Мэтью Гэбриэль, Дэвид М. Перри

Светлое Средневековье. Новый взгляд на историю Европы V–XIV вв.

Matthew Gabriele and David M. Perry

The bright Ages. A New History of Medieval Europe

© 2021 by Matthew Gabriele and David M. Perry

© Перевод на русский язык Питер Класс, 2023

© Издание на русском языке, оформление Питер Класс, 2023

* * *

Посвящается Рейчел, Ули, Шеннон, Нико и Элли, а также всем нашим коллегам, которые трудятся над изгнанием призраков Средневековья и стараются сделать изучение прошлого более справедливым, открытым и доброжелательным

Введение. Светлые века

Эта история началась на восточном побережье Италии примерно в 430 году нашей эры. Был ясный, солнечный день. Мастера вошли в небольшую часовню в Равенне и начали работать, постепенно превращая ее своды в голубое небо. Работников пригласила, как мы предполагаем, женщина по имени Галла Плацидия — сестра римского императора, королева вестготов, а затем регентша Западной Римской империи. Набожная христианка, она возводила и восстанавливала церкви в Иерусалиме, Риме и здесь, в Равенне. Она хотела оформить небольшую часовню как усыпальницу, возможно, видя в ней место последнего упокоения для себя или своего сына, который умер во младенчестве. Что там было на самом деле, мы точно не знаем: есть гипотезы, но нет точных ответов. Правда, сохранилось само здание. В свежую известку неизвестные нам художники вдавили тессеры — кусочки смальты трапециевидной формы, наполненные синевой ляпис-лазури. Так потолок превратился в голубое небо. Древние мастера взяли стекло с вкраплениями золота — и на рукотворном небе зажглись звезды. Синие стены украсили белой, желтой и оранжевой смальтой — цветами из Эдемского сада. Технологии создания мозаики были известны с древности, но в этой часовне произошло нечто особенное. Художники, украсившие ее, открыли новую эпоху. Начался процесс трансформации общества, который полностью изменил баланс сил, культурные нормы и представления о смысле человеческого существования.

Прошли века. Но и сейчас эта старинная мозаика все так же отражает свет под разными углами. Почти 1600 лет спустя здесь все мерцает, как сами звезды.

На одной из стен изображен Иисус — добрый пастырь, восседающий среди своей паствы. В более ранних образах обычно подчеркивалась грубая человеческая природа Христа, его изображали с ягненком на плечах. Но здесь овцы стоят поодаль и смотрят на Иисуса, а одна из них тычется носом в его руку. Вероятно, художники искали истину другого рода, и сияющие золотом одежды должны были подчеркнуть божественную сущность Христа, в противовес человеческой, характерной для искусства позднеклассического мира. На другой стене изображен святой перед раскаленной железной решеткой. Возможно, это святой мученик Лаврентий, ныне покровитель поваров. Римляне сожгли его заживо, но он до конца сохранял спокойствие и твердость духа. А может, это святой Винсент — его книги сожгли язычники, а затем и его самого истязали огнем. Как бы то ни было, истории, которые рассказывают нам стены этой часовни, сплетают воедино нити времени, культуры и пространства и подтверждают преемственность традиций.

Начало и конец любой истории произвольны; они обрамляют то, что хочет поведать рассказчик. Мы хотим избавиться от мифа о «темных временах» Средневековья. Эту эпоху мы привыкли воспринимать как смутную, погруженную в полумрак, в ней все противоположно тому, как мы видим современный мир. Но давайте на время забудем традиционные границы между Античностью и Средневековьем: Никейский собор в 325 году н. э., разграбление Рима в 410 году и низложение в 476 году Ромула Августа, «последнего» римского императора на Западе. В нашей культуре принято считать, что Средневековье существовало как некое отдельное явление и имело начало и конец. Ну что ж, пусть так, но мы вовсе не обязаны начинать с упадка, тьмы и смерти. Начнем со светлых и спокойных событий. Конечно, не для того, чтобы забыть о жестоком прошлом и ограничиться простодушной ностальгией. Мы лишь хотим показать, что избранные человечеством пути вовсе не были предопределены заранее. Изменим ракурс, сосредоточимся на людях, о которых обычно не упоминают, рассказывая про эту эпоху. Итак, 430 год, Равенна, часовня.

Средневековье завершится почти через тысячелетие, в 1321 году, в этом же городе, в этом же здании. Прогуливаясь с поэтом Данте Алигьери, мы увидим, что сохранилось в прежнем виде и что изменилось. Он черпал вдохновение из этих мозаик, когда облекал в художественные образы свою картину мира. Он мыслил в масштабах Вселенной. Данте был изгнан из родной Флоренции и завершил свой жизненный путь при дворе князя Равенны. Он посетил Венецию, увидел промышленный Арсенал, построенный в начале XII века, и в своей «Божественной комедии» поместил его в Ад. Папам и флорентийцам, как считал Данте, тоже место в аду. Фракционная политика папства и средневековая демократия Флоренции возмущали Данте, и он их проклинал. Но в Равенне, кажется, его до глубины души тронули спокойствие мавзолея Галлы Плацидии и величие императорских мозаик Юстиниана и Феодоры в базилике Сан-Витале. Именно здесь, в Равенне, возможно, под сверкающими сводами церкви, построенной за тысячелетие до него, он обрел вдохновение, чтобы завершить «Рай», последнюю книгу «Божественной комедии».

Труд Данте — одно из величайших произведений искусства Средних веков. Это произведение, конечно, прочно связано с эпохой, политическим и культурным контекстом. Но корни «Божественной комедии» — это и более ранняя традиция, тысячелетняя история искусства, культуры и религии. «Божественная комедия» утопает в смерти и мраке, даже когда описывает красоту и свет; восхождение Данте через Ад и Чистилище в Рай завершается видением Бога как чистого сияния. Вероятно, такой же путь должны представлять себе люди, которые смотрят на небо и звезды мозаики в мавзолее Галлы Плацидии. Мы видим это так: Средние века начинаются и завершаются надеждой погреться в лучах света.

Конечно, не вся средневековая красота сакральна. Портреты византийских императоров в базилике близ мавзолея Галлы Плацидии тоже принадлежат этой эпохе — не только «исторически», но и потому, что в эти портреты встроены многочисленные смыслы. Эти мозаики — символ средиземноморского средневекового мира, который всегда в потоке и которому свойственны проницаемые границы, постоянное движение и культурное смешение повсюду, куда не взгляни.

Мы именно так и смотрим. А еще прислушиваемся к смеси языков, на которых говорят мореходы, неизменному многоязычию Европы, Азии и Северной Африки. Мы видим рынки, где евреи говорят на латыни, христиане — на греческом и все — на арабском. Мы наблюдаем, как на венецианских кораблях везут на продажу кокосы, имбирь и попугаев, и как в конечном счете все это оказывается в портах средневековой Англии. Мы замечаем загорелые лица североафриканцев, которые всегда жили в Британии, а также видим крестьян со Средиземноморского побережья Франции, рассказывающих грязные истории о похотливых священниках, распутных женщинах и обманутых мужьях.

Но все, что имеет начало, должно иметь и конец, иначе не будет ни medium aevum, ни «средних веков», ни «средневековья». Мы выбираем в качестве конечной точки XIV век, Данте. Итальянские гуманисты, последовавшие за ним, недвусмысленно отвергали Средневековье и утверждали, что они живут в эпоху обновления, так называемого Возрождения, Ренессанса. Мы могли бы считать концом Средневековья чуть более поздний период XIV века, когда чума опустошила Азию, Европу, Северную Африку и Ближний Восток. Или XV век, когда тюрки-османы сокрушили восточное Средиземноморье, создав новую империю, простиравшуюся от Индийского океана до городских стен Вены, — империю, которая сражалась с христианами-венецианцами и союзничала с христианами-французами. Некоторые вообще утверждают, что Cредневековье завершилось лишь с Французской революцией и падением монархии — то есть в конце XVIII века.

Но все эти версии недостаточно убедительны. Если присмотреться повнимательнее, мы увидим, что итальянцы, включая Данте, — продукт предыдущих времен, весьма «средневековых». Чума пришла потому, что между Азией и Европой существовали постоянные связи, которые устанавливались на протяжении столетий. Тюрки-османы — этот народ с богатейшей культурой — несли из Персии в Иберию конкурирующие идеи: от Священного Писания до Аристотеля. Благодаря тюркам по разным регионам распространялись предметы роскоши, философские учения и… бактерии. Французская революция состоялась только потому, что средневековые люди экспериментировали с демократией, пусть и в небольших масштабах, и имели долгую историю антиавторитарных восстаний. Народы, чума, искусство, правительства и войны — все это принадлежит средневековому миру.

Но если все эти события неразрывно связаны с тем, что происходило ранее, почему мы вообще считаем, что были какие-то Средние века? Ведь у истории нет ни отправной, ни конечной точки. Ясно то, что в XIV и XV веках люди, разочарованные политическим хаосом и войнами предыдущей эпохи, решили переосмыслить свой мир и связать его с античностью. Это была попытка порвать с предшествующим тысячелетием. На протяжении XVIII и XIX веков империалистические европейские державы занимались разработкой концепции нового мирового порядка. Интеллектуальная элита, предшественники ученых-медиевистов (и даже иногда — собственно ученые) пытались объяснить, почему белая кожа — современная концепция, хотя и со средневековыми корнями — оправдывает их господство в мире. Они опирались на идею протонаций, учитывая как исторические связи с Грецией и Римом, так и самобытные традиции средневековых государств. Эти мыслители использовали вымысел о Европе, выдуманную концепцию «западной цивилизации» как нить, связывающую воедино современный мир. Глядя вовне, они видели варварство. Вглядываясь в прошлое средневековой и классической Европы, они представляли, что видят такие же белые лица, как у них самих. Но это, конечно, было ошибочное представление.

Для нашего времени Средневековье — это своего рода парадокс. Когда хочется отбросить текущие проблемы в прошлое — исламский терроризм, неудачный опыт борьбы с заболеваемостью COVID-19 или даже процесс получения водительских прав (слишком забюрократизированный), — мы говорим «средневековье». Сторонники превосходства белого человека над остальными, желающие оправдать свою теорию и «узаконить» ее, тоже обращаются к Средним векам и в качестве аргументов называют роскошные золотые артефакты, величественные замки и соборы. Средние века — особая эпоха. Это и хорошее, и плохое время, и ясное, и темное одновременно. Миф о «темных веках», который довольно успешно сохраняется в массовой культуре, дает простор воображению. Еще бы: конечно, в сумерках фантазия может разыграться, сосредоточившись на видимых мелочах и придавая им огромное значение.

Наша история гораздо сложнее.

Светлые века — это красота и свет витражного стекла в высоких сводах собора, кровь и пот его строителей, золотые церковные реликвии, благочестие верующих. Но это также и войны, которые велись за религиозные идеи, и сожжение еретиков. Светлые века — период примерно за тысячу лет до Данте. Европейцы и в эту эпоху жили в условиях переплетения разных культур. Они не ограничивались Европой, они знали о существовании остального мира — большого мира. Люди говорили на разных языках и исповедовали разные религии. Среди верующих было много христиан. Но Европу и Средиземноморье также населяли мусульмане, евреи и многобожники. Все они любили и ненавидели, страдали и мечтали. Многие из них писали о своей жизни, создавали картины и другие произведения искусства. Эти люди оставили после себя материальное наследие, к которому мы можем обратиться и сегодня.

В Светлые века ученые исследовали звезды и планеты, основывали университеты, при этом не отказываясь от веры в высшие силы. Так же, как и сейчас, в то время были люди, которые подавляли свободу других и даже убивали тех, кто от них отличается. Светлые века занимают особое место в истории, поскольку в этой эпохе скрыто все многообразие возможностей, данных человечеству. Однако все это до настоящего времени было нам недоступно из-за предубеждений — мы привыкли говорить о Темных веках. Причем мифы о Средневековье часто создавали и подкрепляли мы сами, историки-медиевисты.

Мы оба, авторы этой книги, — историки, специалисты по западноевропейскому Средневековью. Мы много лет работаем с первоисточниками, проводим собственные исследования. Заняться историей Светлых веков нас сподвигли работы сотен других ученых, которые развенчивали старые мифы, старались создать более полную картину той эпохи. Наши коллеги и учителя, описывая этот исторический период, включили Европу в широкие глобальные системы торговли, религии. Мы узнали о средневековых идеях терпимости, узнали, как формировались представления о расовых различиях и иерархиях. Мы познакомились с проявлениями невероятной красоты и шокирующего невежества. Медиевисты создали, а затем разрушили концепцию феодализма и заменили ее идеей разветвленных родственных связей и иерархии, различной в зависимости от конкретной местности и традиций. Теперь мы стали осведомленнее: знаем гораздо больше о средневековом сексе, насилии, представлениях о гендере, красоте, ненависти, терпимости. Мы знаем, какой была средневековая политика, экономика и многое другое. Медиевисты причастны к созданию концепции Темных веков. Некоторые идеи Средневековья и сегодня используются в агрессивных идеологиях, пропагандирующих ненависть, но медиевисты, к счастью, признают свои ошибки и пытаются их исправить.

Сейчас, в третьем десятилетии XXI столетия, интерес к Средним векам огромен, но мы, историки, не признаём стереотипы об этой эпохе, которыми руководствуется массовая культура. Отчасти массовый интерес к этим временам вызван широким распространением средневекового фэнтези — «Игра престолов», «Викинги» на телеканале History или видеоигры вроде Crusader Kings и Assassin's Creed. Иногда интерес бывает связан с тем, как термином «средневековый» оперируют современные политики. Обычно это слово звучит, когда речь идет о западной цивилизации — «цивилизации белого человека». Иногда символы Средневековья используют ультраправые, помещая их на щитах, на флагах, как это было во время штурма американского Капитолия. Эти же символы можно увидеть на имиджборде массового убийцы из Новой Зеландии. Левые тоже при случае прибегают к этой риторике, называя, например, особо жестокие акты насилия «средневековыми». Это прилагательное используется как эпитет, обозначающий отсталость, нечто архаичное, чему нет места в современности. Да, выражение «темные века» давно уже вертится на языке. Левые и правые оказываются едины в своей оценке прошлого. Они говорят: «Средневековье какое-то!», имея в виду «темные века». Правые ностальгируют по утраченному, а левые выражают таким образом свое отношение к прошлому, которое лучше забыть. На лекции по средневековой истории учащиеся приходят, чтобы узнать побольше о темноте и агрессии. Отчасти это происходит потому, что телевизионные шоу и фильмы претендуют на «подлинное» отображение Средневековья, оправдывая таким образом картины сексизма, насилия и пыток. Никто не упоминает о Средних веках, когда собирается что-то рассказать о терпимости, красоте и любви. Но Средние века, они же Светлые века, включают в себя всё: свет и мрак, человечность и жестокость (а вот драконов, к сожалению, не так уж много).

Мы расскажем новую историю европейского Средневековья. А для начала проследим за путешествиями, хитростями, победами и трагедиями Галлы Плацидии, чтобы переосмыслить V век, отталкиваясь от нетрадиционной предпосылки: Рим не пал.

Все продолжается и все меняется. Политическим центром станет великий город Константинополь, а затем — городские центры новых исламских империй. Иерусалим всегда будет пленять воображение средневекового человека, но завоевывать его так последовательно, как это нам много лет рассказывали историки, никто не будет. Далеко на севере мужчины и женщины будут мечтать и размышлять о природе времени. Численность городов будет снижаться, значимость их будет становиться меньше — люди будут искать новые способы организации политической, экономической и культурной жизни. Основой стабильности станут новые представления о Боге и религии. Эти идеи зажгут пламя в сердцах людей, будут подпитывать развитие и в итоге приведут к расцвету интеллектуальной и литературной жизни. Но этот огонь опалит тех, кто «отошел от истинной веры». Затем мы увидим, как круг замыкается. Вновь вырастут города. Башни устремятся к небу. Связи между регионами на самом деле никогда не разрывались, но от века к веку становились то сильнее, то слабее. Люди торговали, путешествовали, постоянно обменивались идеями. Так и возникли условия для того, чтобы средневековый итальянский поэт пошел по следам позднеримской императрицы. Добро пожаловать в Светлые века!

Глава 1. Звезды над Адриатикой

Давайте вернемся в часовню Галлы Плацидии в Равенне. Эта часовня была возведена в V веке и до сих пор считается мавзолеем, хотя никогда не была местом погребения императрицы. О Галле Плацидии сейчас вспоминают редко — сообщают лишь о ее регентстве при малолетнем сыне. Говоря о V веке, чаще уделяют внимание знатным мужчинам и крупным сражениям. Но если мы посмотрим на историю жизни этой женщины иначе, то увидим совсем другое начало европейского Средневековья — в котором Рим не пал.

Небольшое замкнутое пространство мавзолея — это продолжение римской религиозной, художественной, политической и технической культуры в новый период, в начале христианской эпохи. Женщина, для которой был выстроен мавзолей, много путешествовала по Средиземноморью. Она родилась в Константинополе, девочкой переехала в Италию, затем во Францию и Испанию, а после снова в Италию, Константинополь и, наконец, опять в Италию. В 423 году в Равенне она правила всей Западной Римской империей от имени своего маленького сына. Галла Плацидия умерла в 450 году. В этот момент империя была в опасности и переживала бурные перемены. Степень и характер этих опасностей, впрочем, не слишком отличались от того, что уже случалось раньше. В Риме всегда соперничали фракции, всегда существовали внешние угрозы. Это был мир, простиравшийся на тысячи миль, мир, способный рождать красоту, проявлять доброту — но в то же время способный к насилию.

Почему так ярко сияют звезды в мавзолее Галлы Плацидии в этом тихом уголке Равенны? Потому что этот мавзолей оформили гениальные художники. Расположенные близко друг к другу золотые звезды украшают самую высокую часть потолка (свод), а ниже раскинулось второе поле — звезды, напоминающие цветы, которые парят в лазурной синеве стекла. Сияющие красные, золотые и белые узоры переливаются, как в калейдоскопе. Полосы более темных цветов обманывают зрение, заставляя видеть движение в статичном стекле. Стены из сверкающего алебастра усиливают свет — солнечный или от свечей, и само золото на сводах кажется источником света. Приподнятый пол делает зрителя ближе к потолку — это усиливает волшебный эффект. Древние храмы Средиземноморья — как иудейские, так и политеистические — всегда использовали манипуляции со светом и изображением неба, чтобы воздействовать на людей, так было и в христианские времена, во время правления Галлы. Верующие, глядя на убранство храма, видели и чувствовали, как земное соединяется с небесным.

