, который пророчил мне, что если я буду заниматься неквалифицированным трудом, то попаду в другой мир, к людям другого сорта; это как раз проблемой не стало, в архиве я на удивление легко влился в коллектив. Но к моменту возвращения в свой собственный мир я уже настолько изменился, что теперь здесь мне не было места.

Я тогда жил в комнатке на четвертом этаже с другой стороны Весперзейде (мало того, что высоко, так там еще и крыша протекала) и чувствовал себя все более одиноким. Не будет преувеличением сказать, что на плаву меня держало искусство. Я стал завсегдатаем Городского музея и Рейксмузеума. Кстати, за все это время я не встретил там ни одного однокурсника, не иначе, они в перерывах между потрахушками восхищались друг у друга в спальне висящими над кроватью репродукциями.

Сейчас я уже точно не вспомню, когда мой энтузиазм в учебе начал угасать. Не может быть, что все дело было только в той несчастной реплике и реакции других студентов, и не само искусство было виновато. Прежде чем Дэмиен Хёрст обклеит платиновый череп бриллиантами, пройдет еще двадцать лет. Но как бы то ни было, я ото всех отдалился. Именно в то время я прочитал первые книги о буддизме; начал я с купленных в старом магазине пейпербеков уже упомянутого Алана Уотса. В том, что эти идеи нашли во мне отклик, я сейчас вижу подтверждение той мысли, что любовь к западному (или, если вам угодно, квази-) буддизму подпитывается в основном желанием бездействия и что влечение к нему испытывают преимущественно склонные к пассивности личности. К счастью, тогда в моей жизни появилась Эмми. (К счастью? Да, все-таки к счастью, хоть и недолгому.) Она приехала из Англии и ходила, хотя практически ничего не понимала по-голландски, на пары и семинары по золотому веку. Я помогал ей тем, что переводил лекции на английский и проводил с ней все время. Водопад темно-каштановых волос, большие круглые очки в серебряной оправе, свет летал туда-сюда в стеклянных линзах, когда она, усиленно кивая, ходила со мной по Рейксмузеуму, словно все, что она видела, к ее невыразимой радости, соответствовало ее ожиданиям. У меня ожиданий было немного, и она все их превосходила. Она жила в общежитии на Весперстрат, по диагонали от бывшего хлебозавода, где я когда-то ходил по сумрачным помещениям с низкими потолками и глядел на собирающих макеты полицейских, теперь, стоя у окна ее комнаты, я смотрел, как здание неторопливо сносят шар-молотом и большими экскаваторами, выедающими из него целые куски. Внутренние стены, практически не знавшие дневного света, вдруг оказывались голыми у всех на виду, прежде чем рухнуть; падающие трубы поднимали огромные клубы пыли на перегороженной улице; я узнавал помещения, в которых бывал, и в то время, как я их узнавал, они навсегда покидали этот мир. Это было страшное и страшно красивое зрелище, как не в меру апокалиптическое завершение одного периода и начало чего-то нового, потому что сзади за мной, обнимая меня, стояла Эмми.

Когда она собралась назад в Англию, я поехал с ней, предоставив на время учебу самой себе. У нее в Лондоне рядом со станцией метро «Лэдброук-Гроув» была комнатка, откуда нас вышвырнули, когда собственник узнал, что мы живем там вдвоем, – после чего она поселилась у отца, он был семейным врачом в Хейлсоуэне, небольшом городишке к юго-западу от Бирмингема. В доме было не так много места, и почти каждый вечер мы с Эмми разъезжали по сельским окрестностям Хейлсоуэна в поисках спокойного укромного местечка, где можно было бы потрахаться. На гостиницу денег у нас не было. Все могло кончиться хорошо только в таком мире, где время бы остановилось, но этого не произошло, мы как-то странно пресытились друг другом, что нас печалило и от чего мы хотели друг друга уберечь, это значило, вероятно, что каждый из нас ненавидел самого себя еще больше, чем другого. Все это длилось недолго – когда я вернулся в Амстердам, напротив общежития на Весперстрат убрали еще не весь строительный мусор.

Глава 2

В припадке оптимизма, который скрывал за собой отчаянное безрассудство, уезжая в Англию, я отказался от своей комнаты на Весперзейде (то, что я жил на Весперзейде, а она на Весперстрат, мы восторженно восприняли как знак), но вскоре мне удалось найти небольшую квартирку в глухом, хоть и центральном, квартале, недалеко от бывшего порта – уже пару десятков лет, как это цветущий район города, а тогда от него веяло безотрадностью, что было под стать моему мироощущению. Я бросил учебу и обратился за пособием, что по тем временам было несложно. Чтобы не сидеть на одном пособии, я тайком подрабатывал пару вечеров в неделю в местном баре, который по уже никому не известным причинам назывался «Перевязка», заглядывали туда в основном одни старики. Я жил спокойной, практически бездумной жизнью, очень похожей на мой безработный период, до того как я устроился в архив. Так что мое время в архиве могло превратиться вместо многообещающего начала новой плодотворной жизни в интермедию посреди серого существования.

Мой районный врач проявил беспокойство (я тогда пришел к нему по совсем другому поводу, вроде бы насчет родинки) и отправил меня к психотерапевту по фамилии Коленбрандер. На нашей первой сессии он вошел в кабинет, поставил на стол стаканчик с кофе и показал на лежащую там же газету, рядом с коробкой салфеток. Представляешь, что я только что прочитал, сказал он, ты еще не слышал? Об этом, что ли, будем говорить, подумал я. Наши первые беседы шли туго. Потом стало легче, он был на моей стороне, это было приятно; а как эта сторона выглядела, это уже другое дело.

В те дни как раз похитили Хенри Батавира. Не буду подробно об этом рассказывать, этому посвящено уже много книг (взять хотя бы уже упомянутую «Что же ты сразу не похитил ювелира?», ее я в свое время тоже прочитал и подумал: знал бы ты), но слегка коснуться все-таки нужно.

Пивного магната похитили в тот момент, когда он выходил из «Амстел-отеля» после вечера, проведенного за карточным столом. Двое мужчин схватили его и бросили в микроавтобус, который после этого на всей скорости скрылся – в направлении Западного портового района, как сейчас уже известно.

На следующее утро я сходил посмотреть на то место, откуда его увезли, сам не знаю зачем, вероятно, я чувствовал себя некоторым образом причастным, потому что когда-то жил неподалеку от места преступления – моя комната на Весперзейде находилась от «Амстел-отеля» в каких-то ста метрах по прямой. А к тому же в баре, где я подрабатывал барменом, пиво «Батавир» продавалось в розлив.

В то утро не только мне пришла в голову идея прийти на место преступления. Там собралась целая толпа. Раньше такое случалось, когда в гостинице останавливалась какая-нибудь знаменитость, только сейчас люди не с надеждой смотрели на дверь, а бродили вокруг и сбивались в кучки, обсуждая происшествие. К гостинице подтянули много полицейских, и часть площади перед ней была перекрыта ленточками; именно там, как поговаривали, был припаркован микроавтобус злоумышленников. Люди также интересовались тоннелем для велосипедистов, потому что по нему похитители скрылись. Бело-красные столбики, которые должны были препятствовать проезду автомобилей и между которых Де Мейстер когда-то промчался на своем «Мессершмитте», исчезли, давая повод предположить, что это дело рук похитителей, и точно, потом оказалось, что один из сообщников за день до этого выворотил их из земли и выбросил в Амстел, откуда их позже и выловили. Я помню, какое настроение царило на площади перед гостиницей: все были слегка взволнованы, и никто не испытывал сострадания к жертве, как будто для такого человека, как Батавир, риск похищения естественно проистекал из его деятельности; что же он был без охраны, денег-то у него достаточно? Когда у служебного входа остановился фургончик и из него стали выгружать продукты для гостиницы, то при виде ящиков пива «Батавир» из публики раздался злорадный рев. Ну-ну, язвительно выкрикнул стоявший рядом со мной мужчина, похищение похищением, а бизнес бизнесом! – словно сейчас, когда основателя компании похитили, следовало бы из уважения остановить всю торговлю. Я запомнил этого человека: на нем была кепка в клетку и под расстегнутой курткой светло-коричневый свитер, обтягивавший живот. Он был, несомненно, одним из тех, кто в ближайшие недели будет кричать барменам: налей-ка мне «Батавирчика», поможем, чем можем, наскрести денег на выкуп! В «Перевязке» я слышал такое по крайней мере четыре раза за вечер.

Заложник пропал надолго, и за это время новостей почти что не было. Зато были слухи. Вроде как идут переговоры, вроде попросили выкуп в бриллиантах, быстро собрать столько бриллиантов не получится, приходится продавать имущество, брать кредиты, чего только не говорили, у каждого было свое мнение, а на рынке бриллиантов действительно происходили какие-то неожиданные скачки цен, хотя они могли быть вызваны, как утверждали некоторые специалисты, одними этими слухами.

Дальше все известно. Что выкуп заплатили, что Батавира все это время держали в Западном портовом квартале, что похитители сбежали на юг, что их в конце концов поймали и судили, что все они умерли в тюрьме, что Батавир до самой смерти отрицал, что подкупил тюремщиков, чтобы они этому поспособствовали, и что выкуп так и не нашли. Я, как и все, в те дни следил за новостями. Больше всего меня заинтересовало, что ангар, где держали Батавира (за двойной стенкой, ну да, это все знают), принадлежал, как выяснили журналисты, некоему Харри де М.

Я сразу заподозрил, что это Де Мейстер, наш Де Мейстер. Его имени я не знал, мы его всегда называли просто Де Мейстер. Или все-таки мне доводилось слышать, что его зовут Харри? И не рассказывал ли он об ангаре где-то за районом Запад, где они с друзьями приводили в порядок старые автомобили? Этого я тоже точно не помнил, может, это было ложное воспоминание, укоренившееся в моей памяти под влиянием более поздних событий. Лица причастных к происшествию ни для кого не были секретом, но фотографий Харри де М. в прессе так и не появилось. Он просто исчез с лица земли. Были разговоры о том, что похитители его убили, после того как он узнал, что происходит у него в ангаре, или за то, что он потребовал слишком большую часть выкупа; но тела его так и не нашли, и поэтому был также вариант, что он удрал, прихватив выкуп, по слухам, действительно бриллианты, и немало.

Мне ужасно хотелось поговорить об этом деле с Ленноксом, но я окончательно потерял его из виду. Адреса у меня не было, а найти его в телефонной книге я тоже не мог, потому что не знал, как его зовут, только что он Леннокс, а это имя он придумал сам. Я стал искать бумажку, на которой он когда-то написал мне свой телефон. Иногда сразу знаешь, что поиски ни к чему не приведут, но не искать нельзя, иначе тебя так и будет грызть червь сомнения. Бумажку я нашел за пять минут. Я позвонил и услышал записанный голос, который сообщал, что номера, который я набрал, больше не существует.

Я вернулся к своей привычной жизни. Все так же ежемесячно заполнял заявление в службе занятости, указывая, что никакого дополнительного заработка у меня нет, и пару раз в неделю нелегально разливал «Батавир» в «Перевязке». С родителями я в то время практически не общался. Лишь изредка садился на поезд до Рейссена, они переехали в дом поменьше, в новом районе, но такие визиты всегда проходили очень тяжело; я старался больше, чем они. И я, и сестра отошли от религии. Родители никогда не заводили разговоров на эту тему. Ведь пришлось бы тогда обсудить и их собственные метания. Пусть они и жалели, что их дети отвернулись от церкви, но сами-то они в молодости поступили точно так же, то есть их авторитет в этом вопросе не был таким уж непререкаемым. У них в принципе было немного авторитета, как бы они ни настаивали, чтобы мы обращались к ним на «вы». Когда я приезжал в гости, мы разговаривали о тех вещах, которые уже зарекомендовали себя как безопасные темы для беседы. Сразу же, с первых же приветствий, в наше общение проникала некоторая лихорадочная веселость, от которой было уже не избавиться, но о которой я, сидя в поезде по дороге домой, никогда не вспоминал с удовольствием. И все-таки у меня с ними было взаимопонимание. Я знал их всю свою жизнь и, казалось, их понимал. Если бы они только признали, что я способен их понимать, если бы хотя бы попытались понять меня, то мы смогли бы наладить контакт. Мне бы хватило полуслова, но исходить эти полслова должны были от них. Я мог закончить это слово, но не мог произнести его начало. Однажды я говорил об этом с Коленбрандером, тогда-то он, наверное, и ввернул свое сравнение с продавцами мясного и овощного магазинов; должно быть, это произошло незадолго до того, как я в «Перевязке» случайно разбил друг о друга два стакана в раковине. Вода тут же окрасилась красным, а когда я вытащил руки из раковины, с них стекала не только вода, но и кровь. Один из завсегдатаев отвез меня на своей машине в травмпункт при больнице Божьей Матери. Молодой доктор, зашивавший мои порезы на запястьях, никак не мог успокоиться, услышав, как называется бар, где все произошло. Как-как он называется?! – не уставал спрашивать он, бинтуя мои запястья, когда швы уже были наложены. Как он называется?!

В «Перевязку» я так и не вернулся. Через два дня ко мне в дверь позвонили. Я поднял створку окна (с трудом, забинтованными руками) и высунулся наружу, чтобы посмотреть, кто там. Леннокс. Он показал рукой на стоящий за ним прямо посреди дороги лимузин. Рядом с автомобилем курил шофер в форме. Ну что, поехали? – крикнул Леннокс снизу вверх. Почему-то это не звучало как вопрос.

Глава 3

Боковые окна лимузина были наглухо затонированы. По дороге мне вспомнился случай, когда мы с Йоханом и Ленноксом ездили забирать архив в Весп. Обратную дорогу я провел в грузовом отсеке микроавтобуса, следя за тем, чтобы забранные нами коробки никуда не съезжали и не падали; уж не помню, что в этих коробках было, но, должно быть, что-то бьющееся. Грузовой отсек был отделен от кабины водителя, и только в задней двери было несколько маленьких окошек, то есть во время этой поездки мне было никак не предугадать, когда будет поворот или светофор. Это был необычный и стремный опыт, оставивший мне много синяков в разных местах и потом еще несколько раз возвращавшийся ко мне в кошмарах. Он показался мне еще и интересным, потому что я увидел в нем метафору к любому существованию. Позже я задумывался, было ли мое присутствие в этом отгороженном от внешнего мира грузовом отсеке действительно необходимым, или это был скорее некий обряд инициации, рискованная ситуация, которую нужно прожить, чтобы стать своим; но это бы значило, что Йохан и Леннокс – это ветераны, которые проводили инициацию мне, а этого не может быть, уж Леннокс-то точно не был ветераном, он пришел в архив на месяц позже меня.

Сейчас поездка была комфортабельнее. Я откинулся на мягкое сиденье лимузина, который чуть ли не бесшумно проносился по шоссе, неожиданных поворотов не было, рядом сидел Леннокс. За те несколько лет, что я его не видел, он не сильно изменился, он, как и раньше, был похож на боксера, который так и не смог заработать достаточно денег на пластическую операцию. Когда он за мной приехал, я его сразу же спросил о том, куда мы едем. Он сказал, что я сам увижу, но еще прежде, чем мы свернули с моей улицы, перегородка поднялась и отрезала нас от кабины шофера.

Нужно было что-то взять? – спросил я.

Не парься, ответил Леннокс. Там будет все, что может понадобиться.

Нельзя придумать более приятного, успокоительного ответа, но все-таки если при этом ты и сам знаешь, куда вы едете и что от тебя потребуется.

А куда… – начал я.

Леннокс поднял руку. Там будет все, что может понадобиться, повторил он, не глядя на меня.

Ну хоть так, сказал я, скорее себе, чем Ленноксу. Сейчас стало заметно, что окна не совсем непрозрачные. Через сиреневатый блеск я смотрел на смутный, проносящийся мимо мир, состоящий из пятен различной интенсивности. Предположительно, ехали мы на юг. Дорога была долгая, мы почти не разговаривали, может, я даже поспал. Сначала мы ехали по шоссе, потом – по более узким дорогам с перекрестками и светофорами, наконец, по гравию и остановились. Я продолжал сидеть, чтобы дать Ленноксу возможность завязать мне глаза, но, судя по всему, этого не требовалось, он вышел из машины, а за ним последовал и я. Я стоял на посыпанной гравием площадке перед большим зданием из темного кирпича; насколько мне было видно, оно состояло из импозантного, украшенного зубцами главного корпуса и двух боковых флигелей. Окна были маленькие, а стены – толстые. Прямо передо мной находилась каменная лестница, ведущая к узкому крыльцу. Входом служила дверь темного блестящего дерева из двух створок, вместе составлявших полукруг. Пока я на нее смотрел, левая створка бесшумно открылась. Леннокс поднялся по лестнице и шагнул внутрь. Я пошел за ним и услышал за спиной, как по гравию отъезжает лимузин – приятный звук, напоминающий о свадьбах и похоронах в кино. Как только я оказался внутри, дверь за мной захлопнулась. Я стоял в просторном сумрачном холле с высоким потолком, от которого в разные стороны расходились коридоры. Широкая лестница вела на темную галерею. Стены и балюстрада галереи тоже были из кирпича, но более светлого, чем наружная стена. Я предположил, что мы находимся в бывшем монастыре, построенном в начале двадцатого века. Все выглядело простым и добротным. Единственным украшением холла была каменная статуя Будды, сидящего на постаменте в позе лотоса. Он улыбался с закрытыми глазами, как будто знал что-то, чего не знал я. Я не обратил внимания на окрестности, когда мы подъезжали. В какой местности мы находимся, были ли рядом холмы? В здании есть окна, успокоил я себя, достаточно будет просто выглянуть на улицу. Леннокс стоял от меня на расстоянии нескольких метров, он обернулся на звук, донесшийся из бокового коридора, звук становился все громче и все знакомее.

БЗЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗТ. БЗЗЗЗЗТ.

Я тоже обернулся в ту сторону, откуда шел звук.

Глава 4

Йохан потолстел. У него была уже другая электрическая коляска, не такая, как в архиве, более обтекаемая, серебристая, а не черная, но звук был тот же, как будто мотор от старого кресла переставили на новое.

Добро пожаловать, сказал он, сделав медленный жест рукой, то ли он очень устал, то ли рука такая тяжелая. Вот тут я в настоящее время живу и работаю.

Из того же бокового коридора, откуда он приехал, появился шофер, который нас сюда привез. Он поставил рядом со мной два чемодана. Я его поблагодарил и только потом понял, что багажа-то у меня не было. Шофер опять скрылся в коридоре.

Небольшой слет старых друзей, сказал Йохан. Волосы у него отросли, борода стала еще буйнее, по черному шли седоватые и белоснежные полосы. Еще раз добро пожаловать. Он попросил Леннокса проводить меня в мою комнату. Встретимся за ужином. Леннокс подхватил один из двух чемоданов и вперед меня пошел к лестнице. Я взял второй и пошел за ним.

Моя комната находилась на третьем этаже и представляла собой келью с кроватью, письменным столом из неокрашенного дерева и шкафом. Стены тут тоже были из кирпича, и еще было высоко расположенное маленькое окно, в которое было видно только небо.

Где мы? – спросил я. И зачем?

Вот чем в настоящее время занимается Йохан, сказал Леннокс. У него здесь ретритный центр[23]. Не видел, что ли, табличку у въезда?

Я ничего не видел, ответил я, из-за заклеенных окон.

Заклеенных? – удивился Леннокс. И рассмеялся. Смеялся он недолго, но стало понятно, что отношения между нами уже не такие, как прежде. Окна у машины не заклеены, сказал он, это легкая тонировка от солнца. Я, кстати, тоже живу здесь, моя комната дальше по коридору. Разложи пока спокойно вещи, через полчаса услышишь гонг к ужину, спускайся вниз, там и увидимся.

Подожди, сказал я, а я-то здесь зачем?

Еще узнаешь, ответил Леннокс, мы подумали, что тебе такое как раз будет по душе.

Глава 5

Так оно и было, мне такое как раз придется по душе, это я пойму уже за ужином, хотя о самой операции мне и тогда еще ничего не было известно. В ожидании гонга я распаковывал чемоданы, в которых лежала такая же одежда, как у меня в шкафу. Я не сразу понял, что это моя одежда и есть. В новой для меня косметичке находились моя щетка, моя расческа и прочие предметы гигиены. Было даже несколько книг из моего шкафа, романы и несколько пособий по буддизму. Я сложил вещи на одну из нижних полок шкафа, поставил книги на стол и сел на кровать ждать гонга.

Глава 6

Ужин проходил в безмолвии. Меня никто об этом не предупреждал, но все молчали, и я поэтому тоже. Мы сидели за длинным деревянным столом, на длинных деревянных скамьях, все, кроме Йохана, который в своей коляске расположился во главе стола. Нас было человек тридцать, кроме Йохана и Леннокса, я никого не знал. Общество было смешанное: и мужчины, и женщины, большинству за сорок; я решил, что это бизнесмены, приехавшие на ретрит под руководством Йохана.

Ужин был простой и вегетарианский, фасоль с рисом и салат. По мере того как я подъедал все из своей миски, тишина вокруг нравилась мне все больше. Слышны были только звуки, которые имели смысл, потому что были неизбежными: скрип вилок и ножей, жевание, глотки воды и инициированная тонкими жестами или движениями глаз передача кастрюль и кувшинов с водой. Лишь неизбежное имеет смысл, подумал я. Это был афоризм такого рода, который всю свою силу и ценность разменивает на статус ничего не говорящего клише, как только еще раз произнесешь его сам себе, но я решил, что это нестрашно, эту цену я был готов заплатить.

Что мне во время этого ужина и многих других трапез, которые мне еще здесь предстояли (потому что в этом зале я буду питаться еще долго), показалось необычным, так это что тишина запускает относительное безвременье. Конечно, процесс еды разворачивается во времени, от первого кусочка до пустой тарелки, но это время уравновешенное, само собой разумеющееся, не такое дерганое время, которое возникает под действием разговоров, вопросов и ответов и всевозможной суеты по пустякам и без, сопровождающей все это (поняли ли меня, правильно ли я услышал, о чем это, почему он вдруг ведет себя так отстраненно?), и не такое, вызывающее раздражение и неуместные ожидания, забегающее вперед время, которое возникает, когда все представляются друг другу и рассказывают что-то о себе. Я сразу почувствовал себя дома, а работа даже еще не началась.

Глава 7

Честно говоря, я думал, что здесь будут длинные главы, с развернутыми прустовскими предложениями, описывающими здание, жильцов и окрестности. Но, к своему удивлению, я вижу, что длинными они становиться не хотят. Ну да, понятно, это было прекрасное спокойное время, можно даже сказать, счастливое время, а такие периоды описывать сложно. Это было время урегулированное, это, наверное, главное, у нас была наша работа, у нас была наша тишина, я был частью чего-то большего, и это действовало успокаивающе. Казалось, будто раньше мое сердце всегда билось чуточку быстрее, чем нужно, а теперь адаптировало частоту своих ударов под ритм местных каденций; хоть этого и не было слышно, но наши сердца бились в унисон. Впрочем, это не означало, что я стал бездушным винтиком в коллективе; я был и участником, и наблюдателем. Я взял себе за привычку придумывать за общим столом подробную биографию всех присутствующих и сочинял рассказы в духе Агаты Кристи, где кого-то из нас убил кто-то из нас же; я придумывал, какой мотив может скрываться за убийством (обычно что-то произошедшее в прошлом) и как это дело распутали. Каждый день я выбирал жертвой кого-то другого. Сами убийства меня не волновали, мне были интересны истории, которые я сочинял про жертв. Неприметной пожилой женщине, которая часто сидела напротив (места за столом не были за нами закреплены, но все же люди предпочитали садиться туда же, куда и обычно), я подарил богатое колониальное прошлое, с внебрачным ребенком и тяжбами за наследство; мужчина с большими седыми усами был полковником в отставке, с которым тоже было не все так просто, только уже не помню, что именно.

Самым интригующим сотрапезником был высокий худой мужчина с короткими черными волосами, всегда одетый в черное. Я прозвал его для себя Пастором и после того, как сделал его один раз жертвой (его нашли в подвале с перерезанными венами), в следующих фантазиях уже повысил до детектива-любителя, который вел расследование, потому что для этой роли у него была самая подходящая внешность. Он всегда внимательно наблюдал за происходящим, с лицом, на котором не отражалось ничего, – но было понятно, что он обо всем имеет свое мнение и что его мысли вовсе не обязательно благодушны или миролюбивы. Даже здесь, где никто не разговаривал, он выделялся своей молчаливостью. По воле моего воображения он вышагивал по коридорам, заходил в помещения, где собрались подозреваемые, с помощью прицельных вопросов выуживал из преступников признания. Сюжет был для меня не так важен, да я и не был в этом силен, меня больше интересовали атмосфера, гнетущее настроение, робкие ожидания, легкая, почти незаметная улыбка, с которой Пастор выходил из помещения, распутав дело.

Мне хотелось знать, придумывают ли и другие гости такие истории, но при этом я не чувствовал ни малейшей потребности подойти к кому-нибудь и спросить. Да и возможностей задать вопрос было не так-то много. Вне обеденного зала я редко кого-либо встречал, кроме Йохана и Леннокса, и не имел представления, чем занимаются остальные и где все это происходит. Хотя официально молчание предписывалось только во время трапез, в других частях здания тоже практически никто не разговаривал; при встрече обычно было достаточно просто кивнуть друг другу. Когда в коридорах мне попадался Пастор, мне всегда приходилось преодолевать изумление, длившееся, впрочем, всего долю секунды, почему он не в сутане или не читает на ходу молитвенник. Это изумление всегда меня веселило, и Пастор, должно быть, удивлялся, почему я каждый раз прохожу мимо него с затаенной улыбкой.

Я любил прогуливаться по коридорам монастыря: в них было прохладно и спокойно. Мне нравилось на ходу проводить пальцами по грубой поверхности кирпичей и по зернистому серому цементу на стыках. Иногда я отковыривал кусочек цемента и клал в рот, а потом посасывал его еще много часов. Вполне может быть, что у меня в желудке до сих пор лежат зернышки цемента, которые я проглотил еще тогда. Не то чтобы они давали о себе знать, просто мне нравится думать, что они до сих пор там.

Глава 8

О том, зачем меня привезли в монастырь, мне рассказали на следующее утро. Я не выспался (всегда плохо сплю на новом месте) и сидел с чашкой кофе в руках в похожем на офис флигеле в задней части монастыря. Это была более поздняя пристройка, там были большие окна, светлые стены и подвесной потолок с вмонтированными в него лампами дневного света. Из окон было видно холмистый пейзаж, который мне сразу очень понравился. Выйти бы и погулять, но Йохан начал рассказывать, какой у них план.

Мы с Ленноксом уже давно ушли из архива, начал он, выбрав при помощи нескольких манипуляций удобное положение, но в каком-то смысле мы продолжаем работать на правительство.

Он объяснил, что они являются частью чего-то, что называют Конторой (то, что там должна быть большая буква, было прямо слышно), и что меня привлекли в качестве стороннего сотрудника.

Таким вот не вполне конвенциональным способом, добавил я.

Можно и так сказать, ответил Йохан, но уж прости меня, красивые фразы я предоставлю другим, а сам изложу все по-деловому.

Ладно, ответил я, слушаю. Он был какой-то более нетерпимый, чем раньше, как будто его ограниченная свобода, связанная с сидячим образом жизни, повлияла на его психику, сделав и ее менее податливой.

Йохан объяснил, что они с Ленноксом и еще другими людьми, которых сейчас в этом помещении нет, но которые тем не менее играют большую роль в общем проекте, занимаются операцией «Бонзо». С кормом для собак это никак не связано[24], добавил он и посмотрел на меня со значением, словно говоря: я сказал это только для того, чтобы сделать тебе приятное, самому мне все равно, но ты такие фразочки любишь.

Потом он объяснил, в чем дело. Бонзо – это кодовое имя для человека, который помог правосудию и взамен получит новую личность. Короче говоря, все сводилось к тому, что мы эту личность для него сконструируем.

Все настолько просто? – удивился я. Достаточно собрать группу людей в кабинете Лимбургского монастыря (по панораме из окна можно все-таки было сделать вывод, что мы в Лимбурге) и просто взять и все выдумать?

Нет, все далеко не так просто, ответил Йохан. Как я уже говорил, мы с Ленноксом работаем на Контору, мы кропотливо трудимся над этим каждый божий день, а тебя привлекли дополнительно, потому что нам кажется, что ты можешь нам помочь. Мы тебя знаем, кроме нас, тебя никто не знает, ты был знаком с Бонзо – все это пригодится.

Бонзо – это наш Мейстер, сказал Леннокс.

На этот раз заглавных букв я не услышал, так что пришлось подумать, прежде чем я понял.

А-а, сказал я, похищение Батавира. Де Мейстер сдал остальных и в благодарность за это ему сфабрикуют новую идентичность.

Такое изложение для работы годится, произнес Йохан.

Как-то это по-американски, сказал я, не знал, что у нас такое тоже случается.

Такие вещи всем знать и не нужно, уточнил Йохан.

По официальной версии, он вот-вот умрет, сообщил Леннокс. Скоро найдут его труп. Залитый бетоном.

И вы мне все это просто так рассказываете, констатировал я. Хотя я ничего не подписывал. Просто берете меня в команду.

Если тебя не устраивает – счастливого пути, произнес Йохан. Но это то, что мы тебе предлагаем. А если хочешь что-нибудь подписать, то пожалуйста.

Да, сказал Леннокс, если тебе это так нужно. И они обменялись взглядом, от которого у меня появилось ощущение, что они этот разговор уже когда-то репетировали и им не составляло труда вставлять за меня мои ответы.

Я ведь могу пойти в редакцию газеты, сказал я. Или в новости на ТВ.

Идти далеко придется, произнес Йохан, но в принципе да, можешь.

Ага, а вы мне в спину выстрелите, сказал я.

Они опять переглянулись, подняв брови, как будто задавая друг другу один и тот же вопрос, а потом покачали головой.

Или ты можешь остаться здесь и помочь нам. Мы же тебя не просто так пригласили.

А на улицу можно будет выходить?

На улицу можно будет выходить.

И погулять, и в деревню сходить, пива выпить?

Все, что хочешь. У нас для тебя даже велосипед есть. Мы подумывали, не захватить ли из Амстердама твой собственный, но здесь модель без переключения передач не годится.

Глава 9

Мне поручили придумать ему детство.

Помнишь, у тебя в архиве была полочка, ты собирал буклеты и брошюры времен твоего детства, начал Йохан. Ты хорошо знаешь те интерьеры и предметы обстановки, вот и придумай для него, где и как он жил. Полная семья, обычное детство, шрамов у него нет, так что не нужно будет даже заставлять его падать с качелей. Ему нужно будет запомнить, что его окружало, и научиться ориентироваться в том, что ты придумаешь: в доме, вокруг дома, в районе.

Ему передадут личность рано умершего ребенка? – спросил я. Я где-то об этом читал.

Мы придумаем человека, мы создадим человека. Мы сделаем так, чтобы все его файлы были в порядке, а если не получится, то где-нибудь пропадут архивы и его будет не найти. Большой точности тут не нужно, допрашивать о детстве его никто не будет – с чего бы? – но ему нужно знать, кто он и откуда.

И откуда же он?

Что-то типа пригорода в большой агломерации, ответил Йохан, точно не деревня в триста жителей. Нам пришел на ум Амстелвен. Какой-нибудь типичный район времен послевоенного восстановления.

Я там родился.

Йохан посмотрел на Леннокса. Надо же, хмыкнул тот.