Но какое все это имеет отношение к Риму и империи? Политические, социальные и религиозные потрясения 400-х годов позволили по крайней мере с XIV века, а возможно даже со времен Галлы Плацидии, говорить о падении Рима. В 410 году большая группа солдат, многие из которых были потомками германцев и недавно переселились на римскую территорию, разграбила Рим. В наступление их вел Аларих — полководец и король вестготов. В 476 году военачальник Одоакр сверг Ромула Августа, тогдашнего императора Западной Римской империи, и не потрудился присвоить себе этот титул. Казалось бы, империи на Западе пришел конец. Разорение Рима и свержение Ромула Августа часто представлялись как конец одной эпохи и начало другой. Знаменитый епископ Августин Иппонийский, старший современник Галлы Плацидии, посвятил первую книгу своего колоссального труда «О граде Божьем» описанию бедствий, которые обрушились на Рим в 410 году. Он был уверен в том, что это не вина христиан, и в том, что после разорения Рима многое изменилось. Позже, в XVIII веке, этот нарратив подхватил Эдуард Гиббон в своей «Истории упадка и разрушения Римской империи». Этот нарратив используется и по сей день, хотя и с некоторыми нюансами. С его помощью описывают так называемое падение Рима и начало Темных веков.

Но на самом деле все гораздо сложнее.

В 476 году Одоакр действительно сверг одного римского императора, но затем объявил, что подчиняется другому римскому императору в Константинополе. Таким образом, он в каком-то смысле вновь объединил Восточную и Западную Римские империи под началом единого правителя в Малой Азии. И подобное повторялось неоднократно. На протяжении последующих веков правители Западной Европы подтверждали свою политическую легитимность с помощью связей с Римской империей в Восточном Средиземноморье — империей все еще живой и здравствующей. Обычно о своей «римскости» (Romanitas) сообщали сразу несколько правителей, хотя точный характер этих связей мог значительно различаться. Кроме того, даже средневековые народы, не считавшие, что ими управляет римский император, все равно сохраняли эту связь — многое в культурных и социальных нормах христианства восходит к римским традициям.

Более того, Рим продолжал играть важную роль для элит региона, хотя центры власти и переместились в Равенну и Константинополь. Сохранялась идеологическая связь, потребность в политической легитимности, восходящей к легендарным Ромулу и Рему. Город все еще оставался социальным и культурным центром, и представители римской элиты играли важнейшую роль в правительстве и властных структурах. Это возвращает нас к Галле Плацидии и ее мавзолею с куполом из сияющих звезд.

Галла правила Западной Римской империей с 425 по 437 год, пока ее сыну Валентиниану не исполнилось восемнадцать и он сам не стал императором. Политическим центром была Равенна, город, который стал столицей Западной Римской империи только в 402 году, когда сводный брат Галлы, император Гонорий (393–423 гг.[1]), перенес ее туда из Милана. Замысел состоял в том, что легкий доступ к Восточному Средиземноморью с побережья Адриатики обеспечит большую сплоченность правителей империи, а болотистая местность вокруг города защитит его от вторжения. В период своего правления Галла, очевидно, построила роскошный храмовый комплекс, от которого до наших дней сохранилась только часовня, в силу традиции называемая мавзолеем. Галла управляла империей из Равенны, но никогда не теряла веры в превосходство Рима. Ближе к концу жизни, году в 450-м, Галла написала письмо своим племяннице и племяннику в Константинополе — императору Феодосию II (416–450 гг.) и его сестре Пульхерии. Галла отчитала их за то, что они пренебрегали религией, и посоветовала объединить усилия, ибо, по ее ощущениям, христианская церковь в Восточном Средиземноморье лежала в руинах. Она утверждала также, что с ней и ее сыном императором Валентинианом III (425–455 гг.) очень любезно обращался римский епископ, папа Лев I (440–461 гг.). Лев встретил Галлу и ее спутников «по прибытии в древний город» и сообщил, что церковные диспуты в Восточном Средиземноморье дестабилизируют обстановку и что поддержка христианства, традиционная для империи со времен Константина, под угрозой. Нужно было что-то делать. Поэтому Галла и написала письмо, которое мы процитировали выше, — в этом письме, по сути, подтверждался ее статус как «самой благочестивой и благоденствующей, вечной Августы и матери», а римский порядок противопоставлялся беспорядкам новомодного Константинополя.

Нужно было прислушаться к епископу Рима (то есть Льву), поскольку святой Петр «первым утвердил первенство [и] получил ключи от Царства Небесного». Галла слегка пожурила своих августейших родственников: «Нам подобает во всем придерживаться должного уважения к этому великому городу, который есть господин всея земли; и мы обязаны самым внимательным образом позаботиться о том, чтобы то, что в прежние времена охраняло наш дом, и сейчас не ущемлялось». То есть в середине V века, спустя десятилетия после разграбления Рима готами, Галла утверждала, что именно Рим — центр христианской религии, старый центр империи. И что Восток должен с большим почтением относиться к старшим на Западе.

Галла Плацидия посетила Рим в 450 году не впервые. За шесть десятилетий своей жизни она бывала там неоднократно. Она была там в 410 году, когда вестготы осадили город, разграбили его, ушли, вернулись, снова разграбили, а затем взяли в плен саму Галлу. Ее собратья-христиане оценивали судьбу Рима по-разному. Отец Церкви Иероним считал, что все очень, очень плохо. В письме неким адресатам из Италии, написанном в окрестностях Иерусалима, в Палестине, он назвал события 410 года бедствием, отметив: «Столица Римской империи охвачена пожаром; и на земле не осталось ни единого уголка, где бы ни укрывались изгнанные римляне».

Другие высказывались более оптимистично. Августин в своем труде «О граде Божьем» отмечал, что это не первый случай, когда на Рим нападают враги. Конечно, у Августина был свой интерес. Он хотел оправдать христианство, ведь в жестокостях 410 года многобожники обвиняли именно эту религию. Поэтому Августин утверждал, что для Рима эти события вряд ли были каким-то необычайным бедствием — и уж точно не катастрофой, которая бы угрожала империи. Августин (позже его поддержал влиятельный ученик Орозий) писал, что целое «облако богов» защищало Рим в языческую эпоху, однако огонь и война не раз опустошали город. Град человеческий (в противовес граду Божьему) всегда был полон раздоров и распрей.

Историки несвободны от контекста своей эпохи, Иероним и Августин — конечно, не исключение. Нам нужно увидеть этот контекст, чтобы понять, что там могло происходить на самом деле. Современникам Иероним представлялся монахом, человеком, который отрекся от мира, чтобы посвятить себя духовной жизни. В середине письма, посвященного тому, стоит или нет дочери его собеседника выходить замуж, Иероним рассказывает о разрушениях, постигших Рим в результате нападения готов. Описывая бедственное положение города, он подталкивает своего друга (получателя письма) к тому, чтобы тот позволил своей дочери стать монахиней. Выбрав такой путь, она сможет защитить себя от сексуального насилия (а еще — принять аскетические идеалы Иеронима). Августин был епископом. В Средние века эта должность была не только духовной, но и административной. Он видел ситуацию гораздо шире, рассматривал каждое событие в контексте священной истории. Но при этом ему было важно, чтобы его паства, состоящая из римлян, не впадала в панику. Все это не значит, что мнение Августина и Иеронима не нужно учитывать. Но нам нельзя ограничиваться богословскими трудами отцов церкви, чтобы оценить взлеты и падения империй. Стоит рассмотреть и другие свидетельства.

Итак, начнем с готов. Кем были эти люди, разграбившие Рим в 410 году? Историю о массовых вторжениях «варваров», возникших из ниоткуда, как и многие другие истории о крахе, в котором виновны внешние силы, нужно рассматривать в более широком контексте, учитывающем состояние тогдашнего общества, массовую миграцию и сопутствующие ей перемены. Германцы и другие народы Северной и Восточной Европы, а также Северо-Западной и Центральной Азии пересекали границы Римской империи в обоих направлениях на протяжении столетий. Иногда они являлись как захватчики, иногда присоединялись к союзным войскам, часто приходили как торговые партнеры, а также (особенно с конца 300-х годов) как беженцы. В 370-х годах, когда большая группа готов проникла в Восточную Европу (в основном в римскую провинцию Фракия на Балканах), разразился голод. Римские чиновники, которые были обязаны помогать беженцам, вместо этого загоняли их в лагеря и практически не кормили. Порой готам приходилось продавать в рабство собственных детей в обмен на собачье мясо, просто чтобы выжить (об этом свидетельствует историк Аммиан Марцеллин).

Если это правда, то неудивительно, что готы при первой же возможности решили дать отпор. Легко понять, почему за этим последовала жестокая война. Одно из самых известных событий той войны — битва при Адрианополе 378 года, в ходе которой, к всеобщему удивлению, готы победили и даже убили римского императора Валента. Не менее значим и последовавший за этой войной мир. Готы заключили соглашение с преемником Валента, императором Феодосием I, и массово расселились по всей Юго-Восточной Европе. За пару поколений они фактически стали римлянами и даже служили в римских легионах по всей империи. Но тут снова вмешалась борьба за власть в самой Римской империи. Она-то и привела готов, которых мы теперь называем «западными», или «вестготами», под предводительством Алариха в Италию, заставив выступить против Западной Римской империи.

Военные и дипломатические подвиги, а также ошибки, союзы, предательства, которые привели к трем осадам и в конечном счете к завоеванию Рима в 410 году, — всё это легенды. Аларих сражался с полководцем Стилихоном (наполовину германцем по происхождению), который возглавлял войска, составлявшие основную часть римской армии. Позже Аларих вступил в союз со Стилихоном. Император Гонорий I (брат Галлы Плацидии) казнил Стилихона, его сына и семьи многих его солдат. Уцелевшие римские солдаты бежали, примкнули к Алариху, сделав его армию непобедимой. Но даже осадив Рим, вестготский генерал продолжал добиваться мира.

Дело было не в том, что Аларих не рассчитывал на победу. Напротив, он, вероятно, боялся, что победит. Не факт, что он хотел такого завершения войны. Этот гот возглавлял армию, которая состояла из романизированных германских народов. И он вполне мог считать, что стоит в тени римских военачальников прошлого, которые в разное время сталкивались с мощнейшим табу — запретом на ввод войск в священный город. Иными словами, Аларих вообще-то считал себя римлянином. Он хотел восстановить союз с великой империей и возглавить ее.

Но поход продолжился, и Аларих в итоге одержал победу — разграбил Рим. Галла Плацидия на протяжении всей войны оставалась в своей резиденции, играя важную роль в обороне города. Именно Галла разрушила союз императора Гонория с генералом Стилихоном, когда обвинила (скорее всего, это была клевета) Серену, жену Стилихона и свою двоюродную сестру, в сговоре с готами, а затем задушила ее. Галла всегда была важным действующим лицом, полноправной силой, с которой нужно считаться.

Она пережила первое разграбление города в 410 году. Затем Аларих умер своей смертью, и новый предводитель готов Атаульф (411–415), видимо, вернулся в Рим и взял Галлу Плацидию в плен. Вскоре Атаульф покинул Италию и направился в южную Францию, а затем через Пиренеи в Иберию. В 414 году Галла и Атаульф поженились. Невеста была одета в шелка, а в качестве свадебного подарка он преподнес ей трофеи из Рима.

Конечно, легко отвлечься на отношения Галлы Плацидии с влиятельными мужчинами и посчитать, что она была всего лишь пешкой. К примеру, мы не можем знать, добровольно ли она вышла замуж за Атаульфа. Однако дипломатические браки были обычным явлением для римской элиты тех времен, а учитывая то, какую роль Галла сыграла в низвержении Стилихона, сложно утверждать, что она стремилась завершить войну с готами раз и навсегда. Но мы можем точно сказать, что этот брак не свидетельствует о разрушении Римской империи. Скорее он подтверждает готовность римлян вступать в союзы с германскими «завоевателями», стремление объединить режим, узаконенный завоеванием, с наследием имперского правления.

Иордан, константинопольский чиновник и гот по происхождению (снова заметим, что германцы, работающие на Римскую империю, тогда были нормой), так описал в 550 году эту свадьбу: «Атаульфа пленило ее [Галлы Плацидии] благородство, красота и целомудренная чистота, поэтому он взял ее в жены законным браком на Форуме Юлия в городе Эмилия. Когда варвары узнали об этом союзе, они пришли в еще больший ужас, поскольку Империя и готы теперь, казалось, стали единым целым». Заявление Иордана о готско-римском союзе на основании одного этого брака, возможно, было преувеличением: войны на итальянском полуострове на протяжении дальнейших столетий не прекращались. Однако сам факт такого заявления ясно свидетельствует о том, что чиновники в восточном Средиземноморье вовсе не воспринимали переселение германских народов как признак краха империи. Самые разные группы людей приходили в Римскую империю в поисках высоких должностей и общественного статуса. Часто они сохраняли элементы собственной идентичности, но при этом чувствовали себя римлянами.

Брак Галлы с Атаульфом был недолгим. Они переехали в Испанию, начали создавать новое римское государство, у них родился сын по имени Феодосий — таким образом, сын короля получил римское имперское имя. Но Феодосий умер во младенчестве от естественных причин и был похоронен в серебряном гробу в церкви у стен Барселоны. Уже в следующем году Атаульф погиб — его убил в ванной разгневанный слуга. Брат Атаульфа Сигерик, желая избавиться от соперников, приказал Галле покинуть Барселону и Испанию. Но и сам прожил недолго — его убил другой вестгот по имени Валлия. Затем Валлия договорился о перемирии с Римом, одним из условий было возвращение Галлы в Италию. Она действительно вернулась и в 417 году вновь вышла замуж — за самого влиятельного полководца Западной империи Констанция. Вскоре у них родились дети — дочь Гонория и сын Валентиниан. К 421 году дела Галлы, казалось, снова пошли в гору: Констанций стал соправителем императора Гонория, ее брата.

Но скоро все закончилось. В том же году Констанций III умер своей смертью.

После смерти мужа Галлы император Гонорий вернул себе полную власть. Он с подозрением относился к своей влиятельной сестре и вынудил Галлу бежать из Италии вместе с детьми. Она отправилась на восток и на несколько лет укрылась в Константинополе. Но фортуна скоро вновь улыбнулась ей: Галла с триумфом вернулась в Равенну в 425 году. Брат ее умер, а враги были повержены — над ними взял верх ее племянник, император Восточной Римской империи Феодосий II. Валентиниан, сын Галлы, которому тогда было всего шесть лет, был провозглашен Августом Западной Римской империи перед Римским сенатом. Это случилось в том числе потому, что Галла заключила договор с полководцем Флавием Аэцием, популярным среди германских народов империи, и объявила его главнокомандующим войсками Запада (magister militum). Затем Галла поселилась в Равенне и правила как регентша в течение следующих двенадцати лет.

Все эти годы она искусно вела переговоры как на Востоке, так и на Западе. Короли, генералы, братья, двоюродные братья — все пали, а Галла Плацидия устояла и в конечном итоге увидела, как ее сын стал правителем — императором Валентинианом III. Можно сказать, что в начале V века сама Галла стала символом римской преемственности. Но кроме политических талантов у нее были и другие; сохранившиеся источники указывают на то, что она лично занималась проектированием храмовых мозаик; отдельные сохранившиеся письма свидетельствуют о богословском образовании Галлы, глубоких знаниях, которые позволяли ей уверенно дискутировать с епископами, монахами и императорами о божественной и человеческой природе Иисуса и о роли Девы Марии.

В 450 году Галла и ее сын, император, отправились в Рим на встречу с папой Львом. Путешествие прошло как обычно, без происшествий, но после него Галла заболела и умерла. Она была погребена в соборе Святого Петра в Риме. Но незадолго до своей кончины Галла успела совершить еще кое-что. В соборе Святого Петра прямо перед своей смертью она перезахоронила своего маленького сына Феодосия — младенца, который умер очень давно, еще когда она жила в Испании. Как его тело попало в Рим, остается загадкой. Отправила ли она кого-то за маленьким серебряным гробиком? Или все эти годы оплакивала своего давно умершего сына и везде возила этот гробик с собой? Маленькую часовню в Равенне она, возможно, заказала не для себя и не для мощей святых, а для того, чтобы похоронить там своего потерянного сына. Но передумала, оказавшись перед смертью в Риме.

В истории Галлы видна история самой Римской империи. Новые народы сливались с уже существовавшими, старые идеи объединялись с новыми, подготавливая почву для наступающей эпохи. Новая форма верховной власти, в которой правители подтверждали свою легитимность с помощью тесных связей с христианскими лидерами, стала нормой для всего Средиземноморья и большей части Галлии (позже эти земли станут королевством франков и в конечном счете Францией). В регион приходили новые народы, которые вступали в союзы с римской верховной властью, римской элитой и перенимали римские традиции. По мере распространения христианства территория поделилась на административные регионы в соответствии с римскими бюрократическими нормами. Члены религиозных орденов, монахи читали и копировали латинские тексты и создавали собственные. Словом, Римская империя эволюционировала, но продолжала существовать — на практике, а также в сердцах и умах правителей западной и средиземноморской Европы.

Рим изменился, но перемены сопровождали его на всем протяжении истории — с самого начала. Политические центры многократно перемещались. Административные территории дробились, объединялись и снова дробились. Идея того, что Рим пал, основывается на концепции однородности, на исторической статичности. Эта идея предполагает, что существовало некое централизованное протосовременное национальное государство, которое гораздо больше напоминает Британскую империю XVIII века, чем любую античную реальность. Гиббон считал, что грубая страстность раннего христианства (как он ее воспринимал) разрушила Рим и привела безупречную стабильную империю к краху. Но Гиббон был расстроен потрясениями Французской революции. Любая страстность, как он полагал, опасна. Он мечтал о целомудренной Италии, которую представлял себе, глядя на руины Рима и Равенны как путешественник-дилетант. Как только Рим приспособился к новым реалиям меняющегося европейского и средиземноморского мира, для Гиббона он «перестал существовать». Германцы не могли быть настоящими римлянами, женщины не могли по-настоящему править и т. д. Но, как мы с вами увидели, самих римлян в то время подобные сценарии особенно не смущали. Новые группы добровольно пополняли население империи. Как и в прежние века, войны заканчивались массовым порабощением людей — их насильно отправляли на рынки рабов, и таким образом они рассеивались по всей империи. Рим пережил 69 год н. э., год четырех императоров, хаос начала III века, разделение на Восточную и Западную империи в 280-х годах, укрепление Константинополя в IV веке и, наконец, бурную эпоху Галлы Плацидии. Да, все изменилось. Но все всегда меняется — этот процесс неостановим.

Стоя в небольшой часовне Галлы в Равенне, сложно воспринимать позднеримское христианство исключительно как эпоху опасных страстей. Христиане вершили разгромы и убийства. Сама Галла наверняка ответственна за тысячи смертей. Но христиане еще и возводили великолепные строения, освещенные сиянием звезд. Галла Плацидия заказала для своей укромной часовни в Равенне массивный золотой канделябр со своим портретом в центре. На канделябре была надпись: «Я приготовлю лампаду для своего Христа». Этот свет мы увидим в храмах будущего тысячелетия — он отражается от стен Багдада и льется через роскошное окно-розу собора в Шартре. Пожары, подобные римскому в 410 году, случались снова и снова, но мастера продолжали творить — украшали своды храмов звездами повсюду, где люди могли найти хоть немного покоя.