Значит, так тому и быть, подытожил Йохан. Мы нашли квартал, который сейчас уже снесли, так попроще будет. Недалеко от того дома, где ты родился.

Но я там жил только до четырех лет, я там почти ничего не знаю! – воскликнул я в панике, вдруг испугавшись, что произошла ошибка и что они случайно решили, что я эксперт по тому, как живут в Амстелвене, и это значит, что мне придется вернуться домой.

Ничего страшного, сказал Йохан, мы предоставим тебе всю необходимую информацию. Все, что захочешь.

Я успокоился. А зовут его, значит, Бонзо?

Для тебя да, ответил Йохан, здесь мы называем его так.

Его настоящее новое имя я так никогда и не узнал. Вероятно, каждому отделу разрешалось знать ровно столько, сколько необходимо, и не более того.

Глава 10

Я зря испугался, что придется возвращаться домой; когда я принялся за работу, то с каждым днем, похожим на предыдущий, становилось все очевиднее, что я вообще должен буду остаться там навсегда. Из-за нереальности происходящего, из-за наигранной небрежности, с которой Йохан и Леннокс вовлекли меня в это дело. Как бы мне удалось уйти, как бы они меня отпустили после такого проекта? Эта мысль не пугала меня. Во всем этом даже прослеживалась некая закономерность. Как когда-то мне сообщили в бюро занятости: со следующей недели вы на двенадцать месяцев поступаете на работу в архив, так же и сейчас – я просто узнал, что моя будущая жизнь с этого момента будет проходить здесь, в бывшем монастыре.

Может, обе должности лежали в одной плоскости и одна являлась продолжением второй, может, архив был не просто архивом, а еще и местом вербовки в другие государственные структуры, в том числе, или даже особенно, в менее открытые организации; а Йохан был вербовщиком. Мне стало любопытно: а что на самом деле было написано в трудовом договоре, который я подписал, прежде чем начать работать в архиве? Может, я согласился всю жизнь посвятить государственной службе или меня будут вызывать для спецпроектов? Я так и представил себе биографическую справку: в юном возрасте по завершении испытательного срока длиной в двенадцать месяцев, отработанного в столичном архиве, переведен в бывший монастырь, выдаваемый за место для ретритов, но где в действительности никак не называемая государственная структура занималась секретными проектами – и я не испугался; и там счастливо состарился, в молчании и безбрачии. Письма писать можно? – спросил я у Йохана. Если хочешь, ответил он. Друзей у меня было мало, а тех, которые были, любой другой назвал бы приятелями. Мы еще переписывались с Эмми, но все реже, потому что мы все меньше могли друг другу сказать. Если представить, что я больше никого не увижу, будет ли это так уж плохо; о ком я по-настоящему буду скучать, если навсегда останусь тут?

Глава 11

Я ни о ком не скучал, а просто погрузился в свою работу. И хотя работа шла в определенном направлении и операция «Бонзо» неуклонно продвигалась вперед, время, которое я провел в монастыре, было скорее состоянием, ситуацией, чем периодом с прослеживающейся хронологией. Ну да – вероятно, это значит, что я не хотел, чтобы этот период заканчивался. Короче говоря, меня все устраивало. Дни были похожи друг на друга, и это было приятно. В том офисном помещении с видом на холмы в моем распоряжении был собственный большой стол с бумагами, графическими и письменными материалами и компьютером, которым я мало пользовался, потому что для меня это был какой-то темный лес. Йохан сидел за столом у окна за другим компьютером и пользовался им вовсю, когда был на месте, конечно, потому что его часто не было по полдня. Я предполагал, что это время он проводит с (щедро платящими, как я думал) гостями, приехавшими сюда, чтобы подзарядиться. Я не имел ни малейшего представления, чем он там с ними занимается (медитирует, разговаривает, кидает мячи?), и мне не хотелось этого знать. Это было приятное ощущение; меня также совершенно не расстраивало, что в монастырь не доставляют газет и что там нет телевизора. Тот информационный голод, который был присущ мне раньше и покоряясь которому я каждый день преданно читал газету и следил по телевизору за тем, что происходит в мире, исчез по приезде в монастырь настолько стремительно, что единственный вывод, который мне оставался, – что этот голод был искусственным и выученным. Я не скучал по миру, а мысль, что это взаимно, действовала на меня успокаивающе и благотворно. Мне, конечно, был знаком аргумент, что следует быть информированным членом общества, чтобы не давать правительствам и институциям собой манипулировать, но было ли соизмеримо то время, которое ты ежедневно тратишь на погоню за информацией, с той секундой на избирательном участке, где ты, вооружившись собранной информацией, можешь закрасить красным карандашом нужную клеточку? В прошлом я несколько раз выходил на улицы, чтобы в компании тысяч других людей протестовать против какой-либо несправедливости, но и это не сильно повлияло на ход истории.

Глава 12

Я засел за детство Бонзо. Однажды утром, в самом начале, я обнаружил у себя на столе стопку брошюр, посвященных освещению, мебели и интерьерам конца пятидесятых – начала шестидесятых годов. Это были такие же брошюры, из которых я в архиве собрал свой собственный микроархив, они так же пахли, они были такие же на ощупь, возможно, это были те же самые буклеты. Я так и не спросил у Йохана, откуда они у него, хотя он, несомненно, до сих пор поддерживал контакт с архивом. Я попросил себе карты и снимки с воздуха, и мне их дали. Я делал наброски и чертежи и строил простые макеты в коробках из-под обуви. Ближе к полудню один из поваров, которые молчаливо трудились в тыльной части здания, приносил мне термос с кофе, позже его коллега приносил чай. Сервис был бесхитростный, но достаточный. Несколько раз даже приезжала одетая в похрустывающий белоснежный халат медсестра из, насколько я понимаю, близлежащей деревни, чтобы сделать мне перевязку, а затем еще раз, чтобы снять швы.

Днем я часто гулял по окрестностям, потому что на улицу меня действительно выпускали, с этим не было никаких проблем. Монастырь находился в холмистой местности; между склонами петляли дороги, по сторонам виднелись низкие фахверковые дома с квадратными дворами. Погода все время была одна и та же: безветренная и теплая, так что можно было выходить на улицу без куртки. Небо никогда не было полностью ясным, у него всегда оставался желтоватый оттенок, на окутанное дымкой солнце можно было безболезненно смотреть. На перекрестке был небольшой трактир с крышей из тростника, где я частенько пил кофе, сидя за маленьким столиком у окна. Молчание в монастыре было заразительным, я не испытывал ни малейшего желания общаться с другими посетителями или листать газеты. Иногда я сидел на скамейке у боковой оштукатуренной стены, прислонясь к ней спиной, и смотрел на мягкие холмы и маленькие деревца на этих холмах, стоящие поодиночке или по несколько штук кряду. С прохожими я приветливо здоровался, однажды увидел проезжающую мимо на велосипеде медсестру, поздоровался и с ней, она кивнула в ответ и улыбнулась. Допив кофе, я возвращался в монастырь. Мне всегда было радостно оттого, что я вновь иду по этим приятно прохладным помещениям, огороженным толстыми стенами, до современной офисной пристройки, где мы работали. Там тоже была комфортная температура, но теплее, чем в коридорах, потому что окутанное дымкой солнце обладало достаточной силой, чтобы нагреть плоскую крышу и большие окна.

Глава 13

Хоть Леннокс мне и сказал, что его дверь выходит в тот же коридор, что и моя, встречался он мне в то время редко. Иногда я видел его в обеденном зале, но, учитывая, что разговаривать там было нельзя, толку с этого было мало. Я решил, что он связной, в задачи которого входит пополнять запасы и передавать сообщения, может быть, он координировал сотрудничество между различными проектными площадками, на которых создавали Бонзо. Не могу сказать, что скучал по Ленноксу, я полностью ушел в работу.

Когда в офисе был Йохан, он неизменно сидел за своим компьютером и что-то бубнил себе под нос. Он пытался перевести мир, который я создавал, в картинки, но то, к чему он стремился, станет всеобщим достоянием лишь годы спустя. Он мечтал сконструировать что-то наподобие очков по типу View-Master, с помощью которых, вернее, в которых можно было видеть изображение, перемещавшееся и изменявшееся в зависимости от того, куда смотришь. Когда в последующие годы мне доводилось читать или смотреть о чем-либо, связанном с виртуальной реальностью, я всегда вспоминал Йохана и его отчаянные попытки сохранить мир Бонзо в компьютерах. Вот чего он добивался, думал я каждый раз и видел мысленным взором, как он занимается дальнейшей разработкой подобных систем в исследовательском институте где-то на Западном побережье США; и потом окажется, что мы с моим мысленным взором не так уж и ошибались, хоть и не знаю, действительно ли Йохан когда-либо работал в США. Пока что я не мешал ему потеть за компьютером и строил себе макеты дальше. Как выяснилось, справлялся я с этим из рук вон плохо. Для сборки макетов нам нужны специалисты получше, сказал я однажды Йохану после того, как мои тщетные попытки убрать остатки клея безнадежно испортили интерьер, над которым я проработал несколько дней. Йохан – БЗЗЗТ, БЗЗТ, БЗЗЗТ – отъехал от своего стола и посмотрел на меня с задумчивой улыбкой. И произошло то, на что я надеялся: через несколько дней к команде присоединилось двое отставных следователей, которых я знал по архивному фонду на бывшем хлебозаводе.

Глава 14

Ситуация была для меня незнакомая: нужно было руководить, к тому же руководить людьми, которые были гораздо старше меня и которые совершенно точно помнили меня с тех пор, как мы с Ленноксом наткнулись на них в сумрачном, слабо освещенном бильярдными лампами помещении, обустроенном ими под свои нужды. Но они покорно смирились с моими требованиями и терпеливо слушали, пока я рассказывал, чего следует добиться. Они работали в своем графике, далеко не всегда трапезничали вместе со всеми, но с видимым удовольствием корпели над макетами для детства Бонзо. Наблюдать за их работой было приятно: как они сосредоточенно режут картон, как они пинцетами устанавливают миниатюрную мебель и маленькими кисточками обмазывают стены клеем для обоев. Когда все шло гладко, они довольно улыбались, время от времени выходили из офиса, и тогда спустя пару минут их можно было увидеть на поле: они курили и, как мне кажется, не перекидывались с друг другом даже парой слов. Однажды я встретил их у трактира. Они вдвоем сидели на неярком солнце на моей скамеечке у стены. Я взял себе стул, подсел к ним и спросил, как им тут нравится. Очень даже. А как работа? Ну да, конечно, здорово, что они опять этим занимаются, но раньше – а вы ведь знаете, о чем мы, вы к нам частенько заглядывали, – раньше все-таки было интереснее. Сейчас нет никакой интриги, сейчас мы воссоздаем место преступления, но в нем нет трупа. Труп еще жив, чуть было не сказал я, вот он, сидит рядом с вами – ведь я же не дурак, я знал, чем занимаюсь: я отдавал Бонзо свое собственное детство. Или, во всяком случае, одну из его версий.

Глава 15

Однажды утром за мной в офис пришел тот самый шофер, который привез нас в монастырь. В машине со «слегка тонированными» окнами мы доехали до аэропорта Схипхол, за эти несколько проведенных в дремотном состоянии часов я даже, кажется, умудрился поспать. Где-то с уголка, вдали от терминалов прибытия и отправления с их командно-диспетчерским пунктом и угловатыми желтыми шлангами, поглощающими и выплевывающими пассажиров, лимузин въехал на территорию аэропорта, шофера только попросили показать какой-то пропуск. Меня ждал вертолет, рядом с ним стоял пилот, который представился Щорсом. Шофер с нами не полетел, вертолет был маленький, с незакрытыми конструкциями хвоста и кабиной в форме купола, передняя часть которой полностью состояла из прозрачного материала и где помещалось всего двое человек. Мы настолько легко поднялись в воздух – словно это не мы поднимались, а нас кто-то поднял, как гигантские пальцы подхватили бы маленькое насекомое, – что мне вспомнилось, как я где-то читал о силе притяжения, а именно что ее считают относительно слабым взаимодействием, хотя сам этот термин, безусловно, значит нечто иное.

Мы летели над Амстелвеном, над спальными районами, построенными по программе послевоенного восстановления и складывающимися в спальный город; летели над городом, где, если верить недавнему исследованию, живут самые счастливые люди. Ко дну вертолета была прикреплена камера, и в руках я держал диктофон, всученный мне шофером; предполагалось, вероятно, что я буду записывать какие-то свои замечания, но вокруг стоял невыносимый шум, и мне нужно было сначала ко всему привыкнуть: не только к этому постоянному шуму, но и к нашему расположению, к пролетающим под нами улицам, шлему с наушниками у меня на голове и выкрикам Щорса, которые транслировались мне прямо в уши. Но подо мной проплывал беззвучный пейзаж – беззвучный потому, что оттуда никаких звуков до нас не доносилось; и это был именно тот пейзаж, который я уготовил для Бонзо. Его улица – моя улица, вот район, где он вырос, – район, откуда мои родители, вновь уверовав в Бога, уехали, когда мне было четыре года, но родители Бонзо из него не уехали; я мог в качестве доказательства предоставить макеты: макет его гостиной, где стояло многое из той мебели, что и у моих родителей, макет его детской, его школы – государственной[25] начальной школы, где преподавал мой отец, он даже учился у моего отца в классе, и так далее; здесь были улицы и детские площадки, где он играл, и дрался, и побеждал, бассейн, куда он ходил, недалеко от озера под названием Пруд, где летом тоже можно было купаться, магазины на первых этажах многоэтажек, куда он ходил за продуктами, многоэтажки, где жили его друзья, маленькое здание почты, где он покупал марки, в тот год, когда их собирал, общеобразовательная средняя школа, куда он ездил на велосипеде шесть лет подряд, сначала с жестким кожаным портфелем на багажнике, перехваченным резинкой, потом с солдатским ранцем, церкви, в которые он не ходил и которые я поэтому не просил мастерить. Деревья сейчас были выше и раскидистее, чем тогда, у меня на макетах они остались молодыми и тоненькими, сейчас район был более старым, жившие там дети, с которыми играл Бонзо, уже давно разъехались, а их родители состарились; улицы подо мной были уже не такие шумные, как раньше, сейчас по ним ездили в магазин пожилые люди в электромобилях, но это был мир Бонзо, и я скомандовал Щорсу опуститься на высоту, с которой видел дома, школы и улицы в точности того же размера, как на макетах в монастыре. Так и лети! – крикнул я. На этой высоте. Я глядел и не мог наглядеться.

Теперь достаточно?! – в какой-то момент Щорс перекрикнул шум. Да, да! – ответил я, потому что больше в меня уже не влезало. На обратном пути мы летели над Амстердамским лесом, где Бонзо играл в войнушку, ковбоев и индейцев, вора и выкуп.

Глава 16

Однажды вечером, вскоре после полета на вертолете, с чашкой кофе в руках я стоял на газончике за офисной пристройкой и смотрел на холмы. Я положил локти на деревянный забор, огораживавший территорию монастыря от полей, которые лежали позади него и, может быть, тоже к нему относились, этого я не знал, да и не нужно мне было этого знать. Небо было ясно-голубое, как часто бывает ближе к вечеру, солнце уже стояло низко, от деревьев, кустов и столбиков падали длинные тени на траву. Даже от самой травы падали длинные тени на траву.

БЗЗЗЗЗЗТ. БЗЗЗЗЗЗЗЗЗТ. БЗЗТ.

В этом звуке было слышно кочки в траве, через которую продиралась коляска Йохана. Я обернулся, у Йохана тоже была с собой чашка, половина кофе уже пролилась ему на единственную брючину. Ага-ага, сказал он, значит, здешние виды тебе нравятся.

Да, ответил я, эти холмы, и деревья, и фермы вдали, я такое очень люблю.

Когда-то все это закончится, сказал Йохан.

Что закончится, холмы? – спросил я. Да постоят еще небось.

Операция «Бонзо», сказал Йохан.

Они всегда однотипные? – спросил я.

Ты о чем?

Ну, операции, когда человеку создают новую личность.

Нет, всегда по-разному, каждый раз нужно найти правильную форму.

А сейчас у нас правильная форма?

Сейчас у нас форма ровно такая, какая нужна в данный момент.

Мы смотрели на освещенные закатным светом поля. Само солнце уже скрылось за одним из холмов. Над травой висела зарождающаяся дымка.

Этот центр, спросил я, эти ретриты просто прикрытие для того, чем вы на самом деле занимаетесь?

Йохан улыбнулся. Может, все наоборот, произнес он. И посмотрел на меня со значением, словно сказал что-то глубокомысленное и хотел увидеть, как я отреагирую. Я не мог начать париться по этому поводу, я был слишком расслаблен, чтобы искать подвох. Да, кто знает, поддакнул я, чтобы хоть что-то сказать. Я развернулся, оперся спиной о забор и посмотрел на низкое белое здание нашего офиса, которое всегда напоминало мне школьную пристройку. Через большие окна было видно столы с макетами из детства Бонзо, дом, в котором он вырос, улицы его района, игровые площадки, детский сад, начальную школу, среднюю школу, все, что я рассмотрел с воздуха. У обеих школ были маленькие временные пристройки, чтобы разместить всех детей послевоенной волны рождаемости.

Школу он окончит? – спросил я у Йохана.

Он да.

Так и завершилось мое участие в проекте. Бонзо никуда не переехал, он провел все детство в Амстелвене, он никогда не видел церковь изнутри, я сделал все, что мог.

Глава 17

На следующий день Леннокс отвез меня обратно на север. А чем ты-то все это время занимался? – спросил я по дороге, я тебя почти не видел. А, да всякое разное, сказал он, а ты что теперь будешь делать? Опять сядешь на пособие или вновь возьмешься за учебу? Не знаю, ответил я. Ты неплохо заработал, сказал Леннокс, на какое-то время хватит, в будущем тоже можешь рассчитывать на парочку бонусов, понятное дело, заикаться об этом не следует.

Я сказал, что понимаю. Жалко только, добавил я, что за все это время я так и не увидел Де Мейстера, то есть, извини, Бонзо. Жалко, что не смог показать, что мы для него построили.

А ты не знал? – спросил Леннокс. Он ведь всегда был за общим столом. До этого мы, конечно, побывали с ним у пластического хирурга.

Пастор! – подумал я сразу. Только тогда я понял, что все остальные, кто завтракал, обедал и ужинал вместе с нами и для кого я сочинял биографии и преступные сговоры, все до одного каким-либо образом были причастны к операции «Бонзо». Обидно, что только сейчас догадался. Но мысль о том, что Бонзо – это Пастор, я сразу же отмел; если Контора выполнила свою задачу как следует, то Бонзо был одним из неприметных дядечек, которых мне и сейчас-то уже не вспомнить, хоть я каждый день и сидел с ними за одним столом.

Дома все было как обычно. Вещи как ни в чем не бывало висели в шкафу, книги стояли на полках. Казалось, меня не было всего один день; но это не так, цветы в горшках подросли, их регулярно поливали, и аккуратная стопка писем на углу стола явно свидетельствовала о том, что не было меня довольно долго. Пособие все это время так и начислялось, а также мне открыли еще один счет, на котором лежала приличная сумма, и в последующие годы она регулярно пополнялась.

Коленбрандер, к которому я снова начал ходить (или продолжил ходить, не знаю, может, у нас уже давно было назначено время, а может, я начал новый цикл), предложил мне попробовать нечто новое: на рынке появилось лекарство, которое могло бы мне помочь. Мне разрешили участвовать в программе, где половине участников давали настоящее лекарство, а половине – плацебо. Я так никогда и не узнал, давали мне настоящие таблетки или нет, но мне помогло, в том числе за счет того, что теперь я ездил в центр психотерапии, помимо моих бесед с Коленбрандером, на один раз в неделю больше: я приезжал заполнять опросный лист в кабинете у ассистентки. Я думаю, что меня вытащило именно это дополнительное внимание, хотя не исключено, что все-таки медикаментозное лечение.

Как раз в эти годы – простите за то, что мое повествование становится слегка перечисляющим, но просто мы почти закончили и будем уже возвращаться в будущее – вышли мои первые книги. Сначала это были обычные романы, не бессюжетные триллеры о Ленноксе. Коленбрандер счел публикацию моего второго романа подходящим моментом, чтобы закончить терапию. Нам было приятно разговаривать друг с другом, но, по его мнению, работать было уже практически не над чем, и в этом он, вообще-то, был прав. Еще одним следствием выхода книг было то, что я попал в ХДПД. Во всяком случае, мне позвонила главный продюсер и сказала, что из моих книг она сделала для себя вывод, что я умею создавать правдоподобные персонажи; и что я мог бы заниматься этим у них. Это было предложение из ниоткуда. Уже потом, задним числом, я подумал, что к этому вполне могла приложить руку Контора, что Йохан с Ленноксом в тот момент посмотрели на жалкие цифры продаж моих первых романов и решили: а давай мы обеспечим ему сферу деятельности, так у него хотя бы будет на что жить, а книги пусть пишет параллельно. В таком случае они не только лишили меня работы, но и дали мне ее.

Глава 18

Что я могу рассказать о том периоде своей жизни? Это та ее часть, о которой меня постоянно спрашивают, когда я рассказываю о себе; даже те, кто никогда не смотрит мыльных опер, вдруг становятся все внимательнее. А с актерами ты общался? А что на самом деле происходит за кулисами? И так далее. Ну, что я могу сказать? Хорошие друзья, плохие друзья, жизнь не так проста – эту песенку мне уже никогда из головы не выбить. Не потому, что эту мелодию постоянно крутили в студии, но потому, что другие люди сразу же начинали ее напевать, когда я рассказывал, где работаю. Я сидел в офисе и разрабатывал персонажей, но при первой возможности уходил гулять по отделу декораций, где для этих персонажей создавали интерьеры. Насчет интерьеров у меня тоже было право голоса, и прежде, чем что-то строили в полный рост, сначала изготовлялись макеты. Это зрелище меня успокаивало. Там я всегда пытался нащупать атмосферу того времени, которое я провел в монастыре. В мой первый день в отделе декораций в каком-то углу мне привиделся один из отставных следователей, но в дальнейшем я его больше не видел; до сегодняшнего дня я так и не знаю, был он там на самом деле или это была галлюцинация.

Больше мне о том времени и сообщить-то нечего. За что меня уволили, уже раскрыто выше. А в тот момент увольнение было как гром посреди ясного неба. Я не мог понять, что во мне не так, мне и в голову не приходило, что последний созданный персонаж был версией Бонзо; сообщение о том, что у меня якобы кончились идеи и что пришло время для свежих решений, я просто принял, хоть и не соглашаясь. Мне стали выплачивать положенное выходное пособие, а когда его срок истек, я вновь перешел на минимальные выплаты по соцобеспечению. Я написал еще несколько книг, но так и не стал автором, который может прожить на доходы от продаж. Предусматривая вероятность того, что у меня опять опустятся руки, я решил позвонить Коленбрандеру, спросить, нет ли у него для меня времени. Но прежде, чем я смог осуществить это намерение, мне на глаза попался газетный некролог.

Глава 19

Годы, многие годы спустя я, бывало, садился на трамвай до Амстелвена, чтобы пройтись по маршрутам из детства Бонзо, из дома в школу, в магазины, на детские площадки. Лучше всего было приехать туда после четырех, когда заканчивались уроки, и поздней осенью, когда уже опускались сумерки и загорались уличные фонари: сначала фиолетовым, потом зеленым, а затем молочно-белым. О вертолете нечего было и мечтать: у меня не сохранилось никаких контактов. Но вот появился Google Earth – и, сидя за ноутбуком, я мог часами зависать над этим районом, положив руку на мышку. Я так и слышу, как пацаны с дилдо-стола тут же закричат: положив руку на мышку? А, вот как это теперь так называется? Но это не важно, сейчас речь не об этом.

5. День пятый и шестой

Глава 1

Это вы устроили меня на работу в ХДПД? – спрашиваю я у Леннокса за завтраком.

Конечно, отвечает он, не поднимая головы. Он плохо выглядит: бледный, под глазами круги.

А зачем?

Потому что мы подумали, что тебе будет полезно чем-нибудь заняться. Романы твои не так хорошо продавались, чтобы на это можно было жить, да? Так что мы подумали: обеспечим ему сферу деятельности, так у него хотя бы будут деньги, чтобы купить себе что-то в мясном магазине и в овощном, а книги пусть себе пишет параллельно. И к тому же это было сродни тому, чем ты занимался у нас. Но ты, блин, потом все равно все испортил.

Подъезжает робот-официант с кофейником и подливает нам кофе.

Кофе настоящий? – спрашивает Леннокс.

А вы как думали, парирует робот, что это голограмма? Не дожидаясь ответа, он снова отъезжает. Леннокс смотрит ему вслед. Ты думаешь, это нормально? – спрашивает он у меня. А кстати, где тебя вчера весь день носило?

Да так, отвечаю я, погулял немного, сходил в музей. Я же утром так и сказал? Или ты думал, что я сбежал после всего того, что ты наговорил мне тогда в машине?

Я ничего не думал, произносит Леннокс.

Это круто, говорю я, некоторые буддисты всю жизнь пытаются этого добиться. Я вот тоже вчера медитировал, но до этой стадии… Ленноксу не смешно, но мне все равно, я чувствую себя бодрым, отдохнувшим, чуть ли не наэлектризованным. Если бы сейчас подъехал робот-официант и передал мне маленький резиновый дилдо, я бы подбросил его Ленноксу в чашку, for old times’ sake. Не было ли такого японского саке-бара, который назывался For old times’ sake?[26] Все зависит от того, сверху ты или снизу. Не, ерунда какая-то. Пора прекращать пить кофе в таких количествах.

Тем временем Леннокс с отвращением смотрит на хлеб на своей тарелке, на котором лежит просвечивающий кусочек мясной нарезки.

Выглядишь ты паршиво, говорю я. Что же ты вчера не позвонил, если беспокоился?

Я не беспокоился, понятно? Леннокс отодвигает от себя тарелку и встает. Увидимся через полчаса на парковке.

На какой парковке?

На той, где у нас машина стоит, придурок. При гостинице. Как выйдешь, сразу направо, а потом еще раз направо.

Он реально злой, я его еще таким не видел. Но это не моя проблема. Леннокс уходит, а я спокойно доедаю свой завтрак под звуки законсервированной фоновой музыки и сдержанного позвякивания столовых приборов остальных проживающих, их несколько, это пожилые люди, судя по всему, супружеские пары; если их потрясти, то поднимется целое удушливое облако пыли. Я чувствую бодрую свежесть: сегодня была вода и напор, мне удалось сходить в душ. Холодный, правда, но, может, именно поэтому мне так хорошо. Теперь буду каждый день принимать холодный душ. Как только домой вернусь. Сначала надо закончить эту поездку с Ленноксом. Позавтракав, я поднимаюсь к себе в номер за сумкой. Внизу за стойкой регистрации робот ведет себя по-деловому нейтрально.

На подземной парковке прохладно и темно, стены и колонны из голого бетона. На полу кое-где лужицы, и откуда-то доносятся звуки капающей воды. Леннокс стоит рядом с автомобилем, которого я еще не видел, он маленький и голубой, беспилотник чуть ли не сплошь из стекла, такой типа гольфкар, только для больших расстояний.

Это не наш автомобиль, говорю я.

Не наш, соглашается он и открывает дверцу. Садись.

Поедем теперь на нем?

Садись давай.

Я сажусь и хочу передвинуться на кресло рядом с водительским (если это так называется, машина-то беспилотная), но кресла рядом с водительским нет, вместо него там какой-то квадратный ящик или что-то в этом роде, я не успеваю рассмотреть, потому что Леннокс захлопывает дверцу. Потом он стучит по стеклу. Оно опускается, хотя я ничего не трогал.

Дальше поедешь один.

Э, сказал я. Чего?!

Маршрут я вбил, делать тебе ничего не надо.

У меня нет прав.

Говорю же, делать тебе ничего не надо.

О чем ты вообще, что происходит?

Я себя плохо чувствую, говорит Леннокс, так что вот, буду отлеживаться.

Блин, Леннокс, что за бред.

Вдалеке видно выезд на улицу. Из низкого прямоугольного проема внутрь струится свет. Глубоко он не проникает.

Я все сказал, маршрут вбит, делать тебе ничего не надо, все и так будет понятно.

Слушай, прекращай, а?

Я хочу выйти, но Леннокс кричит: заводись! Окошко быстро поднимается, и автомобиль начинает движение. На приличной скорости мы едем по направлению к дневному свету, поворачиваем налево и по ухабистым булыжникам направляемся к перекрестку вдалеке, огромному перекрестку со светофорами.

Стой, кричу я, стой, стой! Я попал в фильм, который крутят на быстрой перемотке и где пропущено несколько сцен. Стой, остановись!

Когда мы доезжаем до перекрестка, светофор переключается на зеленый, так что мой план выпрыгнуть на ходу придется пока отложить. Перекресток мы пролетаем на скорости, по пути успев обогнать несколько машин. Вслед нам раздаются сердитые гудки. Автомобиль все это время пытается мне что-то сказать на языках, которые я не понимаю. Мы со свистом проносимся сквозь поток транспорта, уходя то вправо, то влево, из одного просвета в другой, как будто для беспилотников существуют отдельные правила и другое ограничение скорости, нежели для остальных участников движения. Меня бросает из стороны в сторону, и в желудке начинает мутить. Автомобиль продолжает что-то лопотать.

Стой! Ну остановись же! – кричу я. Стоп! Хотя лучше нет: отвези меня обратно в гостиницу, на парковку.

Потому что мы уже успели пару раз повернуть, и я вообще не представляю, в какую сторону возвращаться. Вдруг из сиденья слева направо выскакивает ремень, опоясывает мои бедра и закрепляется где-то сбоку от меня. От плеча через грудь выскакивает еще один и натягивается тугой орденской лентой. Что все это значит? – кричу я. У ремней нет ни начала, ни конца, они являются частью кресла, само кресло приковало меня к себе.

Для вашей же безопасности, говорит автомобиль. Я распознал ваш язык, доброе утро, господин Леннокс, если вас тошнит, то в бардачке перед вами лежат пакетики, желаю вам приятной поездки, пока что все в порядке?

Я не Леннокс! – кричу я. Слева и справа мимо проносятся здания, махины девятнадцатого века с чугунными балконами, мы пролетаем по широким бульварам со старыми деревьями (это платаны?), при каждом неожиданном повороте у меня автоматически возникает желание схватиться за руль, но руля-то и нет, вмешаться нет никакой возможности; есть только голая приборная панель с экраном, по которому ползут цифры: может, это скорость или остаток заряда в аккумуляторе, ни малейшего представления, может, это температура снаружи, в каких-то единицах, которые используются исключительно для беспилотников, а для остального мира выглядят полной абракадаброй.

Очень странно, говорит автомобиль, по моим данным, в настоящий момент я имею дело с господином Ленноксом. Маршрут заказал господин Леннокс, пункт назначения ввел господин Леннокс, подтвердил маршрут господин Леннокс…

Но сел не господин Леннокс! – восклицаю я. Господин Леннокс – это тот второй человек, не я! Сейчас меня нужно, добавляю я, четко артикулируя слова, отвезти к нему назад.