Спустя сорок лет после разграбления Рима Аларихом и его армией Галла по-прежнему называла Рим «владычицей земли» и часто туда возвращалась — даже когда ее власть распространялась на все Средиземноморье. Ни крестьяне, ни иностранцы, занимавшие в Риме крупные посты в этом столетии — как и в последующих, — не свидетельствовали о крахе империи. Тело Галлы Плацидии пролежало еще по меньшей мере тысячу лет в простом саркофаге в соборе Святого Петра рядом с серебряным гробиком ее первенца. Своего ребенка, умершего во младенчестве, она привезла на покой домой — в Рим.

Глава 2. Мозаики нового Рима

Примерно через девяносто лет после того, как Галла Плацидия упокоилась рядом со своим маленьким сыном, римляне вернулись в Равенну. Но эти были не те римляне, что прежде. Армия прибыла из нового Рима на Востоке — Константинополя — и взяла западную столицу в осаду. Генерал по имени Велизарий возглавил завоевательный поход императора Юстиниана (527–565 гг.) в Северную Африку. Осада Равенны приближала полное завоевание Италии Восточной Римской империей. Десятилетия, последовавшие за эпохой Галлы Плацидии, оказались неблагоприятными для Италии: разные римские правители сражались между собой, и новые волны вторжений сводили на нет эффективность императорского управления. Рим снова разграбили в 455 г., на этот раз вандалы. Затем новая группа завоевателей-остготов (отделившихся от готов, о которых речь шла в предыдущей главе) взяла под контроль большую часть полуострова и укрепила свою власть при короле Теодорихе в начале 490-х годов.

Как и другие романизированные чужеземцы, Теодорих счел полезным связать свой режим с имперским прошлым Рима. В целом он поддерживал хорошие отношения с Константинополем. Италия при остготах в начале VI века сохраняла римские правительственные учреждения и поэтому, возможно, была более «римской» — с точки зрения искусства, политики и многого другого, — чем другие регионы, которые находились непосредственно под управлением императора Восточной Римской империи. Пожалуй, для начала VI века преемственность более характерна, чем перемены. Тем не менее после смерти Теодориха между остготами разгорелись династические споры (хотя справедливости ради отметим, что в раннем Средневековье преемственность вообще редко бывала прочной). Король, захвативший власть, казнил дочь Теодориха. В 530-х годах император Юстиниан использовал эту казнь как предлог, чтобы отправить своего генерала «освобождать» Италию. Рим выстоял как факт и как культура, однако в новой политической реальности полуостров лишился центра, и власть переместилась в новый Рим — далеко на востоке, заняв дворец с видом на Босфор. Когда Велизарий расположился у стен Равенны, Италию уже почти полностью отвоевали. Горожане Равенны были деморализованы. Пожар, причиной которого по разным предположениям стала измена, махинации Велизария или случайный удар молнии, уничтожил склады с зерном. Горожане знали, что скоро начнется голод и они не смогут долго продержаться. Готская армия, способная прийти на помощь, только спускалась с Альп и не успевала вовремя. А еще многие жители города ощущали родство с восточными римлянами и, казалось, были готовы выступить против своего правителя — короля остготов Витигеса.

Но капитуляция пошла не так, как ожидалось. Два сенатора из Константинополя, посланные императором, заключили сделку, согласно которой Витигес должен был покинуть Равенну, но сохранить земли к северу от реки По, протекающей с запада на восток через Северную Италию. Велизарий отказался ратифицировать перемирие, он хотел решительной победы, стремился триумфально вернуться в столицу с пленным Витигесом.

Потом все стало еще сложнее. Элита Равенны попыталась сдаться Велизарию напрямую, игнорируя сенаторов из Константинополя. Велизарию был предложен титул императора Западной Римской империи.

Должно быть, он поддался искушению, хотя Прокопий — его секретарь и летописец деяний Юстиниана в Константинополе (добавим: и автор скабрезной книги, в которой Юстиниан, Велизарий и их жены обвинялись во всевозможных беззакониях) — утверждал, что Велизарий просто притворялся, что рассчитывает на трон. Возможно, Прокопий был прав: когда ворота открыли, Велизарий захватил город от имени императора Юстиниана и Римской империи. Прокопий восторгался этой победой в своей «Истории войн»: он наблюдал, как армия вошла в город, даже не вступив в битву, и объяснял это действием «божественной силы», а не «мудростью людей или превосходством другого рода».

Представим, что Велизарий принял предложение жителей Равенны. Как бы это повлияло на реалии VI века и на современный миф об упадке и крушении Римской империи? Если бы гипотетически Велизарий принял титул императора Западной Римской империи, в 540 году произошло бы полное восстановление статус-кво, как это было при Галле Плацидии. Императоры на востоке и на западе продолжили бы сотрудничать, сражаться и конкурировать за власть по всему Средиземноморью. Успешный полководец Велизарий, став императором, мог бы воспользоваться обстоятельствами в полной мере и основать в Италии новую династию. Эта династия могла бы просуществовать долгие годы. И история была бы совсем, совсем другой.

Но, разумеется, Велизарий предложение не принял. Он сохранил верность императору и Риму. Политические реалии римского мира начала VI века, вероятно, укрепляли лояльность Велизария. Своим возвышением он был напрямую обязан благосклонности императора. Эту благосклонность Велизарий заслужил после победы над персами во имя Юстиниана и жестокого подавления беспорядков в Нике в 532 году. Да и вообще — разве захотел бы настоящий римлянин VI века править из болотистого форпоста на Адриатике, когда новый Рим сиял под теплым солнцем на Босфоре? Восток и Запад по-прежнему сохраняли связи, но Константинополь превзошел Рим и Равенну.

Некогда захолустный рыбацкий городок Византий в римской провинции Азия преобразился благодаря императору Константину I (306–337 гг.). В 330 году он стал столицей и был переименован в Константинополь (Constantinopolis, «город Константина»). На протяжении нескольких последующих столетий этот город был центром масштабного гражданского строительства, финансовым и культурным центром, а также политической столицей. Константин начал отстраивать его, разграбив другие регионы своей обширной империи. Он аккумулировал сокровища в своей новой столице и возводил новые церкви. Последующие правители продолжали строить в меру своих возможностей, и всего за несколько поколений город расширился так, что пришлось воздвигать новые стены (они и сейчас все еще величественны), чтобы разместить примерно полмиллиона жителей. Внутри этих стен вырос типичный римский город — с банями, мостами, акведуками, памятниками правителям и выдающимся гражданам. Типично римским было и пестрое население — горожане приехали с трех континентов, говорили на многих языках и исповедовали множество разных религий. Константинопольские христиане тоже были разношерстными — здесь уживались разные версии христианства.

Римляне, правившие из Константинополя, никогда не называли себя «византийцами» — такое определение стало общепринятым только в XVI веке. Мы будем при необходимости использовать этот термин, чтобы отличить грекоязычную Римскую империю с центром в Константинополе от всех других Римских империй. Но следует помнить, что жители этой империи считали себя римлянами. Латинские христиане в эпоху позднего Средневековья с пренебрежением именовали их «греками», но союзники и враги часто называли их просто римлянами. Землю, которой владел этот народ, называли Римом, Румынией, Румелией и другими именами, которые скорее указывают на преемственность, чем на перемены. В конце V и в VI веке (в эпоху правления Юстиниана и Феодоры) восточные римляне старательно трудились, чтобы превратить свой город в центр мира и завершить сдвиг внутри империи от центра к периферии, который длился несколько веков. Римляне одновременно пытались сохранить концептуальную связь с дохристианским наследием и построить что-то новое.

Власть Византии над Италией была мимолетной и непрочной. Связь между новым и старым Римом сохранялась, однако новому Риму нужно было реагировать на новые реалии по всему Средиземноморью. В VI веке внимание императоров сместилось с запада на восток. Римский военный флот из Константинополя поддерживал византийское господство над Адриатическим побережьем и югом Италии, и поддерживал эффективно — даже когда лангобарды воспользовались беспорядками войны, чтобы захватить большую часть северной Италии. Но память о Велизарии и его завоеваниях сохранилась.

Новые мозаики с изображением императора и императрицы Феодоры украсили базилику Сан-Витале — церковь VI века, что расположилась в двух шагах от безмятежного мавзолея Галлы Плацидии. Эти мозаики с изображением сцен из Ветхого и Нового Заветов рассказывают историю христианского триумфа, историю восстановления империи. Эти великолепные мозаики столетиями будут вдохновлять новых политиков на имперские притязания. В 1300-х годах такие знаменитые правители, как Карл Великий и Фридрих I Барбаросса, будут созерцать роскошное храмовое убранство и строить собственную политику с оглядкой на него. Эти мозаики в Равенне, кажется, достигли своей цели — напоминать о неразрывной связи двух половин Римской империи и о том, что власть теперь исходит из нового центра — Константинополя.

Как сделать этот новый центр реальностью? Как убедить массы людей по-новому смотреть на мир? Средневековые мифографы снова и снова задавали себе эти вопросы в разное время, пытаясь утвердить законность присвоения тем или иным городом, церковью или правителем наследия Римской империи. Константинополю потребовалось завоевание Рима, но изменить представления подданных, просто перекроив карту, нельзя.

Итак, что же нужно, чтобы изменить эту воображаемую карту мира? Иногда нам достаточно увидеть физические, осязаемые символы власти — например, церкви и дворцы, священные предметы или драгоценности короны. В других случаях существует лишь некая бесплотная ментальная реальность — в таком контексте смена фокуса проходит менее определенно и становится очевидной лишь спустя время.

Став столицей Византийской империи, Константинополь стал духовным центром Средиземноморья. Его притяжение было настолько мощным, что на какой-то период он вобрал в себя почти все формы религиозной, культурной и политической власти. Немалую роль в этом сыграли величественные здания и соборы. Но нельзя недооценивать и силу слова, силу убедительной истории, особенно если ее рассказывали людям много лет подряд. Давайте перенесемся назад, в эпоху Велизария, Юстиниана и Феодоры. Рассмотрим историю Даниила, монаха V века, а позже святого, которому ангел возвестил о том, что Константинополь — это центр мира.

В конце V века Даниил оставил свой пост настоятеля небольшого монастыря близ города Самосаты на реке Евфрат и отправился в Алеппо. Он хотел увидеть святого Симеона Столпника, получившего свое прозвище из-за того, что он жил на вершине столпа, высоко над землей, никогда не спускался и пребывал в отдалении от других людей (насколько это возможно в городских условиях). И Даниил, и Симеон были монахами — практиковали относительно новый вид христианского благочестия, зародившийся в IV веке в Египте и распространившийся на римскую Палестину, Северную Африку и в конечном счете Европу. Монахи старались отделиться от мира, чтобы сосредоточиться на делах духовных, спасении своих душ и избежать земных тревог и искушений. Сначала монахи становились отшельниками и жили в пустыне, но со временем начали формироваться общины аскетов под руководством наставника, лидера («аббата», от греческого abbas, что значит «отец»). Симеон был монахом первого типа, а Даниил изначально выбрал второй путь, но он искал более строгую форму служения Богу и поэтому обратился к Симеону за наставлением.

Когда они встретились, Симеон уговаривал Даниила остаться с ним в Алеппо, но тот был полон решимости продолжить путь, чтобы увидеть Иерусалим, а затем отшельником удалиться в пустыню. Впрочем, по словам одного из учеников Даниила, написавшего его житие, у Бога были другие планы. На пути в Иерусалим Даниила обогнал «очень волосатый человек», на вид — тоже монах. Даниил сказал ему, что направляется в Иерусалим, и старик ответил: «Истинно, истинно, истинно, трижды заклинаю тебя Господом, не ходи туда, но иди в Византию, и ты увидишь второй Иерусалим — Константинополь». Какое-то время они шли вдвоем, а вечером Даниил направился в ближайший монастырь, где надеялся устроиться на ночлег. Но когда он оглянулся, таинственный волосатый старик исчез.

Ночью этот странный человек — или, как теперь уже казалось, ангел — вновь привиделся Даниилу и опять велел ему идти в Константинополь вместо Иерусалима. Это прозвучало убедительно. Не смея ослушаться божественного посланника, Даниил повернулся спиной к городу, где был распят Иисус, и направился в новый Иерусалим — столицу Римской империи V века и новый центр христианского мира. По прибытии в Константинополь Даниил, последовав примеру Симеона, взобрался на столп, начал привлекать посетителей, давать советы и служить для общества примером героического христианства.

Константинополь стал политическим и культурным центром, когда притянул Равенну и Италию на свою орбиту. В истории Даниила Столпника сам Бог (посредством ангела) признал новую религиозную реальность. Константинополь стал уже не только новым Римом, но и новым Иерусалимом — домом императора, а вскоре и местом строительства нового храма, которому предстояло затмить все остальные.

Материальное и духовное преобразование Константинополя произошло не в одночасье. Город и новая империя развивались медленно. Но, к счастью, политическая ситуация в конце V — начале VI века оставалась относительно стабильной. В отличие от Западной империи, которая столкнулась с быстрой сменой нескольких лидеров после убийства Валентиниана III, у византийцев были правители с многолетним стажем — Зенон (который посетил Даниила Столпника и правил до 491 года), Анастасий I (491–518 гг.), а затем Юстин I (518–527 гг.).

Юстин I, как и многие другие римские императоры, был талантливым военачальником из простой семьи (скорее всего, крестьянской). Он дослужился до предводителя дворцовой стражи, а после смерти Анастасия I летней ночью 518 года ловко переиграл своих соперников и был провозглашен императором на Большом Ипподроме, который являлся центром гражданской культуры города. Затем семидесятилетний Юстин приказал убить своих бывших соперников, претендовавших на престол. Он окружил себя людьми, которым мог доверять. В их числе был его племянник Юстиниан — тоже из скромной семьи, талантливый политик. Юстиниан всячески поддерживал восхождение своего дяди и в течение нескольких лет, вероятно, управлял большей частью империи. В 527 году Юстин умер от старости, и Юстиниан не упустил свой шанс: он взошел на императорский трон после смерти дяди. Не менее важной для нас является история его супруги Феодоры. Они поженились ближе к концу правления Юстина, когда Юстиниан уже фактически возглавил империю. Феодора тоже имела незнатное происхождение. В то время гонки на колесницах были главным развлечением горожан, и наибольшей популярностью пользовались две партии ипподрома — «синие» и «зеленые». Партии не только содержали лошадей, колесницы и скакунов, но и устраивали в дни скачек развлечения, например травлю медведей и танцы. Феодора родилась примерно в 495 году в семье медвежатника и актрисы. Оба они работали на «зеленых».

Сестра Феодоры была певицей, а сама она, вероятно, выходила на сцену в составе большой труппы мимов. Возможно и даже вероятно, что некоторые ее выступления носили эротический характер. Впрочем, достоверных доказательств нет, и степень порочности, которую ей приписывали критики, объясняется скорее обычным сексизмом.

Феодора стала наложницей — вступила в формальный полубрак, который не обеспечивал стабильности в долгосрочной перспективе, но давал более весомый статус, чем у любовницы, проститутки или содержанки. Она сожительствовала с губернатором провинции, от которого, по некоторым данным, даже родила дочь, но позже отношения распались. Доступ в элитное общество Феодора каким-то образом сохранила и познакомилась с Юстинианом, хотя мы точно не знаем, при каких обстоятельствах это произошло. Нам известно, что Юстиниан способствовал принятию закона, который легализовал браки между бывшими артистами и представителями элиты римского общества. К 523 году Юстиниан и Феодора поженились.

Что мы можем сказать об этой паре? Юстиниан и Феодора, похоже, искренне полюбили друг друга. Императору Юстиниану пришлось заплатить определенную политическую цену за то, чтобы жениться на представительнице низших классов, пусть даже она была грамотной и невероятно умной. Образы Феодоры и Юстиниана отражены в работах историка Прокопия. В большинстве своих текстов Прокопий превозносит Юстиниана и Феодору как богоизбранных правителей. Но в одном своем труде под названием «Анекдоты» Прокопий называет Юстиниана демоном и похотливым дураком, а Феодору — шлюхой (подробнее об этом ниже). Конечно, возникает соблазн отбросить официальную версию и принять за истину изложенное в «Анекдотах» (также известных как «Тайная история»). Если «неофициальная» версия отражает реальные взгляды Прокопия, получается, он считал правителей незнатного происхождения признаком нестабильности, и Византии это предвещало беду.

Но на все это можно взглянуть и с другой стороны, не через призму современного классового сознания. Юстиниан и Феодора — два явно талантливых и целеустремленных человека. Они сумели стать самыми влиятельными людьми в этом великом и гибком сообществе, близком к пику своего развития. Одной из характерных черт империи было то, что выдающиеся люди имели возможность выйти за рамки своего положения. Получается, что незнатный лидер — это уже не признак слабости. Нет, это новая яркая цивилизация, в которой выдающиеся личности могут пробиться наверх. Если исходить из этой позиции, темные века становятся немного светлее, правда?

И эта яркость — не просто метафора. В 532 году Юстиниан и Феодора столкнулись с бунтом, кульминацией которого стали массовые выступления на ипподроме. Бунтовщики представляли обе гоночные партии. И в Средние века, и в наше время ситуации, когда болельщики-соперники объединяются против общего врага, — это очень опасно. Согласно преданию, с криками Nika! (то есть «победа!») повстанцы захватили разные части города и в какой-то момент якобы назначили кого-то из своих новым императором. По словам Прокопия, Юстиниан и его советники подумывали о бегстве, но Феодора заявила, что не сбежит, поскольку пурпур, сияющий цвет императорской власти, «как саван куда благороднее». Ее слова укрепили решимость — Юстиниан остался. Он послал Велизария и другого генерала собрать своих людей, а затем обрушил всю военную мощь на бунтовщиков, устроив жуткую бойню на ипподроме. Город полыхал. Пожары поглотили трупы граждан Константинополя, а также церковь Святой Софии, прилегающую к ипподрому и к императорскому дворцу.

Впоследствии Юстиниан взялся восстанавливать город и в процессе ощутил, как сложно распознавать римлян и управлять ими в этой пестрой по составу стране. Одной из приоритетных задач было восстановление Церкви Божественной Мудрости. Юстиниан обратился к Анфимию и Исидору, блистательным ученым, изобретателям и градостроителям. Это были мастера нового типа — они одновременно использовали мудрость древних (особенно древнегреческую математику и инженерное дело) и продвигали человеческие знания вперед. Это были новаторы. Считается, что Анфимий, например, с помощью паровой энергии вызывал искусственные землетрясения, чтобы изучить это столь частое в городе явление. Уникальные знания, полученные в ходе экспериментов, ученые применили при возведении нового собора, Святой Софии (sophia с греческого — мудрость), как ее теперь называют, и его массивного купола. Это было самое большое замкнутое пространство в христианском мире того времени. У этого храма был самый большой купол вплоть до перестройки собора Святого Петра в Риме тысячелетие спустя. Он завораживал и местных жителей, и многочисленных паломников на протяжении всего Средневековья. Даже сегодня, когда золотой потолок собора в значительной степени скрыт штукатуркой, посетителей ошеломляет необъятность пространства. Удивительно и другое: эта великолепная церковь была построена всего за пять лет с невообразимой скоростью и точностью.

По оценкам некоторых ученых, в настоящее время закрыто более половины первоначальных окон храма. Это погружает пространство в тень, а в первоначальном виде храм, должно быть, просто ослеплял. Мраморный пол в определенное время суток отражал свет так, как воды Босфора отражают солнце. И при свечах, и в солнечных лучах Собор Святой Софии сиял.

Прокопий в своей книге «О постройках» писал, что свет был частью архитектурного замысла: «Над ними высится круглое, выгнутое сооружение; отсюда всегда появляется первая улыбка дня. Оно… как бы витает над всей землей, и все это сооружение постепенно поднимается кверху, сознательно задержавшись настолько, чтобы те места, где, кажется, оно отделено от здания, были проводниками большого количества лучей света». Обратите внимание не только на описание продуманной архитектуры, но и на то, как историк останавливается, чтобы поразмышлять над взаимосвязью земли и солнца. Он говорит, что купол как будто «витает в воздухе», и его выверенная красота заставляет прихожанина понимать, что «его разум, устремляясь к богу, витает в небесах, полагая, что он находится недалеко и что он пребывает особенно там, где он сам выбрал. И это случается не только с тем, кто в первый раз увидал этот храм. Такое впечатление возникает постоянно у каждого, как будто с этого начинается у всякого его обозрение». Разумеется, все церкви порождают чувственные переживания, но Святая София отличалась от них на порядок. Пространство благоухало благовониями, испарения накапливались под куполом, и даже акустика — которую современные археологи сумели нанести на карту и воспроизвести — была особенной. Она позволяла звукам отражаться от стен и накладываться друг на друга, «течь», по словам искусствоведа Биссеры Пенчевой.

Подобно тому как Константинополь стал «главным городом», этот храм стал церковью, которая утверждала свое господство и превосходство над всеми храмами Иерусалима и базиликами Рима. Эта церковь, украшенная драгоценными камнями и золотом со всего мира, стала центром христианского культа.

Но перемены невозможны без преемственности: Софийский собор чтит прошлое и возвышается над ним, превосходя его во всех отношениях. Одна из сохранившихся мозаик храма явственно указывает на это: на ней изображена Дева Мария рядом с Константином — он вручает ей модель города, и Юстинианом — он преподносит макет собора Святой Софии.

Подобные сюжеты можно проследить и в истории византийского права, теологии, образования. Например, Юстиниан инициировал правовую реформу, и ученые объединили фрагменты римского права в единый «сборник», где излагались основополагающие принципы управления империей. В то же время он закрыл Афинскую академию, мощную философскую школу, существовавшую с древности. Этот шаг современные историки, с глубоким почтением относящиеся к наследию Платона и Аристотеля, воспринимают как признак наступления Темных веков. Но мы должны видеть цельную картину. Обращение к языческой древности в христианской среде всегда вызывало прения, однако к ней продолжали апеллировать. В результате этих прений возникла новая правовая система, новые методы борьбы с наводнениями — и новая церковь, взмывающая в небо. Рим продолжал жить, но, по убеждению Юстиниана и его сторонников, новый Рим сиял ярче прежнего.

Юстиниан и Феодора экспортировали это сияние на запад, стремясь распространить идею имперского римского и христианского величия на вновь завоеванные земли. Мозаики Сан-Витале в Равенне были частью этой программы. И сегодня они по-прежнему улавливают и удерживают свет, а пара правителей в окружении свиты смотрит сверху вниз на богомольцев. Для людей той эпохи мозаики в Равенне свидетельствовали о том, что Римская империя выстояла. Это было подтверждение того, что Константинополь VI века — второй Рим, как и прежде, процветал.

Однако такая воображаемая география всегда сопровождается реальными издержками. Масштабное строительство, не говоря уже о войнах в Средиземноморье и на востоке, тяжким бременем ложилось на город и его жителей. Налоги, взимаемые Юстинианом, преобразили Константинополь и все Средиземноморье. Большие доходы казны помогли развить строительные проекты и убедили могущественную Персидскую империю на востоке подписать «вечный» мирный договор. Но мир длился ровно до тех пор, пока продолжались выплаты. Аскеза приносит меч.

Простые жители Константинополя ненавидели эти поборы. Именно высокие налоги привели к восстанию Ника и едва не поставили власть на колени. В постоянном поиске доходов империя продавала доступ к высшим должностям, и это вызывало недовольство у представителей традиционных элит. Знать с отвращением относилась к возвышению простолюдинов (таких как сами Юстиниан и Феодора). Рисков было много, и это даже без учета религиозной напряженности — ведь в великом городе соседствовало несколько ветвей христианства.

Эти внутренние и внешние противоречия помогают разгадать парадокс Прокопия и двойной лояльности, свойственной его произведениям.

В официальных хрониках он с ликованием описывает военные успехи императора и грандиозное строительство — создание водохранилищ и храмов, а также с упоением рассказывает о реформах. Кодекс законов Юстиниана со временем лег в основу большей части средневекового права континентальной Европы. Основная часть трудов Прокопия во многих отношениях полностью соответствует имперскому проекту Юстиниана и Феодоры.

Однако именно Прокопию принадлежат «Анекдоты», небольшая книга, в которой он развенчивает этот имперский проект. Это сочинение каким-то образом сохранилось до наших дней — единственный экземпляр сейчас хранится в библиотеке Ватикана. Автор «Анекдотов» перечисляет подробности о раннем этапе жизни Феодоры, называя ее «проституткой» и приписывая ей распутное поведение: эротические выступления и жизнь, полную неутолимой похоти. Автор с насмешкой называет рогоносцем Велизария, генерала, которому сам так долго служил. Юстиниана он именует дьяволом в человеческой плоти, который убил «мириады — мириады мириад», то есть триллион человек (полезное напоминание о том, что к средневековым «данным» всегда следует подходить с осторожностью).

Был ли Прокопий двуличным? Может, он работал только ради денег, а истинное мнение озвучил именно в «Анекдотах»? Он относился к элите общества, в отличие от монархов, о которых писал, — это вполне объясняет его негодование. Впрочем, следует учитывать и то, что Прокопий был не просто проницательным наблюдателем политической жизни, но также и ее участником. Будучи свидетелем не только славы, но и неудач Юстиниана, летописец, возможно, беспокоился, что в случае восстания его объявят соучастником и покарают как коллаборациониста. Маленькая книга могла стать страховкой — в случае чего Прокопий просто предъявил бы «Тайную историю» как доказательство того, что никогда по-настоящему не любил ныне опального правителя. Однако успешного восстания так и не произошло. Феодора умерла в 548 году, а Юстиниан — в 565 году, оба своей смертью. Прокопий хранил апокрифическую историю в ящике стола, и ее обнаружили только после его смерти. Как мы видим, люди в древности действовали так же изощренно, как и в дальнейшем. Они могли работать на два фронта, чтобы защитить собственные интересы. История Прокопия также напоминает нам о том, что люди в прошлом не знали будущего. Слишком часто, описывая прошлое из настоящего, мы представляем, что история неизбежно мчится к какому-то заранее предопределенному завершению. Но на самом деле так никогда не бывает.

Наконец, работы Прокопия и история Феодоры также напоминают нам о несокрушимой силе патриархальных норм. В литературе и истории возвышение женщин снова и снова связывают с сексуальной властью, что свидетельствует о мужском страхе. Вину за беды во все времена возлагали не на мужчину, а на «демоническую» женщину, развратившую правителя и разрушившую его империю. Но Феодора по-прежнему смотрит на нас со стен храма в Равенне. И улыбается — несмотря ни на что.

Константинополь сиял. Его блеск был и реальностью, и политической стратегией. Нужно помнить, что правители Константинополя никогда не называли себя «византийцами». Они именовали себя римлянами, так же как их друзья и враги. Римлянами тогда называли себя многие, но правители Византии громко заявляли о своем превосходстве миру. О средневековом Риме нам следует думать во множественном числе (так же как о христианстве, иудаизме, исламе, Франции, Германии и многом другом). Бесполезно пытаться распознать единственного «истинного потомка» классической империи.

Если объединить Рим и Иерусалим в воображаемой географии, которую пропагандировали императоры в Константинополе, любые претензии византийцев на полное обладание и христианским, и светским римским прошлым, конечно, рухнули бы. Власть Юстиниана над средиземноморскими территориями была бы непрочной. Не только из-за появившихся новых сил на Западе, но и потому, что в момент, когда Византия и Персия вступили в ожесточенный конфликт, в далеком городе Мекке начал читать публичные проповеди человек по имени Мухаммед, получавший священные стихи непосредственно от Бога — посредством ангела Джибриля. Мухаммед и его последователи предложат новую концепцию как имперской, так и священной власти. Мир никогда уже не будет прежним.

Глава 3. Рассвет в Иерусалиме

В 638 году (или в 16/17-м, в зависимости от того, ведете ли вы отсчет от рождения Иисуса или от путешествия Мухаммеда и его последователей в Медину) второй халиф Умар ибн аль-Хаттаб подъезжал к Иерусалиму на белом верблюде. Его войска легко взяли верх над римскими подразделениями, оставалось только взять город. Согласно христианским преданиям той эпохи, за приближением Умара из башни Соломона наблюдал патриарх Иерусалимский Софроний. «Узрите мерзость запустения, — якобы сказал он, — о которой говорил пророк Даниил». Это апокалиптическое утверждение из книги Пророка Даниила (12:11) предупреждало о грядущих ужасах. Софроний, цитируя эти слова, сам выступал в роли пророка: он предвещал полное уничтожение Иерусалима и его христианского населения. Но, как это часто бывает с пророками, Софроний оказался неправ.

Умар и Софроний достигли соглашения. Город переходил к армии завоевателей, но независимость христиан в Иерусалиме сохранялась. Конечно, христиане становились гражданами второго сорта, но никто не заставлял их менять веру, покуда они платили налоги. Они сохранили свои церкви, лидеров и практики богослужения.

Мы склонны думать о религии как о чем-то вневременном, склонны игнорировать исторические обстоятельства. Часто проецируем на прошлое протестантскую постпросветительскую систему, в которой отдается предпочтение «вере», а жизненный опыт представителей других традиций (как внутри Европы, так и за ее пределами) не учитывается совсем. Но, безусловно, в эпоху премодерна — на протяжении Светлых веков — дела и жизнь людей имели огромное значение.

Иерусалим как город трех великих монотеистических религий имел спорную историю, но было бы ошибкой рассматривать ее лишь как постоянное столкновение цивилизаций. Центр израильского культа — город и Храм — был разрушен римлянами в 70 году н. э., а затем полностью опустошен в 140 году, после Второго восстания. Менее чем за сто лет Иерусалим исчез полностью, и на смену ему пришел новый римский колониальный город — Элия Капитолина. Христиане поначалу не слишком ценили этот город. Они здесь были в меньшинстве, а еще им многое не нравилось из идеологических соображений. Последователи Иисуса верили, что вытеснили иудаизм и вышли за рамки потребностей земного царства, сделав выбор в пользу царства небесного.

У Константина была другая точка зрения. В начале IV века он обратился в христианство и приступил к восстановлению нового, христианского Иерусалима. Он попытался совместить римские имперские идеи с христианским суперсессионизмом — теологией замещения[2]. В память о жизни Иисуса в городе были построены новые церкви, а Храмовую гору, где примерно с 150 года находилось святилище, посвященное Юпитеру, Константин превратил в мусорную свалку. Его ожесточенный антииудаизм ясно указывал — Иерусалим теперь христианский город.

Возьмем, например, потрясающую мозаику, обнаруженную в церкви Святого Георгия VI века в Мадабе, Иордания (в те времена — римская Сирия). Эта карта даже спустя столетия после жизни Константина транслирует его взгляды. На ней изображено не то, каким был Иерусалим в тот исторический момент, а то, каким он должен быть. На севере слева от зрителя город окружают и очерчивают стены, справа длинная улица идет от северных Дамасских ворот до возведенной Юстинианом церкви Неа («Новой»). В центре находится церковь Гроба Господня, построенная Константином в IV веке. Храмовой горы, которая должна быть на востоке (в верхней части изображения), просто нет.

Арабские завоевания VII века, как и любые завоевания, несли с собой разрушения, смерть и хаос. Но вопреки этому они не привели к искоренению ранее существовавших здесь народов и обычаев. Новые монотеисты — которых мы вскоре назовем мусульманами — распространялись из Аравии и значительной части Средиземноморья в Центральную Азию. А соглашения, заключенные Умаром и его последователями, создали основу для сосуществования разных народов. Историк Фред Доннер даже отмечает, что ранние мусульмане совершали свои религиозные обряды вместе с местным христианским (а возможно, даже иудейским) населением. Например, в Иерусалиме первое место поклонения мусульман находилось рядом с церковью Гроба Господня — или даже в ней самой. В Дамаске церковь Святого Иоанна, по всей видимости, оставалась местом двойного поклонения какое-то время, прежде чем ислам окончательно отделился от родственных религий и здание было перестроено в мечеть. По всему Средиземноморью и за его пределами представители разных религий и разных традиций жили рядом, и часто — более или менее мирно.

Это соседство бывало непростым, но оно отчасти объясняет столь быстрое распространение ислама во многих регионах Европы, Азии и Африки. Конечно, ислам распространялся довольно агрессивно, но он принес также и привлекательную идею интеллектуальной преемственности — наследование Риму. Несмотря на заверения отдельных христиан той эпохи, приход ислама ничем не напоминал «мерзость запустения».

С европейской точки зрения Аравийский полуостров сейчас может показаться далекой периферией, но для раннесредневекового мира Аравия была чем угодно, но только не окраиной. Полуостров процветал, это был важнейший узел, пересечение древних торговых путей. Некоторые сухопутные азиатские маршруты шли на север через Персию к Константинополю или поворачивали на юг к Антиохии, Акре или Кесарии. Другие полностью огибали Персию и двигались через Аравию в Северную Африку. Все маршруты, которые пересекали Индийский океан, шли вверх и вниз по побережью Восточной Африки и в Красное море, проходили через арабские порты. Центр полуострова представлял собой пустыню, но жители знали, как ее пересечь, и получали прибыль, доставляя товары от одной урбанизированной периферии к другой, а также перевозя товары на север — к торговым путям, граничащим с полуостровом.

Религиозная и политическая культура Аравийского полуострова в конце VI века опиралась на расширенные родственные связи (белые западные ученые часто называют такие сообщества «племенами»). Эти группы постоянно поддерживали контакты друг с другом, обмениваясь идеями и товарами, торгуя и воюя. Обменивались они и людьми — посредством браков, похищения и порабощения. Подавляющее большинство этих общин были политеистическими, но они (в отличие от римлян) нередко выделяли для поклонения какое-то одно божество и ассоциировали его с каким-либо природным объектом.

Как и в других религиозных традициях, в исламе появились свои священные места — харамы, где запрещено насилие, а значит, можно безопасно заниматься торговлей. Там, где в Аравии была вода и харамы, росли и развивались города. Но Аравийский полуостров был домом и для других монотеистических религий. В некоторых регионах был распространен иудаизм, также на полуостров проникало и христианство. И римляне-христиане, и персы-зороастрийцы поддерживали военные и торговые контакты с арабами. Арабские торговцы и наемники ездили на север. Между монотеистами и многобожниками полуострова не было непроницаемой стены. История показывает, что такой стены почти никогда не бывает, соседние сообщества обычно каким-то образом взаимодействуют.

Один харам, сконцентрированный вокруг священного черного куба — Каабы, стал сердцем города Мекки. Расположенная близ Красного моря на западном побережье Аравийского полуострова, Мекка была одним из главных городов региона, местом, где смешивались различные идеи и народы и зарождалась новая религия. В конце VI века в городе господствовала элитная группа курайшитов. Они контролировали самую важную часть торговли в мире премодерна — торговлю продуктами питания. Курайшиты также получали доходы от перевозки товаров через Индийский океан и по Великому Шелковому пути. И вот в этой группе людей, которым принадлежала духовная и экономическая власть, появился человек относительно скромного происхождения по имени Мухаммед. Он начал рассказывать о своих пророческих видениях.

История первых лет жизни Мухаммеда — его женитьба на богатой вдове, путешествия, медитации в глуши за городом, откровения — это история одновременно общеизвестная и спорная. О ранних годах жизни пророка рассказывают устные предания. Мухаммеду пришлось бороться с элитами Мекки, которые видели в нем угрозу своей власти. Он переехал со своими ранними последователями в соседний город Ятриб (названный впоследствии Мединой) в 622 году н. э. С этого года ведется летоисчисление в исламском календаре. В Ятрибе Мухаммед разрабатывал концепцию нового общества, управляемого священным законом, часто конфликтовал с местными еврейскими и другими общинами, но в конечном счете ему удалось объединить город.

Затем Мухаммед одержал верх над своими соперниками в Мекке и привел их в свою общину. Перед смертью он изложил один из главных принципов ислама, который объединял верующих вне зависимости от традиций, этнической принадлежности и места проживания. Если сначала верующие молились, повернувшись лицом в направлении Иерусалима, теперь они стали молиться, обращаясь лицом в направлении арабского города Мекки. Они стали подражать Пророку, совершая паломничества или хадж, никогда при этом не теряя связи с более широким миром.

Пока все это происходило в Аравии, Византии и Персии, великие империи на севере переживали собственные потрясения. Конфликт на почве веры продолжался уже долгие десятилетия (или даже столетия — смотря как считать). В годы правления Юстиниана усиливались различия между разными христианскими сектами. Расхождения касались прежде всего определения природы божественного (в частности, Иисуса) и отношения к церковной власти. Между представителями разных ветвей христианства нередко вспыхивали конфликты, поскольку их лидеры боролись за политическое и социальное влияние. Чаще всего побеждали византийские ортодоксы, и это приводило к напряженности и недовольству по всей империи. Зороастрийцы в Персии тоже не были однородной группой, но в целом они довольно приветливо относились к неортодоксальным христианам и евреям, бежавшим из Византии. Христиане-несториане проиграли в V веке в битве доктрин и расселились по всей Азии — последствия этого ощущались на всем протяжении Средних веков.

Эти империи были раздроблены в культурном и политическом отношении. Они располагали гораздо большей территорией, чем можно было успешно контролировать, и были измотаны борьбой — внутренней и друг с другом. Это открывало возможности для местных элит — время от времени они пытались расширить свое влияние друг на друга и на имперские правительства. Обычным людям пришлось пережить в связи с этим бедность и болезни, столкнуться с коррумпированной властью и участием в военных действиях. В империях было много глубоких трещин, а крепнущее арабское государство раскололо их.

В 614 году в Малую Азию вторглись персы, захватив большую часть восточного побережья Средиземного моря и Египта. Они воспользовались политической нестабильностью в Византии, где за последние десятилетия произошел целый ряд переворотов и гражданских войн, а также эпидемия, которая унесла много жизней. Во время похода персы разграбили Иерусалим и даже попытались осадить Константинополь. Но римляне во главе с императором Ираклием перегруппировались и пошли в контратаку — позднее это описывали как священную войну. Считается, что персидскую осаду удалось прорвать, когда войска обошли стены Константинополя с иконами Девы Марии. Византийцы сочли, что Бог поддерживает их, и еще больше уверились в этом, когда в течение следующих нескольких лет одерживали победу за победой, не просто отвоевывая потерянные земли, но и продвигаясь вглубь персидской территории.