Мы лавируем среди другого транспорта на площади с круговым движением, велосипедисты и пешеходы изо всех сил стараются не потонуть в этой бешеной карусели. Меня перекосило в кресле, если бы не ремни, я бы уже свалился, содержимое желудка подступает к горлу – это арахисовое масло с завтрака. Звуки с улицы слабенькие и хиленькие, никоим образом не соотносятся с диким хаосом вокруг, где же, казалось бы, обязательная нереальная какофония ревущих моторов, я ведь человек, привыкший к бензиновым двигателям, но сейчас весь транспорт в основном электрический. Мы еще раз объезжаем площадь вокруг, еще быстрее, чем в первый раз, как будто это наше предназначение – нарезать круги по площади посреди беснующегося транспорта. Откуда такое плотное движение, куда все несутся? Здесь ведь тоже ввели базовый доход, это была общеевропейская операция, что им всем дома-то не сидится? Или они только притворяются, что куда-то спешат, а сами просто хотят доказать соседям и посторонним людям, а скорее всего, самим себе, что где-то они незаменимы, в каком-то другом месте, главное, чтобы не дома? Мы съезжаем с сумасшедшей площади, объехав ее аж три раза, если не больше, но сейчас уже все-таки вылетаем на боковую улочку, где сразу же становится спокойнее: тут солидные дома, высокие деревья, мало транспорта. Наша скорость постепенно снижается, словно энергия, с которой нас выплюнула мотающаяся площадь, постепенно ослабевает, и теперь мы едем только на мощности самого аккумулятора. Вот тут бы жить, на этих тихих улицах, я оглядываюсь по сторонам и сам замечаю, как успокаиваюсь. Отсутствие руля вдруг оборачивается во благо: меня похитили, я ни на что не могу повлиять, и будь что будет.

Вам нравится мой голос? – спрашивает автомобиль. Для предпочитаемого вами языка общения в моем распоряжении также имеется продавец с амстердамского рынка, различные новостные комментаторы мужского и женского пола, священник из Лимбурга, телеведущие Рюди Каррелл и Мис Бауман, все премьер-министры и лидеры оппозиции за последние пятьдесят лет, а также Сильвия Кристель, Филип Блумендал, Паул ван Флит, Андре ван Дёйн, королева Максима, Симон Кармиггелт, Крит Титулар, Марко Борсато[27] – я пытаюсь адаптировать этот список под ваш возраст, но если вы не господин Леннокс, то, может быть, я промахнулся?

Нет, спасибо, быстро отвечаю я, оставьте этот голос, пожалуйста.

Спасибо, господин, этот голос мне и самому ближе всего. Если хотите, можете называть меня Жером.

Йерун?

Нет, господин, Жером. Хоть Йерун является производным от того же имени, все-таки эмоциональная ценность совсем другая, вы не считаете?

Да, точно. Жером, Йерун. И то и другое происходят от Иеронима?

Так и есть, господин.

Это, конечно, полное безумие. Сижу и разговариваю с автомобилем, который меня похитил. Только сейчас приходит в голову мысль позвонить Ленноксу. Даже если просто спросить, в чем тайный смысл, в чем его роль, в чем моя роль. Я достаю планшет и понимаю, что телефона Леннокса у меня нет. Но он ведь мне звонил, пару дней назад, так, ищу в истории звонков – номер не определен. Отлично, Леннокс, это ты умно придумал. Я размышляю о том, все ли он предусмотрел. Можно позвонить в гостиницу. Вот только я не знаю, как она называется и на какой улице находится. Я не вникал в детали и предоставил Ленноксу всем заниматься. Может, хоть какой-нибудь чек есть? Нет, даже чека нет.

Жером, ты не можешь меня высадить где-нибудь тут? Например, у метро или железнодорожной станции?

У меня задание отвезти вас в пункт назначения, господин.

Мы останавливаемся на светофоре. Я дергаю ремень безопасности и пытаюсь открыть дверь. Ни то ни другое не поддается.

Для вашей же безопасности, господин.

То есть я пленник?

Я бы не хотел это так называть, господин. Я предпочитаю термин пассажир. Я видел, что сели в салон вы по собственной воле.

Ага, я же тогда думал, что Леннокс поедет вместе со мной.

Но ведь вы и есть Леннокс. О нет, вы не Леннокс. Простите меня, для меня все это пока еще немного запутано.

А если я сейчас позвоню в полицию, чтобы они меня вызволили, что тогда?

А что вы им скажете, господин? Могу предположить, что вы придумаете какую-нибудь историю, но позвольте напомнить вам, что совсем недавно, после того как мы съехали с площади с круговым движением, вы, как я понял, почувствовали облегчение. Мне показалось, что вы расслабились, и для меня это хороший знак, я был очень рад, господин, мне приятно, когда вы чувствуете себя как дома. Вы спокойно смотрели по сторонам, как будто вам нравится тут находиться.

Откуда ты все это знаешь?

Сенсоры, господин. Я не могу отклониться от маршрута, зато могу позаботиться о вашей безопасности.

Ты в этом уверен?

А, господин имеет в виду слухи о суицидальных беспилотниках? Это пустые россказни, они если и не высосаны из пальца, то сильно преувеличены. И если уж говорить об инцидентах, то беспилотники этой модели в них не фигурировали.

Это не вполне логично, Жером. Если принять за факт, что это всего лишь слухи, то твое последнее замечание некоторым образом опровергает твое первоначальное утверждение.

Я взял на себя смелость адаптировать себя под человеческий интеллект, господин.

Мы едем по тихим улицам. Ремни немного ослабляют свою хватку. Спинка отодвигается назад, подставка под коленями выдвигается вперед, на нее можно положить голени.

Ого.

Все в порядке, господин?

Э, в принципе да. Похоже на кресло моей матери.

Кресло моей матери? Похоже на название песни, господин. Разрешите полюбопытствовать: а кем вы работаете? Или нет, сейчас принято так спрашивать: чем вы занимаетесь?

Пишу, отвечаю я.

Вот видите, я догадался. Вы пишете песни. Вы уже сочинили «Кресло моей матери»?

Нет еще.

Дайте какое-нибудь название.

«Леннокс и пустая комната».

Подождите, сейчас найду. Ах, вот оно что, это книга. Да не одна, а целая серия, как я вижу. Сейчас посмотрим. Надо же! Вы пишете о Ленноксе, и этот же самый Леннокс отправил вас в путь. Любопытная комбинация, если позволите.

Дело просто в том, что именем существующего персонажа называется…

Погодите, господин, я читаю. И вот эту еще. И еще одну. И следующую. Действительно, целая серия. Очень атмосферно и душевно, мало сюжета, если позволите.

Сюжет придумывают читатели, вокруг этого возникла целая индустрия, да уж, слово-то какое, индустрия, но все равно. Ты, кстати, уж очень быстро читаешь.

Да, сейчас я читаю аналитические статьи о ваших произведениях. Бессюжетный триллер, интересный концепт.

Он сам со мной случился. Он как бы сам возник вокруг меня, скажем так.

Об этом я и читаю, вы поплыли по течению – а почему бы и нет, раз уж так случилось? Интересно, знаете ли.

Неужели он действительно прочитал всю серию за несколько секунд? Я-то особо не следил за изменениями в эволюции беспилотников, мне казалось, что они просто ездят. Сейчас мы уже на более широких дорогах, пролегающих по более новым районам, с многоэтажками, и нищетой, и полосками влаги на старых бетонных фасадах. Потом начинаются склады, и промышленные зоны, и опять многоэтажки, выше и новее, и опять промзоны, и склады, и пустыри с просевшими заборами, сомнительные городские окраины, где можно держать в заложниках пивных магнатов, дорога становится четырехполосной, появляются защитные ограждения, как будто шоссе хочет дистанцироваться от города, и вот уже город заканчивается, тут и там еще стряхивая последние капли в виде зданий, и съездов, и спортивных площадок, и кладбищ, и вот уже и они закончились, и мы оказались в полях.

Глава 2

Вообще-то я все это время втайне надеялся, что мы сделаем большой круг и вернемся обратно в город, через всю эту шелуху промзон и спальных районов обратно в центр, на влажную и темную подземную парковку, где нас все это время поджидает спокойный Леннокс, и что я выйду, и мы продолжим нашу совместную экспедицию, и в будущем ни словом не обмолвимся об этой бредовой поездке на беспилотнике, называющем себя Жеромом и умеющем разговаривать голосом Симона Кармиггелта и Крита Титулара, – но мы на приличной скорости продвигаемся дальше на юг, это и близко не похоже на возвращение, да и потом, наша совместная экспедиция все равно продвигалась бы в эту же сторону, как я понимаю, все-таки это направление вбил сам Леннокс.

А куда мы едем? – спрашиваю я.

Мы едем дальше на юг, господин, до самого упора.

Значит, ехать еще прилично, говорю я.

На шоссе спокойно, транспорт в городе был тем, чем ему и положено быть: транспортом в городе, деловитым копошением пчел вокруг улья. Полосы шоссе простираются среди холмистых полей, цепляют иногда кромку леса, дом, деревню. Покойный ландшафт, без шрамов, без угрозы. Мы заезжаем на электрозаправку с парковкой и киоском.

Аккумулятор разрядился?

Нет, господин, я подумал, что вы могли проголодаться. И не забудьте купить жидкости, вам следует остерегаться обезвоживания.

Дверь рядом со мной снимается с блокировки, ремни отстегиваются. Я выхожу, уже день, мы потратили много часов, чтобы выехать из города; когда я смотрю в ту сторону, откуда мы приехали, то вижу над горизонтом нечеткое желто-серое облако, больше похожее на полосу, чем на облако, город там, мы еще не так далеко от него отъехали; а еще дальше, за желто-серой полосой, темно-серым цветом нависла зона осадков. Я стою на улице, могу дождаться другой машины и попросить меня подвезти, могу в крайнем случае убежать в поля в сторону ближайшего поселения. Я свободен.

Я принимаю решение сначала что-нибудь съесть.

Покупаю себе в киоске пару сэндвичей, бутылку воды, бутылку красного вина, стаканчик кофе и шоколадку. За стойкой стоит продавец с усталым лицом. У него большие мешки под глазами. В детстве я думал, что эти мешки можно вытряхнуть, если потянуть за кожу под глазами. Мне казалось, что там лежит грязь, набившаяся туда с годами. Песок, мелкий мусор с улицы, все, что летит в лицо вместе с ветром, корочки из уголков глаз. Звонит мой планшет, я пугаюсь, внешний мир существует, и оттуда мне могут позвонить – это известный факт, мир больше моей головы, но об этом я как-то забыл.

Я отвечаю на вызов.

Это я, господин. Выгляните в окно – и вы меня увидите. Не помашете?

Я смотрю в окно, автомобиль стоит на парковочном месте как ни в чем не бывало, машины веками стояли на парковочных местах, не умея при этом звонить, ну ладно, не веками, один век. Не буду ему махать.

Я звоню, чтобы сказать вам, что неплохо бы купить готовый обед, они есть в холодильнике, у меня встроена небольшая микроволновка, так мы на сегодня закроем вопрос с едой.

Я кладу трубку, иду к холодильнику и достаю оттуда лазанью, чуть ли не собираюсь перезвонить автомобилю, чтобы спросить, нет ли у него еще и столовых приборов, но это уже слишком. Когда я ставлю лазанью рядом с остальными покупками на кассу, продавец с мешками под глазами кладет на нее сверху прозрачный пакетик с пластмассовыми приборами. Под каждым мешком можно проколоть дырочку – и из нее посыпется песок.

Я расплачиваюсь, карта еще работает. Ну и правильно, кто бы мог ее заблокировать, Леннокс? У него на это нет причин. После оплаты я забираю покупки и, отхлебывая кофе, иду к машине. Дверь открывается, я сажусь, дверь закрывается. Кто-то что-то говорил о побеге? Спинка слегка опускается вниз, подставка для ног поднимается.

Кресло вашей матери, господин.

Оно при этом еще звуки издавало.

Вот такие, господин?

Крррт. Кррт. Спинка на пару сантиметров поднимается, а потом опускается.

Нет, не так. Чуть потише.

Щщщщ. Шшщщ.

Нет, что-то типа БЗЗЗЗТ БЗЗЗТ.

БЗЗЗЗТ БЗЗЗТ.

Именно так. Можно чуть попрямее? Иначе я пролью на себя кофе.

БЗЗЗТ.

Спасибо.

Я так думаю: у вашей матери была маленькая клавиатура с пиктограммами, на которые нужно было нажимать.

На экране в панели управления одна за другой появляются фотографии кресел-трансформеров.

Да, именно. Вот такое кресло у нее и было.

И она иногда разрешала вам в нем посидеть?

Когда у нее появилось это кресло, я уже вырос. Ей было восемьдесят, мне – сорок. Уже не тот возраст, чтобы играться с креслами.

Не обижайтесь на меня, господин, я не хотел…

Все в порядке. Это кресло теперь стоит у меня, так что в чем-то ты прав, теперь мне разрешается в нем сидеть.

И тогда вы радуетесь как ребенок.

Это что, сарказм?

Господин! Я бы не посмел. Мы ведь как раз устанавливаем хорошие отношения. Легкая ирония разве что, дальше бы я не зашел. Игривая ирония, для тех, кто может ее распознать, так это называется, я определил вас в эту категорию, если вы не против. Можно ли заключить из того, что материно кресло теперь у вас, что сейчас у нее кресло еще лучше?

Нет, хотя в общей гостиной у них действительно были хорошие, но нет. Ты можешь из этого заключить, что она умерла.

Ах, как это грустно. Это произошло давно?

Нет, совсем недавно.

И кресло у вас осталось на память.

Да не знаю, на память ли. Когда нужно было разбирать ее вещи, мне вдруг захотелось забрать это кресло себе. Я нанял двух грузчиков с микроавтобусом, они его забрали и подняли ко мне на третий этаж. Так оно там теперь и стоит, тяжеленное как черт-те что.

На третий этаж? Вы живете на первом, господин.

Что? Извини, конечно, но я знаю, на каком этаже живу.

Ах, простите меня, я опять использовал данные господина Леннокса.

А он живет на первом?

Конечно, смотрите сами.

На экране появляется фотография улицы и дома, под ней написан адрес: Леннокс до сих пор живет в Амстердаме, в Портовом районе[28], на Третьей улице Йохана Кройфа. Что удивительно: справа и слева от его дома расположены две парикмахерские.

Нельзя ли поехать туда, Жером?

Нет, господин, вы не имеете полномочий менять пункт назначения. Это право зарезервировано за господином Ленноксом.

А связаться ты с ним можешь?

Конечно, могу, господин, я оснащен необходимой аппаратурой для связи, я все это время пытаюсь ему дозвониться. Он не подходит к телефону.

Честно, что ли? – спрашиваю я. Леннокс не подходит к телефону. Хм.

Это новое название, господин? А что из этого выйдет, песня или книга?

Хватит уже иронизировать, Жером.

Жером вздыхает; раньше я этого от него не слышал.

Надо ехать дальше, господин.

Ну что ж, поехали, говорю я. Как будто ему нужно мое согласие.

Меня вновь захлестывают ремни, мы уезжаем с парковки и возвращаемся на шоссе. Обгоняем длинную колонну беспилотных фур.

Твои старшие братья, говорю я.

Мы так на это не смотрим, господин.

Мне кажется, что в этой паузе я слышу ожидание, но я не рвусь продолжать разговор об отношениях внутри беспилотного сообщества.

Пейзаж не меняется, но меняется свет над ним: он становится более старым, более блеклым. Колонну фур мы обогнали, шоссе перед нами практически свободное.

Как вам такое, господин: Леннокс не подходит к телефону / У него других дел два вагона.

Чего?

Я подумал, как могла бы звучать песня с таким названием. Или: Он пошел гулять для моциону / Вот и не подходит к телефону. Мне продолжать, господин? Я могу что-нибудь и про кресло матери сочинить. Ну, если бы это была песня.

Нет, лучше не надо.

Понимаю, господин.

Дорога становится все более пустой, словно эта трасса в конце концов предназначена только для нас. Эта идея мне нравится.

Ваша мать…

Да?

Она умерла еще совсем недавно?

Да.

Вы еще горюете, господин, если мне позволено поинтересоваться?

Горюю ли я… Ей исполнилось сто лет, я видел, как она постепенно впадает в слабоумие, я видел, как она все больше уходит в себя… Наверное, это скорее ломка, чем горе… В последние двадцать лет ее жизни я ездил к ней каждую неделю, по средам, сначала на поезде, а потом на автобусе…

Двадцать лет, господин!

Я тоже не ожидал, что получится так долго.

Ах, господин, если бы мы уже тогда были знакомы, я бы мог вас возить туда и обратно.

Двадцать лет назад тебя еще не было. Тебя и десять-то лет назад еще не было.

Это вы верно подметили.

Потом мы долго молчим, как будто Жерому нужно время, чтобы переварить информацию. Мы сменяем шоссе на двухполосную дорогу, ландшафт остается прежним, но движение здесь более плотное, появились перекрестки со светофорами.

Не хотите ли послушать музыку, господин? У меня есть большой выбор…

Нет, спасибо, в тишине спокойнее.

Но я не могу сказать, что совершенно спокоен, теперь, когда мы съехали с шоссе и транспорта стало больше. Я пугаюсь, когда мы заезжаем на площадь с круговым движением; с тех пор как мы вдруг впопыхах выехали с подземной парковки, это чувство слегка притупилось, но сейчас опять выплескивается наружу: осознание, что я сижу в автомобиле без руля, но при этом на водительском сиденье. Я осознаю, что никаким образом не могу воздействовать на ситуацию, и каким бы уверенным ни казалось наше движение в потоке транспорта, если подумать, это идеальное место действия для кошмара.

Я больше люблю шоссе, Жером.

Понимаю, господин, в свое время мы обязательно выедем на шоссе, но сейчас я пока выбираю нам самый удобный маршрут.

Я опять вернулся в Англию. Вот откуда мой недавний испуг. Там я тоже сидел на водительском сиденье, но руля передо мной не было, справа от меня сидела Эмми, и руль был перед ней; и хотя и руль, и водитель на самом деле были, все-таки это было странно, и прошло много времени, прежде чем я привык, еще и потому, что движение было левостороннее, так что казалось, что видишь отражение, и все повороты выглядели по-другому. Ощущение того, что видишь все в отражении, было настолько сильным, что меня каждый раз удивляло, что надписи на дорожных указателях спокойно можно прочитать.

У вас учащается пульс, господин. Не критично, но такое впечатление, что вы взволнованы, чувствуете беспокойство, простите за откровенность.

Это только воспоминания, Жером.

Быстрее подумайте о чем-нибудь более приятном, мой вам совет.

Вовсе не обязательно, говорю я. Не объяснять же ему концепт меланхолии?

Тогда, во время наших бесконечных поездок, мы колесили по похожему ландшафту, только там было больше деревень, городов и промзон, хотя в основном заводы пустовали, автомобили и двигатели делались в других частях света, быстрее и дешевле. Пустые кирпичные помещения с выбитыми стеклами. Эти долгие поездки в поисках места, где бы потрахаться, потому что в доме ее отца такие тонкие стены, или просто чтобы куда-нибудь ехать, но все-таки при этом и местечко найти – как будто мы подростки без собственного жилья, как будто мы уже тогда не соответствовали своему возрасту, потому что бывает ли вообще, что люди соответствуют своему возрасту; точно не когда вспоминаешь более ранние версии себя, когда вспоминаешь их, ничто ничему не соответствует.

Она не была ни первой моей любовью, ни последней, но, возможно, самой большой, как раз за счет этих поездок с этой широкой панорамой перед лобовым стеклом, этого холмистого ландшафта, всех этих центральных графств Англии сверху донизу и слева направо с тихой музыкой по радио. Это не сентиментальные воспоминания, это пронзительные воспоминания, но правда в том, что я до сих хотел бы там оказаться. Ее бледное тело подо мной, когда мы наконец находили себе местечко, все бледнее, по мере того как она с себя больше снимала или я с нее стягивал, ее тело словно начинало легонько светиться, сливочное, но не сладкое, ее большие мягкие груди, ее живот, ее треугольник, это ощущение на полностью откинутом сиденье, что мы добрались до пункта назначения, и это невысказанное разочарование, что время не остановилось, что всему, что было мокрым, предстояло высохнуть, а затем быть смытым проточной водой.

Должна быть возможность остаться везде, где ты побывал, во всяком случае, должна быть возможность оставить там версию себя, которую ты потом сможешь навестить. Я не шестидесятилетний мужчина, перебирающий свои воспоминания о любви сорокалетней давности, я все тот же парень, каким был сорок лет назад, просто я больше не могу туда попасть. Почему у нас нет реальности, где мы могли бы посещать свои воспоминания, хотя бы как животных в зоопарке, одновременно в клетке и на свободе, – зачем нам память, если нельзя вернуться?

Но вообще-то мне удалось вернуться, пятнадцать лет назад, мне тогда было лет сорок пять, все случилось как у всех: появился «Гугл», социальные сети, все вдруг нашли тех, с кем общались раньше, я – Эмми, Эмми – меня. Мы встретились, когда она была с подружками в Амстердаме (с несколькими из них я был знаком уже давно), через год я приехал к ней в Манчестер, она жила там в спальном районе девятнадцатого века с домами из красного кирпича, с сыновьями семнадцати и десяти лет, девочками-близнецами восьми лет и бойфрендом, который не был отцом ее детей. Она постарела, конечно, как и я, но другие стареют иначе, чем мы сами, сами мы как будто меньше подвластны времени, как будто у нас есть стабильное ядро, которое у остальных отсутствует или, во всяком случае, у них оно гораздо менее стабильное. Она была худее, чем раньше, с более тонкими губами, и голос ее тоже потерял детский жирок. В ее доме было полно народу. Я провел у нее два дня и спал в маленькой гостевой комнате на чердаке, на лестнице валялись учебники, неглаженое белье, футбольные бутсы, пляжные шлепки, сумки – вещи лежали и висели повсюду, не только на самой лестнице, а также на перилах и в коридоре; когда живешь один, все помещается в шкафы, но тут никто не жил один, для всего не хватало места, это, без сомнения, изменчивое расположение вещей было живым организмом, обладающим самостоятельным мышлением, было легко представить, что какие-то предметы терялись и потом снова всплывали наружу, что это естественный ход вещей, что пять обитателей этого дома и сам дом были одним существом и что это скорее было вопросом необходимости, чем привязанности и сентиментальности. Вот какими должны быть дома: заполненными до краев жизнью и вещами, но не специально, а как бы между прочим, чуть ли не мимоходом. Ванная была, такое впечатление, занята постоянно, так что влажность из нее никогда не испарялась и сухим там не было ничто и никогда; полотенца, зеркало, полупустые флаконы, выдавленные тюбики, пол, стульчак, занавеска для душа, большое количество зубных щеток, пребывающих на различных стадиях износа, – все было липко-влажное, сырые запахи шампуней и кремов смешивались с запахами гнили и плесени.

Днем бойфренд Эмми предложил покататься по окрестностям на велосипеде. Мне не очень хотелось, потому что пришлось бы ехать в левом ряду, и в самый ответственный момент я мог об этом забыть, к тому же на чужом велосипеде, но он настаивал, и в конце концов я поддался на его уговоры. Поездка вышла медленная, я внимательно следил за тем, куда он едет, постоянно напоминая себе о том, на какую полосу нужно будет выехать на ближайшем перекрестке. Все было чужое, странное – встречный транспорт, каждый поворот, каждый перекресток, – я ехал на велосипеде в странном зеркальном мире, где каждое движение было неестественным. К тому времени как мы вернулись, я чертовски устал. Восьмилетние близняшки хотели, чтобы я почитал им на ночь «Алису в Зазеркалье», у них был кэрролловский период, и поэтому они представлялись как Алиса и Алиса. Какой-то перебор с зеркалами для одного дня. Их ужасно веселил мой акцент, и временами то одна, то другая прятала голову под одеяло, чтобы вдоволь насмеяться.

На следующий день мы с Эмми и детьми пошли в гости к ее друзьям, там были и другие гости, некоторых я уже давно знал. Все были с партнерами и детьми, Эмми была окружена старыми и новыми друзьями, которые громко разговаривали и смеялись. Мы сели за стол в большом столовом флигеле, с видом на ухоженный сад, сверху через стеклянную крышу падал свет, я сидел напротив того сына Эмми, которому было семнадцать, приятного молодого человека, созерцающего все (включая меня) с молчаливой иронией. Я посмотрел на него и узнал его кожу. Это была не его кожа, это была кожа Эмми двадцать пять лет назад, которую я в течение нескольких месяцев видел вблизи, рассматривал, гладил, касался губами. Сейчас я увидел ее отличительные особенности: желтоватый отлив, нечеткие светло-коричневые веснушки, которые вообще-то заметны только вблизи; а над этой поволокой и веснушками был еще один слой, в этом-то и заключалась особенность этой кожи, в этой поверхности была глубина, взгляд проходил насквозь, казалось, что кожа покрыта тонким слоем воска, который придавал ей мягкий матовый блеск. Сын Эмми сидел на дневном свету, который падал на него как сверху, через стеклянную крышу, так и сбоку, через двери в сад. Может быть, на другом свету я и не узнал бы ее кожу. Я посмотрел на Эмми, она тоже сидела на свету, на ее коже уже не было слоя воска, потом опять на сына, вот она опять, эта кожа, и я понял, что эту кожу я никогда не рассматривал так внимательно, как сейчас, в этот момент, когда увидел ее у ее сына. Я смотрел в прошлое глазами себя в настоящем и видел то, что узнавал лишь по милости настоящего. То есть вернуться в воспоминания можно, можно даже более, чем просто вернуться, их можно пробудить к жизни десятилетия спустя, воспоминания могут вернуться к тебе, но для этого нужны дети. У меня одновременно было ощущение чего-то странного и естественного, словно я открыл что-то само собой разумеющееся, но при этом запретное, словно этого не должно было произойти в этот день, словно я не должен был приезжать в гости; словно я сжульничал. Вроде как я подглядывал за чем-то, чего не существовало.

Глава 3

День колесом катится к вечеру. Шоссе, проселочные дороги, опять шоссе; ровная местность, холмы, опять ровная местность. Проглядывает солнце, оно справа от нас, низкое, темно-желтое. Вдруг откуда ни возьмись опять появляется много транспорта, мы все на большой скорости едем в одну сторону. До этого несколько часов подряд шоссе было только наше, я отказываюсь понимать этот ритм. Как появляется и пропадает транспорт, как это вообще можно понять? Обилие транспорта может означать близость города, хотя указателей пока не видно, города с гостиницами и ресторанами. Время от времени мы проскакиваем под старыми бетонными виадуками, которые одиноко стоят посреди пейзажа, ни заездов, ни съездов у них нет, как будто это нерушимые останки из каких-то давних времен, чьи дороги уже раскрошились и заросли.

Вы о чем-то глубоко задумались, господин.

Это точно, говорю я.

Или вы сочиняли песню?

Нет.

Я находился в прошлом, теперь нужно вернуться в настоящее. Сейчас я еду куда-то с Ленноксом, хоть и без Леннокса.

Слушай, а ты не мог бы кое-что для меня найти? – спрашиваю я. Ты ведь можешь зайти в любую систему? Я ищу одного галериста. Очень успешного. Он ведет дела по всему миру.

А имя у вас есть, господин?

Нет, раньше его звали Де Мейстер, потом Бонзо, но как его зовут сейчас, не знаю. И как он выглядит, тоже. Но я его точно видел, я довольно долго обедал с ним за одним столом, если ты можешь показать какие-нибудь фотографии…

Непростое задание, господин, это вы меня так проверяете или хотите поиграть?

Нет, просто хочется узнать.

Ищу, господин. Это ваш давний друг?

Он однажды украл искусство, говорю я. И оставил меня с пустыми руками. Вслух последнюю фразу я не произношу.

На удивление мало находится, господин, судя по всему, галерейщики – народ пугливый, светиться не любят. Далеко не к каждому имени находится изображение.

Он показывает фотографии на экране, мужчины и женщины с прическами и в странных очках, никого из них я по обедам в монастыре не узнаю.

Это все? У тебя нет программы омоложения? Можешь сделать их на тридцать-сорок лет моложе? И без очков?

Конечно, могу, господин.

На экране появляются те же лица, без очков, на тридцать-сорок лет моложе. Я внимательно их рассматриваю, одного за другим. Никого не узнаю.

Его среди них нет, господин?

Нет.

Мне жаль, господин. Я старался.

Я знаю, Жером, говорю я. Я откидываюсь назад. Действительно, жаль. Хотелось бы узнать побольше. Звучит как эпиграф. Или надгробная надпись.

У тебя нет штопора? Я вдруг вспомнил о бутылке вина, которую купил в киоске.

Конечно есть, господин, тут я легко могу помочь, штопор лежит в правом бардачке.

Я открываю бутылку и делаю глоток. Я как бы и за рулем и не за рулем, значит, пить можно.

Уже почти вечер, говорю я, не пора ли задуматься о ночлеге? Посмотри, пожалуйста, нет ли здесь чего-нибудь поблизости?

Здесь поблизости нет ничего, чтобы нас устроило, господин.

Что ты имеешь в виду?

Предоставьте это мне, господин.

Сквозь поток машин мы проталкиваемся к съезду, быстро, угловатыми рывками, которые при этом не вызывают беспокойства, словно все углы сглажены. Потом полчаса едем в молчании по пустой двухполосной дороге, в чистом поле, виднеются холмы вдалеке, потом вблизи, сначала низкие, потом повыше – за последним холмом начинается ровная местность, и на горизонте я, к своему удивлению, вижу лес. Мы двигаемся в сторону леса и въезжаем в него. Высокие деревья с густой листвой смыкаются кронами над дорогой. Мы медленно вкатываемся в тень, вдруг все меняется, становится прохладнее, замкнутее, влажнее, плодороднее. Между взмывающих вверх стволов лежат пухлые кляксы мха, темно-зеленые, почти что черные, в местах, в которые упираются косые колонны солнечных лучей, мох загорается светло-зеленым.

Здесь совсем еще недавно проходила зона осадков, господин, через несколько месяцев все опять засохнет.

Мы съезжаем на боковую дорогу. Он съезжает на боковую дорогу. Я смотрю вверх, вокруг, на деревья, на кроны, окна опускаются, я слышу птиц, прохладно и темно, все цвета сглажены и полны тени. Он съезжает с боковой дороги в лес, прямо по мху. Мы останавливаемся. Ремни отпускают меня, дверца отъезжает в сторону.

Разрешите дать вам совет, господин, снимайте ботинки и выходите.

Я ставлю на пол бутылку вина и снимаю ботинки.

Носки тоже, господин.

Я снимаю носки и голыми ногами встаю на мох. Он легонько пружинит, кое-где потрескивает. Или это веточки? Вдали стучит дятел, вверх по стволу взмывает белка, прерывистыми движениями: останавливаясь каждый раз настолько внезапно, что кажется, как будто кто-то поставил пленку на паузу. Полоски света между деревьями напоминают тихую и чуть торжественную органную музыку. За этой музыкой лес становится гуще и темнее.

Я возвращаюсь к автомобилю и сажусь в него обратно.

Великолепно, говорю я. Голыми ногами по мху.

Вы нашли ручеек, господин?

Нет.

Неподалеку отсюда должен быть ручеек. Но идти к нему прямо сейчас не обязательно. Можем здесь переночевать, господин. Еды и питья достаточно.

Переночевать? Здесь? А как? Где?

Посмотрите сюда, господин.

Спинка моего кресла опускается, сиденье удлиняется вперед, все движения плавные и точные, я лежу на кровати, на удобном матрасе, под головой изнутри надувается мягкая подушка, вроде являясь частью кровати, но по ощущениям другая: как мягкая и пружинистая подушка.

Удобно, господин?

Да, очень, прямо удивительно.

Приятно слышать, господин. Белье и одеяло лежат под задним сиденьем. Сегодня ночью, как мне кажется, достаточно будет простыни, чтобы укрыться, ну или тонкого покрывала.

Под плечами начинает что-то вращаться, вибрировать – это неплохо, даже настолько, что по спине пробегают мурашки.

Кресло вашей матери тоже так умеет, господин?

Э, нет, не умеет. Но я тут же вспоминаю те новые кресла в общей гостиной, как из «Стартрека», они так, наверное, умели. И становится понятно, чему так радовались проживающие.

Я могу добавить звук, господин. БЗЗЗЗЗЗТ. БЗЗЗЗЗТ.

Не нужно, Жером.

Так приятно, что вы называете меня по имени, господин. Перевернитесь-ка.

А зачем?

Лягте на живот.

А что?

Просто сделайте, как я говорю, господин.

Я ложусь на живот, с неохотой, как человек, который с циничной и всезнающей улыбкой соглашается на вечеринке участвовать в розыгрыше, предполагая, что его поставят в дурацкое положение, и желая опередить общий смех. Но вести себя так, когда рядом никого нет, просто глупо – рядом никого, кроме взятого напрокат автомобиля. Того, что произойдет, предугадать я не мог: из сиденья поднимаются две конечности, которые начинают мять мои плечи. Эти руки являются частью сиденья, или кровати, которое было сиденьем, это все единое целое, как будто в кровати прячется человек, а кожа обивки такая тонкая, что он может шевелить каждым пальцем по отдельности, – кажется, будто меня массирует кто-то в тончайших перчатках. Причем этот кто-то прекрасно справляется, и, освоившись с ситуацией, я чувствую, как напряжение отступает.

Другие руки начинают массировать мне ноги, палец за пальцем. Восхитительно.

Надо же, что ваши умеют, говорю я. А я и не знал.

Я прототип, господин. Продолжить? Обычно это очень успокаивает.

Да, пожалуйста.

Он еще немного продолжает.

Позже я сижу в проеме двери, свесив ноги на мох, и ем лазанью, которую разогрел в микроволновке, оказавшейся в том квадратном ящичке рядом с сиденьем. Еще у меня есть кусок хлеба и бутылка вина. Мне редко доводилось чувствовать себя настолько расслабленным. Мне хочется позвонить людям из прошлого: вот, смотрите, я прекрасно умею расслабляться, видели бы вы меня сейчас. Я запиваю последний кусок лазаньи вином. А заряда у тебя еще достаточно? – спрашиваю я.

Да, не беспокойтесь. Хотя мне очень приятно, что вы спрашиваете. Я тут еще подумал о «Кресле моей матери», но с точки зрения рифмы это будет непростая песня, господин. Кратере, катере, фарватере, перематери. На катере в фарватере к чертовой перематери. Вряд ли это подходит к той тональности, которую вы ищете.

Да уж.

И все же вы улыбнулись.

Я подумал о мюзикле. «Хороший Сын». Там можно было бы…

Вы написали мюзикл! Сейчас поищу.

Да нет, стой, ничего ты не найдешь. Он существует только в моем воображении.

Такие произведения – самые лучшие, господин. Готов поспорить, вы уже много сочинили. Скажите еще какое-нибудь название.

Не все так быстро, говорю я, но тут же придумываю: «Мама, я боюсь попасть в ад».

О, прекрасно! Мама, я боюсь попасть в ад, / В чем же, в чем же я виноват?

Он поет, придумал мелодию и поет, и, когда запевает еще раз, я к нему присоединяюсь:

Мама, я боюсь попасть в ад,

В чем же, в чем же я виноват?

Потом мы придумываем продолжение, поем, импровизируем, возвращаемся к тому, что уже придумали, поем все громче, наши голоса разносятся по лесу. Только что устроившиеся на ночь птицы с тревожными криками взлетают со своих мест, а мы все поем про ад и что там происходит. Например, что там кости трещат. (О ужасный расклад, о ужасный расклад.) Не слышишь ты, что ли, как души кричат? / Пусти меня, мама, снаружи тут ад. (И пусть иногда мы поем невпопад.) На коленях в часовне часами стоят, / Но от камня идет равнодушия хлад. А также из песни мать узнает, что в аду изнемогают и стар и млад и падает сверху огня водопад. (О ужасный расклад, о ужасный расклад.) Вот так вот прескверно дела обстоят, / А может, пожарные боль облегчат? Про часовню только не годится, говорю я, когда мы, наконец, успокаиваемся, какой-то католицизм получается. У меня еще не восстановилось дыхание, пел я со всей дури. Чувствую себя восхитительно.

Только зануда обратит на это внимание, господин. Позвольте дать вам еще один совет. Разденьтесь полностью и пробегитесь по лесу. Сейчас достаточно тепло, вы не замерзнете.

Ну, говорю я, не знаю, не знаю. Но все-таки, испытывая неловкость, раздеваюсь и, когда делаю первые шаги по мху, чувствую удивительное освобождение. Я ступаю по пружинистому мху, рысцой пробегаюсь вокруг автомобиля, бегу меж стволов деревьев, ничем не защищенный и свободный в этих сумерках, делаю кувырок, пусть неуклюжий, но все же останавливаюсь отдышаться, прислонившись спиной к дереву (опять белка взлетает вверх по стволу), разворачиваюсь и писаю под стволом. Слышу плеск воды, иду туда и нахожу ручеек, он журчит во мху по каменистому дну, я ложусь на живот и пью прохладную воду. Подняв голову, вижу на другом берегу косулю. Ручеек такой маленький, что я почти могу до нее дотянуться. Она смотрит на меня, потом наклоняется к воде и пьет. Я пью вместе с косулей. Напившись, встаю. Косуля уходит обратно в чащу. Я осматриваюсь по сторонам, чтобы найти автомобиль, и вижу его почти сразу же, – он включил фары, чтобы я быстрее его увидел, – и я иду к нему. Под босыми ногами пружинистый мох, все никак не могу угомониться, как же это приятно, лес просто обалденный, он шелестит и поскрипывает вокруг, но ничто не вселяет в меня страх; теперь бы еще среди деревьев был домик, где в окнах горит свет, он идет от лампы и от греющей свечки под чайником, а в домике люди, которые спросят, как ты живешь и что сегодня делал, но все это лишнее – мы сами домик.

Вернувшись к автомобилю, я пью купленную воду, а потом беру бутылку с вином. Еще у меня есть кусок хлеба. Я сижу на лесной подстилке, ем и пью.

Как бы вы отнеслись к классической музыке, господин?

Хорошо, почему бы и нет.

Я слышу музыку, насколько понимаю, симфонию. Я слышал ее и раньше, но не могу определить, что это за произведение и кто композитор. Хотел бы я уметь разбираться в таких вещах, но не сложилось. А с другой стороны, какой в этом смысл: быть продвинутым в плане культуры, читать уважаемых авторов, уметь определять, чье произведение. Я голый сижу в лесу. Сейчас это важнее всего. Что ты включил? – спрашиваю я.

Пятый концерт Моцарта для скрипки с оркестром. Вам нравится?

Отлично, отвечаю я. Пока я слушаю музыку, в лесу постепенно становится темно, цвета затухают до темно-серого и черного. Я отпиваю еще вина. Потом мы ложимся спать.

Глава 4

Наверное, такого сна следовало ожидать, но все-таки он меня совершенно ошарашил: приснилось мне, что я рожаю Бонзо. Жуткое дело, потому что Бонзо взрослый и должен выйти из меня полностью. Я просыпаюсь в холодном поту, задыхаясь, с ощущением, что у меня до сих пор между ног зияющая дыра, со свисающими ошметками кожи и запахом крови и пороха, как будто моя матка выстрелила гигантским пушечным ядром. Голова Бонзо и была таким круглым ядром, она должна была выйти первой. Каждый раз, когда я приподнимался на локтях, чтобы посмотреть, что там у меня между ног происходит, я видел, что эта голова торчит наружу и продвинулась еще чуть-чуть дальше, вся в прилипших волосах и крови, и чего там только нет, напряжение было невыносимым, я строил дикие гримасы и до крови загонял ногти в ладони, пока голова Бонзо не вылетела наружу; а затем и остальное туловище выскользнуло наружу через мою порванную на куски вагину, а за ним всякие макеты его интерьера, с острыми углами, добившими мое израненное тело. Голова Бонзо была несоразмерно велика по сравнению с туловищем, он был не взрослый, а большой ребенок, играл с недовольным лицом с макетами, заляпанными кровью и другими выделениями, как и сам Бонзо, одетый в шорты и полосатую рубашку-поло. Боли я во сне не чувствовал, только невыносимое напряжение и ошеломляющую пустоту после родов, и сейчас, проснувшись, я чувствую ее до сих пор. Кровавая дыра у меня между ног, я трогаю себя рукой, дыры нет, но я ее все равно чувствую.

Доброе утро, господин, как спалось?

Я лежу голый в машине под тонким покрывалом. Внутри горит мягкий свет, на улице темно, хоть глаз выколи.

Плохо, отвечаю я. Кошмар приснился. Я сажусь и провожу рукой по лбу. Дверца раздвигается.

Немного свежего воздуха, господин.

Спасибо.

Я выхожу наружу, ступаю на мох, холодно так и не стало. Сейчас заметно, что в лесу вовсе не так темно. Между стволов колышется что-то туманное и бледное, очень далеко, за лесом, неясно и низко пробиваются красные отблески. Я смотрю под ноги и уже готовлюсь увидеть на земле играющего с макетами перемазанного кровью Бонзо. Там только темный мох. Я делаю пару шагов, так и не избавившись от ощущения дыры между ног, накрываю рукой пах, все на месте. Издалека доносится какой-то вой, он накатывает на меня через лес – нечеловеческий, глубокий, первобытный. Я поворачиваюсь к автомобилю.

Это что, волк?

Идите внутрь, господин.

Я захожу в салон и ложусь.

Волк сожрал косулю, говорю я.

Если так, то такова природа, господин.

У меня под плечами начинает вибрировать. В ногах обивка вздымается и трансформируется в мягкие пальцы, которые начинают массировать мне ступни.

Приятно.

Очень хорошо, господин. Расслабьтесь. Перевернитесь, пожалуйста.

Я переворачиваюсь на живот.

Руки передвигаются выше, пальцы массируют мои плечи и вдавливают меня вниз, другие пальцы поглаживают мои ноги, но и это еще не все: под грудью в двух местах всплывает на поверхность вибрация и прижимается к моим соскам.

Только не пугайтесь, господин.

Меня передергивает, это необычным образом возбуждает – нет, это возбуждает вполне обычным образом, вот что странно. Все прикосновения теплые, по ощущениям, кожа прикасается к коже, я на самом деле возбуждаюсь и отвердеваю и без труда вхожу внутрь – внутрь чего? Образовалось отверстие, которое принимает меня в себя и обвивает осторожно, но плотно, как рукопожатие, нет, не как рукопожатие, как влагалище, кто же так сжимал мышцы влагалища во время секса, а, Эмми. Несмотря на удивление, я остаюсь твердым, меня гладят в разных местах, между ног больше не осталось дыры, это я воткнулся в дыру, я начинаю медленно двигаться вперед-назад.

Не беспокойтесь, во мне есть система самоочищения.

Голос звучит сейчас гораздо ближе, почти у меня в голове. Я двигаюсь вперед-назад, меня схватили за ягодицы и подталкивают вниз. Я трахаю руку, трахаю влагалище, что-то, что одновременно укутывает, сдавливает, выталкивает и втягивает. Что-то аккуратно придерживает мои яйца.

Вот так, господин, вот так.

Мои ягодицы захватывает сильнее, что-то заходит внутрь меня.

Ого.

Ого, господин?

Нет-нет, я просто испугался.

Мне прекратить? Это всего лишь мизинец.

Ладно.

Можно сделать потолще, как указательный палец или большой… Не останавливайтесь, господин.

Нет, не надо, пусть будет мизинец.

Я чувствую, как мизинец становится толще.

А теперь указательный, так хорошо?

Да, говорю я, хорошо.

Так и вправду хорошо, очень хорошо. Я раздет и возбужден, меня везде гладят и стимулируют, я двигаюсь. Я остаюсь твердым, уже много лет я так не… Что это говорит обо мне… и тут я слышу музыку.

Что это?

Фил Коллинз, господин, In the Air Tonight[29]. Я подумал…

Нет! Нет!

Музыка юности… Обычно у людей прекрасные воспоминания, господин… Если это не подходит… Просто скажите «стоп»… Могу поискать что-нибудь другое…

Звучат фрагменты Absolute beginners, Nightswimming и Bigmouth Strikes Again, перемежаемые треском и шуршанием, как будто на самом деле кто-то настраивает волну. Mag het licht uit. Beds are Burning. Pump Up the Volume[30].

Ничто из этого вам не нравится, господин? Тогда, может, классику? Моцарта? Адажиетто из пятой симфонии Малера? Болеро?

Нет! Нет! – кричу я.

Я поймал подходящий ритм, вперед-назад, вход-выход, но музыка отвлекает. Прекрати!

Я хотел как лучше, господин!

К черту эту музыку!

Хорошо, господин, мы уберем эту музыку, простите за суету, мы продолжаем, продолжаем, все идет отлично, правда же, я вижу.

Я плотно сжимаю губы. Палец, проникающий в меня, становится толще и движется быстрее, и еще быстрее, вместе с моим темпом, может, это сам палец задает темп. Все идет в верном направлении, таком верном, очень правильном направлении, ничего не может сдержать это движение, мы почти дошли, только егерь с фонарем мог бы все испортить, ну и откуда ему взяться, этому егерю, его волки съели, вот и славно, мы приближаемся, мы уже совсем…

Теща, господин. Освенцим. Раздавленная птица. Выблеванный гороховый суп.

Что? Что?!

Техника сдерживания. Притормозить, а потом пойти дальше. Исследования показывают, что…

Нет! Нет!

Простите меня, господин. Мы продолжаем, продолжаем. Давайте, давайте, теперь я сделаю большой палец, вы справитесь, чувствуете? Давайте, вот так, у вас все получится, господин, вы когда-нибудь чувствовали в себе такой толстый большой палец, мы можем начинать обратный отсчет, господин, обратный отсчет, уже почти все, вспомогательные службы покинули стартовую площадку, двигатели ревут, господин, сейчас оторвемся от земли, сейчас взлетим, да, да, продолжайте, господин, я многое способен перенести, что мне удары судьбы, материал выдержит, не сдерживайтесь, господин, не сдерживайтесь, мы ведь почти у цели, да, мы почти у цели, вот мы и пришли, да, да. Да. Да. Да!

Я лежу неподвижно. Все, что подо мной, все, что меня держит, медленно расслабляется и отодвигается.

Необычное приключение, господин.

Я медленно сажусь.

И не говори.

Сходите ненадолго на улицу, господин.

Да, хорошая мысль.

Я голышом выхожу из машины, здесь стало теплее, я оборачиваюсь назад и вижу, как между стволов всходит солнце, темно-желтый свет, на него почти больно смотреть, такой он уже яркий, роса жемчугом лежит на мху, мне срочно нужно испражниться, я присаживаюсь на корточки рядом с деревом и какаю – из автомобиля в меня летит рулон туалетной бумаги.

Пожалуйста, господин.

Спасибо.

Закончив, я возвращаюсь в салон и ставлю рулон бумаги на пол у себя между ног. Кровать уже превратилась обратно в сиденье, но теперь, когда я знаю его возможности, это уже не то же сиденье, что раньше.

Только я успел усесться, как мы разворачиваемся по кочкам и выезжаем обратно на неасфальтированную дорогу, на скорости, от которой мне становится неспокойно.

Подожди, мне еще надо одеться.

Одеться можно и на ходу, господин, вам срочно нужно позавтракать, вы ведь страшно проголодались?

Глава 5

Как бы мне хотелось сейчас принять полноценный душ, но в ресторане есть только туалетная комната с раковиной. Из крана течет тоненькая струйка, да и та через тридцать секунд заканчивается, и нужно ждать пять минут, прежде чем вода пойдет снова, об этом честно предупреждает табличка, так что той водой, которую мне выдают, я лишь умываю руки и лицо. Вытереться я не решаюсь, потому что выглядит все уж больно замызганным, – не только полотенце, но и плитка на стенах и пол, – хочется побыстрее отсюда уйти. Когда я выхожу обратно в зал, мой завтрак уже стоит на столе, я киваю мужчине за стойкой, сажусь и ем. Я оттрахал автомобиль, да еще и на удивление резво. Для моего-то возраста. Жером на улице, он подсоединился к зарядной колонке и пытается мне дозвониться, но я сижу к нему спиной и игнорирую его вызовы, по дороге сюда он вел себя как сумасшедший. Стоило нам выехать из леса и свернуть на узкую дорогу в деревню, как всех встречных, будь то пешком, на велосипеде или в машине, он стал громко приветствовать, особенно если это были девушки или женщины. Хотя нет, только если это были девушки или женщины.

Тебе следовало бы задуматься над своим поведением, говорю я, забираясь в салон после завтрака.

В каком смысле, господин?

Вести себя потише.

Буду знать, господин, я постараюсь.

И он старается. Во всяком случае, пока нам никто не попадается. Мы едем в спокойном темпе по совершенно прямой дороге. По бокам ровные поля, пустые, сухие, то тут, то там старые фермы с дырами вместо окон. На горизонте виден зазубренный горный хребет, очень далеко, сиреневый, размытый, еще еле различимый.

Красотка!

Женщина на велосипеде начинает петлять; обернувшись, я вижу, как с подставки, закрепленной на руле, слетает корзинка, на дорогу и обочину падают и разбиваются яйца. Не знаю, какую ценность представляют яйца в этих краях.

Зачем ты это сделал?

Не знаю, господин. Спереди она выглядела значительно старше, чем я предполагал на основании вида сзади. Вы заметили, какая у нее аппетитная задница? Есть за что подержаться. Всем известно, что езда на велосипеде хорошо отражается на том, как выглядит задница.

У нее все яйца разбились.

Вы имеете в виду в переносном смысле? Она уже настолько стара?

Нет, у нее была корзинка на велосипеде, и она упала, по-хорошему, нам надо вернуться и возместить убыток.

Нет, господин, со всем почтением: не стоит, иначе мы отстанем от графика.

У нас есть график?

Естественно, я вам уже сообщал. У меня задание довести вас до места к определенному времени.

И его нельзя изменить. А эта, э-э, наша интермедия в лесу тоже происходила по графику?

Остановки на ночлег были приняты в расчет, господин. Возможно, без того уровня интимности, которого мы сегодня достигли, но график от этого не пострадал.

Мы въезжаем в небольшой городок с булыжными мостовыми и серыми домами, вплотную прижавшимися друг к другу.

Какие отпадные телки вон там слева у магазина, господин. Зацените.

Вижу. Проезжай мимо.

Но он сбрасывает скорость, а на площади разворачивается и возвращается назад, проезжает мимо магазина опять, теперь уже медленным ходом. Он свистит и выполняет пируэт. Эй, красотки! Перепихончик?

Я пытаюсь закрыть от женщин лицо и говорю ему, чтобы он прекращал. Он оставляет террасу позади себя, но начинает кружиться в каком-то странном танце, трясясь по ухабистым булыжникам; завидев женщин, он сигналит и на разных языках просит показать сиськи. Несмотря на ремни, меня бросает из стороны в сторону. Первое время я еще пытаюсь жестами просить прощения у встревоженных, ошарашенных и оскорбленных прохожих (я вижу, как эмоции отражаются на их лицах в этой последовательности), а потом просто стараюсь нейтрально смотреть перед собой, не встречаясь ни с кем глазами, как будто не имею к этому никакого отношения.

Как вам, господин? Понравилась какая-нибудь?

Я же уже сказал, кричу я в ответ, мне этого не надо!

Ничего не могу с собой поделать, господин. Ого, смотрите-ка, какая красотка, да-да, ты, покататься не хочешь?

Если он сейчас остановится и откроет дверь, я буду беспомощен. Эта, может, и отвернется, а вот остальные подойдут поближе. Чтобы вытащить меня и побить. Со всех соседних улиц набегут женщины, чтобы внести свою лепту в расправу.

Не понимаю вашей безучастности, господин. Судя по видео, которые вы за последние месяцы просматривали на своем планшете, вкусы у вас разнообразные – от школьницы, частично прикрытой формой, до полноватой женщины в возрасте, и уж в этой-то категории мы за последние несколько минут встретили немало особей.

Прекрати, тихо произношу я. Все-таки он слышит меня, даже когда я не повышаю голос. Прекрати, мы вроде как торопились, нет? И кто тебе разрешил залезать в мой планшет?

Господин Леннокс. Я тогда думал, что господин Леннокс – это вы. Не беспокойтесь, у меня эти данные в безопасности – о, смотрите, господин, целая стайка из категории «школьницы».

Не надо, говорю я.

По тротуару в школу идут дети, рюкзаки ползут сзади, опять почти одни девочки, нет, на самом деле одни девочки, как будто их перевезли сюда из вчера и позавчера, только форма другая, хотя в этом я тоже не уверен.

Не надо.

Эй, девочки, миленькие, не хотите ли покататься?

Я отворачиваюсь, слышу несколько удивленных возгласов.

Они слишком маленькие, Жером.

А вы уверены, господин, мне они кажутся ничуть не старше, чем на видео. А в чем проблема-то, они уже достигли половой зрелости, они готовы.

Они слишком маленькие. Лучше уж мимо университета проехать. Нет, нет, я этого не говорил. Просто проезжай мимо. Забудь, они слишком маленькие, я слишком старый.

Меня всегда учили, что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

Это так, но только для него самого, а внешний мир видит это иначе. Пока моя мать еще могла разговаривать, она всегда называла остальных проживающих из дома престарелых все эти старики – а они, в свою очередь, наверняка говорили то же самое своим детям. За полгода до смерти мой отец был на приеме у кардиолога. У вас изношенное сердце, констатировал врач, это от старости, тут мы практически бессильны. Но я вовсе не чувствую себя старым, сказал отец.

Очень трогательная история, господин. На сколько лет вы себя чувствуете, если позволите поинтересоваться?

От девочек я его отвлек.

Сложно сказать, отвечаю я. В какой-то момент ты перестаешь чувствовать, что стареешь. И уж точно, но этого я не произношу, если удается так быстро кончить, как сегодня утром.

Когда это начинается, господин? Я имею в виду, что перестаешь чувствовать, что стареешь? Вы же понимаете, для меня это незнакомые концепции.

Когда тебе уже за сорок, я думаю. Вдруг приходит осознание, что ты до сих пор относишься к себе как к тридцатилетнему, и этот возраст как бы так у тебя и остается. Ты становишься спокойнее, ты знаешь больше, у тебя богаче жизненный опыт, все это продолжает накапливаться, но пока дело не доходит до великого угасания, ты как бы не стареешь.

Однако если есть дети, то все должно быть по-другому, господин. Во всяком случае, мне так кажется. Потому что ты видишь, как дети растут. И если они становятся старше, то и ты сам тоже.

Да ну на фиг, это Леннокс его так запрограммировал?

Давай не будем, говорю я.

Тут Жером сразу же дает задний ход, обратно к школьницам, я оглядываюсь, они стоят под деревом и рассматривают что-то на экранах друг друга, рюкзаки лежат вокруг выдохшимся хороводом. Нет, подожди, говорю я, это еще не все.

Я слушаю, господин.

Теперь мы опять едем вперед, на более спокойные улицы, с большими деревьями. Вокруг никого.

Вечные тридцать с небольшим. Я правильно понимаю? Ну и что в этом плохого?

Понимаешь, получается, что ты сам себя обманываешь. Если тебе всегда тридцать пять, то, видя женщину девятнадцати-двадцати лет, ты думаешь: ну какая у нас разница, десять лет, пятнадцать, это еще вполне допустимо, ничего такого тут нет. Но на самом-то деле тебе шестьдесят. Но ты не чувствуешь себя на шестьдесят, так чувствовать себя невозможно. И это даже не отрицание.

Здесь, кстати, нет университета, господин. Я проверил. Так что женщин только что названной вами возрастной категории здесь будет немного…

Да брось ты этот университет.

Или мы можем еще раз проехаться по кругу, господин, посмотрим, может, те школьницы…

Нет!

Я просто пытаюсь думать как вы, господин. Простите меня, я сегодня сам не свой, не знаю, что на меня наехало.

А я догадываюсь. Я лишил автомобиль девственности. Судя по всему, этот опыт довольно сильно на него повлиял и высвободил кучу странных программ. Воспоминание о возбуждении уже поблекло, и осталось только воспоминание о самом действе. Шестидесятилетний мужик трахает разложенное автомобильное сиденье. Невозможно представить, что я смог кончить. А сам он тоже почувствовал наслаждение? Лучше не спрашивать.

По улицам с пустыми домами мы выезжаем из города без университета, как будто жизнь здесь, на границе застройки, вымерла. Я до сих пор хочу в душ. Дороги пустые и прямые. Горы стали ближе.

Глава 6

Мы все едем и едем. Иногда навстречу попадается фура, с водителем за рулем. Земля вокруг сухая, в воздухе летает песок, вниз сбегают заброшенные виноградники, тут и там стоят деревья с искореженными ветвями, дающие самую чуточку тени. Становится жарче. Перекусываем в деревушке, где почти никого не видно. Днем небо тускнеет. Возвращаемся обратно на шоссе. В основном транспорт встречный, мало кто едет в ту же сторону, что и мы. По бокам от шоссе вырастают бетонные многоэтажки, на окнах сушится выбеленное солнцем белье, которое рвет на куски ветер. Самого города мы не видим, шоссе уходит в сторону, опять оказываясь среди пустых полей с горами на горизонте, они теперь уже выше.

Ваш отец, господин, – до скольки лет он дожил?

До восьмидесяти.

И все равно не чувствовал себя старым.

Да. Через полгода после того разговора с врачом он умер.

А теперь и мать умерла. А ей сколько было?

Сто.

А вы бы какой возраст предпочли?

Скажешь тоже. Нельзя же просто выбрать себе число. Отец за последний год потихоньку сдавал и в конце концов уснул мирным сном. Мать лет пятнадцать страдала деменцией. Это были самые счастливые годы ее жизни. Пусть даже последние годы она просто сидела в кресле со слегка дебильным видом и улыбалась.

Дебильным?

Ну да, с таким глуповатым лицом. Может, слово не совсем точное.

А, в этом смысле дебильным. Мне знакомо это слово, но у меня картинка не складывалась. Самые счастливые годы ее жизни? Честно?

За нее все делали, за нее все решали. Она всю жизнь об этом мечтала.

Но она долго жила в одиночестве. Если для простоты сделать допущение, что они были примерно одного возраста, то ваша мать пережила отца на двадцать лет. Если мои сведения о человеческих взаимоотношениях точны, то в этом видится нечто трагическое.

Они были женаты более пятидесяти лет.

Вот и я об этом, господин.

Через неделю после похорон отца мать поделилась со мной: не думаю, что на том свете мы друг друга узнаем, тебе так не кажется?

А почему она так сказала, господин.

Наверное, подумала: иначе придется мне с ним еще всю вечность возиться.

Позволено ли мне будет в таком случае предположить, что их брак не был счастливым, господин?

За пятьдесят лет она слегка от него устала.

У людей это нормально?

Случается.

Вы иронизируете, господин?

Когда мой отец резко сдал, мать иногда смотрела на него со смесью интереса и отвращения, как будто рядом с ней сидит какое-то неведомое животное. И обращалась ко мне: что он такое говорит, что ему надо? Ну вот, женаты больше пятидесяти лет, думал я, а кажется, будто его только вчера привели к ней в комнату, а если сегодня заберут, то она и слезинки не прольет. Когда в общей гостиной мы листали альбомы с фотографиями, она всех узнавала, но когда я показывал на отца, она смутно улыбалась, словно прощая мне мой промах, и терпеливо ждала следующей фотографии.

Даже не знаю, что сказать, господин.

Я тоже. До самой смерти отца у них была привычка перед сном брать друг друга за руку и слегка пожимать.

Кажется, это противоречит тому настроению, которое вызвало ваше предыдущее воспоминание, господин. Это скорее трогательно, нежели горько. Как же тогда научиться понимать людей? Я вижу, как они ходят и ездят, они все похожи друг на друга, но если копнуть, оказывается, что они все такие разные. Не только по отношению друг к другу, но и по отношению к самим себе. Как же сформировать о них представление, может, их сначала надо узнать, каждого по отдельности? Но это же невозможно?

Да, это действительно невозможно.

Так что я даже не знаю. Получается, ваш отец двадцать лет ждал вашу мать на том свете, а она тем временем надеялась, что они друг друга не узнают.

Если отец смог найти себе библиотеку, где можно читать книги о Второй мировой войне, и кто-нибудь регулярно приносит ему чашку кофе, то мне кажется, ему нечего больше желать.

А чем на том свете занимается ваша мать?

Она вернулась в свои шестнадцать лет и катается на коньках с друзьями и подругами на Флите[31].

Звучит прямо как идиллия, господин. Мы ведь о том свете рассуждаем, который разделен на ад и рай?

Да, говоря об аде, я немного сгущаю краски, мать его страшно боялась. И я в детстве тоже.

Мы с вами о нем целую песню сочинили, господин.

Точно. Однажды мать вернулась домой, она ходила к подруге из церкви пить кофе, и эта подруга только что прочитала книгу об околосмертных переживаниях. Мать пересказывала, что один человек оказался в какой-то местности, где вдалеке находился рай, но перед ним было большое озеро огня, и некоторые из тех, кто только что умер, чувствовали себя настолько виноватыми и недостойными, что сами бросались в это озеро. Мы с сестрой были уже подростками, и хоть в Бога еще верили, но в рай и ад уже нет, так что мы только посмеялись.

А отец?

Он тоже не особо впечатлился. Он вообще был человек не очень эмоциональный, подумал, наверное: сам бы я все-таки сходил сначала к вратам рая, может, и пустили бы, а броситься в огонь всегда успеется.

Мне это тоже представляется разумной тактикой в данном случае.

Мать в те годы была со своим страхом ада один на один. У нее был очень тяжелый климакс, несколько лет она пролежала в постели, думая, что у нее что-то с сердцем, боялась умереть, иногда она вылезала из кровати, чтобы приготовить ужин, а иногда нет. Вечером она, бывало, приходила посидеть у меня на кровати, мне было лет двенадцать-тринадцать, в кулаке у нее был зажат мятый мокрый платок. Мама еще долго-долго хочет быть с вами, говорила она тогда, но я знал, что она не наше общество опасается утратить, а просто боится умереть. Оставаться с нами – это была цена, которую она более чем готова была платить. Позднее я понял, что ее в то время мучила сильнейшая депрессия. Она обратилась к гомеопату, но те горошки, что он ей прописывал, не помогали. Иногда я приходил посидеть у ее кровати, чтобы составить ей компанию, и давал ей размятый банан и свежевыжатый апельсиновый сок, это она хотя бы ела.

А сейчас ей шестнадцать, и она катается с подругами и друзьями по Флиту на коньках. Вам больше нравится верить в потустороннюю жизнь без ада.

Я вообще не верю в потустороннюю жизнь. Но картинка красивая, и мне бы хотелось, чтобы у нее было так. Она часто об этом рассказывала: длинная вереница детей едет по льду, и она самая первая, а парень, который едет вторым, положив ей руки на бедра, вдруг очень громко кричит: налево! – и она тогда поворачивает налево, и за ней вся вереница.

И этот парень потом станет вашим отцом.

Нет, они тогда еще не были знакомы.