Персидские военачальники в конце концов попросили мира. Для этого им пришлось устроить собственный государственный переворот, заключить в тюрьму и казнить императора Хосрова II, а затем посадить на трон его сына. Мирный договор между Римом и Персией — двумя империями, которые воевали на протяжении столетий, — должен был стать окончательным. Финальную точку поставило торжественное шествие военных под руководством Ираклия в Иерусалиме в 629 году с возвращенными мощами Истинного Креста, за которым последовал триумфальный парад в Константинополе.

Создается впечатление, что примерно в 630 году Византия была на пике своего могущества, ведь ей удалось одержать решительную победу над своим главным соперником. Но на самом деле Римская империя VII века представляла собой довольно взрывоопасное многоконфессиональное и многонациональное общество. Например, Египет процветал, обеспечивал империю сельскохозяйственной продукцией и разнообразными товарами, но на этой территории соседствовали, и не всегда мирно, разные формы христианства. Межконфессиональная напряженность была высокой в районе Сирии и Палестины — местным элитам не нравился контроль со стороны Константинополя. Эти противоречия особенно ярко проявились, когда примерно в 632 году в регион пришли арабские войска. Византийцы выдвинулись им навстречу, но к 640 году потерпели сокрушительное поражение. В 636 году в битве при Ярмуке римляне понесли огромные потери — возможно, максимальные за всю историю. Захватчики смогли продвинуться на север вглубь Малой Азии (современной Турции), и только там их удалось остановить. Местные же вообще не считали поражение Византии катастрофой. Есть немало свидетельств того, что местные христианские и еврейские общины сами открывали ворота завоевателям.

Пока римские армии терпели неудачи, в обществе появлялись новые лидеры. Группы, которые прежде были маргинальными, могли получить признание при новых правителях, которых больше интересовали не тонкости христианской теологии, а относительная стабильность. После завоевания арабы, как правило, брали под контроль существовавшую ранее бюрократию, но оставляли большинство бывших чиновников во властных структурах. Богатые землевладельцы сохраняли свое положение; арабские власти также обещали не вмешиваться в религиозные вопросы. Первая великая исламская империя, Омейядский халифат со столицей в Дамаске, была построена на прагматизме и относительно легко интегрировалась в мир поздней античности, создавая связи между регионами, а не разрывая их.

Это похоже на Иерусалим после его завоевания халифом Умаром в 638 году — город подал хороший пример, христианские и мусульманские лидеры действовали прагматически и для взаимной выгоды. Для христиан той эпохи Иерусалим был центром мира, хотя на самом деле это было не так. Даже в IV веке, когда император Константин построил новый христианский город (причем на руинах старого — чтобы символически продемонстрировать смену религий), Иерусалим оставался городом со священным прошлым. А вот в настоящем святость уже искали в других местах: у древних и новых римлян, у местных церквей и святынь. В эпоху военачальника Ираклия потеря и повторное завоевание Иерусалима позволили римским правителям укрепить политическую власть. Сильную привязанность к Иерусалиму сохраняли иудеи, но и в еврейской среде были разные движения. В частности, подъем раввинистического иудаизма — своего рода адаптация к новым реалиям после разрушения Храма и расселения диаспоры по всему Средиземноморью. Впрочем, память о Храме, потерянном в одночасье, сохранялась, как и надежда его возродить.

У мусульман Иерусалим часто считается третьим по значимости городом мира. Но и тут все не так просто. В первое тысячелетие после Мухаммеда такие города, как Багдад, Дамаск, Каир, Кордова и другие, могли претендовать на высокую значимость. Например, когда Иерусалим пал под натиском европейской армии в конце XI века, многие мусульмане — особенно те, кто находился далеко от римской Палестины, — сначала просто пожали плечами. Но для ислама Иерусалим приобретал все более важное значение — по мере того как формализировались традиции высказываний и деяний Пророка.

Переломный момент — изменение направления молитвы. В самых ранних формах ежедневной исламской молитвы практикующие должны были молиться в направлении Иерусалима. Но затем Мухаммед изменил эту практику, и молиться стали, обратив лицо в сторону Мекки и Каабы. Это позволило городским элитам принять Мухаммеда и вместе с тем сохранить привилегированный статус города. Умар, второй халиф, о котором мы упоминали в начале этой главы, происходил из клана курайшитов, изначально выступавших против главенствующей роли Мухаммеда.

Несмотря на растущее значение Мекки, Иерусалим сохранил свой статус святыни. И снова о деталях можно спорить, а тексты приводят в замешательство — многое фиксировалось устно и было записано лишь несколько поколений спустя. В VII веке начала появляться история о чудесном ночном путешествии, которое Пророк совершил из Мекки в Иерусалим. Крылатый конь перенес его туда за одну ночь. Мухаммед вознесся на небеса, чтобы помолиться вместе с пророками, и оставил свой след на камне, который до сих пор находится на Храмовой горе. Этот впечатляющий рассказ связывает ислам с его авраамическими предшественниками через священное пространство. Христиане утверждали, что вытеснили иудаизм, преобразив Иерусалим. История с крылатым конем позволила мусульманам утверждать то же самое, связав поколения пророков и конкретный священный город с новой традицией Мухаммеда.

Нечто подобное произошло с самобытными традициями, которые вобрал в себя Иерусалим, когда войска халифа Умара захватили регион. В 638 году патриарх Иерусалимский Софроний сдал город Абу Убайде Амиру ибн Абдиллаху ибн аль-Джарраху, одному из сподвижников Пророка и верховному главнокомандующему при халифе Умаре. Абу Убайда возглавил завоевание Сирии и Леванта. Каждому крупному городу он предлагал три варианта: сдаться и принять ислам, сдаться и платить высокие налоги в обмен на безопасность или погибнуть. Как только становилось ясно, что византийская армия не придет на помощь, правители быстро выбирали второй вариант. Они сдавались и соглашались платить налоги.

Но патриарху Софронию этого было недостаточно. Он согласился сдаться, но только лично халифу. Умар поехал в священный город в феврале 638 года, разбил лагерь за стенами на Масличной горе, там и состоялась встреча. Халиф и патриарх подписали соглашение, а затем Умар торжественно въехал в город. Город осматривали вдвоем, пока не пришло время молиться. Софроний привел халифа в храм Гроба Господня и предложил расположиться там. Но, как гласит предание, Умар отказался молиться внутри, он вышел из храма и помолился в одиночестве. Согласно историку X века Евтихию Александрийскому, христианскому прелату (который писал по-арабски), «Умар сказал патриарху: “Вы знаете, почему я не молился в Храме?” [Патриарх] ответил: “Не знаю, повелитель правоверных”. И Умар ответил: “Если бы я молился в Храме, ты бы потерял его, он ушел бы из твоих рук, потому что после моей смерти мусульмане захватили бы его, сказав: «Умар молился здесь»”». Действительно, халиф постановил, чтобы последователи Мухаммеда никогда не молились общиной в Храме и даже рядом с Храмом. Молиться здесь разрешалось только по отдельности, чтобы защитить права христиан на их сакральное место.

Эта история, конечно, кажется сомнительной, поскольку ее написал христианин, причем сотни лет спустя после описываемых событий. Исламские источники рассказывают ее несколько иначе. Тем не менее этот эпизод демонстрирует, что разные религии не всегда конфликтуют. За триста лет, которые прошли с завоевания Иерусалима в 638 году и до работ Евтихия, христиане и мусульмане много раз воевали и заключали мир, византийцы воевали, торговали и создавали союзы с династиями арабских халифов. В X веке наш христианский автор, пишущий по-арабски, тоже намекнул на давнюю традицию сосуществования двух великих религий.

Христиане продолжали управлять своими центрами в Иерусалиме, опираясь на соглашение между Умаром и Софронием. Паломничество в город продолжалось в течение последующих столетий. Мусульманские авторы кодифицировали «пакт Умара» как главный юридический документ, лежащий в основе исламской юриспруденции и определяющий взаимоотношения с немусульманами. Дхимми (арабское название немусульман, живущих под исламским правлением) обладали определенными правами и обязанностями, и на них распространялись гарантии защиты. В раннеисламском обществе дхимми составляли большинство, поскольку империя быстро расширялась. Убедительные исторические данные свидетельствуют, например, о том, что большая часть населения Малой Азии перешла из христианства в ислам только через несколько веков после завоевания региона и что эти люди сохраняли свою веру на протяжении многих поколений. Это относится и к Иберии. Исламский мир в течение первых нескольких столетий после жизни Пророка создал пространство для жизни и процветания немусульман, закрепив это в богословских, исторических и юридических текстах.

Разумеется, сам ислам тоже процветал, распространяясь по миру все шире. В 711 году арабы и новообращенные народы из Северной Африки завоевали Испанию, принеся ислам к Атлантическому океану. В 751 году войска Аббасидов (которые свергли Омейядов в 750 году и перенесли столицу из Дамаска в Багдад) сошлись с армией тибетцев и китайских воинов империи Тан в Таласской битве. После нее ислам начал распространяться на восток. Нам известно, что в этот период корабли курсировали из Индии и обратно, не исключено, что арабы плавали и еще дальше. Около 830 года у берегов Индонезии затонуло торговое судно. Его трюм был полон товаров эпохи Тан, включая керамику, монеты и звездчатый анис. Некоторые части корабля были сделаны из дерева, растущего только в юго-восточной Африке. Это подтверждает арабское происхождение судна и свидетельствует о торговых связях Аравийского полуострова и Китая.

К тому времени последователи ислама жили не только на территориях вдоль Атлантического побережья, но и в Тибете, в западном Китае; они также проникли в великие степи Центральной Азии, обращая местных жителей в свою веру. И повсюду религия постепенно приспосабливалась к новым реалиям, менялась и обретала яркое многообразие форм. Мы уже упоминали о многочисленных видах христианства. Об исламе тоже нужно говорить во множественном числе. Истории этих «многочисленных исламов» — это истории разных народов, которые жили при исламских правителях.

Все авраамические религиозные традиции уходят корнями в юго-западную Азию, временами сосредоточиваясь вокруг Иерусалима. Центры власти при этом разбросаны по трем континентам. С VIII века по XXI, особенно в Средние века, не было момента, когда в Европе не жило было бы большое количество мусульман. Не было такого времени, чтобы идеи, народы и материальные ценности не перетекали бы с востока на запад и с запада на восток. Мир раннего Средневековья — это народы, которые проходили через многочисленные порты, называли своим домом многие места, следовали за разными правителями, но поклонялись одному Богу, — расходясь, впрочем, во мнениях, как это нужно делать и почему. Наследие древности путешествовало через века и моря, но в VI и VII веках всегда возвращалось в Рим.

Глава 4. Золотая курица и стены Рима

По свидетельству историка-епископа Григория Турского (ум. 594), в 589 году в Риме Тибр вышел из берегов. Вода залила зернохранилища и уничтожила старинные здания. Затем на равнине появились змеи. Они проплыли через город к морю, где их поглотили волны. Но эти змеи принесли с собой чуму (вероятнее всего, вызванную бактерией Yersinia pestis), которая, как сетовал Григорий, опустошила город и забрала правителя. Григорий оплакивал вовсе не императора, римского полководца или византийского экзарха — он оплакивал потерю римского епископа.

Еще нескоро мы будем говорить о великом и ужасном средневековом папстве, о человеке, который правил строго иерархической Церковью. Этот период наступит примерно через шестьсот лет. Но сейчас, в конце VI века, епископ Рима уже играл свою роль. Рим 600 года все еще служил важным узлом пусть ослабленной, но все еще активной сети, по которой из Восточного Средиземноморья в Европу курсировали люди, товары и идеи. Пока короли, королевы и духовенство обменивались словами и золотыми сакральными предметами в поисках власти, безопасности и влияния, возникали новые государства и появлялись новые формы христианства. Конфликтов между ними было множество, но также можно было наблюдать примеры сотрудничества и взаимных уступок.

В период поздней Античности, после обращения Константина в христианство в начале IV века, епископы, тесно сотрудничая с римскими правителями и на Западе, и на Востоке, выступали в роли имперских администраторов и духовных пастырей. Так было и в Риме даже после того, как императоры переехали в Равенну и Константинополь. Епископ Рима всегда занимал особое положение — его власть восходила к апостолу Петру, который пришел в Рим и был убит здесь. Конечно, положение осложнялось тем, что религиозные центры во главе с влиятельными епископами были по всей империи: в Константинополе, в Антиохии, где Петр впервые обрел дом, в Александрии с ее богатейшим интеллектуальным наследием и, конечно, в самом Иерусалиме. Но Рим — это все-таки Рим.

Поэтому, когда епископ Пелагий II умер от чумы в 589 году, город обратился к человеку по имени Григорий (позже ставшему известным как Григорий I Великий, 590–604). Он происходил из старинной сенаторской семьи, какое-то время был монахом, затем послом римского епископа в Константинополе, затем вернулся в монастырь, а в 590 году был избран епископом. Все сошлись на том, что чума была Божьим наказанием за грехи римлян, и поэтому сразу после вступления в новую должность Григорий возглавил покаянную процессию по городским улицам. Освещенная факелами, толпа истово молилась, а некоторые участники шествия падали мертвыми. В конце шествия Григорий посмотрел на небо и узрел архангела Михаила, парящего в вышине с пылающим мечом. Но когда процессия приблизилась, Михаил вложил свой меч в ножны и исчез. Народное покаяние под предводительством нового духовного лидера сработало: считается, что вскоре после этого чума прекратилась.

Как все обстояло на самом деле, мы не знаем, но тот факт, что чума коренным образом изменила мир VI века, оспорить нельзя. Юстинианова чума, разразившаяся в начале 540-х годов, помешала римскому завоеванию Италии гораздо больше, чем вступление в должность нового епископа Рима. Византия снова начала уменьшаться; численность населения падала, к тому же возобновились внешние угрозы на востоке — сначала со стороны Персии, а затем других стран.

На западе вновь активизировались вестготы: они основали королевство в Иберии, которое просуществовало до начала VIII века. Остготы после поражения, которое им нанес Велисарий, перестали играть в регионе заметную роль, а позже были вытеснены лангобардами, основавшими собственное королевство в Северной Италии. Рим стал захолустьем для византийцев — они теперь сосредоточились на севере итальянского полуострова, развернув флот в Адриатике для защиты Равенны.

Неясно, какую религию исповедовали лангобарды в 600 году: достоверных данных в источниках нет. По-видимому, сначала они были политеистами, а со временем приняли христианство. Другие германские племена поступили так же, постепенно приняв христианство в период между 300 и 600 годами. Но процесс обращения в новую веру был сложным, особенно потому, что в то время существовало несколько христианств.

Это важно. Мы склонны думать о древнем христианстве как о чем-то монолитном, а на самом деле это далеко от истины. Историки с полным правом говорят о существовании множества христианств на римском Востоке и Западе. Многие богословские споры вращались вокруг определения природы Иисуса — соотношения в нем божественного и человеческого. Среди самых продолжительных были арианские споры (названные в честь священника из Александрии по имени Арий). Ортодоксы полагали, что Иисус был в равной степени человеком и богом, ариане утверждали, что Иисус был сотворен Богом Отцом и поэтому не был равным участником Божественной Троицы. Эта концепция была популярна в Средиземноморском регионе. Вестготы и вандалы пришли на римскую территорию как многобожники, приняли арианство и стали придерживаться его. Лангобарды же перешли от многобожия к ортодоксальному христианству. Германцы, придерживающиеся арианства, конфликтовали с коренными римлянами — сторонниками ортодоксальных взглядов.

Трения между разными ветвями христианства, возможно, носили исключительно доктринальный характер. Но не стоит сбрасывать со счетов политику. Обращение в веру нередко определялось соображениями общины и семьи, союзами и соглашениями, в чем мы еще неоднократно убедимся. Арианское христианство позволило германцам стать частью более широкого христианского мира. Они получили возможность заключать смешанные браки с представителями других элит, сохраняя при этом свободу от доктринального надзора со стороны ортодоксальных императоров, патриархов и епископов. Ортодоксия тоже имела веские преимущества: она предоставляла новообращенным доступ ко всем существующим властным структурам, а также обеспечивала интеллектуальный вес, позволяющий претендовать на «традицию».

Это очень важно в случае с лангобардами. Остготы были арианами, и в начале VI века их сокрушили ортодоксальные римляне (византийцы). Лангобарды, выступив в поход, одержали полную победу, но им нужно было как-то оправдать свои завоевания, узаконить свою власть. Они сделали ставку отчасти на религию, отчасти на попытки заключить союз с Римом, со старым городом и его епископами.

Лангобарды угрожали Риму, но так и не разграбили его. В 592 году и затем в 593 году они прошли через центр Италии, грабя, порабощая и убивая, и даже привели свои войска к стенам города. Они предъявили пленных итальянцев защитникам города, демонстрируя римлянам, что произойдет, если те не сдадутся. Но окончательной атаки так и не последовало. Епископ Рима Григорий сумел заключить мир с лангобардами, и те пощадили город. Григорий сделал это вопреки всем возражениям императора, находящегося в далеком Константинополе. Император считал лангобардов угрозой византийской власти в регионе.

Проблема заключалась в том, что помощи от Византии, кажется, было не дождаться. Григорий, больше заботясь о своем городе, чем о притязаниях Константинополя, действовал самостоятельно. Он сумел добиться прочного мира с лангобардами, во многом потому, что нашел союзника в лице их королевы.

У Григория не было ни армии, ни богатства, ни возможности управлять церковью за пределами своей прямой сферы влияния, но он умел писать письма. Он пытался расширить свое влияние с помощью этого занятия. Он с радостью делился своими идеями с каждым, кто проявлял хоть какой-то интерес (а иногда и с теми, кто не проявлял интереса). Письма раскрывают нам мысли этого нестандартного человека и показывают, как в эпоху раннего Средневековья распространялись идеи. Эти письма были еще и риторическими упражнениями. Их задача была — убедить людей или хотя бы интеллектуально расширить влияние старого Рима. Например, Григорий послал «Пастырское правило» (своеобразное руководство, рассказывающее, как быть хорошим священником) на имя епископа Равенны. Также он отправил копии этого документа в Севилью и Константинополь. В этом руководстве подчеркивается, что задача пастыря — заботиться о пастве, а не о себе и своем мирском успехе, и что надлежащее образование должно готовить будущего священнослужителя к роли духовного лидера и учителя. Григорий явно говорил о себе, но этот труд повлиял и на других. «Пастырское правило» так впечатлило императора Маврикия в Константинополе, что он повелел перевести его на греческий.

В другой работе, «Диалогах», Григорий повествует о священной истории Италии. В начале он предстает как рассказчик, грустный и отягощенный мирскими делами, который решает уединиться, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Григорий признаётся, что он опечален, поскольку размышлял о жизни святых и понял, к чему стремится его душа. Затем Григорий рассказывает истории о благочестивой жизни и праведных деяниях священнослужителей, а также о святости и чудесах. Это истории о героях, которые вели образцовую духовную жизнь, но также умудрялись жить в миру. Книга была переведена на латинский и греческий и распространилась по всему Средиземноморью, а один список автор отправил на север — своей союзнице королеве лангобардов Теоделинде (ок. 570–628).