А, вот почему у нее такой рай, господин, теперь понятно. И так они до сих пор там и катаются, все вместе.

Мне нравится думать, что это так. Вода застыла крепким льдом, щеки красные, глаза блестят, варежки, шапки, облачка пара изо рта, все свежо, все холодное, как лед, как можно дальше от огня.

Глава 7

Наверное, я немного поспал. Точно поспал. Мы все еще едем по шоссе, но ландшафт изменился. Он стал более пыльным, каменистым, каким-то желтым, рельефа прибавилось, вдали там и сям деревушки, состоящие из сбившихся в кучу домиков вокруг холма с колокольней посередине. Хоть почти ничего и не разглядеть, все равно сразу понятно, что все эти дома и колокольни тоже старые и разваливающиеся.

Добро пожаловать обратно, господин.

Спасибо.

БЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗТ. Части кресла немного перемещаются по отношению друг к другу.

Все-таки мне кое-что не дает покоя, господин.

И что же это?

Как может быть, что образ вашей молодой будущей матери на коньках вас успокаивает, если, уж позвольте, сами вы в загробную жизнь не верите?

В этом сила историй, сила воображения, хочу я сказать, но не говорю, иначе получается похоже на то, что я пропагандирую чтение книг, ценность литературы, а мне всегда хотелось держаться от этого в стороне. Но это был бы достойный ответ.

Это дешевое утешение, говорю я.

Этот ответ еще достойнее.

Дешевое, господин?

Быстрорастворимое утешение, чтобы быстренько доставить самому себе приятное, теплое сентиментальное чувство. Загробная жизнь прекрасно для этого подходит, особенно если оттуда убрать Страшный суд и, соответственно, ад. Получается такой загробный мир-дженерик, за тоннелем света. Сочные луга. Воссоединение с любимыми.

И по сколько им лет?

Н-да, хороший вопрос. Когда умирал отец, я подумал: там не настолько жестоки, чтобы заставлять души влачить вечную жизнь в таком ущербном состоянии, никто ведь не представляет себя на том свете в виде дряхлого, отжившего свое деда или бабки. Невысказанная, но витающая в воздухе идея заключается в том, что на том свете мы окажемся в самом расцвете сил, например, всегда тридцать пять или пятьдесят для тех, кому важнее жизненный опыт, чем физическая форма, но как бы то ни было, в самом расцвете сил, такими, какие мы есть на самом деле: счастливыми, хорошо одетыми людьми на иллюстрациях брошюр свидетелей Иеговы, которые нам раньше раздавали в автобусе. Мы будем гулять по похожим на парки окрестностям, время от времени умиляясь резвящемуся на траве безвременно ушедшему ребенку. Но детей там будет невпроворот; все младенцы и дети младшего возраста, преставившиеся в течение многих веков, а умирало детей раньше ого сколько, все носятся там, так что стоит невыносимый гвалт, к горшку они тоже еще не приучены. И если этим детишкам нельзя отойти в вечность в виде тридцатипятилетних или пятидесятилетних людей, то с какой стати это будет позволено нам? Кто определяет тот момент, когда мы были в самом расцвете сил? Вряд ли же там будет анкета с вопросом о том, в каком возрасте мы бы хотели быть увековеченными в буквальном смысле. Среди всех этих срущих и ссущих детей будет на шатких ногах разгуливать нескончаемая вереница дряхлых стариков и старушек, в ужасе спрашивающих друг у друга и у самих себя, где они и кто они; собравшись в большие стаи, они будут с жалобными возгласами ходить по кругу, все эти фильмы про зомби, вдруг ставшие популярными пару десятков лет назад, в принципе сняты о потустороннем мире. Как раз таки группа людей от тридцати пяти до пятидесяти лет будет наименее представлена среди всех этих орущих детей и страдающих недержанием стариков, они будут отчаянно пытаться навести хоть какой-то порядок в этом хаосе, больше всего им хотелось бы вернуться назад, даже тем, кто сам бросился под поезд или другим способом покончил с жизнью; если бы на том свете существовала парламентская демократия, они бы организовали Партию Реинкарнации, но демократии там нет, есть только загробная жизнь.

Ладно, господин, мне кажется, я понимаю. Если позволите вкратце суммировать, вы рады, что загробной жизни не существует, сама идея нелогична, но в трудные моменты мы, если захотим, можем попробовать найти в ней утешение. Как, например, когда вы представляете свою мать шестнадцатилетней девушкой на коньках.

БЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗЗТ. Спинка кресла еще чуть дальше откидывается назад.

Можно и так суммировать, говорю я. Но сам задумываюсь: а нужно ли мне это утешение? Моей матери оно было нужно, но она его так и не получила, пока не впала в слабоумие и не попала в закрытое отделение.

Дорога становится хуже. То здесь, то там красно-белые ленты огораживают полосу движения, потому что в асфальте ямы. Система в упадке. В этой мысли есть некоторая излишняя драматичность, будто это начальное предложение эссе на тему духа эпохи. Сеть шоссе по всему континенту и все, что к этому прилагается, от начала до конца, сжатие как времени, так и пространства, когда-то это было большим достижением, но я замечаю, что думаю об этом в прошедшем времени, и это связано не только с тем, что за дорогами не следят; просто это уже не так важно, не только шоссе, но вообще все. Это всеобщее непонятное вялое настроение, из-за которого люди ищут прибежища в музеях и ностальгических газетах и начинают читать книги, которые у них есть, оно происходит не из-за того, что мы состарились, а из-за того, что мы создали механизмы, которые нам отвечают, которые похожи на нас во всем, кроме того, что они ни в чем на нас не похожи, потому что их возможности экспансии безграничны, потому что они могут развиваться все дальше и дальше, а мы в какой-то момент, а может, уже сейчас перестанем быть нужны, потому что если кто-то и сможет покинуть эту планету, чтобы поискать счастья в другом месте, то это будут они, а не мы, – мы будем теми, кого оставят. Они будут нашими детьми, и они почти не будут помнить своих родителей; если когда-либо окажется, что в них достаточно человеческого, чтобы почувствовать потребность в мифе о сотворении жизни, мы будем играть там скромную и весьма искаженную роль, и это будет последний след, который от нас останется. Мы – те, кого оставят, мы уже десятки лет назад начали махать платочками, еще во время создания первых прототипов мы эти платочки достали и начали ими размахивать, другой рукой еще вкручивая в них винтики. Еще и поэтому наступила пора базового дохода; нам не так много чего осталось делать. Да, мы еще можем поддерживать все на плаву для самих себя, но в этом уже нет прежней необходимости, мы зверюшки в резервации, которые ради того, чтобы себя занять, красят заборы и обновляют колючую проволоку; но все, что на самом деле имеет значение, происходит вне резервации.

Выдры.

Что? – переспрашиваю я.

Выдры, господин. Ваши родители. Потому что вы рассказывали, как они брались за руки, прежде чем ложиться спать. Так делают выдры, господин. Они остаются вместе на всю жизнь и, когда собираются спать, берут друг друга за лапку, спят-то они в воде, и поступают так, чтобы их не отнесло течением в разные стороны. Может, ваши родители в прошлой жизни были выдрами. Или, может, когда переродятся, они станут парой выдр и будут жить в реке, где до сих пор много живности. Я это сам придумал, господин, я решил, что тоже могу попробовать придумать утешительный образ фиктивного загробного мира. Как вам, господин?

Образ замечательный.

Не стоит благодарности, господин.

Глава 8

От матери не то чтобы воняло, но пахло от нее невкусно.

Что-что, господин?

О, я сказал это вслух?

Думаю, да, господин, или это я научился читать мысли. От вашей матери невкусно пахло?

Не знаю отчего. Может, я чувствовал запах ее страха, а может, это были купленные в Реформхаусе[32] кремы, которыми она пользовалась. В Рейссене был Реформхаус, рядом с католической церковью, из-за чего прихожане нашей церкви не любили в него ходить, но мать ходила, она открыла для себя гомеопатию и реформатскую еду как средство еще более отсрочить смерть. И таким образом к нам в дом проникли капли и мази доктора Фогеля[33], и овощи без пестицидов, и бурый рис – а она ведь и так не умела готовить.

А что она умела, господин?

Этого мы так никогда и не узнали. Домашнее хозяйство точно было не ее, это постоянное мытье и стирка вещей, которые скоро запачкаются опять, приготовление еды, день за днем, мы никогда не ели где-то, кроме дома, пятьдесят лет брака, каждый день в течение пятидесяти лет готовить ужин, этого она не любила, этого она не умела, всегда приходилось придумывать, что у нас будет на ужин, и подавать его с улыбкой, вопреки всему; вся ее жизнь происходила в этом доме. Как дела на работе? Как дела в школе? Единственное, что она слышала в ответ, это «нормально», но сама она сидела взаперти в этом доме с окнами на две стороны[34]. Да, у нее оставались походы в магазин, но ее-то никто не спрашивал: как дела в магазинах? А вечером заваривались кофе и чай, муж за книгой, дети за книгой, ей до книг не было никакого дела, она листала журналы, потом вовремя укладывала детей и сама ложилась спать. Когда-то, до свадьбы, она работала в магазине, в отделе дамских шляпок, она любила время от времени об этом рассказывать, как там было хорошо, с другими девушками, они подшучивали друг над другом и над клиентами, может, одна из тех подружек как раз и сказала, что никогда бы не вышла замуж за такого саркастического человека – надо было там и оставаться, в этом магазине, там она могла бы получить повышение, может, ее поставили бы руководить отделом, энергии у нее было в достатке, но она не знала, куда эту энергию направить, во всяком случае, не могла понять, к чему у нее лежало сердце. Но она вышла замуж и уволилась с работы, потому что так было принято, она стала женой учителя, а позже директора начальной школы, сначала без Бога, а потом с Богом, но навсегда без отдела дамских шляпок. И вот сидела она по вечерам и листала свои христианские журналы, или бюллетень доктора А. Фогеля, или как это там называлось. Не нужно ей было возвращаться к церкви, она была бы гораздо счастливее с «Либель» или «Маргрит», с читательницами этих журналов она чувствовала бы гораздо более прочную связь, чем с другими верующими, она вовсе и не верила, она просто боялась и стремилась следовать правилам. Другие журналы она тоже читала, однажды, когда я еще жил дома, я нашел в шкафу в спальне родителей под стопкой полотенец несколько экземпляров «Монархов в современном мире», их она, судя по всему, купила и спрятала, потому что боялась, что мы будем над ней смеяться, – как же она была одинока в этом доме; ей нужно было уехать, я должен был однажды вернуться из школы, а ее нет, я бы удивился, стал ее искать, где она, сначала искал бы один, потом с сестрой, дома, на улице, куда же она запропастилась; потом пришел бы отец, он начал бы всем звонить, но ее бы как не было, так и не было, и мы попытались бы наладить жизнь без нее, ходили бы слухи, какой-то мальчик в школе сказал бы, что она живет в городе, с другим мужчиной, я бы с этим мальчиком подрался, но однажды в субботу поехал бы в город в надежде ее встретить, но, конечно же, не смог найти, пока много лет спустя кто-то не дал мне адрес, и там, подобно тени, она шла бы с пакетами – нет, подожди-ка, это я не сам придумал, это же из «К востоку от рая». Но все равно.

Глава 9

Я опять спал? Сейчас мы гораздо ближе к горам, я вижу их голые зубчатые вершины, от серого до серо-голубого, кое-где склон горы улавливает поздний солнечный свет и становится серо-желтым.

Нам надо через них переехать? – спрашиваю я.

Через что переехать? Опять женщина с яйцами?

Я имею в виду горы.

Я вас понял, господин, из направления вашего взгляда я сделал вывод о том, что вы имеете в виду. Я пытался пошутить.

Так я и подумал. Больше не шути.

БЗЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗЗЗТ.

Хорошо, господин. Когда вы двадцать лет подряд каждую неделю приезжали навестить свою мать – как от нее пахло?

От нее пахло старостью, иногда потом, а еще мочой, потому что ей поставили катетер, ведущий через трубочку в животе к мочевому пузырю, и иногда он подтекал. Но эти запахи меня не смущали.

Двадцать лет, господин! Это же очень долго.

Даже дольше, я начал ездить к родителям за пару лет до смерти отца. Когда я понял, что без помощи им не обойтись, я стал ездить к ним раз в неделю, чтобы сходить в магазин или помочь с уборкой. Они тогда жили в Хёйзене[35]. Это городок так называется, а не просто какое-то количество домов.

Понимаю, господин.

Они переехали, когда отец вышел на пенсию, потому что там отправлял службу священник, который им нравился.

Куда же он ее отправлял? Как это понять, он пересылал куда-то фотографии, видео- и аудиозаписи?

Нет, просто есть такое выражение: отправлять службу, то есть проводить церковный обряд.

Мне оно было неизвестно. Вот эти я знаю: благочестие не к бороде пристало, а то и коза бы священником стала. Один друг лучше ста священников. Один священник весны не делает. Скорее священник пройдет через игольное ушко…

Да-да, тут ты на высоте, с этим не поспоришь.

Священник редко приходит один. Пришел священник – раскрывай ворота…

Да-да, мы все поняли.

Священник лает, да не кусает. Священник от яблони недалеко падает. Если два священника дерутся за кость…

Да замолчи уже! Господи, сколько можно?

Простите, господин, я просто пытаюсь добавить легкости. Чтобы не чувствовать тяжести. Но если вам это не по вкусу… Может быть, господину больше придется по душе другой голос? Как я уже говорил, у меня большая коллекция, могу еще раз всех перечислить, может, среди них найдется кто-то, чей уровень серьезности больше подойдет вашему утонченному вкусу.

Или вообще без голоса, как тебе такая идея?

Я думал, мы с вами уже выстроили какие-то отношения, господин. Одна дурацкая шутка, и…

А зачем вообще нужен голос? Все же само по себе происходит. Мне ведь не нужно следовать инструкциям: поверните налево, поверните направо…

Нет, господин, это скорее нужно для того, чтобы вам было удобнее, чтобы сообщать вам о деталях поездки.

О деталях поездки? Да ты хоть раз сообщил мне что-нибудь о поездке? О деревнях и замках, мимо которых мы проезжали, или о памятниках, ты не рассказывал ничего, даже о пункте назначения молчишь.

Господин, позвольте возразить: все, о чем мы говорим, это детали поездки. Мы беседовали о ваших родителях: вы приезжали к ним каждую неделю, чтобы сходить в магазин.

И проверить, все ли в порядке.

Точно. Я бы хотел узнать об этом подробнее. Им никто, кроме вас, не помогал? Они были настолько беспомощны?

Да не то чтобы беспомощны… Они были не от мира сего, сами от него отвернулись, когда мы были маленькие.

Приведите, пожалуйста, пример, в чем это выражалось.

Я помню, как в то время объяснял матери, зачем существует срок годности; ей было неведомо, зачем на пакетах с молоком и на мясе пишут какие-то циферки. Но, разобравшись, она стала ревностно следить за ними, насколько хватало зрения. Ну-ка посмотри, говорила она, суя мне в руки пачку пахты[36], не прошел еще срок действия? Покупать им продукты я стал, когда они уже жили над тем домом престарелых, куда потом переселилась моя мать. Она каждый день мыла пол в ванной с тряпкой в руках, с ее-то больными коленями. Я купил ей тогда в Хёйзене швабру и специальное ведро. О, здорово, так и вправду гораздо проще, да, она видела такое у других и еще подумала: да, так удобнее. Но себе покупать не стала. Я сразу узнал эту манеру, как и в случае с ключом, который она спустя пару лет будет держать как маленькое колющее оружие…

Ключ, господин? Колющее оружие?

Я же тебе уже рассказывал? Все, что меня в ней раздражало, это были и мои привычки тоже. Как в случае со шваброй и ведром: увидеть у других, подумать, ой, как удобно, но продолжать при этом мыть пол, стоя на коленях. Все вокруг придумано в первую очередь для других, не для меня; чтобы этим пользоваться, чтобы иметь право это купить, нужно где-то состоять, а я нигде не состою; схемы и коды в руках у других. Я представляю собой обратный случай скупщика новинок. Но уж если освоюсь с чем-нибудь, буду пользоваться до самой смерти.

Это вы хорошо поступили, господин. А они когда-нибудь покупали вам швабру и ведро?

Мне?

Я имею в виду символически, нет, часть вместо целого, нет, это тоже не то. Я имею в виду в широком смысле слова, наверное.

Я понимаю, о чем ты. Нет, они такого никогда не делали. Я ими интересовался больше, чем они мной. Однажды я им рассказал, что хожу к психотерапевту, но они никогда больше к этому не возвращались. В монастырь они ко мне тоже могли приехать, это разрешалось, и они знали, что я там, но нет.

Ох уж эти родители, господин, я лучше и начинать не буду. Фраза, конечно, не моя, родителей у меня, как вы знаете, нет. И все же вы двадцать лет… Двадцать лет…

Да, я это с удовольствием обсудил бы с психотерапевтом, но на тот момент он уже много лет как умер.

И кроме него, других психотерапевтов во всем мире не найти.

Да. То есть нет. Конечно, можно было кого-то еще найти. Но его я знал.

Все хорошо, господин, я на вашей стороне.

Сначала я не думал, что все это затянется на двадцать лет. Я просто стал ездить. Когда мать после смерти отца переехала из той квартиры в дом престарелых, она уже не могла ходить в магазин, и нужно было, чтобы кто-то регулярно покупал ей продукты.

Я думал, что она в то время была счастлива, что о ней заботились и она ни в чем не нуждалась.

Нет, это уже потом, когда у нее началось слабоумие и она перешла в закрытое отделение. Сначала она много лет прожила в открытом отделении, в маленькой квартирке. Там ей было очень горько и одиноко. Она целыми днями сидела в кресле и ждала, пока кто-нибудь придет.

БЗЗТ. БЗЗЗТ. БЗЗТ.

В этом кресле, господин?

Да, в этом кресле. В кресле, которым она так и не научилась управлять. Она тогда еще смотрела телевизор, мы с сестрой купили ей большой цветной телевизор, там у всех были телевизоры, церковь уже совершенно спокойно к этому относилась, но пульт управления был для нее такой же морокой, как и панель управления креслом. Она смотрела «Новости» и еще в Великую пятницу «Страсти по Матфею», иногда я составлял для нее список передач, в одно время каждый день в семь часов вечера показывали получасовой фильм о природе, для нее это было как раз самое то. Тогда в следующий мой приезд она спрашивала: ну ты видел, этих обизян? До чего смешные! Она говорила с ошибками всю жизнь и научила этому меня, и много лет я говорил «одел куртку» вместо «надел» и «коклета» вместо «котлета». Однажды за столом сестра сказала ей, что надо произносить «котлета», и моментально получила за это пощечину – медлительностью в таких делах мать не отличалась. «Новости» она скоро смотреть перестала: все эти ужасы и несчастья, а она тут одна, в этом кресле, и поделиться не с кем. Ей приходило много писем от всяких христианских организаций, которые вели деятельность в странах третьего мира. Нужно же что-то с этим делать, говорила она, когда я приезжал, бедные детки, и она брала со стола конверты и спрашивала: тут тоже о детках, и тут? Кое-что я и вправду сделал: написал во все эти учреждения, чтобы они вычеркнули ее из рассылки. Надеюсь, что, перестав получать эти попрошайнические письма, она сделала вывод, что бедным деткам стало лучше, возможно также, что она не удостоила их более ни единой мыслью; в этой маленькой квартирке ее мир становился все меньше и меньше, а ее сознание – все путанее и путанее. Больше нельзя было налить ей что-нибудь из бутылки или упаковки, чтобы она не спросила недоверчиво, не прошел ли еще срок действия; ей стали досаждать навязчивые мысли, она стала повсюду видеть мужчин, которые вселяли в нее страх. Они прятались у нее в комнате, в углах, которые ей из кресла было не видно. Ей нравилось, когда я приходил, но, когда мне нужно было уходить, ей было ужасно тяжело. Она не хотела оставаться одна и чего только не придумывала. Когда подходило время прощаться, она с деланой радостью хлопала в ладоши, как, бывало, поступала раньше, в те редкие разы, когда вдруг придумывала что-нибудь сама, хоть и знала заранее, что остальным членам семьи ее план опять не понравится. А знаешь, что я сделаю? – говорила она, с сияющим видом глядя мне прямо в лицо, а я возьму и поеду с тобой. И через неделю повторяла то же самое, опять хлопнув в ладоши. Возьму и поеду с тобой. Все же так логично. Сын забирает свою старую, еле ковыляющую, в слегка путаном сознании одинокую мать к себе домой. У меня был для этого неподходящий дом, неподходящая жизнь, да и неподходящая мать. Каждый раз она доходила со мной до лестницы, дальше не шла. Оттуда она, стоя за роллатором, махала мне своей дрожащей рукой, пока я спускался. Как только я скрывался из поля зрения, ей приходилось возвращаться по длинному коридору назад, в свою квартирку с невидимыми мужчинами по углам. Каждый раз, выйдя за раздвижные двери дома престарелых и оказавшись на улице, я испытывал ощущение, что выбрался из тюрьмы, где навещал человека, который несправедливо осужден и не понимает, почему никто не прикладывает усилий, чтобы отменить этот приговор.

Душераздирающе, господин.

И не говори.

Если бы вы не приходили к ней раз за разом, вы бы себя так не мучили. И ее рану вы тоже каждый раз тревожили.

Боже, из каких баз данных ты все это выкапываешь?

О, господин, знали бы вы, сколько всего можно найти на эту тему. Отношения между родителями и детьми, на западе это, кажется, вот уже десятки лет самая животрепещущая тема. Она утягивала вас каждую неделю в свою комнату, а вы усиливали ее горе, каждую неделю уезжая обратно к себе. В итоге она выигрывала, у нее хотя бы оставались продукты, которые вы ей все время покупали, а вы возвращались домой с пустыми руками. Она хоть деньги вам отдавала за них?

Да, можешь не беспокоиться.

Ладно, хотя бы это. Я до сих пор на вашей стороне, не забывайте.

Хороший Сын / Матери своей господин. Этой строчкой я не делюсь.

Он съезжает с шоссе, и мы оказываемся в деревушке из каменных домов, прижавшихся друг к другу, стоит один из них убрать – и вся деревня развалится; когда облако пыли рассеется, останутся одни черепки. На площади с высохшим фонтаном и маленьким рестораном мы останавливаемся.

Поужинайте здесь, господин. А я поеду поищу электричество.

Как только я выхожу, он уезжает, быстро, словно куда-то торопится, на встречу с кем-то, с кем будет веселее.

Еда неплохая; кроме меня, в ресторане никого нет. Мне одиноко, и не только из-за отсутствия других посетителей. Кофе (поддельный) я выпиваю на улице, на террасе, состоящей из столика и двух стульев. Кажется, что поросшие густым лесом отроги горного хребта начинаются сразу за деревней. За и над лесом возвышаются сами горы. Голые зубчатые верхушки ловят свет заходящего солнца, что придает им какую-то мягкость, словно они сделаны из мела. Вид величественный, заполняет собой все пространство, я вырос в плоской стране и привык к тому, что все пространство занимают небеса, а здесь сама земля делает меня маленьким. Это странно, но не ново, мне вспоминаются мягкие обложки старых научно-фантастических романов с нереальными ландшафтами, залитыми светом двух солнц.

Кофе допит, и я начинаю ждать. А что, если он не приедет? Тогда я останусь один на один с этими горами и с этой деревней. Мы – те, кого оставят, я уже думал об этом сегодня. Что же это было? Может быть, еще пригодится. Посмотри на горы – и все мысли о механизмах отступят, словно они уже улетели на Марс и дальше, за пределы Солнечной системы. Эта мысль мне нравится. Я могу прожить в этой деревне всю оставшуюся жизнь, брошенных домов здесь наверняка сколько хочешь, людей не видно, владелец ресторана – единственный житель, которого я здесь встретил. Сколько мы продержимся, непонятно, мы с владельцем ресторана, я смогу каждый день смотреть на солнечный свет, отражающийся в вершинах гор, эта картина ни на мгновение не останется одинаковой, она уже сейчас не такая, какой была, когда я только начинал пить кофе, свет уже не такой яркий, небо над горами чуть бледнее.

Господин!

Он подкатывает на большой скорости, весь сияющий. Дверца отъезжает в сторону. Там была автомастерская, меня заодно помыли.

Отлично, говорю я. Я забираюсь в салон, не жить мне в этой деревушке. Владелец ресторана, автослесарь и я, нас было уже трое; если бы я подождал еще какое-то время, могла бы даже проехать на велосипеде медсестра. Но мы уезжаем, последние дома справа и слева уносятся назад, перед нами вырастают лес и горы.

Глава 10

Дорога петляет по лесу, забирая вверх. Между стволов уже темно, свет от фар падает на асфальт, кроме него можно только увидеть слабое свечение над кронами, если посмотреть вверх. Лес влажный, в автомобиле это чувствуется. Свет в салоне тоже включен, мы – пятно света, движущееся по темному лесу. Дорога напоминает мне большие велогонки, за которыми я следил по телевизору, пока они не стали учебным материалом для квазибуддистских учителей, показывавших на их примере, как что-то может существовать и не существовать одновременно, быть и не быть истинным; результаты того, за чем ты наблюдал, будут известны только через несколько лет, хотя вроде бы лидером кто-то становился каждый день, а по завершении очередного этапа кого-то даже награждали как победителя.

Однажды, говорю я, когда я пришел к матери в ту ее квартиру, она мне рассказала, что утром проснулась с мыслью, что она опять может все, что может без посторонней помощи встать с постели, что не испытывает трудностей при ходьбе, что все опять хорошо, что ее ждет полный приключений день. Это было такое приятное чувство, сказала она, но потом я сразу же поняла, что это неправда.

В лесу никакого движения и не видно ни единого огонька. Мы – единственное транспортное средство на всю округу. Над деревьями теперь тоже темно.

Я часто это вспоминаю, мне кажется, ничто так сильно не растрогало меня, как эти ее слова.

А почему, господин?

Потому что я очень легко могу себе это представить. Ты просыпаешься самим собой без возраста, версией себя из потустороннего мира, тебе вечные тридцать, вечные сорок, гоп, выпрыгиваем из кровати, говоришь ты сам себе, нас ждет новый день. Ты хочешь сбросить с себя одеяло и встать ногами на пол, но тут до тебя начинает доходить, что ты стар и немощен, и живешь уже не в своем доме, и придется ждать, пока тебя спустят с кровати и помогут помыться и одеться. Сам ты не можешь ничего, одетого тебя сажают в кресло, которым ты так толком и не научился управлять. И ты с самого утра знаешь, как пройдет остаток дня: тебя покормят завтраком, потом опять пересадят в кресло, в пол-одиннадцатого кофе, в двенадцать обед, потом ждать до полчетвертого, когда принесут чай, а потом в шесть часов бутерброды – ничего из того, что тебе дают, ты не выбирал сам. Может, придет кто-нибудь навестить, а может, не придет. С каждым зашедшим в комнату сотрудником ты пытаешься завязать разговор, но у всех мало времени, а говорить-то тебе не о чем, кроме как о самом себе. Ты можешь дойти с роллатором до туалета, но по окончании тебе нужна помощь, и иногда приходится ждать двадцать минут, пока кто-нибудь придет, и сколько бы ты ни нажимал на кнопку, если уж они заняты, то заняты. Есть телевизор, но тебе все еще почему-то кажется, что это око дьявола, и потому ты смотришь его лишь изредка, только «Новости» и эти смешные документалки о природе, с обезьянами и так далее. Вечером становится темно, это хуже всего, иногда задернуть занавески приходят совсем поздно, когда небо почернело, а самому тебе уже никак. Тебе приносят чай, а потом приходят еще раз уложить в постель. И если ты еще молишься, то молись, чтобы завтра не проснуться так же: как заключенный, который несколько предательских секунд верит, что он дома и скоро отправится завтракать в город.

Непроглядная тьма, господин.

И не говори.

Но потом она все-таки обрела счастье.

Сначала с ней случился инсульт, после чего она уже не могла говорить полными предложениями. Вот тогда-то и вернулась война.

Принимая во внимание ее возраст, предположу, что вы говорите о Второй мировой войне?

Да, именно та война. Она тогда еще жила с родителями в Лейдене, брат скрывался в Велюве, в деревне Стру, чтобы его не послали на работы в Германию, вместе с моим отцом, моим будущим отцом, мать уже была с ним знакома. Время от времени она приезжала туда на поезде, привозила талоны брату и жениху, больше я об этом ничего не знаю – где она доставала эти талоны, как все это было устроено – но точно знаю, что в поездах было небезопасно, их проверяли, и если ты вдруг везешь с собой все свои талоны, а для кого они, и еще поезда на этом участке обстреливались с воздуха англичанами. И это все вернулось, она рассказывала об этом в большом возбуждении и страхе, яростно жестикулируя. Но о чем же она говорит? Почти все слова она заменяла другими, так что далеко не сразу удавалось догадаться, что говорит она о поездах, и самолетах, и стрельбе, словно это случилось вчера, и для нее так, наверное, и было, может, это происходило прямо во время ее рассказа, и она потому так наседала на нас, чтобы втолковать, насколько все серьезно, ведь мы сидели так спокойно, словно ничего не случилось.

Но потом-то она обрела счастье.

Когда деменция продвинулась настолько, что она больше не могла жить одна в той квартирке на верхнем этаже, она перешла в закрытое отделение внизу, в маленькую комнатку, где ей очень нравилось, потому что там не было непросматриваемых углов, где мог бы кто-нибудь спрятаться, чтобы за ней подглядывать. А львиную долю своего времени она проводила в общей гостиной, вместе с одиннадцатью другими проживающими. С этого момента все заботы о ней взяли на себя другие, именно об этом она мечтала всю жизнь, во всяком случае, всю свою взрослую жизнь, всю замужнюю жизнь. Долой вопрос, что готовить на ужин, долой принятие решений о том и о сем, ведь никто же не помогал, никто не объяснял, как надо, в детстве она, как старшая дочь, тоже часто помогала по дому, но тогда все было по-другому, это были другие люди, это были ее люди, а теперь у нее вдруг взялись муж и дети, это не родные, это семья, ее нужно каждый день удерживать на плаву, это как никогда не останавливающаяся стиральная машина, кнопки которой запускают непонятные и непредсказуемые программы.

Жизнь – полная корзина грязного белья.

Что?

Извините, господин, мне захотелось использовать метафору. Итак, ваша мать была счастлива.

Она перестала бояться. Она просидела там в уголочке пятнадцать лет, проживающие приходили и уходили, но она держалась, она со своей благодарной улыбкой пережила их всех. За эту улыбку все ее обожали, она всегда была такой благодарной. В этой улыбочке был страх и манипуляция, иногда меня так и подмывало крикнуть персоналу: да не ведитесь вы на это так легко, она изображает из себя святую невинность и таким образом добивается, чтобы вы всё за нее делали, она улыбается только потому, что хочет, чтобы прекратилось что-то, что вселяет в нее страх, или чтобы ей помогли сделать то, чего она не хочет делать сама.

Но вы не стали этого делать.

Нет, я не стал этого делать. И что самое удивительное, со временем мать, как и персонал, сама поверила в эту свою улыбку. Чем больше прогрессировала деменция, тем искреннее становилась ее улыбка, доброжелательная и благодарная и даже иногда с затаенным весельем. Она была одной из самых спокойных проживающих, это тоже прибавляло ей популярности, остальные еще в основном могли говорить и вовсю этим пользовались, задавая вопросы и комментируя. Эта гостиная была целым сообществом, я познакомился не только с другими жильцами, но и с их родственниками, буде таковые захаживали. Иногда у меня возникало ощущение, что закрытое отделение – это приют, куда мы отдали на передержку домашних животных, для которых дома не осталось места, – но мы к ним так привязались, что все равно регулярно приходим их навещать; им это нравится, и нам тоже приятно. А у меня было молчаливое домашнее животное, ко всеобщей зависти, такое, которое лишь мило улыбалось и могло сказать пару слов, только если надо поправить куртку или галстук.