Теоделинда была дочерью баварского герцога и потомком древнего правителя Ломбардии. В 589 году она вышла замуж за короля лангобардов, который освободил от имперского контроля большую часть северного полуострова, оттеснив византийскую власть к побережью (хотя и перенял некоторые римские символы и методы управления). Но король умер всего через год после свадьбы. Теоделинда оказалась в сложном положении, но искусно маневрировала, противопоставляя себя нескольким конкурентам, чтобы получить возможность выбрать следующего мужа, будущего короля. Она выбрала Агилульфа, герцога Сполето, не прекращая переписываться с Григорием в Риме. Когда в 616 году Агилульф умер, Теоделинда вновь взяла власть в свои руки, став королевой-регентом при своем маленьком сыне Адалоальде.

Теоделинда привлекала союзников, чтобы сохранить трон за собой и своей семьей. Отчасти это было связано с религией. Не случайно Григорий нашел такого верного союзника в королеве лангобардов. Первые три короля лангобардов, которых мы с уверенностью можем назвать христианами, так или иначе связаны с Теоделиндой.

Королевы в ту пору часто становились успешным инструментом по обращению в христианство. Но не стоит считать такой подход циничным. В Светлые века политика была религией, а религия была политикой. Согласно историку VIII века Павлу Диакону, Теоделинда строила и финансировала церкви, в числе которых — собор святого Иоанна Крестителя в городе Монце (к северу от Милана). Этот собор стоит по сей день, хотя над ним поработали более поздние мастера.

В сокровищнице собора в Монце до сих пор хранятся предметы, связанные с Теоделиндой: вотивный крест, возможно заказанный королевой для своего сына; золотая наседка с цыплятами, которую, вероятно, Григорий послал ей, намекая на ее роль в семье и Церкви, а также маленькие металлические сосуды (ampullae) с землей из Иерусалима и Рима. Крест в сочетании с фигуркой курицы-наседки служит метафорой ее правления. Если папа Григорий действительно послал Теоделинде статуэтку курицы, значит, он признавал — и даже поддерживал — ее власть как самостоятельного лидера, присматривающего за своей «паствой». К тому же были еще и сосуды с землей. Эти контактные реликвии — предметы, которые соприкасались со святыми или самим Иисусом и, таким образом, вобрали в себя часть их святости, — обеспечивали мистическую связь между Лангобардским королевством и более широким христианским миром. Религия и политика неразделимы: земля была не только из святого города Иерусалима, но еще и из Рима. В мире 600 года н. э. в памяти все еще сохраняется слава империи. Теоделинда короновала сына не в церкви, как можно было бы ожидать от христианского монарха, а в римском цирке в Милане. Позже сын Теоделинды сошел с ума, началась гражданская война. Правление сына длилось только до тех пор, пока была жива мать; она умерла в 628-м, в том же году он был убит.

Но Теоделинда сыграла свою роль. Ортодоксальное богословие одержало верх над арианством и закрепилось в Западной Европе благодаря таким священнослужителям, как Григорий, и таким женщинам, как Теоделинда. Ортодоксальные дворянки выходили замуж за представителей политеистических или неортодоксальных правящих домов, воспитывали детей в ортодоксальном ключе. Так вытеснялись другие формы христианства.

Раннесредневековые германские правители не были глупцами, по крайней мере те из них, кто прожил достаточно долго, чтобы влиять на ход истории. Создается впечатление, что вестготские правители Иберии придерживались арианства, чтобы правящий класс мог отделиться от населения к северу от Пиренеев. Другие же правители использовали общую веру, чтобы установить связь с покоренным населением. Способствовали этому и браки. Но следует помнить, что в большинстве случаев женщины-христианки вовсе не были пассивными пешками в политической игре.

У франков, например, процесс христианизации шел по тому же пути, что и у лангобардов, хотя история этого народа более древняя. В конце V века франки сражались под командованием римского полководца против гуннов Аттилы, пришедших на новые земли в результате массового переселения народов. Гунны распространялись по Азии, до тех пор пока армия тюркских всадников не начала наступать на Европу. Римляне и их союзники победили Аттилу, но затем в результате борьбы за власть в Равенне римский генерал Аэций был убит. Франки почувствовали связь с Римской империей, при этом сохранив самостоятельность. Они постепенно расширяли территорию и самоопределялись, превращаясь из назначенных Римом правителей в самостоятельных королей.

Согласно епископу и историку Григорию Турскому, франкский король Хлодвиг (в то время многобожник) женился на бургундской принцессе-христианке по имени Клотильда (в браке в 493–511 гг.). У них было двое детей, и королева крестила их, хотя Хлодвиг осудил христианского бога, когда первый сын умер после крещения. В сражении с другой группой германцев Хлодвиг воззвал к богу своей жены и пообещал обратиться в христианство, если победит. Он победил, враги бежали. Народ Хлодвига изъявил желание креститься. «И король, — писал Григорий, — попросил епископа крестить его первым. Новый Константин подошел к купели, чтобы очиститься от старой проказы и смыть свежей водой грязные пятна, унаследованные от прошлого». Причиной обращения короля и его народа в христианство является битва, но мы видим, что автор возвращается в Рим, чтобы обосновать выбор новой веры. То есть реальной движущей силой была Клотильда.

Впрочем, мы не можем полностью доверять Григорию Турскому. Жена, обращающая своего мужа в ортодоксальное христианство, к тому времени стала устоявшимся литературным тропом. Григорий к тому же не был пассивным беспристрастным наблюдателем. Были правители, которые ему нравились, и правители, которых он презирал. Например, он был близким другом королевы Радегунды из Пуатье. Когда муж Радегунды убил ее брата, она бежала в Пуатье, к югу от Тура. Королева стала монахиней, но поддерживала тесные контакты с Григорием и образованной элитой, в том числе общалась с поэтом и епископом Венанцием Фортунатом. Она так и не вернула себе трон, но в конце концов стала настоятельницей монастыря, названного в честь Животворящего Креста Господня — реликвии, подаренной ей византийским императором Юстином II.

Радегунда обрела власть другого рода, проистекающую из ее духовного, а не политического положения. Преисполненная благостью креста, хранившегося в ее доме, она, согласно агиографам, начала совершать чудеса исцеления. После смерти Радегунды монахини еще несколько лет отказывались признавать епископскую власть, отстаивая свою независимость и право на самоуправление и распространяя легенды о своей покойной настоятельнице, чтобы добиться этой цели. Григорий Турский также приводит эти истории. О том, как прозрела слепая девушка, как в присутствии священного дерева бесконечно лилось масло из лампады, а искра превратилась в луч света, обнаружив святость реликвии для всех и осветив это мгновение в Пуату VI века. Известна также история о том, как Радегунда прогнала опасную змею, змея превратилась в дракона Гранд-Гула, и верх над ним удалось взять силой святости. Бог действовал через Радегунду, чтобы победить чудовище.

Таким образом, источник силы Радегунды — не в мирском, а в духовном. Мы уже видели такое в случае с Даниилом-столпником и другими подвижниками. Аскетизм — отрицание тела и мирских удовольствий, включая еду, богатство и секс, — встречается во многих других религиях. Но в Восточном Средиземноморье люди обычно придерживались собственного пути служения. Подвижники оставались в миру, среди людей. Аскеты жили в уединении вне общин, выполняли священную работу, сражались с демонами (посредством молитвы, а иногда и в бойцовских поединках) от имени более широкого сообщества. Но римская провинция Галлия (примерно равная современной Франции) отличалась от римской Палестины, и VI век не был похож на IV. Идеи, путешествующие во времени, часто нуждаются в переводе, и римский запад нашел своего переводчика-аскета по имени Бенедикт Нурсийский.

Бенедикт жил в Италии примерно в 480–547 годах. Он основал несколько монастырей как раз в тот период, когда готы и греки воевали за полуостров. Бенедикта прославил «Устав» — тонкая книжица заповедей для монашеской общины. В документе Бенедикта упор был сделан на слиянии личности и коллектива, на перенятии аскетических практик монахов-одиночек восточного Средиземноморья и формировании на их основе единой корпоративной культуры. Ключевая идея — чтобы приблизиться к спасению, вовсе не обязательно бороться с демонами в одиночку. Монаху следует жить под бдительным наблюдением настоятеля вдали от соблазнов общества, посвящать все время ежедневному чтению описаний святой жизни, соблюдать правила приема пищи и облачения, предписание молчания, одновременно трудиться на земле и почитать Бога. Основное внимание в «Уставе» уделялось дисциплине, созданию schola. Современное слово «школа» восходит к этому термину, но первоначально это слово обозначало специально обученное военное подразделение в составе римского легиона.

Бенедикт пытался обучить людей вести духовную войну против козней дьявола. В «Жизни Бенедикта» Григория Великого главный герой так и поступает: побеждает искушения дьявола, наказывает свое тело, бросаясь в терновый куст, чтобы отогнать похоть. Монахи, подобные Бенедикту, и его последователи укрепляли тело, чтобы молиться о мире и изгонять демонов, которые ведут людей ко греху, раздорам и насилию. Иногда эти демоны являли себя на земле, как было в случае с Радегундой, но чаще всего это была метафорическая битва за праведную жизнь.

Когда Григорий Великий рассказывал о жизни святого Бенедикта во второй книге своих «Диалогов», он описывал не только чудеса. Да, речь шла об изгнании бесов, об исцелении и встрече монаха с драконом в наказание за неуважение к правилам монастыря (монах обещал исправиться). Но в этой книге описывались и сложности управления монастырем. Например, когда монахи тайком выходят поесть с женщинами, молодой послушник отказывается от обетов и возвращается к родителям (история кончилась плохо: он умер, а земля отторгла его тело, когда родители пытались его похоронить), а светские власти постоянно оказывают на монастырь давление. В своих рассказах о святых Григорий не только пропагандировал монашество, основанное на идеях Бенедикта, но и говорил о том, какую вдохновляющую роль должно играть христианство. Духовное и материальное всегда существуют в переплетении, и их невозможно разделить.

Рим эпохи Григория уже не был главным городом огромной империи, но еще не превратился и в новый независимый политический и религиозный центр. Важно здесь другое. Жизнь и труды Григория свидетельствуют о том, что на протяжении веков в средиземноморском регионе между разными территориями существовали постоянные интеллектуальные и политические связи. К моменту смерти Григория в 604 году его мир включал в себя Малую Азию, Северную Африку, Францию и даже дальние северные регионы — Британию. Сокровищница Теоделинды в Монце свидетельствовала о том, что ее мир — мир дочери баварского герцога и жены короля лангобардов — простирался до Рейна и дальше, через Рейн, за море, до Иерусалима. Радегунда жила в Западной Франции, но получала письма из Константинополя и реликвии из Иерусалима. Мы видим, как религия и политика сливаются воедино.

В 597 году Григорий написал письмо аббату по имени Меллит, который отправлялся в Британию, и рекомендовал обратить народы, населявшие этот остров, в христианство. По словам Григория, миссия заключалась в искоренении идолов и прекращении «поклонения демонам». Однако Григорий писал также, что миссионеры не должны разрушать храмы многобожников. Вместо этого их следует очистить святой водой и позволить людям совершать свои религиозные ритуалы — и «через внешние радости им легче будет прийти к радостям внутренним». Смысл не в том, чтобы наказывать, а в том, чтобы учить. Суть миссии заключалась в том, чтобы с помощью христианства вернуть потерянную провинцию назад, на орбиту вечного Рима. Но народы Британии, конечно, могли бы рассказать совсем другую историю.

Глава 5. Солнечный свет на северном поле

Как сообщал в начале VIII века монах Беда, Меллит был не первым, с кем Григорий поделился своими планами направить миссионеров в Британию. Считается, что однажды (еще в конце VI века) Григорий шел по улицам Рима и случайно забрел на рынок, заполненный купцами из дальних стран. Его внимание привлекла одна лавка. Там торговали рабами — в основном мальчиками, которых везли на юг через весь континент, чтобы выставить на продажу в Италии. Сам факт присутствия на римских рынках работорговцев не шокировал (рабство было пережитком древности и сохранялось на протяжении всего Средневековья), но Григорий был потрясен, услышав, что они не христиане. Он решил послать миссионеров в Британию, чтобы обратить этих людей в христианство.

Эту апокрифическую историю вряд ли можно считать правдивой. Автор-монах писал о далеком прошлом, стремясь связать Британию с Римом и таким образом оправдать присутствие христианства на своей земле. Подробности со временем стерлись, история получила романтический флер и стала использоваться в качестве аргумента в концепции превосходства белых людей. Это история о забытой земле, колонизированной римскими христианами и при этом, как ни парадоксально, вечно независимой. Население острова — это белая, этнически однородная группа германских язычников, которые только и ждут триумфа христианства, чтобы положить начало Британской империи. Такая интерпретация фактов служила интересам средневековых империй, помогала рассказчикам продвигать себя и оправдывать порабощение других народов.

Есть и другие истории, которые помогут нам лучше понять эту эпоху и регион, — истории более честные. Что, если в начале разговора о Британии мы обратимся к путешественникам, которых на этих землях приветствовали местные жители, а не навязывала континентальная Европа?

Архиепископ Феодор Кентерберийский (ум. в 690 г.), родившийся в городе Тарсе, на юге центральной части современной Турции, прибыл на остров в 669 году. Вскоре к нему присоединился Адриан (ум. в 709 г.), которого описывали как «человека из народа Африки». Адриан стал настоятелем монастыря в Кентербери. Вместе они основали школу, где преподавались греческий и латынь, а древние учения сочетались с местными знаниями. Успех был невероятный. Студенты стекались в Кентербери со всей страны, чтобы впоследствии занять важные посты в различных королевствах на островах. Один из самых известных учеников Адриана, Альдхельм, называл себя «последователем» североафриканца и сам позже стал аббатом и епископом, написал на латыни трактаты и стихи, а также издал сборник из ста загадок, которые в трудах следующих поколений оформились в отдельный жанр. Однако этим влияние не ограничивалось. Святые в раннем Средневековье чаще всего были из местных, и их почитание ограничивалось определенным регионом. Внезапное появление в религиозной практике Британии святых из таких далеких мест, как Малая Азия (современная Турция) и Персия, и их принятие свидетельствуют о том, сколь серьезное влияние на умы и души имели такие люди, как Феодор и Адриан.

Раннесредневековая Британия развивалась благодаря связям с другими странами. Уилтонский крест VII века, золотой кулон, инкрустированный гранатами и предназначенный для ношения на шее, имеет в центре византийскую золотую монету и, вероятно, датируется временем незадолго до прибытия Феодора и Адриана на острова. Это не исключение, а просто один из самых выдающихся предметов роскоши, созданный за тысячи миль от того места, где он впоследствии оказался. В захоронениях по всей Британии регулярно находят монеты и драгоценные камни VI и VII веков, византийские и сасанидские, персидские. Пряжки, найденные в знаменитом некрополе Саттон-Ху в Саффолке, Англия, украшены гранатами, скорее всего привезенными из Индии или Шри-Ланки. Вместе с товарами перемещались и люди. Изотопный анализ зубной эмали позволяет современным ученым определять, где родились давно умершие люди. В британских захоронениях от бронзового века обнаружено множество людей, которые появились на свет в Азии и Африке. Их число достигло максимума в римский период, но оно никогда не опускалось до нуля на протяжении всех Средних веков.

Сейчас ученые коренным образом переосмысливают историю раннесредневековой Британии, постепенно освобождая ее из плена националистских мифов и в конечном счете делая честнее. Проведя исследования в области искусства, гуманитарных и естественных наук, ученые раскрыли историю Британии и обнаружили, что остров никогда по-настоящему не был обособлен. В раннем Средневековье его заполняли люди по меньшей мере с трех континентов — мужчины, женщины и дети, которые, вероятно, говорили на разных языках. Например, Беда в свое время насчитал в Британии как минимум пять языков и, похоже, рассматривал многоязычие как вполне обычное явление. Люди привозили вещи и идеи из других стран, местные традиции сливались с новыми. Иногда земли, лежащие за тысячи миль, воспринимались так же, как и деревни по другую сторону холма. В Светлые века так было практически повсюду, однако воспринимать Британию как часть более крупного сообщества медиевисты стали лишь недавно.

Рассматривать Британию как место слияния культур позволяют и некоторые известные объекты и тексты, которые обычно использовались, чтобы обосновать обратное. Итак, давайте обратим наше внимание на отдаленный уголок королевства под названием Нортумбрия, где в VIII веке солнечный луч осветил поле и упал на гигантский каменный крест.

Рутвельский крест высотой 5,5 метра когда-то был выкрашен в яркие цвета и рассказывал жителям Британии о них самих — об их прошлом и будущем. Средневековые люди, которые мало чем отличались от наших современников, возводили памятники, чтобы поведать своей аудитории о прошлом. Рутвельский крест преследовал ту же цель. Он также повествовал о грядущем мире, о христианской Британии и в конечном счете о спасении для всех. На первый взгляд история, которую рассказывает этот крест, кажется простым и последовательным христианским нарративом, но здесь присутствует и нечто более сложное. Оформление этого предмета служит свидетельством того, что он создавался в многоязычном и гибком обществе. Задачей этого объекта было донести важное послание до максимального числа разных людей.

Одна из историй на кресте помещена так, чтобы ее читали по часовой стрелке — с запада на юг. Если читать снизу вверх, западная сторона начинается с бегства Марии в Египет, продолжается виньеткой из жизни святого Антония и святого Павла Фивейского (двух монахов-отшельников из восточного Средиземноморья), преломляющих хлеб в пустыне, и сменяется изображением Иисуса, демонстрирующего свою власть над зверями земными. Западная сторона завершается образом из Апокалипсиса: апостол Иоанн держит агнца. На восточной стороне изображено Благовещение, за которым следует чудо исцеления Иисусом слепого, затем Иисус с Марией Магдалиной и, наконец, Мария с Марфой. Все изображения окружены латинскими надписями.

Восточная сторона повествует о спасении, о чудесах для страждущих, о том, что даже Марию Магдалину ждет воскресение — она заслужила его, поскольку была предана Богу. Западная сторона предназначалась для монахов и рассказывала об аскетической жизни в пустыне, а также и о литургии, мессе, о символическом воссоздании евангельской истории, в центре которой — триумф Иисуса над этим миром. Надписи на латыни, окружающие размещенные здесь изображения, проясняли их значение на языке священников, присланных из Рима по настоянию Григория Великого. Но у креста есть еще две стороны, ведь священники никогда не были единственной аудиторией подобных монументов. История раннесредневековой Британии — это не только люди, которые приезжали из центра, не только латинская культура. Здесь звучали и другие наречия, образуя яркую полифонию.