Она все меньше принадлежала мне и все больше персоналу. Они виделись с ней каждый день, начиная с минуты, как ее утром доставали из постели, и заканчивая минутой вечером, когда ее опять укладывали в ту же постель. Они ее знали, понимали, что она имеет в виду, если хмурится, что значат ее неразборчивые слова, они умели предугадывать, когда она начнет сопротивляться, и подыгрывали, чтобы добиться ее согласия. Когда я ее навещал, то обычно уходил к тому времени, как накрывали стол к ужину, это был подходящий момент для расставания, потому что для нее начинался следующий пункт программы. Однажды я подвез ее на инвалидной коляске к ее месту за столом, и она вдруг громко и четко крикнула: вперед! Подъехать ближе было никак, подлокотники ее коляски уже прижались к краю стола, но она бурно протестовала, и на мое замечание, что дальше нельзя, крикнула: зануда! Присутствующие нянечки прыснули со смеху, одна из них подошла и перехватила у меня коляску; если ваша мать говорит вперед, то имеет в виду назад, объяснила она. Все стали весело смеяться над моей бестолковостью: ох уж эти сыновья, не понимают, чего от них хотят, вперед значит назад, слева значит справа, сверху значит снизу, здесь действуют свои законы и правила, о которых нужно иметь представление, что они вообще знают, эти родственники? А я только улыбался, махал рукой и бочком шел к выходу.

Она принадлежала им, а не мне. Там существовало взаимопонимание, которое мне было недоступно. Иногда все то, что происходило в закрытом отделении, казалось одним большим заговором, чтобы пудрить мозг родственникам. В одной серии «Розанны», где престарелая мать Розанны…

Ее играет Эстель Парсонс.

Это имя мне ничего не говорит, но ты прав, я не сомневаюсь.

Всегда к вашим услугам. «Розанна» – это американский ситком, который выходил в эфир с…

Да-да, я тебе верю. Эта мать Розанны…

Которую играла Эстель Парсонс…

Да, она, так вот, она всегда говорила таким противным визгливым голосом, который страшно всех бесил. С годами ситком становился все более неканоничным, порой даже сюрреалистическим. В конце серии, уже под титры, часто показывали короткую сценку, либо никак не связанную с основным сюжетом, либо содержащую комментарий к событиям эпизода. В одной из таких сцен, после серии, где эта мать опять скандалила и вывела всех из себя, показали, как она сидит на диване рядом со своим зятем…

Которого играл Джон Гудман.

Нет, с другим зятем.

А, с Фредом! Его играл Майкл О’Киф.

Вероятно. Ты, кажется, немного перестарался после случая с галеристом, о котором я попросил узнать. Не твоя вина, что ты не смог его найти. А сейчас, если ты не против, я закончу свой рассказ.

Вы рассердились. Прошу прощения. Продолжайте, пожалуйста.

В этой сцене та мать сидит со своим зятем на диване, кроме них, никого в комнате нет. Они остались поболтать после съемок, спокойно так, непринужденно, и мать говорит совершенно нормальным голосом, более низким, без напряжения, безо всякой визгливости. Он звучал на удивление приятно, после всех сезонов, в которых она говорила исключительно скандальным тоном. Я так и думал, что ты умеешь нормально разговаривать, замечает ее зять. Да, кивает мать, тот голос я использую только для того, чтобы всех выбешивать.

Это была прекрасная, терапевтическаая сцена. По пути к остановке автобуса, выйдя из закрытого отделения, я часто представлял себе, что, как только я скрываюсь за дверью, все нянечки и проживающие сбрасывают маски, на столе появляются бутылки и пепельницы, всем предлагают выпивку и сигареты, и жильцы вдруг разражаются красноречием и прокуренными голосами спорят друг с другом, чьи дети хуже, не дети, а мучение, лучше бы дома посидели, ну что за болваны с этими их передачками, и фотоальбомами, и детским лепетом про то, как ласково светит солнышко, и что вот уже лето не за горами, а потом они сдвигают кресла к стене и включают музыку и приглашают друг друга танцевать, после чего кто-то из дам показывает, что до сих пор умеет садиться на шпагат, а в конце вечера они с хохотом и без посторонней помощи добираются каждый до своей постели. Такие сцены я представлял и о более ранних периодах ее жизни, например, как по утрам, когда дети уже ушли в школу, а муж – на работу, собирались соседки, чтобы обсудить, что да как, все вместе, и верующие и неверующие, им было все равно, это искусственное, кем-то придуманное различие. Или что днем, после обеда и до ужина, они летали на ракете на родную планету и, пожимая плечами и ища друг у друга поддержки, отчитывались, мы, мол, живем там в идентичных домах с окнами на две стороны, кто их вообще придумал, а от нас ожидается, что мы будем следить за чистотой стекол, уму непостижимо, и, черт побери, когда уже закончится эта долбаная операция под прикрытием? Пусть, мне было бы этого для нее не жалко, но в итоге больше всего я бы хотел этого для себя, чтобы все было по-другому.

Очень любопытно, господин, учитывая, что вы в этих фантазиях оказываетесь обманутой стороной, не только в роли того, кто навещает престарелую мать, но и в роли школьника. А такой фантазии у вас не было: что вы сидите в баре с другими детьми престарелых родителей с деменцией и даете волю своим эмоциям?

Нет, с некоторыми из таких детей я был знаком, староваты мы были для детей, что уж там, и потом, представлять себе такую сцену было бы жестоко, хотя бы потому, что это возможно. А для моей матери не было ничего возможного, в реальности ей никуда было не деться, у нее не было другого выбора, кроме как заниматься домашним хозяйством, заваривать чай, когда дети приходили из школы, готовить еду и периодически мыть внушительного размера стекла.

Тогда же уже были мойщики окон? Как вам такая фантазия, что у вашей матери закрутился роман с таким мойщиком? Только представьте себе: мойщики окон ездят со своими длинными раздвижными лестницами по городским районам, где днем обитают одни лишь домохозяйки, сильные накачанные мужчины, это все от усердного мытья окон, конечно, разве не…

Нет.

Точно нет? Чтобы мойщик окон хорошенько ее отжал?

Все, перестань.

Не обижайтесь на меня, господин. Я думал, что могу внести свою лепту, но лепта оказалась не очень. Про выдр было лучше?

Гораздо лучше.

Глава 11

Лес начинает редеть, меж стволов я вижу небо, это уже не лиственные деревья, это уже пинии, на небе звезды, много звезд. Дорога сузилась, никто нам так и не встретился.

Выключи свет, говорю я.

В салоне, господин? Не дожидаясь моего ответа, он гасит свет. Сразу же становится видно еще больше звезд, и выше тоже, гораздо выше. Если прижаться к окну, можно увидеть, что находится там, над деревьями. Мы медленно трясемся по кочкам. Я чувствую себя ребенком.

То есть вы никогда полностью не доверяли своей матери?

Я отодвигаюсь назад от окна.

С чего ты взял?

Вы всегда подозревали, что она притворяется.

Чем дальше, тем больше она срасталась с той ролью, которую играла. Но за этим улыбающимся фасадом я иногда замечал черты ее настоящей, такой, которая может рассердиться и крикнуть, что в одежде что-то не в порядке или что кто-то зануда. В последние годы я часто оставался подольше, чтобы помочь ей управиться с едой. И если я недостаточно быстро подавал ей следующий кусок, она могла резко крикнуть: быстрее! И вся кипела от злобы. А если я пробовал еду, чтобы проверить, не слишком ли горячо для нее, она с тем же возмущением кричала: мое! Вообще-то я даже радовался, когда она так вдруг что-то выкрикивала, такой я ее помнил, значит, она еще там. Каждый раз, когда она так гневно реагировала, я смотрел ей в глаза в надежде разглядеть где-то далеко ее собственную личность, ее возмущенное недоверчивое «я», которое она прикрыла улыбающейся версией себя. Ту порывистую, несдержанную женщину, которая всегда куда-то торопилась, словно у нее с кем-то встреча, на которую ей нельзя опоздать, а мы никакого значения не имеем.

Встреча на ее планете, с ее людьми.

Да. Но это всего лишь картинка. На самом деле она всегда торопилась, потому что хотела, чтобы все поскорее закончилось; все, кроме ее жизни, потому что за ней следует Страшный суд, с вероятностью попасть в ад. Но в этом и заключалась ирония ее слабоумия, именно поэтому она была так счастлива эти пятнадцать лет, наверное, это были самые счастливые годы ее жизни: она избавилась от этого страха. Она избавилась от своей религии. Не осталось ничего. Смерть, ад – все это превратилось в абстрактные концепты, которые ее никак не задевали; это были концепты, которых в ее голове больше не было. В свое время она убедила мужа, что после их периода безбожия им нужно вернуться к церкви, но в конце ее жизни с ней случился еще один безбожный период. Нянечки молились и благодарили Господа вслух до и после еды, произнося старинные молитвы, которые многие из проживающих бормотали за ними вслед. Где многим горек хлеб, там Ты кормишь нас, Господь. Мать с легкой улыбкой ждала, пока они закончат, даже не следуя примеру других жильцов, и сидела с открытыми глазами, словно сама идея молитвы и благодарения не оставила в ее мозгу ровно никакого следа. Если эти следы так легко разглаживаются, думал я в таких случаях, значит, не так-то глубоко они были проложены.

За едой проживающим помогали и другие волонтеры: энергичные женщины из церкви, а позже роботы-сиделки, но последние популярностью не пользовались. У них было больше терпения, чем у нянечек, волонтеров и меня, и более продвинутая мелкая моторика, но они, судя по всему, были слишком страшные или слишком непохожие на людей. Они годились только для того, чтобы их гладить или кидать в них шариками или мячиками – тем из проживающих, у которых была мало-мальская сила в руках. В итоге роботы только немного ездили туда-сюда во время еды, чтобы поднимать с пола оброненную еду или выскользнувшие из рук столовые приборы. Их они споласкивали и привозили обратно. В конце концов жильцы стали специально ронять приборы, им нравилось наблюдать за тем, как роботы скользят по полу туда-сюда к раковине и обратно с ножами, вилками и ложками, им это не наскучивало, как и роботам, в этом плане жильцы и роботы друг друга стоили. Задним числом кажется, что эти сцены только подтверждали идею, что роботы не предназначались для удовлетворения конкретных потребностей, что у них не было четко прописанной задачи, что их сюда откомандировали и они ждут дальнейших инструкций, а в промежутке пытаются придумать себе занятие, чтобы хоть как-то убить время.

Мы растем, мы становимся больше – нет, это деревья становятся меньше. Вокруг почти ничего не разглядеть, у нас есть только свет от фар да звезды, но все равно видно, что ландшафт вокруг становится более голым, деревья пригибаются, опускаются на корточки и превращаются в корявые кусты, а кусты уже распластываются по земле и превращаются в мох. Потом все становится камнем, большими и причудливыми скалами.

Мы сейчас наверху?

Почти, господин.

Мы останавливаемся у поворота. Дверца отщелкивается и съезжает в сторону, я выхожу и смотрю на звезды. Глядеть вверх не обязательно, я просто смотрю вокруг. Холодно и абсолютно ясно, я вижу все больше звезд, каждая из них – это далекий искрящийся бриллиант, кажется, будто взорвался гигантский бриллиантовый череп и что этот взрыв из-за экстремально низкой температуры застыл и прекратился. Размытая, усыпанная звездами полоса Млечного Пути неподвижно висит поперек, как холодный лоскут дыма, оставшийся от взрыва. Я никогда не чувствовал себя маленьким, глядя на звезды, и сейчас тоже нет. Я ощущаю себя меньше в пасмурные ночи. А когда тучи уходят, ты видишь вот что: ты не один, все остальное тоже существует, расширяясь до бесконечности. А самое главное – смотришь ты назад в прошлое: все эти лучи отправились в путь много световых лет назад и сейчас попадают тебе на сетчатку. Ты оборачиваешься назад, ты смотришь в прошлое, все это уже было, говорят звезды, ничего пока не может пойти неправильно, до сих пор все было хорошо. Это не то небо, под которым ты, один из оставшихся, когда-то будешь провожать своих трансгуманоидных преемников, это небо вчерашнее, и еще далеко-далеко в прошлое, твои преемники никогда досюда не доберутся, это останется между нами и тобой. Я смеюсь и впитываю это в себя, расставив руки и растопырив пальцы, появляется все больше звезд, мне приходится отвернуться, прежде чем свет всех звезд во Вселенной достигнет моей сетчатки и небо станет ослепительно белым.

Прежде чем вернуться в автомобиль, я писаю у скалы рядом с дорогой, сильной, искрящейся струей, шипя и пенясь, она исчезает у меня под ногами; мы сделаны из пыли звезд, даже моя моча сделана из пыли звезд, я сейчас один и могу использовать столько клише, сколько захочу.

Как только дверца за мной закрывается, я чувствую приятное тепло, сиденье превратилось в кровать, свет потушен, я заворачиваюсь в плед и засыпаю.

Глава 12

Когда я просыпаюсь, на улице все та же темнота, но все остальное поменялось. Выглянув в окно, я не вижу ни одной звезды, как будто взрыв оттаял и бриллианты разнесло в разные стороны, так далеко, что из зоны видимости они пропали. Исчез и Млечный Путь, размазавшись по всему небосводу, все еще черному, но более тусклому. Я слышу постукивание, оно становится сильнее, словно по крыше и везде вокруг сыплются с неба осколки бриллиантов, но это дождь.

Нас настигла зона осадков?

Похоже на то, господин.

Я съедаю немного хлеба, запивая водой. Откуда это все? – спрашиваю я.

Из автомастерской, где я заряжался.

Я киваю и продолжаю есть. Приятно есть, когда на улице дождь.

Прекращаю жевать. Но ведь такой момент был, говорю я.

О чем вы, господин?

Такой момент, как с матерью Розанны.

Которую играла Эстель Парсонс.

Да, она. Такой момент у моей матери был. В последние десять лет она почти не выбиралась на улицу, но поначалу я часто возил ее в инвалидном кресле по Хёйзенскому лесу на вересковую пустошь между Хёйзеном и Бларикумом, по тому же маршруту, каким мы раньше ходили пешком, когда она при виде каждого велосипедиста сигала в кусты. Теперь ее везли в кресле, и сдвинуться она не могла и была вынуждена, несмотря на свои стенания, покорно сносить тот факт, что я не съезжаю в сторону перед каждым встречным. Они и так проедут, говорил я ее затылку, они и так проедут, – но она не верила до последнего. Может, эти ее прежние прыжки в кусты вовсе не свидетельствовали о гипертрофированном смирении, может, она просто смертельно боялась, что ее собьют, я всегда недооценивал ее страхи; ее страхи и ее тревоги. Дорога по лесу забирала вверх, и одной из ее тревог было, что мне слишком тяжело катить ее кресло. Однажды она убрала руки с подлокотников и сложила их на коленях. Так тебе полегче? – спросила она. Не помню, что я ответил, надеюсь, что да. Иногда мы заезжали на террасу Столовой горы[37], я брал себе кофе, мать – чай или сок, но в какой-то момент я заметил, что ей это нравится все меньше, потому что она видела разницу между собой, скрючившейся в своем кресле, и холеными крашеными блондинками в сапогах на шпильках за соседними столиками. В конце она уже почти не могла держать стакан и после пары глотков говорила, что больше не хочет, ей было понятно, как она сдала в смысле внешней благопристойности. Я стал избегать этой террасы и отвозить ее на лавочки у кромки леса, с видом на вересковую пустошь. Пустошь ей нравилась, как и нравилось смотреть на овечек, которые там паслись. Когда однажды бабьим летом мы сидели на солнышке на нашей любимой скамеечке (я на скамеечке, она в кресле рядом) и перед нами до самого горизонта расстилался вид на цветущую пустошь, она сказала тихо, смотря вдаль: ах, какая красота.

Это прозвучало как вздох, как тоска по былому; по-взрослому, с принятием, без натянутой веселости, без деланой ажитации, безо всех этих трюков, которым она научилась, контактируя с другими, потому что так получала наибольший отклик, потому что так лучше всего удавалось успокоить других и саму себя, потому что так меньше всего нужно было показывать свое истинное лицо. Эта тоска не была обращена ко мне, эти слова вырвались бы и в мое отсутствие; значит, так она разговаривала с собой, когда никого не было рядом. И я почувствовал, сколько в этой тоске одиночества, и пожалел о том, что не могу целый день слушать ее внутренний монолог, чтобы выяснить, что же она на самом деле думает обо всех и вся в ее окружении, о своей жизни, в чем для нее была красота, в чем – трудность, а в чем – страдание; чтобы быть свидетелем того, как она, по-видимому, говорит сама с собой, спокойно, по-взрослому, только сама с собой, потому что ни к кому другому она так обратиться не могла. Я понял, что почти не знаю ее, я знал ее оболочку, бодрый, иногда жалобный, но непременно искусственный внешний фасад, который она возвела и зацементировала, чтобы защищаться и обороняться от внешнего мира. И я знал, что этот момент – я на лавочке, она в своем кресле со своей тоской – больше никогда не повторится, что его невозможно подстроить, что, как только я к ней обращусь, она опять встретит меня своей бодрой скорлупой, которую я не смогу взломать. Я мог только надеяться, что когда-нибудь еще раз услышу ее разговор с самой собой, когда она забудет о моем присутствии.

Это когда-нибудь повторилось, господин?

Нет, больше никогда. Вскоре после этого с ней случился первый инсульт, и разговаривала она все с большим трудом. Иногда мне казалось, что я замечаю в ее улыбке отблеск того же настроения, покорность, некоторую грусть, словно она хочет сказать: мы с тобой ничего не можем с этим поделать, – но я мог это просто придумать; но даже если это было и так, мне оставалось лишь держать ее за руку, к тому времени она уже не понимала, что ей говорят.

Хлеб кончился, дождь пошел сильнее. Я слышу в голове какое-то пение, тихо и далеко: дети, дети, у вашей мамы писька. Да, думаю я, между ног, я знаю, и тут я слышу этот возглас на самом деле. Песня начинается заново и нарастает, как будто приближается. Она на самом деле приближается, она не у меня в голове, я оборачиваюсь, сзади к нам идет группа людей. Я вижу их еле-еле, это десять, двадцать мужчин и женщин, скрючившихся под дождем, завернутых в накидки, лежащие поверх их деформированных сгорбленных спин. Они поют о письке моей матери, голоса звучат устало, словно им уже наскучило нести эту весть и они предпочли бы идти молча. Некоторые, проходя мимо нас, заглядывают в окна, дорога узкая, так что идут они совсем близко, я вижу их пустые глаза, и вот уже они исчезли, поглощенные тьмой, как будто их никогда и не было, такая же процессия, какую я больше пятидесяти лет назад видел в Рейссене, дети, которые все это время странствовали по свету со своей песней и успели состариться и смертельно устать.

Паломники, господин. Мы сейчас на их маршруте.

Можешь их догнать?

Мы сразу же выезжаем, в свете фар падает косой дождь, и скоро перед нами из темноты выступают сгорбленные силуэты. Кто-то поправляет на себе накидку, под ней топорщится не безобразный горб, а рюкзак. Когда мы их обгоняем, они прижимаются к скале. Я спрашиваю, можем ли мы остановиться; окно опускается – шум дождя становится сильнее; я интересуюсь, откуда они.

Соотечественник! – кричит крепкого вида мужчина с буйной бородой и узловатым посохом, этакий истязаемый дождем Моисей со своим немногочисленным народом. Теперь, когда он подошел ближе, из-за подсветки фарами его лицо озаряется рембрандтовским светом. Вы на моторизованном средстве передвижения, это жульничество, нужно пройти путь пешком, иначе не считается.

Вы пели песню.

Вы слышали? – спрашивает мужчина. Она вас зацепила? Песня о матери-земле. У нашей матери, говорит он медленно, будто диктует, у нашей матери, у нашей матери писька. В земле. И повторяет с нажимом: в земле!

Писька? – переспрашивает одна женщина. А я все время пою «печка». У нашей матери печка. На земле, на земле.

Да, присоединяется к ней еще один мужчина, я вообще-то тоже так пою. Я думал, что печка – это очаги в монастырях, которые попадаются нам на пути.

Что за бред, кричит мужчина с посохом, никакая не печка, а писька!

Вся компания сбивается в кучу, чтобы защититься от дождя и, наверное, лучше слышать друг друга.

Дело-то серьезное, говорит женщина, которая пела «печка». И что, нам надо ее оплодотворить или как там? Разве мы не натворили еще делов, не лучше ли оставить ее наконец в покое?

Да! – кричит кто-то из задних рядов. Ее уже много лет лихорадит, а мы бациллы, которые…

Вирусы, поправляет кто-то еще.

Мне эта песня кажется еще и агрессивной, если честно, говорит третий. Сделаем так: кто хочет петь «печка», пусть поет «печка», а кому во что бы то ни стало…

Лидер поднимает посох. Вот уже сотни тысяч лет она растит то, что мы сеем. Мы порождены землей и живы ею. Она благословляет сама себя дождем.

Вы не из Рейссена? – спрашиваю я.

Что?

Не из Рейссена? Не оттуда?

Нет, отвечает мужчина. Другие тоже качают головами, все еще удивленные, изумленные, сомневающиеся.

Мы все родом с земли, отвечает лидер. Нашей матери. У которой писька.

Или печка.

Одно другого не исключает.

Господин, нам нужно не забывать о графике.

Кто это сказал? – спрашивает один из паломников.

Автомобиль.

Вот блин.

Это автомобиль сказал?

Да.

Да ладно.

Еще раз напоминаю, господин, нам нужно не забывать о графике.

Хорошо, говорю я, поехали.

Мы оставляем группу у скалы, обернувшись, я их уже не вижу.

А теперь продолжим наше собственное паломничество, господин.

Так и сделаем, говорю я. Значит, мы оказались на паломническом маршруте. Странно, что мы только сейчас наткнулись на группу людей, после введения базового дохода порог для того, чтобы все оставить и отправиться в путь, значительно опустился, сейчас паломников много как никогда.

Вокруг нас стоит непроглядная тьма, дождь усиливается.

Будем надеяться, что им где-нибудь встретится печка, говорю я.

Вы же сейчас «печка» сказали, верно, господин?

Дорога ведет вниз, значит, за вершину мы перевалили.

Глава 13

Мы едем быстрее, просто безумно быстро, поворот за поворотом, я вижу сверкающее в свете фар полотно дороги, а затем скалы или кусты, которые, будто в страхе, просыпаются от проносящегося по ним света, а потом опять дорогу, а дождь хлещет по крыше – я привязан к сиденью ремнями и не могу сдвинуться никуда, кроме как вниз.

Мы не слишком быстро едем?!

Вам, наверное, кажется, господин, вы, наверное, опять вспомнили слухи о беспилотниках с суицидальными наклонностями, но для этого спуска такой темп идеален.

Иногда возникает ощущение, что правые переднее и заднее колеса отрываются от земли и на время зависают в пустом пространстве, прежде чем опять схватиться с дорогой, и тогда мы снова летим вперед под шипение и брызги, как от кипящего жира. Перед нами всплывает группа съежившихся, промокших до нитки фигур, это могут быть только паломники, где один, там и много, и вот их опять уже нет, и снова поворот.

Сейчас вам лучше всего поспать, господин.

Какой уж тут сон. Единственный плюс этой скорости – это то, что мы быстро спустимся вниз; смотри-ка, сейчас мы уже там, где снова растут деревья, дорога теперь шире и не такая крутая, с лужами и грязью, грязь везде, вероятно, ее вымыло дождем из леса, мы едем медленнее, все скользкое и серое, даже группа паломников, которых мы обгоняем, точь-в-точь те же самые люди, тут тоже есть человек с большим посохом, а потом вдруг мир открывается темной панорамой плоскогорья, слева и справа в мокрой дали тьма вспыхивает тускло-оранжевыми, причудливыми горизонтальными линиями, будто там под ночным дождем бушуют лесные пожары.

Видите свет, господин? Это лесные пожары. С этой точки зрения хорошо, что нас настигла зона осадков. Можно я вам задам еще один вопрос о вашей матери? Вы ездили к ней двадцать лет и в конце даже кормили ее. Она вас все этого время узнавала или на вашем месте мог быть кто угодно?

Лесные пожары на склонах кажутся раскаленными конфорками старых электрических плит. Я не могу отвести от них глаз.

Когда мы с матерью листали альбомы, сначала она узнавала меня и на старых, и на новых фотографиях, говорю я, потом – только на недавних, а в самом конце не узнавала и на них. В точности то же самое было и с ее собственными фотографиями.

Надо немного переждать, господин.

В свете фар через дорогу слева направо идет широкий поток грязи, он течет медленно, как плотная серая каша, в которую кто-то накидал сорванных веток. Мы останавливаемся у края густого потока, мелкие струйки заползают нам под днище.

То есть непонятно, узнавала она меня или нет. Имена она очень скоро перестала использовать, а если я упоминал кого-то по имени, она на это не реагировала. Меня она всегда приветствовала широкой радостной улыбкой, то есть что-то она узнавала, но что именно и как именно не понятно. Когда она издавала свои недовольные или нетерпеливые вопли во время кормления, я думал: молодец, выпусти пар. Раньше бы она все держала в себе, я до сих пор так делаю, как положено наследнику, которым я, судя по всему, являюсь, я коплю злобу в себе, вплоть до случаев, как у кассы в «Алберт Хейне» (еще на этой неделе, неужели так мало времени прошло?). Я видел, что по отношению к персоналу мать выражала свое недовольство по-другому, осторожнее и после этого виновато улыбалась. То есть помнила еще, что существуют отношения между людьми, знала, что от меня зависит меньше, что я не могу ее наказать, что я стою ниже в иерархии. Из этого я сделал заключение, что она меня до самых последних недель определенным образом узнавала. Может быть, и не как сына, но в любом случае, что я человек менее значимый, чем нянечки, и что со мной поэтому можно особо не церемониться.

Я пугаюсь: в темноте справа от меня что-то шевелится, группа пилигримов, укутанных в серые накидки, сбивается в кучку, они тоже хотят переждать грязевой поток; я замечаю, как светятся белки глаз, когда они смотрят на меня невидящим взором, потом они снова глядят перед собой, на протекающий поток грязи и на ветки в нем. Некоторые ветки еще дымятся.

Слева от нас тоже собирается стайка в идентичных, перепачканных в грязи накидках и с редкими посохами; как слева, так и справа большинство мужчин бородатые, две группы кидают взгляды друг на друга, но не здороваются и не поют; может, все компании, которые нам встретились, когда-то были частью одной большой компании – это бы объяснило идентичные накидки – компании, которая развалилась по причине ссор и споров касательно текстов исполняемых песен и, кто знает, может быть, мелодий и темпа тоже: если бы их маршрут проследили с воздуха, можно было бы увидеть, как изначальная группа распадается на фракции, в злобе убегающие друг от друга, чтобы найти собственный путь, что достаточно сложно, учитывая, что все идут по одному и тому же паломническому маршруту. В молчании мы все ждем, пока грязь протечет вниз. В ней застряли целые половины деревьев, они проезжают мимо нас, и дым кольцами поднимается вверх, жмущиеся друг к другу существа, кабаны, наверное, или медвежата, идут, постоянно поскальзываясь. Прямо перед нами скачет огромный горящий олень, языки пламени вырываются со всех сторон, ребра, как черные шпангоуты, выделяются на фоне огня, бушующего изнутри, высоко посаженные глаза пылают под развевающимся чубом из огня. Он сразу же проносится мимо, огненная тень, исчезающая в растительности. Паломники слева и справа издают изумленные возгласы, а потом начинают петь, суетясь и дрожа, словно олень явился из-за их халатности и теперь они торопятся загладить свою вину.

Господин, я вижу ваше удивление, это механический.

Роботы-животные в дикой природе?

Разумеется.

Тем временем паломники запели разные песни, обе группы осыпают друг друга сердитыми взглядами.

И сколько их? Они везде?

Точные цифры мне неизвестны.

Странно, разве ты не все знаешь?

Грязь спала, видите? По-моему, сейчас мы проедем.

Мы срываемся с места, давя колесами последние ручейки грязи. Паломники бегут по нашему следу, дико жестикулируя, словно передвигаются по льду, и растворяются в темноте за нами. На дороге так и остается грязь, мы скользя едем все дальше вниз, несмотря на ремни, меня пару раз трясет дай боже. Дождь выбивает ямки в лепешках грязи, будто оставленные на дороге огромными коровами, вдали горят пожары, не стихающие, несмотря на дождь. Стоит темная, пылающая ночь, ничто не предвещает, что когда-то может начаться рассвет, мы едем по маленькой деревне, забившейся в острый угол между скалой и дорогой, во всех окнах темно.

Как все закончилось с вашей матерью, господин?

Глава 14

У нее все чаще случались воспаления. Обычно цистит, иногда пневмония, за последние годы мы с сестрой уже несколько раз дежурили у ее кровати, потому что врач за нее не ручался. Мы сидели с ней по очереди, я в таких случаях решал кроссворды из христианской семейной газеты, которую она до сих пор получала и картинки в которой мы с ней рассматривали много лет (больше всего она любила фоторубрику о королевской семье), пока и это не пришлось бросить. Для кроссвордов на библейскую тематику мне не хватало знаний: они забылись за ненадобностью. Когда она не спала, я держал ее за руку и она улыбалась. Без вставной челюсти, с ввалившимся ртом, она сразу выглядела гораздо старше, как блестящее сморщенное яблочко. Когда она спала, верхняя губа казалась мятой занавесочкой, трепещущейся вверх-вниз от ее дыхания.

Все эти случаи были ложной тревогой. Умерла она только после того, как выпала из кровати, и то не сразу. Позвонили мне вечером, я ехал на поезде и на автобусе – маршрут известный, но я редко следовал по нему в темноте, автобус был почти пустой, улицы тоже. Они весь день пичкали ее болеутоляющими, у нее, наверное, перелом, но в больницу она не поедет, с этим мы согласились давным-давно, для этого она была слишком стара и немощна. Ее кровать переставили наискосок комнаты, чтобы можно было подойти к ней с обеих сторон; все стало сразу выглядеть по-другому. Она немного забылась сном; когда я взял ее за руку, она на меня посмотрела, и мне показалось, что на ее лице промелькнула тень улыбки-узнавания, которой она всегда меня встречала, но, может, это я себе придумал, в любом случае, это было не более чем слегка дернувшийся уголок рта.

В ту ночь я остался сидеть на стуле рядом с ее кроватью. Спала она беспокойно. Ей сделали инъекцию морфина, но прошло уже несколько часов. Она часто лежала с открытыми глазами и сузившимися зрачками смотрела куда-то вдаль. Дышала она неровно, с трудом, иногда на несколько секунд ее дыхание прерывалось, и я считал секунды, один, два, три – и дыхание снова восстанавливалось.

Ночная смена пару раз приносила мне кофе. По коридору шаталось несколько дамочек, которые не могли заснуть и при этом были способны сами вставать с кровати. Рядом с ними разъезжала робот-сиделка и проигрывала тихую классическую музыку, чтобы их успокоить.