На изначально северной и южной сторонах креста среди орнамента с изображением виноградных лоз и животных вырезан руническим шрифтом текст. По всей вероятности, это часть более длинного стихотворения на древнеанглийском языке. Текст повествует о распятии Иисуса на местном наречии. Это один из самых ранних образцов нелатинского текста, близкого к поэме XI века «Сон о распятии». Если двигаться по часовой стрелке, северная сторона начинается с рассказа от имени самого Креста: «Всемогущий Бог разделся, чтобы взобраться на столб… Я не осмелился поклониться. Я [вырастил] могущественного короля… Люди унижали нас двоих. Я был весь в крови». На южной стороне завершается сюжетная линия и рунической поэмы, и художественной программы, и еще раз приводятся слова Креста: «Христос был на кресте… Я безмерно скорбел. Я склонился, пораженный стрелами. Они положили его… посмотрели на Господа». Западная сторона завершается триумфом Иисуса над зверями и апокалиптическим видением, а на северной стороне Иисус восходит на крест и являет свою человеческую природу, истекая кровью. На восточной стороне рассказывается о Его человеколюбии, рождении, об исцелении и спасении грешников, а на южной стороне мы видим историю самого креста, который оплакивает смерть Иисуса вместе со всем человечеством.

Рутвельский крест, вероятно, когда-то стоял около церкви или монастыря на территории нынешней Шотландии, вдали от любых центров власти. Этот уникальный памятник объединяет мужчин, женщин и детей, заморских торговцев, крестьян и королей. Эта история отражена также и в книгах, например в «Церковной истории народа англов», автором которой стал монах по имени Беда. Он жил и писал на северо-востоке нынешней Англии, в аббатстве Монквермут в Нортумбрии. История, рассказанная Бедой, связывает жизни нехристиан и христиан, в том числе священников, монахов и — как утверждают некоторые ученые — вероятно, монахинь. Но, пожалуй, это не должно нас удивлять. До сих пор мы рассматривали жизнь в крупных городах и их окрестностях, в Риме, Константинополе, Иерусалиме. Но связь между городскими центрами и периферией не прекращалась на протяжении всего Средневековья. Важнейшие исторические события происходили не только в городах, но и в полях или даже на болотах.

Открытость территории для пришлых не только дает возможность, но и вызывает напряженность. Этому тоже есть свидетельства в раннесредневековой истории Британии. В то же время, когда Беда писал свои книги и когда создавался Рутвельский крест, на юге от Нортумбрии, в болотистой местности между Мерсией и Восточной Англией жил человек по имени Гутлак. Когда-то он был аристократом и воином, а позже стал монахом. Он служил в монастыре Рептон, но на этом не остановился и решил стать отшельником, как знаменитые пустынники, о которых мы уже рассказывали выше. Мы будем опираться на житие, написанное монахом по имени Феликс сразу после смерти Гутлака в 715 году. Согласно этому тексту, отшельник во многом повторил судьбу Антония Египетского, которому подражал. Мало того что «демоны унесли его к вратам Ада, а спас его апостол Святой Варфоломей», жизни Гутлака постоянно угрожали нехристиане, дикие звери и двуличные собратья-монахи. А еще Гутлак поселился в неудачном месте и оказался между двух огней — политикой двух королевств. Феликс посвятил свой труд королю Эльфвальду (713–749) из Восточной Англии. Именно в этом королевстве находился скит Гутлака. В житии рассказывается, что этот скит посетил будущий король Мерсии по имени Этельбальд (716–757). Когда Этельбальд вернулся, чтобы почтить память Гутлака после его кончины, будущему правителю было видение. Отшельник, находящийся на небесах, уверял Этельбальда, что тот когда-нибудь взойдет на трон. Заметьте: окраина не только соединяется с центрами политической власти, но фактически оказывается способна ограничивать возможности центра — король решает не осушать болото, а использовать его в своих интересах.

Беда, рассказывая историю о том, как Григорий посетил невольничий рынок, был уверен, что Рим (и христианство) вернутся в Британию. Однако римляне, прибывшие на эту землю, столкнулись с хаосом. Вырезанные на Рутвельском кресте руны перемежаются с латинскими буквами, евангельские стихи поются голосом антропоморфного дерева, виноградные лозы переплетаются с апостолами, слова, обращенные к образованным монахам, также адресуются необразованному и темному населению. Судя по рассказу Феликса об отшельнике Гутлаке, сельская местность была полна опасностей: ее населяли демоны, бродившие по лесам и повелевавшие дикими зверями, и агрессивные нехристианские народы. На основе двух этих сюжетов мы можем сделать неожиданный вывод: «периферия» легко может стать новым центром.

Британия в Средние века представляется нам своего рода лоскутным одеялом, пестрой комбинацией государств, народов и верований. Этот обитаемый остров был жестоко завоеван римлянами при Юлии Цезаре, а затем в IV веке обращен в христианство (по крайней мере частично). В V и VI веках захватчиков стало еще больше, местные жители сражались с ними или заключали с ними союзы. Это приводило к образованию новых королевств. Новое пришествие христианства состоялось в VII веке, и это привело к еще большим политическим преобразованиям.

Всего за одно поколение до того, как Галла Плацидия пересекла Средиземное море, в начале V века н. э., примерно тогда же, когда готы разграбили Рим, император Гонорий (395–423) объявил гражданам дальней провинции — Британии — о том, что отныне они сами за себя отвечают. Императору хватало своих проблем в Италии, и отправлять войска в Британию он был не готов. Романо-бритты действовали как будто без особого плана, иногда самостоятельно, а иногда заключая соглашения с другими сообществами, недавно прибывшими с континента. Иммиграция была постоянной, часто случались войны, часто заключались и мирные соглашения. Однако когда власть оказывалась в руках у местных, остров начинал раскалываться: короли сменяли друг друга, королевства разваливались, начинались конфликты.

Примерно таким был мир, описанный в древнеанглийской поэме «Беовульф». Единственная версия ее текста дошла до нас в рукописи начала XI века, но эта поэма рассказывает о более далеком прошлом: о том, что происходило в Скандинавии, в Северном море. Эта история в целом соответствует нашим привычным представлениям о средневековом мире. Здесь есть короли и воины, чудовища, опасности и смелые подвиги. Но здесь есть для нас и сюрпризы. Казалось бы, в такой поэме должно говориться только о мужчинах, но анонимный поэт ясно дает понять: женщины — это костяк, который придает обществу форму.

После того как Беовульф побеждает Гренделя, к нему подходит королева данов Вальхтеов. Она благодарит героя за победу, приносит богатые дары от себя и от мужа, но в ее речи звучат странные нотки: она постоянно упоминает своих сыновей. Ее тревожат намерения Беовульфа, то, что его слава и величие превзойдут славу ее семьи. Эта речь — предупредительный выстрел, совет с благодарностью возвращаться домой. Беовульфу можно быть защитником ее детей, но не более того. Предостережение понятно всем, поэт озвучивает его совершенно четко. После этого разговора ночью появляется мать Гренделя, «убитая горем и голодная, отчаянно жаждущая мести». Она снова разрывает данов на части и уходит, забрав с собой отрубленную руку сына — трофей, взятый Беовульфом в бою, а затем установленный в зале данов. Беовульф преследует мать Гренделя до ее логова. Отомстить не выйдет, мать Гренделя терпит поражение и, наконец, воссоединяется со своим сыном. Это стержень всей истории — сила и бессилие женщин, Вальхтеов и матери Гренделя, живущих в одном и том же мире.

В других, более официальных церковных источниках VIII века, упомянутых выше, тоже можно увидеть, как истории о мужчинах, совершающих подвиги, неизменно обнаруживают свободу воли и власть женщин. Триумфальная процессия, вырезанная на Рутвельском кресте, состоит из святых мужчин и женщин — они были движущей силой священной истории. Гутлак стал монахом в аббатстве Рептон — в этом монастыре были и женщины, и мужчины, и возглавляла его женщина-настоятельница. Долгие годы спустя Гутлак поддерживал теплые отношения с руководством Рептона. Незадолго до смерти он написал игумении Экбург (дочери короля Восточной Англии Эльфвальда, которому было посвящено «Житие» Гутлака) письмо с просьбой прислать свинцовый гроб и погребальный саван. Организацией похорон занималась сестра Гутлака, Пега. Быть монахом Гутлак учился у женщины, и свое наследие он тоже доверил женщинам — своим духовным наставницам. В мире стереотипов темные века — это мир жестоких мужчин и покорных женщин. Но мы считаем, что это были светлые века — и ситуация была совсем не такой уж однозначной.

Если откинуть предубеждения, какой предстанет история раннесредневековой Британии — и раннего Средневековья в целом? Рассказы о том, как Григорий Великий отправил миссионеров на далекий север, Гутлак бросил вызов глухим болотам, а Беовульф победил чудовищ, были бы совсем другими. Нужно постараться разглядеть под этими героическими сюжетами более человечный и многогранный мир.

Мы могли бы рассказать, например, историю первых королев Юго-Восточной Британии. Уделим больше внимания королеве Берте (ум. ок. 606), христианке, дочери франкского короля из рода Меровингов. Она вышла замуж за короля-язычника Этельберта Кентского (589–616) с условием, что продолжит исповедовать свою религию и привезет с собой через Ла-Манш своего епископа-духовника. Именно Берта подготовила почву для миссионеров Григория, прибывших из Рима в 596–597 годах. Она же, вероятно, подтолкнула Этельберта к обращению в христианство. Сын Берты, король Эдбальд (616–640), был язычником, когда сменил на троне отца. Потребовался еще один брак с другой представительницей франков, королевой Эммой (ум. в 642), чтобы и король, и королевство окончательно пришли к христианству.

Мы также могли бы рассказать о Синоде в Уитби в 664 году. Король Нортумбрии наблюдал за дебатами о том, чему следовать, рассчитывая дату Пасхи: римской традиции или ирландской практике. Настоятель Рипонского монастыря выступал против епископа Нортумбрии, важные мужи совещались, король вершил суд. Мероприятие проходило в аббатстве Уитби под наблюдением его настоятельницы Хильды (ум. 680). Приняв христианство в 627 году, после того как ее отец породнился с семьей короля Эдбальда Кентского, Хильда до тридцати лет занималась преимущественно политикой. Затем ее отец пал в бою, ей пришлось покинуть север, но потом она нашла убежище в семье своей мачехи. Позже Хильда вернулась на север, став аббатиссой Хартлпула. Затем, в 657 году, она участвовала в создании смешанного монастыря Уитби для монахов и монахинь. Хильда в пасхальных дебатах поддерживала сторону, которая в итоге проиграла. Но эта женщина была очень важной фигурой. Король Нортумбрии, который выступал против ее позиции в Синоде, впоследствии был погребен на территории возглавляемого ею монастыря. А святой Вильфрид Йоркский, также оппонент Хильды по дебатам, не без ее участия был отстранен от епископской кафедры.

Итак, мы видим сложную картину в отношении гендера, власти и политического влияния и обнаруживаем связи, которые простираются через континенты. К концу VIII века король Мерсии Оффа (757–796) приказал отчеканить золотую монету. В ее центре мастера поместили латинские слова «Оффа король» (Offa rex). Однако на ребре той же монеты мы находим путаную арабскую надпись, которая, по-видимому, представляет собой шахаду — основное положение исламского символа веры. Возможно, эта монета ничего не говорит о религиозных убеждениях Оффы. Вероятно, мастера работали по образцу — например, золотого динара, отчеканенного около 773–774 годов первым халифом из династии Аббасидов аль-Мансуром (754–775). Маршрут этой монеты рассказывает нам о раннесредневековых связях между обширными регионами и разными народами. Монета была найдена в наше время в Риме, куда, возможно, попала в составе подношения епископу. Золото, сияя ярким светом, переходило из рук в руки множество раз — от Багдада до Британии и Рима.

Но Остров покидали не только товары. Люди со всего мира ехали в Британию, но и из Британии люди тоже уезжали в другие страны. Вскоре после смерти Адриана монахи аббатства Монкуирмут-Джарроу создали богато иллюстрированную Библию — такую тяжелую, что ее приходилось возить на повозке. Возможно, как и динар Оффы, рукопись, известная как Амиатинский кодекс, предназначалась для римского епископа. Таким образом, Британия начала посылать миссионеров обратно через Ла-Манш.

Мужчины и женщины путешествовали по континенту, распространяя христианскую философию. Монах-путешественник по имени Алкуин отправился в Рим по поручению короля Нортумбрии. Но он так и не вернулся на север, а вместо этого обосновался при дворе короля Карла Великого и возглавил дворцовую школу. Даже в раннесредневековой Британии люди чувствовали себя частью гораздо большего мира.

Если здесь, в конце главы, мы вернемся к разноцветному кресту, стоящему в поле в далекой Нортумбрии начала VIII века, то посмотрим на него уже по-другому. Этот крест не так одинок, как нам могло казаться раньше. На востоке завершается подготовка огромной Библии для отправки в Рим, миссионеры пересекают Ла-Манш в обратном направлении, чтобы нести христианство на другую «периферию» континента. В Британии живут люди, говорящие на разных языках, христиане и нехристиане, люди разного статуса, в том числе и такие, которые обязаны работать на короля или даже на местный монастырь. И, конечно же, здесь есть монахини и монахи. Среди них много местных, но есть и приезжие из разных отдаленных уголков, возможно, даже с родины Адриана Кентерберийского.

Средневековое искусство не всегда хранилось в музеях. Памятники и другие объекты были частью повседневной жизни людей. По словам историка искусства Герберта Кесслера, эти предметы предназначались для того, чтобы их «трогали, целовали, ели и нюхали». Представьте, сначала толпа смотрит на крест, который возвышается над людьми, и изучает героическую историю спасения. Сначала — бегство ради спасения, покорение зверей земных и явление Божьей воли. А потом мы заглядываем назад и обнаруживаем женщин, на которых опирается этот сюжет, — начиная с Девы Марии и Благовещения и заканчивая Марией Магдалиной. Такая вот метафора для Светлых веков. Зрители делают шаг вперед, прикасаются к ослу, целуют Деву Марию, и в их ноздри проникает землистый запах.

В начале VIII века здесь, на севере Европы, на дальних окраинах северного королевства, взошло солнце. Завитки виноградных лоз с двух сторон креста, возможно, когда-то покрывала не только краска, но и мох. Камень, взятый у природы, обрел новую форму и постепенно возвращался в ее лоно. Высеченные в камне птицы делились жердочками с птицами настоящими. Наверное, временами казалось, что сам крест поет. Вокруг памятника собиралась толпа, и памятник рассказывал ей особую историю. Эта история звучала на острове веками, но здесь она вобрала в себя латинские стихи и руническую поэзию, переплетение художественных стилей. Памятник рассказывал людям, что они все еще являются частью большого мира, который, возможно, никогда и не распадался, но менялся, адаптировался и обновлялся. Монумент рассказывал собравшимся о еврейском беженце из восточного Средиземноморья, который однажды пересек Африку, а теперь приехал на северный остров и нашел себе уютное пристанище среди этих долин. И стал их частью.

Глава 6. Бивень из слоновой кости

Летом 802 года странный гость прибыл в Аахен, на родину императора Карла Великого (768–814). Два года назад Карл был коронован в Риме как император и поэтому обладал властью над народами, жившими по всей Европе, от Пиренеев на юге до Дании на севере и от берегов Атлантического океана на западе до берегов Дуная на востоке. Гости часто прибывали издалека. Но этот гость проделал особенно долгий путь.

Он начал свое путешествие, скорее всего, в Камеруне или Конго, затем отправился на северо-восток, в Багдад, затем пересек почти всю Северную Африку, прежде чем сесть на корабль, идущий в Европу. Этот корабль отправился откуда-то из Туниса или даже из древнего порта Карфаген. Прибыв на юг Италии, гость двинулся на север через Альпы и, наконец, оказался на территории нынешней Западной Германии, во дворце Карла Великого в Аахене. Император Карл послал за этим гостем давно, около четырех лет назад, и халиф Гарун аль-Рашид был согласен содействовать его прибытию. Гость по имени Абуль-Аббас был медлительным и доставлял немало хлопот сопровождающим. К тому же он весил более трех тонн. Этот необычный гость был великолепным африканским слоном!

Нам очень мало известно о том, что стало с Абуль-Аббасом по прибытии в Германию. Он всплывет только в записи, датированной 810 годом, — в этой записи говорится, что слон внезапно скончался, когда франки готовились к военному походу на земли современной Дании. Мы можем только гадать, каким был его путь в Германию, какие трудности и издевательства он пережил, и как непросто было погонщикам — ведь им пришлось заставить слона пройти более трех тысяч миль. Но мы, конечно, можем себе представить, какое впечатление на посетителей двора Карла Великого производили сверкающие белизной слоновые бивни. Когда африканский великан являлся, он напоминал о востоке, а еще о связи между равными — между христианским «римским» императором и исламским «персидским» халифом.

Каролинги пришли к власти в 750 году, после того как отец Карла Великого Пипин Короткий (750–768) отобрал трон у Меровингов — династии, которая правила франками почти триста лет. В «Анналах королевства франков» говорится, что Пипин направил делегацию к римскому епископу, чтобы задать вопрос: «Кто должен править королевством: тот, кто носит титул по праву рождения, или тот, кто обладает реальной властью?» Папа Захария (741–752) оглядел посланцев и ответил, что, конечно, верно последнее, и Пипин должен стать королем. Делегация с успехом вернулась во Франкское государство, и Пипина «мирно» избрали королем, а бывшего короля Хильдерика отправили в монастырь. Дальше наш источник внезапно замолкает.

«Анналы королевства франков» — не тот труд, который сразу можно признать «историческим». Хроники, как правило, представляют собой более или менее четкий перечень событий, изложенных по годам. Некоторые записи длиннее, некоторые короче, но вся суть в их полноте. Летописец показывает, что годы сменяли друг друга, и некоторые из них были отмечены важными событиями. В летописи Каролингов подробно описывается каждый год с 741-го по 829-й, начиная со смерти деда Карла Великого и заканчивая правлением сына Карла (Людовика Благочестивого, 814–840), который перевез свой двор в Вормс, назначил графа Бернарда Септиманского своим камергером, осень посвящал охоте, а зимовал во дворце в Аахене.

Впрочем, все не совсем так. В «Анналах» пропущено два года — 751 и 752 — сразу после прихода Пипина к власти. После этой паузы повествование внезапно возобновляется (как будто ничего не произошло) в 753 году. Этот пропуск и очевиден, и умело скрыт у всех на виду. Что он может означать? В этот период случилось нечто важное, передача власти произошла насильственным путем, в результате государственного переворота. Именно таким путем франки заняли доминирующее положение в Европе и стали одним из главных игроков на мировой арене.

Франки были плодовитыми летописцами, часто уделявшими особое внимание недавней истории. Однако все исторические записи отличались субъективностью (конечно, это не то же самое, что «ложь») и, особенно в Средние века, использовались обычно для передачи того, что автор считал истиной более глубокого порядка. Оригинальная версия «Анналов королевства франков» — это каталог триумфов, перечень успехов. Этот документ раскрывает «истину» о том, что Каролинги заслуживают того, чтобы править. Давайте внимательно проследим, что происходило непосредственно до и после обозначенной нами лакуны. В 749 году франки отправили посланцев к папе римскому и заручились его поддержкой. В 750 году узурпатор Пипин был «избран королем», а действующий король отправлен в монастырь. В 753 году, король Пипин напал на саксов на северо-восточной границе и победил их. Затем он узнал о смерти своего мятежного брата и пообещал военную поддержку папству, борющемуся против лангобардов.