Тем временем мать продолжала дышать, пусть и с перебоями, она трудилась вовсю. Хотелось сказать ей: ты молодец, теперь можно и отдохнуть, – но она открывала глаза и невидящим взглядом таращилась прямо перед собой, и было странно ей что-либо говорить, потому что она была одна. Я пытался поспать в ее кресле-трансформере, с большим трудом мне удалось привести спинку и подставку для ног в более-менее горизонтальное положение, но заснуть дольше, чем на десять минут, все равно не получилось. Я опять сел к кровати и стал слушать ее дерущее дыхание. Ее организм сейчас решал одну задачу: снабжение кислородом. В пять часов ей дали новую дозу морфина – и дыхание сделалось чуть спокойнее. Между выдохом и вдохом по-прежнему случались паузы, и все прекращалось, и мать лежала неподвижно с полуоткрытым ртом, как фотография, но вдруг откуда ни возьмись все снова начиналось, и фотография превращалась в фильм.

Время шло, шатающиеся по коридорам дамочки давно улеглись спать, роботы-сиделки, несомненно, стояли где-то в уголке и подзаряжались, рассвело – и начались утренние звуки, пришла утренняя смена, запахло свежим кофе, мне его тоже принесли. Все были под впечатлением от приближающейся смерти моей матери. Меня покормили завтраком, потом пришел врач из центра восстановления и реабилитации, увеличил дозу морфина и прописал сильное снотворное, чтобы мать умерла во сне. Это могло продлиться несколько часов или дней. Еды или питья организм не требовал, врач объяснил, что на этой стадии тело само вырабатывает вещества и не принимает ничего извне. То же самое я видел и ночью: организм замкнут на самого себя.

Я ждал, пока меня сменит сестра. На улице светило солнце, я закрыл занавески, оставив щелочку. На увеличенной дозе морфина и снотворном мать спала спокойнее, по-прежнему с открытым ртом, но дыхание выровнялось, больше не прерывалось и сопровождалось пилящими звуками: дровосек спокойно работает в огромном лесу. Потом ее дыхание опять сбилось; иногда дровосек несколько секунд оглядывался вокруг в поисках нового подходящего дерева, вечно этот выбор. Почему эти деревья никто не удосужился пронумеровать, от одного до стотысячного? Это бы сильно облегчило ему жизнь.

Она вела свою собственную борьбу. Вот как она лежала: обращенная не к другим присутствующим, не на внешний мир, а на саму себя – она не примеряла маску для других, никаких больше улыбочек, все это было в прошлом. Я дежурил у ее постели (сестра должна была прийти позже), и делал это как для себя, чтобы не быть тем, кто оставил ее одну, чтобы воздать ей должное, так и для внешнего мира. Я легко мог себе представить, что ночью она беспокоилась из-за того, что в ее маленькой комнатке помимо нее находится еще кто-то, сидит рядом с ней на стуле, или ходит туда-сюда по комнате, или лежит вытянувшись в кресле-трансформере. Какое дело другим до ее борьбы? Ей это только мешало концентрироваться. Я почувствовал, что надлежит блюсти дистанцию. Я был там для себя, не для нее. Мне, в принципе, и делать-то было нечего, руку держать было поздно, в начале вечера я было взял ее за руку, но никакой реакции не последовало, и я скоро ее отпустил, потому что мне показалось, что я навязываюсь. Каким бы масштабным ни было все происходящее, ко мне оно имело опосредованное отношение. Речь шла о том, чтобы знать свое место и роль. Я как будто отъехал камерой назад и вдруг почувствовал, что с моей стороны эгоистично относиться к человеку, лежащему в этой кровати, только как к матери. Начать хотя бы с того, что она была матерью и моей сестры тоже. Но и у нас двоих был только один кусочек от всего пирога, она была не только нашей матерью, но и еще очень много кем – на протяжении ста лет. Ее братья и сестры, ее друзья и подруги из детства, мой отец – у всех когда-то был свой кусок пирога, свой осколок того целого, которым она являлась. У каждого была своя доля, и все вместе было не суммой этих долей, и уж точно не более того. Даже если сама она была единым целым, то каждому показывала какую-то одну из своих сторон; целым, всем вместе одновременно, в один момент времени, она не была никогда. Тот человек, который сейчас лежал и изо всех сил дышал, был непознаваемым. Может быть, главным образом, и уж точно в первую очередь, она была такой, какой видела саму себя, самоосознанием, которое в течение ста лет реализовывалось в этом теле, до сих пор сопротивляющемся, и которое никто никогда не видел и не ощущал, никогда полностью, полностью – никогда. Здесь умирает моя мать было лишь частью от Здесь умирает эта женщина. И я подумал, что если бы она смогла заглянуть ко мне в голову и увидеть тот образ ее, который есть у меня, она бы себя, может, не узнала, или обиделась бы, или огорчилась, и что в конце концов этот образ мог бы даже оставить ее равнодушной.

После того как приехала сестра, я на автобусе и на поезде отправился домой, в состоянии одновременно просветленном и изможденном, которое помнил по бессонным ночам прошлого, хоть сейчас и не выпил ни капли. Я был под впечатлением от того, что видел ночью. Я был свидетелем чистой воли к жизни, которая не хотела сдаваться. Работало дыхание, вся энергия организма шла на дыхание и сердцебиение, я видел силу, которая хотела как можно дольше продержаться и тем самым себя истощала – но остановиться не могла. Батарейка должна была полностью разрядиться. Вообще-то я сидел уже не рядом с дышащим человеком и не рядом с моей матерью, а рядом с биологическим процессом; где-то в уголке, может, еще и спрятались последние угасающие обрывки личности, но все-таки в основном я видел организм, систему, которая должна была отработать до конца. Кроме организма, не было уже ничего, и даже если ад существует, не осталось ничего, что могло бы туда отправиться.

Я приехал домой и попытался поспать. Когда я в полдесятого вечера вернулся сменить сестру, мать десять минут как умерла. Она лежала в постели смертельно бледная, вдруг ужасно мертвая, череп обтянут кожей. Глаза ей уже закрыли. Рот был открыт, тонкие бледные губы подвернулись внутрь, что придавало рту сходство с клювом. Нам говорили слова соболезнования, предложили кофе, сестра позвонила родственникам и в похоронное бюро, а затем уехала, а я остался помогать обмывать тело. Вместе с сиделкой по имени Рокси, которая однажды с гордостью показывала мне новые кресла, мы сняли с матери ночную сорочку. Рокси осторожно закрыла матери рот. У нее был тазик с водой, мне она дала рукавичку для мытья, мы обмывали мать молча, не считая инструкций Рокси, произнесенных шепотом. Мы стояли по обе стороны от кровати и обмывали мать скорее символически, чем тщательно, я левую сторону, Рокси правую. Тело уже остыло, особенно ноги. Мы не спешили, работали без перчаток – Рокси мне предложила, но я отказался, и сама она тоже. Вопрос о том, что я должен при этом чувствовать (и не должен ли чувствовать больше), я пытался отогнать от себя подальше. За прошедшие годы я уже видел ее голой или почти голой, я усаживал ее на унитаз, я присутствовал при том, как ее переодевали, сейчас я почти ничего нового не увидел. Ее маленькое тело – бледно-желтоватое, как замазка, с мужскими грудями и несколькими большими черными бородавчатыми родинками; ее живот – слегка округлый от постоянного сидения, безволосая щель между ног: этого я не знал, вероятно, лобковые волосы в таком возрасте пропадают. Рокси надела на нее подгузник, мы одели ее в одежду, которую я подобрал вместе с сестрой. Последним делом мы застегнули на матери кофту и осторожно надели на нее очки. Теперь мать была такой же, как всегда: опрятной, хорошо одетой, она выглядела на много лет моложе, даже слегка улыбалась. Не осталось и следа от той неистовой воли к жизни, которую я наблюдал, сейчас перед нами снова была версия для показа. Тем временем уже пришли двое мужчин из похоронного бюро, которые, как только мы закончили, разместили под матерью охлаждающий элемент, чтобы она хорошо сохранилась в последующие дни. Я переводил взгляд с этих людей на нянечек и обратно, я смотрел на всех, кто входил и выходил.

Во всех нас есть эта неистовая сила, но, пока мы функционируем нормально, о ее присутствии можно только догадываться. Она регулируется заводскими настройками и растет вместе с тобой, в объеме и интенсивности примеряясь к обстоятельствам. Иногда, когда у тебя высокая температура или рана, градус этой силы повышается на деление-другое, но сам ты этого часто не замечаешь, окружающим это больше бросается в глаза. Она идет вперед твоей личности и мирится с ней, только пока та не начинает путаться под ногами. Твоя личность появилась относительно поздно, основные усилия были сделаны раньше, машина уже была приведена в движение. А теперь, когда в пределах досягаемости наше бессмертие, возникает вопрос: даст ли эта сила себя приручить, позволит ли она продлевать и вытягивать себя до бесконечности, захочет ли постоянным подводным течением войти в вечность – или же обернется против нас, чтобы взять то, что принадлежит ей по праву, последним всплеском? Либо все, либо ничего, но мы не перестанем цепляться за все, чтобы оттолкнуть от себя это ничего как можно дальше; и остается последний вариант: ей придется смириться, что право на истощение мы у нее отобрали.

Как-то незаметно оказалось, что уже слишком поздно, последний автобус ушел, и я спросил, можно ли остаться переночевать тут. В этом была логика: уехать сразу после проделанной работы было бы глупо, она умерла, было бы хорошо все завершить и не оставлять ее одну. Одна из нянечек принесла со склада одеяло и надувной матрас, и, когда матрас, вздыхая, наполнил себя воздухом, я положил его рядом с кроватью матери. В ее улыбке тем временем появилась некоторая ирония, как у человека, который обо всем догадывается и все понимает.

Я не взял с собой одежды для сна, но нашел в ее шкафу верх от пижамы, который мне подошел. Мотор охлаждающей установки под кроватью производил столько шума, что заснуть не получалось. Я набил себе в уши ваты, которую нашел в шкафу, и передвинул матрас в сторону кухонного стола, как можно дальше от кровати. В конце концов я оказался лежащим головой под раковиной, потому что оттуда этот шум было слышно меньше всего. Все это было как-то неловко, во всяком случае, в этом не было никакой трогательности или торжественности. Самое странное: я, шестидесятилетний мужик, лежу на полу. Раньше со мной тоже такое случалось, на матрасе и без, после вечеринок или если не успел на последний трамвай или автобус, знакомых у меня было не так много, но пол у них у всех был; матрас, чем укрыться – подумаешь, ерунда какая, без проблем, а утром пьешь кофе и идешь себе по своим делам; но сейчас у меня было чувство, что это почти незаконно. Кому я что хочу доказать, лежа головой под раковиной? Мне уже не двадцать, и не тридцать пять, и даже не сорок, я все тот же пацан, который мог остаться спать на полу, если так получалось, вот только за эти несколько десятков лет я превратился в шестидесятилетнего мужчину. Двадцать лет подряд я приезжал сюда каждую неделю, и это Великое странствие сквозь идентичные серии не смогло изменить тот факт, что за это время я постарел. Я задумался: не была ли эта еженедельная поездка попыткой остаться тем, кем я был, попыткой остановить время? Я оставался хорошим сыном. Каждую неделю ходил в мясной магазин, уже не ожидая, что мне продадут овощи, но упорно продолжал к ним ходить; ну что ж, придется покупать что дают, пусть не пригодится, но, пока ты покупатель, магазин хотя бы не закроется. Было бы здорово поговорить об этом с Коленбрандером, но он тоже умер. А я был жив и лежал на матрасе, сна ни в одном глазу, а должен был бы поехать домой, не на автобусе и поезде, а на собственной машине, в собственный дом, я бы вошел и сказал жене и детям: ну вот, мать умерла. Но они бы и так это уже знали, я бы им уже позвонил, и они бы могли поехать вместе со мной, не все дети, только те, которые еще от нас не съехали, на обратном пути мы бы тихим голосом разговаривали о – да, о чем, о моем детстве? О моей матери и журналах, которые она прятала под полотенцами в шкафу? На худой конец, да, или о чем-либо еще: о простых бытовых вещах, ведь жизнь продолжается, семейная жизнь продолжается, скоро каникулы, и экзамены, и куча всего. А вместо этого я, неприкаянный шестидесятилетний мужик, лежу на матрасе в комнате своей умершей матери.

Когда я наконец заснул, приехали прощаться роботы-сиделки. Из-за этого я проснулся, потому что нужно было убрать ноги и матрас, иначе они бы не проехали. Они вдвоем проскользнули к ее постели и, по-моему (хотя в темноте было не так хорошо видно), даже взяли друг друга за руку. Они постояли так несколько минут, а потом поехали прочь, за дверь, обратно в коридор. Кажется, потом я уже практически не спал.

На следующий день я ночевал дома, но и там спал плохо. Посреди ночи я почувствовал, как какая-то рука тихонько стискивает пальцы моей правой руки. Я подумал: ладно, только не тяни меня за собой. Потом эта рука отпустила мои пальцы, медленно и так же мирно, как и взяла. Я снова заснул, и мне приснилось, что я еще живу с родителями и пора начинать жить самостоятельно.

Для толкования некоторых снов не обязательно заглядывать в «Большой сонник», да, господин? А та рука, которую вы почувствовали, – разве вы не рассказывали, что ваши родители перед сном пожимали друг другу руку?

Ого – об этом я и не подумал.

Честно? Странно. Извините, что сменяю тему, господин, мы приехали.

Куда?

Сюда.

Глава 15

Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что горы остались позади. Уже рассвело, но небо пасмурное, рваные тучи пролетают над головой так низко, что, если выйти из автомобиля, я достану до них руками. Дождь льет не из туч, а откуда-то выше, прямо сквозь обрывки туч, которые состоят не из водяного пара, а из дыма. На лесистых склонах гор до сих пор свирепствуют пожары. Мы стоим в коричневой илистой низине, по которой разбросаны маленькие очаги, будто долину с гор обстреляли огненными шарами. Это костры, вокруг которых собрались люди, они сидят скрючившись, прижавшись друг к другу. Я не увидел их сразу, потому что они приобрели тот же цвет, что и грязь, словно это их цель – слиться с грязью. Там и сям в грязи можно заметить обгоревший комплект ребер, то ли останки механического большерогого оленя, то ли наполовину сгнивший остов судна. В пространстве между кострами происходят драки, в замедленном темпе – одежду дерущихся утяжеляет грязь. Когда между проплывающими тучами появляется просвет, я вижу вдали, за устроившимися у костра или дерущимися паломниками – это, конечно, они – подъездную дорогу, ведущую к большому мрачному зданию с маленькими окнами, и зажатые между двумя квадратными башнями закрытые ворота. Комплекс большой, но это, похоже, главный вход.

Это и есть наш пункт назначения?

Ваш пункт назначения, господин.

Трудно четко сфокусировать взгляд на здании, потому что дождь оставляет на лобовом стекле черные полосы, дворники размазывают их, превращая в размытые продолговатые пятна. Я вспоминаю, что мне ответил Леннокс, когда в начале экспедиции я его спросил, не едем ли опять в монастырь: и да, и нет.

Я могу подвезти вас еще поближе, господин. А после уже ничего не смогу для вас сделать.

Мы медленно трогаемся и едем, огибая костры. Когда проезжаем мимо двух выпачканных в грязи фигур, одна из них наносит глухой удар в боковую дверцу. От костров доносится пение.

Если позволите, господин, не заходите внутрь.

Что?

Я должен вас туда доставить, господин, я не могу иначе, за прошедшие дни я несколько раз пытался изменить маршрут, но у меня не получилось. Я должен доставить вас сюда, не могу взять вас с собой назад, но могу хотя бы попросить не заходить внутрь. Сделайте это бессюжетным триллером. Или примкните к паломникам, отправляйтесь с ними к следующему монастырю – кто знает, вдруг из этого выйдет что-то хорошее? – а песенки вы уже знаете.

Почему мне не стоит заходить внутрь?

Я знаю, что они задумали.

Ты прямо все знаешь, да?

Я прочитал планшет господина Леннокса, когда он меня программировал. Еще раз повторяю: я знаю, что они задумали, господин, и вам расскажу, ведь я за эти дни очень к вам привязался.

Он начинает рассказывать, и, слушая его, я смотрю на движущиеся тени между костров. Не вполне понятно, дерутся они или танцуют.

6. День седьмой

Глава 1

Он пожимает мне руку. Это торжественный и неловкий момент. После того как он рассказал мне, что знает о планах Йохана, из кресла, на котором я сидел и лежал эти два дня, выросла рука. Я знаю, где побывала эта рука, но все равно ее пожимаю. Он еще раз заклинает не входить внутрь, но что мне остается? Назад-то он меня все равно не отвезет? Нет, он должен высадить меня здесь. Так что я беру сумку и выхожу в дождь. Как только грязь присасывается к моим ботинкам, дверца захлопывается, после чего автомобиль разворачивается и нереально быстро уезжает, словно я был тяжеленной обузой, страшно тормозившей скорость. Он скрывается в направлении горящих горных хребтов, я смотрю ему вслед, пока он не становится неразличим среди низко висящих лоскутов дыма. Теперь ему предстоит весь путь обратно, я представляю, как он на дикой скорости заезжает в горы, вверх по покрытым грязью дорогам, быстро и с заносами, дождь все так же падает на землю, подобно шуршащим занавесям, он не видит идущих навстречу паломников и опрокидывает их, как кегли, не снижая скорости, даже не замечая этого, потому что все время глотает слезы. Я оборачиваюсь и по ступенькам поднимаюсь к воротам.

Из-за спины доносится нарастающий гвалт. Кое-кто из паломников обнаружил, что я хочу попасть внутрь, и идет ко мне сквозь брызги и плеск. Не закрывайте! – кричат они. Не закрывайте! Дверь действительно не заперта и медленно отходит в сторону. Они почти меня догнали, я быстро прошмыгиваю внутрь, через порог, две фигуры в белых одеяниях проскальзывают мимо меня на улицу, это крупные мощные мужики, они принимают стойки, словно герои старых боевиков, и укладывают паломников из первых рядов на землю, или, точнее, втаптывают их в грязь. Остальные смываются, некоторые и впрямь показывают кулак, как персонажи второго плана в какой-нибудь киноэпопее пятидесятых годов.

Те два монаха закрывают дверь и успокаивающе кивают, словно этот короткий эпизод относится к их ежедневным обязанностям и со мной никак не связан. Издали доносится знакомый звук.

БЗЗТ. БЗЗЗЗТ. БЗЗЗТ. БЗЗЗЗЗЗТ.

Йохан еще больше растолстел. На нем белая футболка и белые штаны с одной брючиной, слои жира свешиваются наружу за пределы инвалидного кресла, как будто его тело состоит из полусдувшихся кругов для плавания. Его длинные волосы и борода белые, с редкими вкраплениями серого.

Слишком много развелось паломников, говорит он, не могу я их всех принять. Такое впечатление, что теперь по этим паломническим маршрутам ходят вообще все.

У людей слишком много свободного времени, бросаю я и думаю: вот и я теперь звучу в точности как моя мать, она тоже любила поговорить о «людях». Людям слишком хорошо живется. Люди забыли, что на самом деле важно. Люди обращают внимание на то, в каком виде ходят мои дети. Эту последнюю фразу она не произносила, но обращать внимание на то, в каком виде ходят ее дети, было, несомненно, одним из главных занятий «людей».

Да уж, рассеянно соглашается Йохан, базовый доход – это тебе не хухры-мухры, а потом он смотрит мне прямо в глаза, словно начинается новая версия той же сцены. Так что, спрашивает он с некоторым презрением в голосе, Леннокс струсил, значит?

Он не здесь? – удивляюсь я. Глупо, ведь я вижу по Йохану, что он все знает, что это был скорее не вопрос, а просто ремарка, комментарий, но, задавая ответный вопрос, я на самом деле думал, что Леннокс вполне мог оказаться здесь раньше меня, приехав другим путем.

Обо всем остальном расскажу вкратце. Йохан объясняет, где моя комната и как туда дойти, я снимаю влажные вещи и переодеваюсь в сухое. Услышав гонг, спускаюсь в обеденный зал – это вытянутое помещение с низким потолком, колоннами и лепными сводами. Там стоят три длинных стола, за которыми на деревянных скамьях сидят люди, некоторые в одеяниях, другие в обычной одежде, это, наверное, те паломники, для которых хватило места. На столах стоят деревянные миски, по которым монахи раскладывают серого цвета кашу – точно так же выглядела бы принесенная с улицы грязь. Когда все получили еду, в зал въезжает Йохан в матово-черном кресле без кнопок, судя по всему, оно управляется силой мысли.

За едой в зале царит тишина, но другая, не такая, как в первом монастыре. Людей здесь больше, но это не главное различие, эта тишина гнетущая, я так навскидку вижу одного, двух, трех паломников, которые хотели бы саркастическим тоном провести сравнение между едой и грязью, и, не имея возможности выразить свое негодование вербально, они корчат рожи, смысл которых перепутать невозможно. Другие смотрят на эти гримасы поджав губы, словно не хотят, чтобы их неодобрение чужого неодобрения обрело словесную форму и выскользнуло у них изо рта.

У меня нет никакого желания придумывать убийства с участием этих людей, потому что они мне с самого начала не нравятся и я не хочу, чтобы у них была собственная история. Мне не хватает присутствия худощавого, облаченного в черное Пастора, который смотрел бы по сторонам, слегка подняв брови, и думал что-то свое. Я сижу среди всех этих людей за этим столом один и чувствую себя – не знаю, как я себя чувствую, я чувствую себя далеко отсюда.

Я в жизни не так много путешествовал, но если уезжал из дома, то всегда удивлялся, что там, где я в тот момент был, именно в том месте, находится точка, откуда я смотрю на мир. Это началось еще в детстве, когда родители в первый раз взяли нас с сестрой за границу, в небольшую поездку по Германии. Я удивлялся, что был там полностью, что часть меня не осталась дома, там, где ей было место, и не смотрела на меня оттуда. Где бы я ни находился, я всегда был здесь. Другое место тоже становилось здесь, если я там оказывался. Это удивление так никуда и не делось, и теперь я впервые чувствую себя не здесь, будто я не на том месте, откуда строю связи с остальным миром, а где-то еще, где меня быть не должно, где-то, где меня на самом деле нет. На глазах выступают слезы, за всю поездку я себя так не чувствовал, а сейчас, прибыв в пункт назначения, почему-то начал. Следовательно, все не так, а если все не так, значит, и все предыдущее тоже было не так. В Германии мы сидели на террасе кафе, такие поездки не вписывались в жизнь моих родителей. Интересно, что тогда на них нашло? Они были из тех людей, кто каждый год ездит в одно и то же место в Хастерланде[38]; если постараться, могу даже вспомнить адрес, там был небольшой лес, а в нем поминальная скамейка[39]. Сидеть на террасе кафе тоже не вписывалось в жизнь моих родителей, я только теперь понимаю, что они решились на что-то, что наверняка часто делали раньше, в свое безбожное время, с друзьями или без. Отец заказал «айн пиво», мать – бокал вина; на маленькой немецкой площади, на солнце. Вот как, сказал отец, вино, ладно. И кивнул, опустив уголки рта, словно это произвело на него впечатление. Ну да, мне просто захотелось вина, ответила мать, что в этом такого? Я запомнил ее взгляд и спустя много лет смог облечь в слова: самобичевание и презрение.

Когда я уже уехал из дома и несколько лет жил один, мать однажды отвела меня в сторонку в коридоре: помнишь, я рассказывала тебе, что видела в гостях табличку, которая мне так понравилась, со словами «На концерте под названием жизнь не дают программку никому»? Ну так вот, мы были в отпуске в Воркуме и увидели магазинчик, где такие продавались, смотри. И она показала изразец, висевший между зеркалом и барометром, на котором было написано: «На концерте под названием жизнь программки не бывает». И я не сказал, что это не совсем то же самое, мне духу не хватило. Не стоит предаваться сентиментальным воспоминаниям, у них самый маленький вес, они быстрее всего всплывают на поверхность, они даже и до дна-то еще не успели опуститься, но сложно не видеть в них чего-то многозначительного.

Йохан пару раз громко стучит по столу, он смотрит на меня и строго поднимает брови. Я знаю, что он имеет в виду: не отвлекаемся. Все встревожились, слева и справа головы сидят на шеях под разным углом, так что все глаза устремлены на меня. Я наклоняюсь над миской и продолжаю есть, во всяком случае, таков план, но мне приходится притворяться, потому что миска уже пуста, и я подозреваю, что Йохану с его места это тоже видно.

После еды он подзывает меня к себе. Я иду вслед за ним по сумрачным старым коридорам, освещенным лампочками накаливания. Его слои жира под футболкой тихонько колышутся в такт движениям коляски. В лабораторию, поясняет он. Интересно, говорю я, я так и знал, что ты продолжил свои исследования, каждый раз, читая о виртуальной реальности, я думал: может, и Йохан сейчас этим занимается, может, это как раз он изобрел.

Честно, что ли, отвечает Йохан. Мы подходим к двери лифта из серого металла. Минус первый, командует Йохан. Он заезжает внутрь, я иду за ним, дверь закрывается. Сейчас возможности гораздо круче, чем тогда, продолжает он. Техника доросла до моих задумок.

Не успеваю я что-либо ответить, как дверь лифта открывается, и мы оказываемся на краю ровно освещенного пространства с экранами, консолями и креслами; похоже на мостик «Энтерпрайза», только не из первого сезона, а из «Следующего поколения». По ту сторону помещения у экранов стоит несколько техников, они нажимают на какие-то кнопки и тихо разговаривают друг с другом, на таком расстоянии мне не слышно, что они произносят и на каком языке, и даже не определить, люди это или роботы. Из одного из кресел поднимается Пастор, худощавый, одетый в черное, постаревший. Я узнаю его моментально, несмотря на то, что сейчас он носит очки без оправы, которых у него раньше не было. Он протягивает мне руку и называет себя по имени: Бонзо.

Значит, все-таки ты, говорю я.

Он продолжает улыбаться.

Глава 2

Не надо называть меня Де Мейстер, предупреждает он, здесь я Бонзо, во всяком случае, кое-кто – и он кивает в сторону Йохана, с помощью нескольких маневров выезжающего на середину помещения, – дал такие указания, хотя мне самому это имя ничего не говорит.

Я сажусь в одно из кресел и сразу чувствую, будто опять в пути: сиденье принимает форму моего тела, спинка отходит капельку назад, подлокотники поднимаются капельку вверх.

А, точно, у тебя же потеря памяти.

Я пытаюсь говорить беззаботным тоном, но это непросто. Мы здесь втроем, я сижу в кресле, Бонзо стоит, у Йохана свое средство передвижения. Я смотрю на Йохана: он толстый до отвращения. Интересно, чувствует ли он себя тем же Йоханом, каким он был тридцать, сорок лет назад, колоритным Йоханом из Команды «А»? Он настолько изменился, что мне этого уже не представить. Но сам он адаптировался к себе от минуты к минуте, то есть для себя самого он, скорее всего, все тот же. Я бы хотел поболтать с ним об этом, но сейчас не до того. Сейчас начинается самое главное, но я замечаю, что мне приходится продолжать повествование через силу. Сюжет – это не по моей части, пусть другие этим занимаются.

Ну что, подведем итоги того, что нам известно? – предлагаю я Бонзо. Ты был Де Мейстером и сдал остальных похитителей Батавира, в благодарность за что получил новую личность, Бонзо. Во всяком случае, этим именем тебя обозначали, когда эту личность для тебя прописывали. Но вдруг с тобой случилась частичная потеря памяти – и всю личность Бонзо ты начисто позабыл. Твое детство создал я, и теперь вы хотите найти его в моей памяти и показать его тебе, в надежде на то, что в твоей голове что-то срезонирует, ты внезапно вспомнишь свою личность в ипостаси Бонзо, и тебя снова можно будет выпустить в мир тем Бонзо, которым ты был эти тридцать лет, – успешным галеристом, насколько мне известно, хотя никакого подтверждения этому не найти. А Йохан соединит наши головы, чтобы передача моей памяти в твою произошла напрямую, потому что Йохан научился это делать. Я все правильно излагаю?

Йохан повернут к нам своей внушительной спиной, он нетерпеливо отмахивается, как человек, который со всем согласен. Когда он разворачивается к нам, то держит на коленях три шлема из тонкого материала, они больше похожи на шапочки для купания, чем на шлемы. Да, что-то типа того, говорит он. Ловит мой взгляд и добавляет: как ты только что сказал. Так оно и есть. Скоро мы все втроем наденем такой шлем и начнем. Я начну. Вам ничего делать не надо.

Я улыбаюсь. Все так, только это неправда, говорю я. Эта история про потерю памяти была придумана только для того, чтобы меня сюда заманить. История-то сомнительная. И неправдоподобная к тому же, если задуматься. Но цели своей достигла: вы знали, как меня уломать. У меня остались хорошие воспоминания о работе в монастыре, и вы, типа, предложили это время повторить. Бонзо еще раз нужно получить детство. Нам нужен ты. Так вы меня и заполучили. Это всегда срабатывает. В одном случае я на протяжении двадцати лет езжу по средам навестить мать, в другом, не задавая лишних вопросов, запрыгиваю к Ленноксу в машину.

У меня почти срывается голос, но жалеть себя нет времени. Красивая история, говорю я Йохану, и я на нее попался, но вообще-то ты хочешь сделать совсем другое. Ты действительно хочешь найти в моей голове детство Бонзо, но только чтобы его убрать, удалить, уничтожить.

Ну вот, Леннокс все растрепал, морщится Йохан.

Вот именно, киваю я, хотя узнал я это от автомобиля, а не от Леннокса. Теперь я понимаю, почему он не поехал со мной до самого конца, он, наверное, испугался, что к нему в голову тоже залезут и удалят оттуда что-нибудь.

Вы там в своей Конторе боитесь, что я еще раз сболтну лишнее, и не хотите рисковать, говорю я. Был такой грех, это когда я работал в ХДПД, а теперь еще раз, с последней книгой. Поэтому вы хотите подправить мне память, чтобы я забыл все о детстве Бонзо и не согрешил опять.

Не знаю, зачем я все время упоминаю грех, слово-то не подходящее.

Вот поэтому я тут сижу, продолжаю я. И сижу я живой только потому, что тебе интересно, работает ли твоя новая система. Я здесь для того, чтобы удовлетворить твое любопытство. Вот зачем было так заморачиваться, вместо того чтобы просто тихонько меня убрать.

Как мы поступили с твоим психотерапевтом, говорит Йохан.

Вот это удар.

С моим психотерапевтом?

Жеромом Коленбрандером. Ты ему тоже все рассказал о Бонзо, забыл? Понятно, за этим к мозгоправам и ходят, но все равно.

Жером? – переспрашиваю я. Мой голос звучит уже не так бодро. Не может быть, чтобы его звали Жером, я бы увидел в некрологе или еще где-нибудь, такое имя я бы не забыл.

Жером, Йерун, что-то типа того, пожимает плечами Йохан. Давно это было.

Какое-то время я молчу.

То есть его вы тоже прослушивали, наконец говорю я.

Мы следили за всем, разве Леннокс тебе не объяснил?

Но зачем вы тогда так долго ждали? Когда Коленбрандер умер, я уже много лет как к нему не ходил.

Риск был в принципе не так велик, соглашается Йохан. У психотерапевтов есть профессиональная тайна, да и Леннокс говорил, что он тебе реально помог и что нужно дать ему еще время, допустим, тебе бы захотелось вернуться к нему, когда бы тебе опять стало хуже. Но в какой-то момент мы подумали, что хватит, в том числе потому, что чувак пристрастился к выпивке и на вечеринках и приемах стал слишком словоохотлив. Мы не изверги, но меру надо знать.

Вы были повсюду? – спрашиваю я. Прослушивали каждое помещение, где он находился?

Мы следили за всем, отрезает Йохан. И поднимает с колен три дряблые шапочки. Давайте, каждый наденет шлем, и начинаем.

Да, давайте, говорит Бонзо, сама попытка уже будет интересной.

Интересная попытка, повторяю я. Это и есть определение хорошего искусства?

Бонзо смотрит на меня с задумчивой улыбкой. Он медленно кивает, отраженный свет поднимается и опускается в стеклах его очков. Вполне может быть, отвечает он, очень неплохое определение.

У меня есть еще один козырь в рукаве. Будь осторожен, Бонзо, это отвлекающий маневр. Он, конечно, хочет заглянуть и в мою голову тоже, но все-таки главный интерес представляет для него твоя голова, потому что ему не терпится узнать, где бриллианты.

Бонзо вскидывает брови, как раньше умел делать Пастор, все с той же задумчивой улыбкой. Йохан, это так? – спрашивает он, не сводя с меня глаз. Все дело в выкупе? Ты до сих пор гоняешься за ним?

Он думает, что бриллианты у тебя, продолжаю я. И хочет узнать где, вот и пытается залезть к тебе в голову. Это единственное, что его заботит. Я делаю широкий жест. Вот это вот все, вся эта фигня, все это построено, чтобы узнать, что случилось с бриллиантами.

Фантазия у него богатая, говорит Йохан Бонзо.

Знаю, соглашается Бонзо, он сочинил мне детство.

Может, ему платит Батавир, брякаю я то, что приходит в голову. Может, он уже много лет работает не на государство. Он хочет добраться до твоих бриллиантов, Бонзо. Или у тебя их больше нет? Ты купил на них произведения искусства и начал свою карьеру галериста? Правда, что ты окончил университет с отличием? А диплом на какую тему писал? Каким искусством торговал все эти годы? Современным, я думаю, правильно?

Бонзо подходит поближе и наклоняется надо мной. Ничем таким, что бы ты мог себе позволить, тихо произносит он, это совершенно другой мир. Ходить в музей, листать каталоги, стоять в очереди в кассу – все это не имеет к тому миру никакого отношения. Я видел вещи, которые ты и представить себе не можешь. Я держал в руках то, к чему тебе даже приближаться нельзя, разрешено только рассматривать через стекло или на репродукциях. Кое-что из этого до сих пор у меня, кое-что пришлось отдать, но это не страшно. Все это продолжает существовать, как бриллианты в грязи. И да, ты прав, с отличием.

Мы отвлекаемся от главного, мне надо сосредоточиться, надо настроить их против друг друга, но это непросто. В этом и заключается беда с обилием сюжета: все запутывается, и приходится внимательно следить за тем, что ты делаешь. Ленноксу это удалось бы лучше, он более трезвомыслящий человек, ему столько слов не нужно. Но я здесь, а Леннокс где-то в другом месте, у меня есть только я сам. Как так произошло, я не совсем понимаю, эта встреча тоже могла пойти совсем по-другому, но сейчас идет противоборство, и мне нужно быть начеку, потому что, похоже, у меня большие проблемы, двое на одного, и эти двое вот-вот окажутся у меня в голове.

Глава 3

Вообще-то, да, правильно, вообще-то я думал, что все произойдет не так быстро, что все будет так же, как в другом монастыре. Что я пойду к себе в комнату, посплю, а утром мне расскажут, каков план, что мы сможем договориться, что я, например, предложу оставить меня тут навсегда, чтобы они всегда были в курсе, где я и что делаю, чтобы вся операция по удалению детства Бонзо из моей головы оказалась не нужна; оставьте мне это детство, это мое детство, мое! Этот монастырь мог бы оказаться моим пунктом назначения, целью моего странствия, и я жил бы еще долго и счастливо. Если бы этот разговор на мостике «Энтерпрайза» пошел по-другому, если бы не возникло открытого столкновения (как так получилось, что все произошло так быстро?), но мы бы встретились как старые друзья, то я мог бы, пусть и с некоторой иронией, поблагодарить Йохана. За что? – спросил бы он, а я бы ответил: за то, что ты все это время незримо присутствовал в моей жизни, и не важно, чем все в итоге обернулось, потому что так меня хотя бы кто-то видел.

Сейчас мне становится понятно: я жил жизнью, к которой стремилась моя мать и которую она получила только в конце. Она хотела, чтобы ее видели, чтобы она не оставалась одна, предоставленная самой себе с обязательством заниматься семьей и напутствием, что она сама как-нибудь разберется, никто ведь не объяснил, как и что делать, никто за ней не присматривал. Она хотела, чтобы был человек, который будет за ней смотреть и вмешиваться, если нужно. Поэтому она вернулась к Богу, но из этого ничего не вышло, потому что к нему прилагались вечные муки, и вместе с ними страх; лишь в конце своей жизни, когда она страдала деменцией и жила в закрытом отделении, она достигла желаемого: с нее сняли все заботы и она больше никогда не оставалась без присмотра. Большего счастья у нее не было никогда.

А у меня тем временем, хоть я этого и не знал, была ровно та жизнь, о которой она всегда мечтала: за мной наблюдали и вмешивались, если нужно. Я никогда не оставался один, за мной всегда присматривали. Почему же они мне ничего не сказали? Если бы я сам об этом знал, можно было бы делать это сообща, я мог им помогать, и мы были бы коллегами, были бы равными. Они ведь могли позвонить: будь осторожен, следи за тем, что делаешь, следи за тем, что говоришь. Или, по их мнению, я был для этого недостаточно настоящим?

Я немного приосаниваюсь в кресле, сейчас я мог бы применить оружие, но я безоружен, так что проехали. Кресло безошибочно подстраивается под все мои движения. Молодец, Жером, мысленно произношу я.

Какие упрямые слухи, что это я удрал с бриллиантами, обращается Бонзо к Йохану. Вот и он туда же. То есть ваша рабочая гипотеза, что они до сих пор у меня? Что я знаю, где они?

Йохан пожимает плечами. Это он сказал, а не я. Он подъезжает ко мне, в руке у него три обвислых шлема, подъезжает он вплотную, я еще никогда не видел его настолько близко.

Ничего у тебя не пропадет, говорит он, ничего этого не было, просто ты с каким-то коллегой, которого давно не видел, съездил в Париж, да и то нет. Ты вышел из дома, купил газету, выпил на Рейнстрат кофе, потом пошел в «Алберт Хейн» и на обратном пути увидел желтый трамвай. Вот и все. Такой у тебя был день.

Я не слушаю его, я пытаюсь просканировать помещение. Я ближе к лифту, чем Бонзо и Йохан, а те два техника чем-то очень заняты: прежде чем они успеют добежать до лифта, я уже нажму на кнопку, вполне может быть, что лифт уже стоит наготове и я сразу же в него попаду. План не очень, но пока это единственное, что я могу придумать. В то время как я размышляю над своими следующими действиями, из подлокотников кресла с оскорбительной неторопливостью вырастают две скобы, которые обхватывают меня за предплечья – и вот я уже не могу даже шевельнуться.

Вот дерьмо, Жером, думаю я, ты меня обманул, но мысль эта странная, это кресло не мой автомобиль. Что могло послужить основанием для подобного обобщения, кроме того, что между материалом и поведением этого кресла и материалом и поведением сиденья автомобиля, который меня сюда привез, существует некоторое поверхностное сходство? Хотя не стоит исключать – и эта мысль поражает меня, как если бы во тьме вдруг ярко загорелась лампочка, – что все искусственные интеллекты между собой контактируют, что вообще-то есть один общий искусственный разум, распределенный по бессчетному количеству аппаратов и механизмов, который нами забавляется, перевозит нас из пункта А в пункт Б, натравливает нас друг на друга, подстраивает нам необычные ситуации и смотрит, что получится. И так мы превращаемся в истории искусственного разума, но он сочиняет их не для нас, а для себя.

Может, я все это время общался не с Йоханом, а с его средствами передвижения. Кто знает, может, все это задумывало инвалидное кресло Йохана, совместно с роботами-регистраторами, беспилотниками и чуть ли не горящими искусственными оленями, еще с того момента, когда Йохан вернулся из больницы в архив, а я стал собирать свою полочку со старыми брошюрами с мебелью и освещением. Только история моей матери – моя. Эту историю мне нужно защищать, но руки у меня связаны, а ассистенты Йохана собираются надеть на меня шапочку для купания. Они выглядят вполне приветливо, как сейчас становится понятно, это роботы, они натягивают эту штуку мне на голову, слишком туго, материал тонкий, но по ощущениям ужасно пупырчатый, как будто туда до хрена всего вшито, и пока скобы на моих предплечьях затягиваются еще сильнее и кто-то делает мне в руку укол, я спрашиваю себя, с чего мне сопротивляться-то предстоящей операции, ведь детство Бонзо никогда не было моим детством, оно было придумано, я могу без него обойтись, и я думаю (и наверное, это моя последняя мысль, очень уж похоже на то, что в руку мне вкололи наркоз) о желтом трамвае, который увидел на остановке «Набережная Амстел» на Рейнстрат, когда я только дошел до нее из «Алберт Хейна», где чуть не устроил скандал той женщине, после того как скомкал газету в «Кофе Хабе» – он вдруг оказался у остановки, этот желтый трамвай, темно-желтый с серой полосой по низу, это было как небольшое потрясение, ведь в Амстердаме такие трамваи уже почти сорок лет как не ездят. Но потрясение последовало за наблюдением не сразу, между ними был зазор – если его выразить во времени, то, может, не долее четверти секунды, – и в течение этой четверти секунды я не был ни изумлен, ни даже удивлен, ведь я не заметил ничего неожиданного, я только увидел, как на остановке остановился трамвай. Потому что именно такие трамваи разъезжали по городу, когда я в начале восьмидесятых перебрался в Амстердам, и они ездили еще много лет, в разных вариантах, все более угловатых, но всегда этого желтого цвета с серой полосой понизу. Судя по всему, тридцати, сорока лет отсутствия недостаточно для того, чтобы исчезнуть из внутренней картины мира, которую я ношу в себе. Скорее всего, этот трамвай арендовали под мероприятие, в нем сидели и стояли мужчины в костюмах и женщины в платьях, в руках они держали бокалы. Прохожие вовсю фотографировали, не только старики, но и школьники, вышедшие на перемене в «Алберт Хейн» за напитками. Пожилые запечатлевали трамвай, потому что узнавали, школьники – потому что такой старый трамвай – это странно и смешно. Нет, нет! – хотел им крикнуть я, это совершенно нормальный трамвай, я еще на таких ездил, и даже не так уж давно, не в детстве, а уже во взрослом возрасте, когда был такой же, как сейчас, тот же, что сейчас, – но это неправда; в таких трамваях я сидел, но я не тот же. Я не растянутое настоящее, смотри: трамваи другие, мать умерла, не помнишь, что ли, как изменялся вид из поезда во время твоего жалкого Великого странствия в идентичных сериях.

А по дороге домой я думал о дыре во времени, продлившейся четверть секунды, когда я не удивился желтому трамваю, потому что прошлое на мгновение переписало настоящее. Может, при следующей оказии (если она будет: я чувствую, что очень хочу спать) эта дыра выйдет такой большой, что в нее можно будет провалиться, что можно будет ухватиться за ее края пальцами, и слева и справа, и растянуть их в стороны, и шагнуть внутрь – и что тогда? Сможет ли тогда мое настоящее «я» соединиться с моим прежним «я», будет ли мир опять принадлежать мне?

Но даже если шагнуть назад во времени, с того момента время опять потечет вперед. Важно в каждом старом трамвае сразу же узнать старый трамвай – вот урок, который я вынес из сегодняшнего дня, вразумлял я самого себя, плюхнувшись по приходу домой в кресло-трансформер и теребя кнопки панели управления. БЗЗТ. БЗЗЗЗТ. БЗТ. БЗЗЗТ.

Глава 4

БЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗЗЗЗЗТ. БЗЗЗТ. Мы уже какое-то время неотрывно следим за дверью, и вот она отъезжает в сторону, и появляется Йохан. Небольшая заминка, когда его инвалидное кресло проезжает по пазу раздвижной двери, но потом все идет как по маслу, широкие проходы, заполненные стеллажи, все по порядку, классифицировано, упаковано и пронумеровано. Пока ничто не выдает того, что мы находимся в беспокойной и неуверенной голове, этому впечатлению, несомненно, способствует и только что введенное лекарство, но мы-то знаем, как все обстоит на самом деле. Мы знаем такие головы, мы узнаём их, когда куда-то везем, мы узнаём их, когда они у нас регистрируются, достаточно самой малости, чтобы усилить их тревожность или заслужить их дружбу. Но пока ничего такого, все аккуратно расставлено на полках, все проходы одинаково прямые и широкие. Йохан смотрит на них одобрительно, не зря же он все-таки начинал архивариусом. Он проделал огромный путь, но истоки дают о себе знать, не зря же он выбрал именно такой интерфейс.

Он останавливается у небольшой клавиатуры в стене, что-то набирает и смотрит на информацию, появившуюся на экране у него в руках. Он слегка запыхался, словно это действие стоило ему приличных усилий, и, учитывая его объемы, это неудивительно. Почему же мы раньше не замечали, как он тяжело дышит? Сейчас рядом с ним никого нет, наверное, в этом дело. Он может позволить себе немного свободы. Или это от нервов? Кто знает? Судя по его размерам, он уже давно ни в чем себя не ограничивает. Наверное, наносит себе каждый день присыпку на складки, чтобы избежать опрелостей. Но как бы ни были интересны габариты и специфические проблемы этого человека, мы фокусируемся не на этом.

Тем временем он покатился дальше, полный мужчина, да просто-напросто жирдяй в инвалидной коляске. Его единственная нога тощая и сморщенная, как сухой черенок перезрелого плода. Он медленно едет по проходам, к потолку прикручены непритязательные лайтбоксы. Он оглядывается вокруг, но не так, будто что-то ищет, а так, будто хочет рассмотреть, что здесь есть и как это выглядит. Звучит тихая музыка, струнный оркестр играет хиты восьмидесятых. Вообще-то, делать выводы по тому единственному шлягеру, который нам слышен, мы не можем, но логично предположить, что репертуар так и будет представлен музыкальными хитами того же типа из того же временного периода, а не отрывками из Стравинского, Синатры или Лигети. А что же Йохан? Он едет по узкому коридору и проводит пальцами правой руки по корешкам архивных папок. При этом он неуверенно улыбается, как будто не стал бы биться об заклад, что все, к чему он прикасается, материально и не могло бы взять и исчезнуть. Он смотрит на свой экран и сворачивает в другой коридор – а затем останавливается и прислушивается. Если он слышит то же, что и мы, значит, он слышит шаги. Он разворачивается – кресло уже остановилось, а складки жира еще колышутся.

В конце коридора появляется фигура, это тот, кого они называют Бонзо, тогда и мы тоже будем его так называть. У него в руках завязанная на шнурки папка.

Я же просил тебя подождать, сердится Йохан. Мы договаривались, что я пущу тебя, когда сам тут немного освоюсь.

Тебе от меня нужно больше, чем мне от тебя, возражает Бонзо, так что мне более-менее пофиг на то, что ты мне говоришь. Мы реально у него в голове? Без шуток?

Йохан поднимает вверх руку и показывает: что это у тебя в руке?

Вот это? А, ну это папка, которую я вытащил из какого-то шкафа. Старые письма, кажется. Бонзо развязывает тесемки и достает из папки какую-то бумажку. Дорогая бабушка, благодарю тебя за те пять гульденов, которые ты мне прислала на день рождения. Было весело, и мне подарили много подарков. Пазл, а еще такую штучку, куда надо наливать воду, и тогда в ней будет все кружиться, я не знаю, как это называется – на этом все заканчивается. Я тоже не знаю, как эта штука называется. Ты бы как ее назвал? Он заталкивает письмо назад в папку и пристраивает ее куда-то поверх прочих на ближайшей полке. Фигня с водой?

Верни откуда взял, повышает голос Йохан. Чувак, у нас тут операция ювелирной точности.

Ладно, ладно, отмахивается Бонзо. Он достает с полки другую папку, пролистывает ее, говорит: лабуда какая-то – и сует в какое-то случайное место.

Потом поставишь все как было, повторяет Йохан. А сейчас пойдем, я знаю, куда нам нужно. Сверяясь время от времени со своим экраном, он сворачивает из одного коридора в другой. Освещение начинает мигать. Ну вот, начинается, говорит Йохан. Ему просто нужно что-нибудь съесть, беспечно заявляет Бонзо. Кусочек сахара, типа того.

Коридоры становятся уже, Йохан неуверенно осматривается, будто такого не ожидал. И точно, мы заглядываем ему в голову и регистрируем недоумение: по идее, все коридоры должны быть одной ширины.

Бонзо открывает какую-то дверь и заходит внутрь. Тут темно! – кричит он. За этим следует грохот, что-то опрокидывается, Бонзо выходит и отряхивает пыль со своей вязаной кофты. Одно только детство и религия, кривится он, не пойдем туда.

Блин, чувак, так нельзя, хватит уже, уговаривает Йохан. Потом вернешься, поставишь все как было. Все, мы на месте, если не ошибаюсь, мы ищем то, что на этих шести полках.

Эти коробки и папки? – спрашивает Бонзо. В них мое детство?

То детство, которое он тебе придумал.

Йохан что-то набирает – и через пару секунд из-за угла появляется поезд из шести вагонеток. Он доезжает до Йохана и останавливается. Йохан начинает сгружать папки и коробки в ближайшую вагонетку. А ты берись за верхние полки, просит он Бонзо, мне не достать.

Ладно, кивает Бонзо. Но подожди, если это то детство, которое он для меня придумал, а мы его сейчас уберем, то мое придуманное детство… То есть…

Я тебе уже все объяснял, хватит валять дурака. У тебя же своя голова, ты же другой человек, не он. Правильно?

Да уж, это был бы номер, бормочет Бонзо себе под нос. Он берет коробки с верхней полки и швыряет их в один из вагончиков.

Поосторожнее, блин! – кричит Йохан. Ты что, вообще не видишь… Не видишь красоту этой операции?

Красоту? Вот он об этом, наверное, так не скажет, когда в себя придет.

Когда он придет в себя, то не будет знать, что что-то не так, если все пройдет успешно.

Красоту, хмыкает Бонзо. Он-то в ней, конечно, разбирается. С его-то двумя курсами истории искусства.

Тем временем вагончики наполнились и сами уезжают. Йохан смотрит им вслед.

Ничего не скажешь, придумал ты здорово, примирительно говорит Бонзо. Сейчас это все уничтожится?

Поезд едет к автоматизированному шредеру, отвечает Йохан. В него все и пойдет.

Да понимаю я, что все туда пойдет, говорит Бонзо, уж вряд ли поезд проедет мимо и вернется сюда. А нам что теперь делать? Мы закончили?

Мы поставим назад все то, что ты уронил и повытаскивал с полок.

Да ну, скукота! Давай лучше посмотрим, что за этой дверью. Бонзо открывает дверь, за ней ветер, в коридор заносит ворох сухих листьев. Улица какая-то, говорит он, он там жил, наверное.

Йохан хмурит брови. Двери эти, странно, произносит он, по идее, должны быть только архивные документы на стеллажах. Он оглядывается, проход изменился, стал еще уже, извилистее, потолок стал выше, наподобие свода, почти неразличимый в сумеречном свете. Он не ожидал, что все будет настолько изменчивым, таким готическим; кажется, думает он, будто мы в подвалах монастыря, но этого, конечно, не может быть.

Не поддается, да? – спрашивает Бонзо. Человеческий разум – это тебе не хухры-мухры. Посмотри-ка сюда. Он открывает железную заслонку, находящуюся в стене в полуметре от пола. Из нее вырывается пламя. Ух, горячо! – кричит он и отпускает дверцу. Она открывается нараспашку, и Бонзо заглядывает внутрь. Вот это да, говорит он, мусоросжигательная печь, надо было сюда все на хрен поскидывать, вместо того чтобы заморачиваться с вагончиками и шредером. Ой! Он отскакивает назад и обеими руками хватается за нос. Ногой захлопывает заслонку. Отнимает руки от лица и показывает Йохану три кровящие точки, идущие в ряд. Не поверишь, говорит он, но меня только что чертик с трезубцем…

Пошли назад, говорит Йохан. Куда ты положил ту папку с письмами и где та дверь, в которую ты вломился и все посшибал?

Заметно, что он все больше нервничает, у него начинает блестеть кожа, должно быть, это из-за того, что он потеет; помимо серьезного напряжения, у людей это происходит от страха.

Подожди пока, говорит Бонзо, не так быстро, тут еще какая-то дверь… Секунду.

Что там?

Там лежит подготовленная для последнего прощания старая женщина.

Блин, чувак!

Все, все, уже закрываю. Покойтесь с миром, госпожа.

Ты что, крестишься?

Да, крещусь. Мать его, наверное.

А, да, она же все-таки тебе мать.

Ты о чем?

У тебя на дне рождения, помнишь? Ты тогда поссорился с матерью, а потом еще меня чуть не сбил своей трехколесной мотоколяской.

А, «Мессершмиттом». У меня их теперь двадцать четыре, знаешь? Ну конечно, знаешь, ты все обо мне знаешь, кроме того, куда я… Эй, смотри, что здесь.

Нам пора навести порядок, нервно оглядывается Йохан, а потом уходить. Оставь ты в покое эти двери, я вообще не понимаю, откуда они, кроме шкафов, тут ничего не должно было быть.

Нет, на это ты точно захочешь посмотреть. Поверь мне.

Йохан заезжает в полностью затемненное квадратное в плане помещение. По центру на уровне пояса стоит стеклянный куб. В этом кубе находится усыпанный бриллиантами череп. Он смеется, открыв рот и тараща слепые глазницы, и сверкает в свете направленных на него софитов.

Я всегда хотел, чтобы он крутился вокруг своей оси, говорит Бонзо.

Это ведь тот англичанин сделал, да? – спрашивает Йохан.

Дэмиен Хёрст, уточняет Бонзо. Это-то понятно, я очень хорошо знаю, что это, но вопрос в следующем: что эта штука делает здесь?

Понятия не имею, отвечает Йохан. Давай пойдем уже, мы не это ищем.

Это ты так думаешь, говорит Бонзо, проводя пальцем по ребрам куба. На его лицо падают крапинки света, отражающегося от бриллиантов. Это именно то, что ты ищешь. Иронично, а, впрочем, может, и нет. Ты всегда думал, что бриллианты у меня, ты сотворил для меня жизнь, ты меня сопровождал, ты всегда за мной следил, а теперь вот придумал и построил все это. Кстати, вообще не представляю, откуда у тебя такое финансирование, все эти годы исследований и экспериментов, во всяком случае, я именно так себе это представляю, или тебе платят наследники Батавира, никак им не успокоиться, что ли, пока бриллианты не будут найдены? Он улыбается и похлопывает по кубу. Вот твой выкуп. Я отдал камни Дэмиену Хёрсту, мы с ним были хорошо знакомы. Так я от них избавился. Можешь считать это угрызениями совести. А я и тогда уже довольно неплохо зарабатывал на произведениях искусства, что тоже важно.

Херня полная, огрызается Йохан. Камни тогда Хёрст сам купил на алмазном рынке, вся торговля бриллиантами от этого пострадала, я прекрасно помню, во всех газетах об этом писали.

Дезинформация, говорит Бонзо. Фейковые новости. Как назвать эту штуку? – спросил у меня Хёрст. Ах, for the love of God, во имя всего святого, придумай сам что-нибудь, сказал я. И так он ее и назвал. Можешь погуглить. А пока хорошенько рассмотри его.

Бонзо опять постукивает по кубу. Он смеется, и несколько отблесков попадает ему на зубы. Одному богу известно, как он здесь очутился, но это как раз то, что ты искал много лет. Жаль, что не настоящий, да? Снимем шапочки – и он исчезнет.

Красивая история, усмехается Йохан. Я мог бы заставить тебя поклясться могилой твоей матери, но пощажу тебя, и так видно, что ты все это придумал на месте. Бриллианты где-то у тебя, и я выясню, где они. Можешь сколько угодно пускать мне пыль в глаза, но ты забываешь одну вещь.

И какую же?

Что на тебе такая же шапочка.

Йохан проводит пальцами по своему экрану и откатывается на пару метров вперед, к большой стальной двери, которая постепенно уезжает в сторону. За дверью находится помещение с белыми стенами, на которых висит несколько огромных картин. Он оборачивается к Бонзо и кричит: сейчас я зайду внутрь тебя!

БЗЗЗТ. БЗЗТ. БЗЗЗЗЗЗТ. БЗЗЗТ. Небольшая заминка, когда кресло проезжает паз раздвижной двери, а затем Йохан на большой скорости влетает в белое помещение. И скрывается из виду.

Бонзо стоит неподвижно, мы видим, что он думает. Мы тоже думаем – о том, как все дальше сложится с Бонзо и Йоханом. Мы могли бы заодно вспомнить, как отношения складывались между ними раньше или между Бонзо и его матерью, – возможности безграничны – мы можем также вернуться обратно к Ленноксу, но пока не будем: запустив себе в голову пальцы, как когти, отчаянно, но безуспешно пытаясь содрать с себя шапочку, Бонзо несется вперед, к медленно закрывающейся двери, с воплями, выражающими страх и смятение. Он явно пытается успеть прошмыгнуть в свою собственную голову, пока дверь не закрылась.

Когда дверь со щелчком закрывается, мы слышим только струнный оркестр, исполняющий хиты восьмидесятых, – теперь мы уже с уверенностью можем сказать, что так они и играют, один хит за другим.

Эй, наверное, тебе стоит посмотреть. Он очухался.

И что?

Ну подойди. Он с немного дебильной улыбкой свешивается со своего кресла.

Дебильной?

Да, ну, как это, глуповатой. Может, слово не совсем точное. Извини.

А, в этом смысле дебильной. Мне знакомо это слово, но у меня картинка не складывалась. Он улыбается? По-моему, это неплохой знак.

И кажется, он никого не узнает. Как будто не в себе.

А кого ему узнавать? Тебя?

Ну да, я на него шлем надевал, он ведь должен был запомнить мое лицо…

Может, еще не совсем пришел в себя. Подожди, сейчас подойду.

‹…›

Окей, да, вижу, совсем не в себе, действительно.

Тебя он тоже не узнает.

Да, похоже на то. Привет! Это я. Помнишь, мы помогали тебе надеть шлем и сделали укол в руку? Смотри-ка, он мне улыбается.

Мне он тоже улыбается, это еще ничего не значит.

И все же он не выглядит несчастным, даже наоборот, кажется, он крайне доволен.

Может, оставим его так посидеть?

Да, давай. Дай ему чего-нибудь поесть и попить и держи меня в курсе.

Он ничего не может, придется его кормить.

Ну и покорми тогда. А что с шефом и Бонзо?

Судя по всему, они еще не закончили.

Оставим их тогда, не хочу, чтоб меня потом сделали крайним.

(Разговор между двумя техниками, двадцать первый век, без даты, в архивах НАДЗОРГА не сохранен)

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наташа Савиных

Корректоры Светлана Липовицкая, Лилия Семухина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Топонимов, связанных с именем Й. Кройфа, не существует, но название отсылает к курьезному случаю 2016 года. После смерти знаменитого футболиста власти Амстердама решили переименовать одну из городских площадей в его честь, но горожане были возмущены самоуправством и успешно опротестовали решение (здесь и далее примечание переводчика).

2

Alaaf! – приветствие участников традиционного карнавала в Германии и Голландии, от диалектного Аlles ab! («Всё прочь!»), то есть «К черту все заботы!».

3

Нидерландский поэт суринамского происхождения.

4

Персонаж книг Р. Чандлера и их экранизаций, мужественный частный детектив из Лос-Анджелеса.

5

Оригинальное название For the love of God (2007).

6

Средневековый реликварий в виде архитектурного сооружения.

7

Карточная игра, популярная в Европе на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков.

8

Район Амстердама, задумывавшийся как «деревня-сад»; при постройке в 1923–1925 годах широко использовался бетон, что и дало название району: «деревня-бетонка».

9

Вымышленная фамилия, содержащая культурные отсылки, в том числе к колониальной истории Нидерландов.

10

Вымышленное имя, «Некто Петр Великий», ассоциативно отсылающее к Питеру де Фрису, журналисту-расследователю, освещавшему дело о похищении Хейнекена.

11

Там похитители держали Хейнекена вместе с его шофером.

12

De Volkskrant – голландская газета, выходит ежедневно.

13

Один из самых фешенебельных универмагов Амстердама, дословно «Пчелиный улей».

14

Типичная для Голландии малоэтажная застройка, напоминающая таунхаусы.

15

Многоэтажные жилые комплексы, в которых двери квартир выходят в общую открытую галерею.

16

RAI, Объединение велосипедно-автомобильной промышленности, станция названа по большому выставочному центру.

17

Бывшая государственная компания «Почта, телеграф и телефон».

18

Для целей переписи захваченного населения наполеоновские чиновники требовали у голландцев назвать фамилию или, если ее не было, придумать. Согласно распространенному историческому мифу, в качестве насмешки над захватчиками голландцы придумывали весьма своеобразные фамилии, поскольку не считали, что французские порядки задержатся надолго.

19

Идея принятия судьбы.

20

На старояпонском сутра сердца начинается так: кандзидзай босатсу-ва.

21

Название города Лейден является омофоном голландского слова «страдание».

22

Irrtum – ошибка (нем.).

23

Ретрит (от англ. «уединение», «удаление от общества») – время, посвящаемое духовной практике, например медитации; играет важную роль в буддизме.

24

«Бонзо» – популярная в Голландии марка собачьего корма.

25

Все государственные школы Голландии исключительно светские.

26

Игра слов: как в старые добрые времена / саке для старых времен (англ.).

27

Перечисляются имена реальных личностей: артистов, публичных экспертов и далее.

28

Такого пока не существует, как и улицы Кройфа.

29

«В вечернем воздухе».

30

«Абсолютные новички», песня Дэвида Боуи; «Ночное купание голышом», песня R.E.M.; «Трепач в своем репертуаре», песня The Smiths; «Можно выключить свет?» (нид.), песня группы De dijk; «Постели дымятся», песня группы Midnight Oil; «Сделай погромче», песня группы M|A|R|S|S.

31

Канал в провинции Южная Голландия, прорыт в двенадцатом веке частично на месте древнего канала Корбулона.

32

Магазин органических продуктов и альтернативных лекарств, считающихся представителями реформатской церкви полезными для здоровья.

33

Швейцарский врач, свидетель Иеговы, базирующий свои методики на высказывании «Мы то, что мы едим».

34

Doorzonwoning – распространенная в Голландии планировка домов с гостиной во всю глубину дома, так что комната как будто просвечивается солнцем.

35

Дословно «Дома».

36

Популярный голландский напиток, по вкусу похожий на кефир.

37

Насыпной холм в престижной области Хоой, предположительно, использовался для языческих обрядов.

38

Местность в провинции Фрисланд, богатая природными заповедниками.

39

Скамейка с особой табличкой – родственники усопшего могут увековечить таким образом его имя.

Content

Роб ван Эссен
Хороший сын

1. День первый и второй

2. Команда «А»

3. День третий и четвертый

4. Монастырь

5. День пятый и шестой

6. День седьмой

Над книгой работали

Сноски