Запись в «Анналах» решает проблему «переходного периода». Согласно тексту, Пипин теперь является неоспоримым королем, предыдущий король выбывает из игры, и даже мятежный брат Пипина умирает. Новый король защищает границы франков от саксов. Новый король поддерживает Церковь, защищает папство. Принцип «услуга за услугу» полезен не всегда, но в случае Пипина и его преемников он срабатывает. Выйдя из беспорядочной гражданской войны, франки развернулись лицом к внешнему врагу — саксам. Конечно, не франки первыми придумали писать историю такой, как им хочется, или венчать религию с насилием, но то и другое они делали с большим успехом.

Продвигаясь из центра своего государства к территории современных Нидерландов, франки вели постоянные войны, в том числе против многобожников-саксов на северо-востоке, христиан-бретонцев на западе, христиан-аквитан, христиан-гасконцев, мусульман-омейядов на юго-западе и язычников аваров на юго-востоке. Франки в конце VIII века также воевали с лангобардами и византийцами на юге — двумя влиятельными группами, которые угрожали папству. Отчасти это, наверное, и объясняло стремление папы помочь Пипину прийти к власти.

Постоянная борьба требовала походов каждую весну и лето, это была политическая стратегия. Король в раннем Средневековье мог оставаться королем, только если это ему позволяла аристократия. В конце концов, и сам Пипин пришел к власти, будучи высокопоставленным аристократом. Все последующие франкские правители помнили об этом, и на каждого приходилось минимум по одному серьезному восстанию аристократии. Угрозы, как потенциальные, так и реальные, были повсюду. Удерживать знать в узде помогали новые земли, которые можно было грабить, и почести, раздаваемые в качестве наград за победы. Например, в анналах есть запись о том, как франки окончательно завоевали аваров в 796 году. Источник сообщает: добыча была отправлена Карлу Великому, который, в свою очередь, послал «большую часть [сокровищ] в Рим. Остальное он раздал своим вельможам, как духовным, так и мирским».

Это весьма показательный пример во многих отношениях. Король франков делился добычей как с теми, кто сражался за него (светские вельможи), так и с теми, кто молился за него (духовенство). Логика была такой: франки завоевывали чужие народы, что означало (для них), что Бог на их стороне, и раз Бог был на их стороне, они могли завоевывать другие народы. Карлу Великому и франкам нужны были солдаты, чтобы сражаться, и церковники, чтобы молиться. Религия и насилие были двумя сторонами одной медали. И, кажется, это действительно работало. В конце концов, власть Карла Великого распространилась на всю Европу. Он одерживал победу за победой. Если отлистать «Анналы королевства франков» немного назад, мы увидим, что война против авар, например, началась в 791 году «по причине невероятного и невыносимого насилия, которое авары совершали против святой церкви и христианского народа». Победу над ними «Анналы» приписывают «Христу, [который] вел Свой народ и позволил двум войскам франков невредимыми взять аварские крепости». Другими словами, кампания велась против аваров не просто потому, что они угрожали политической власти франков (пусть даже в Баварии), а потому, что они представляли угрозу для христиан в целом.

Кроме того, в «Анналах» говорится, что поход франков увенчался успехом, поскольку Бог защитил «Свой народ». Карл Великий вознаградил всех своих вельмож, церковников и мирян, потому что те находились под его королевской опекой — этот факт, как утверждалось в «Анналах», признал даже сам Бог. Карл Великий и франки не изобрели идею христианского правления. Как мы видели в предыдущих главах, положение правителя в христианской иерархии было относительно неопределенным. а значит, короли должны были искать способы укреплять свою власть. Христиане довольно быстро превратились из аутсайдеров в сообщество, которое в IV веке достигло высочайших вершин власти. У нас может возникнуть соблазн взглянуть на византийцев в подтверждение непререкаемой власти императоров, но со времен Константина римские императоры сражались с епископами всех мастей, включая константинопольских патриархов и епископов Рима, выясняя, кто «на самом деле» главный. Карл Великий и франки претендовали на мантию Константина, утверждая, что правитель находится во главе иерархической лестницы, выше церкви (которую следует понимать здесь как сообщество всех последователей).

Христианство как идея в раннем Средневековье развивалось, постоянно адаптировалось к меняющимся историческим контекстам и географическим особенностям. Карл Великий серьезно относился к своим обязанностям религиозного лидера и был глубоко обеспокоен как духовным, так и материальным благополучием своих последователей. Например, на протяжении всего своего правления он поддерживал реформу, которая освобождала монахов от вмешательства местных епископов и светской знати и подчиняла монастыри непосредственно франкскому королю. Безусловно, король получал какую-то практическую пользу от этих отношений, а именно — у него появлялись посредники в отдаленных уголках всего континента. Но что еще важнее, королю также доставались молитвы. Монахи использовали свои особые отношения с Богом, чтобы молиться о безопасности и процветании короля и всех франков, — таким образом они боролись с дьяволом, который старался сеять в мире раздор и смуту. Монастыри, «острова сакральности», выступали в роли бастионов блистательного небесного Иерусалима на земле.

Карл Великий заботился не только о монахах; он заботился и о своих епископах, даже о епископе Рима. Папство в VIII и IX веках не было тем институтом, каким оно стало к концу Средних веков. Как мы видели на примере Григория Великого, епископы Рима были и политическими, и религиозными руководителями, а их претензии простирались на всю Европу и Средиземноморье. Но иногда это были именно претензии, не более того. После смерти Григория епископы Рима развернулись лицом к Константинополю, ни на миг не забывая о лангобардах на севере. Но перемены наступили в начале VIII века, в то время, когда византийцы стали адептами иконоборчества, отказавшись от использования изображений в христианской религиозной практике. Западные христиане решительно осудили эту практику. Два Рима отдалились друг от друга. Лангобарды, почувствовав вакуум власти, вмешались и захватили римские земли в центральной Италии. Папы нуждались в новых союзниках и поэтому обратились к франкам. В конце концов, Пипин пришел к власти, заключив с папством конкретное соглашение «услуга за услугу»; папство обеспечивало легитимность его новой династии, а франки давали отпор лангобардам и византийцам, которые угрожали власти епископа в центральной Италии.

Сотрудничество оказалось взаимовыгодным. В начале 770-х годов по приказу папы римского Карл Великий вторгся в Италию и завоевал Павию, сверг короля лангобардов и присвоил себе титул «король франков и лангобардов». Во время этого похода Карл Великий посетил Рим, где его как освободителя встречала торжественная процессия. Но более суровое испытание ждало впереди. В 799 году папу Льва III (795–816) схватили его же собратья-римляне и бросили в тюрьму. Он сбежал и направился на север, в Падерборн, ища помощи у Карла Великого.

Карл тотчас же послал армию в Рим, чтобы вернуть Льва на папский престол, а в следующем году сам последовал через Альпы. Папа римский был оправдан по предъявленным ему обвинениям, а виновные в нападении найдены, преданы суду и сосланы. В конце 800 года к Карлу Великому явилась дипломатическая миссия, отправленная на запад иерусалимским патриархом. Посланцы явились с подарками, в числе которых были (согласно «Анналам королевства франков») «памятные частицы Гроба Господня и Голгофы, а также города и горы [которые не указаны] вместе с реликвией истинного креста». Вскоре после этого во время мессы, состоявшейся на Рождество 800 года, папа Лев III короновал Карла Великого как императора. Нового императора немедленно приветствовала собравшаяся толпа.

Мы должны рассматривать два этих события в тандеме. Во-первых, важна география. Рим и Иерусалим — два центра, неразрывно связанные с историей христианства: Иерусалим как город Иисуса, Рим как город Святого Петра и фундамент ecclesia — церкви последующих столетий. Дары епископа Иерусалима символически наделяли Карла Великого властью над местами смерти и воскресения Иисуса, а также над воротами города, и все это сопровождалось реликвией самого Креста. Патриарх вполне прямолинейно, хотя и символически, передал ему власть над прославленным городом. По сути, папа сделал то же самое во время коронации.

Продемонстрировав заботу о благе народа Рима, папа вместе с жителями города провозгласил Карла Великого императором. Это событие нельзя считать началом «Священной Римской империи». Это будет гораздо позже, в конце XII века. Коронация Карла Великого связала его с чередой римских императоров, восходящей от Юстиниана и Феодосия к Константину и даже к самому Августу. Но так как коронация проходила с участием епископа и была связана как с Римом, так и с Иерусалимом, появилась еще более древняя линия преемственности: это было не просто провозглашение светского правителя, но и помазание святого царя, подобного Давиду и Соломону, библейским царям Израиля.

Историкам не приходится гадать, расшифровывая туманные записи. Франки были довольно прямолинейными. В кодексе законов 789 года Карл Великий называет себя новым Иосией, царем Иудеи, который очистил избранный народ от языческих обычаев. В Сен-Жерминьи-де-Пре, церкви к юго-востоку от Орлеана, над алтарем появилась мозаика с изображением двух ангелов, охраняющих Ковчег Завета. Это изображение превращало франкскую церковь IX века в отображение — или продолжение — Иерусалимского Храма. Оно также напоминало о том, что ковчег, который израильтяне носили в бой в христианском Ветхом Завете, — символ Божьей защиты, теперь охраняет новый избранный народ во Франции.

Возвышение Карла Великого до статуса римского императора современники не считали чем-то «новым». Франки были преемниками израильтян и наследниками римлян. И в 800 году оправдывали государственный переворот, используя для этого матрицу религии, культуры и политики.

Пожалуй, нет лучшей иллюстрации для этой идеологии, чем дворцовая капелла в Аахене, в самом сердце империи Карла Великого. Начатая в 790-х годах, законченная и освященная в 805 году, эта восьмиугольная часовня была облицована мозаикой и мрамором и увенчана куполом. Поначалу она напоминала базилику Сан-Витале в Равенне, ту самую, где с мозаик Юстиниан и Феодора смотрят на молящихся сверху вниз. Форма дворцовой часовни отсылает к Юстиниану — она олицетворяет римскую императорскую власть. Действительно, франкам IX века Сан-Витале запомнилась как древнее здание в римском стиле. Они нашли способ символически связать себя с веками римской императорской славы.

Но архитекторы из Аахена добавили кое-что еще. Окружность внутреннего восьмиугольника составляет 144 каролингских фута, что соответствует длине стен Небесного Иерусалима, описанных в Откровении, 21. Для искушенных в иконографии знатоков символики раннего Средневековья Небесный Иерусалим был образом Иерусалима земного. Обращение к Небесному Иерусалиму вызывало в воображении не только книгу Откровения, но и город в римской Палестине, восстановленный Константином, город, напоминающий о Храме, который когда-то был свидетелем правления Давида и Соломона.

Это важно. Здесь, в этом храме, были одновременно Рим и Иерусалим, как в момент коронации императора Карла Великого. Императоры и короли, вызывающие в памяти древних — Юстиниана, Константина и Соломона. Здесь сошлись небо и земля, храм стал местом встречи, описанным в Библии. Это была приходская часовня, а не просто частная молельня, а значит, идея власти проецировалась на множество людей, которые бывали здесь. Сверкающий разноцветным мрамором интерьер храма в Аахене, отражение горящих свечей от золотых мозаик, теплое сияние, которое, должно быть, видел и ощущал сам Карл Великий, когда входил в часовню помолиться, — все это навевало мысли о прошлом, настоящем и будущем. Франки, украсив церковь, рассказали о том, что некогда Божья милость была дарована израильтянам в земном Иерусалиме, а после она перешла к Риму и, наконец, к Аахену и франкам — и пребудет с ними до самого Конца.

Вот в какой мир пришел слон.

Карл Великий послал за огромным животным еще до того, как стал императором, но, вероятно, после того как решил им стать, и задолго до строительства дворцового комплекса в Аахене. Абуль-Аббас попал в мир, который полностью сформировали франки. Позже, в 820-х годах, один автор писал, что «все в королевстве франков видели слона во время правления императора Карла». Перед людьми являлся не просто слон, у них сразу возникало множество ассоциаций. Франки видели правителя, укротившего огромного зверя, правителя, подобного новому библейскому Давиду, новому императору Константину. Франки видели исламских Аббасидов, живущих в золотом Багдаде, блистательной державе на Востоке, и чувствовали, что их признают равными, раз приносят такие дары. Не только король Мерсии Оффа знал, что для демонстрации власти нужно присвоить символы халифа. Гигантское экзотическое животное стало живым, дышащим воплощением франкского самосознания. Когда слон издавал трубный звук под восьмиугольным куполом великолепной часовни, казалось, Бог действительно благоволил своему новому избранному народу.

Но Божья милость всегда зависит от обстоятельств.

Единственный выживший сын Карла Великого, Людовик Благочестивый, унаследовал трон после смерти отца в 814 году. В эпоху правления Людовика потерь и поражений стало больше, и в этом обвинили короля. Он по-прежнему считался олицетворением взаимоотношений народа с Богом. Людовика ненадолго свергали в 830 и 833 годах (причем оба раза это делали его собственные сыновья). Поэтому, пожалуй, неудивительно, что после смерти Людовика в 840 году в государстве разразилась гражданская война. Старший сын, Лотарь I (840–855), претендовал на императорский титул и стремился сохранить империю единой. Его братья, Карл Лысый (840–877) и Людовик Немецкий (840–876), хотели иметь собственные независимые королевства.

В конечном счете в 841 году это вылилось в жестокую битву при Фонтенуа, деревне к юго-западу от Осера в современной Франции. Правители пытались избежать конфликта, посылая друг к другу переговорщиков, но на рассвете 25 июня все-таки разразилась битва. Как мы видели на протяжении всей этой главы, франки не чурались насилия, и даже будучи христианами, убивали других христиан. Но на сей раз все было еще хуже: франки сражались против франков. Все предводители противоборствующих армий были внуками Карла Великого. Армии в буквальном смысле состояли из братьев.

Один из участников битвы, сторонник старшего брата Лотара Ангильберт, сразу после этого написал стихотворение: «Простые люди называют это место… Фонтенуа, / Где [случилась] резня и кровавое падение франков: / Отпряли поля, отпряли леса, отпряли болота». Мы видим, что в этом тексте сама земля отвечает на происходящую резню, и автор надеется, что эта битва сотрется из человеческой памяти. Затем, в конце, Ангильберт обретает голос пророка и словами Иеремии оплакивает то, что видел, — переносит битву в сакральную плоскость, ставит ее в один ряд с другими грехами богоизбранного народа. Это не было похоже на предыдущие победы франков, где было очевидно, что хорошо, а что плохо. В гражданской войне куда больше неопределенности. Судьба душ павших — под вопросом. Остается лишь одно, заключил Ангильберт, — молиться.

После Фонтенуа империя Карла Великого разделилась. Император Лотарь I управлял территорией, простиравшейся с севера на юг через весь континент, от Южной Дании до Центральной Италии. Людовик Немецкий контролировал восточную часть, а Карл Лысый взял себе западную. Братья продолжали бороться друг с другом до смерти Лотаря в 855 году, а после Карл и Людовик поделили его земли между собой.

Записи об этом периоде гражданской войны, которыми мы располагаем, имеют совершенно иной тон, чем те, что были всего за поколение до того. Надежды на светлое будущее теперь почти не осталось. Где-то между 841 и 843 годами аристократка по имени Дуода написала «Руководство» для своего сына Уильяма, что служил при дворе Карла Лысого. Как мы помним, «Анналы королевства франков» завершились в 829 году заметкой о том, что Людовик Благочестивый назначил новым камерарием Бернарда Септиманского. Бернард переждал битву при Фонтенуа, а после ее окончания отправил своего сына Уильяма (в качестве заложника) к Карлу Лысому в знак своей поддержки.

Книга Дуоды «смотрит» и в будущее, и в прошлое. Этот трактат представляет собой руководство, инструкцию, как выжить и добиться успеха при дворе, а еще размышления о природе власти, о франках как народе и их отношениях с Богом. Пишет Дуода и о своей пылкой любви к сыну. Она дает духовные и политические наставления на разные случаи, с которыми, возможно, придется столкнуться при дворе. Дуоде нужна уверенность в том, что ее сын будет вести себя должным образом и перед королем, и перед Богом — ведь первый в некотором роде является продолжением, представителем второго.

Но это не только совет, но и жалоба. Дуода совершенно четко дает понять, что даже на границах империи царит политический беспорядок, который отнял у нее семью. Ближе к концу своего труда она с отчаянием пишет о своем здоровье и, кажется, признает, что никогда больше не увидит Уильяма. Она завершает свое наставление такими словами: «Прощай, благородный мальчик, и всегда будь силен во Христе…». Руководство для Уильяма заканчивается цитатой из Евангелия: «Свершилось [Иоанна 19: 30]». Дуода заканчивает свое послание словами умирающего Иисуса, которые Он произносит, посмотрев на свою мать и ученика. В некотором смысле это подобающий финал — в самом конце Иисус смотрит на тех, кто любил Его больше жизни. Дуода вспоминает этот образ, когда заканчивает свое сочинение.

Нитхард (потомок Карла Великого) в то же время, что и Дуода, в начале 840-х годов, с грустью оглядывается назад на то, что потеряли франки. Он пишет: «Во времена доброй памяти Карла Великого… у людей всюду были мир и согласие, так как народ тогда ступал по одному и тому же прямому и потому общему для всех пути Господнему». Теперь, в новое время, вокруг царят насилие и обман, себялюбие и грабеж. Каролинги совершили государственный переворот и создали династию, которая отвергла религию как идейный фундамент своей победы. И теперь этот союз съел сам себя. Сама земля отвернулась от франков. Последние слова хроники Нитхарда рассказывают о лунном затмении и о сильной весенней метели: «Я говорю об этом потому, что, с одной стороны, тут и там распространились грабежи и разного рода бедствия, а с другой стороны, непогода отняла надежду на все хорошее…»[3]

Дуода завершила свой труд в 843 году и, возможно, вскоре после этого скончалась. Ее муж Бернард был казнен по приказу Карла Лысого за измену. Ее сына Уильяма тоже схватили и убили в 850 году, когда он совершил попытку отомстить королю Карлу за смерть отца. Возможно, в момент гибели в руках у Уильяма была наставительная книга Дуоды — как минимум один историк сообщает об этом. Нитхард тоже умер около 845 года не своей смертью. Но, правда, не от рук своих — в тот год случилось нашествие захватчиков с севера. Они воспользовались внутренними беспорядками и ворвались в страну, усугубив «грабежи и несправедливости всякого рода». Северяне шли по стране, сжигая монастыри и грабя деревни. Эпоха Каролингов подходила к концу, начиналась эпоха викингов.

Глава 7. Корабль, пылающий на Волге

793 год, Нортумбрия. Захватчики, пришедшие с далекого севера, собираются разграбить захоронение святого Катберта, одно из самых почитаемых мест в раннесредневековом христианском мире. Монах-летописец оплакивает святыню, описывает «грабеж и резню», которые сопутствовали нападению, и пишет, что захватчиков сопровождали «драконы, дурной ветер и голод».

921 год, берега Волги. Исламский правовед, возможно, родом из Аравии, восхищается физической доблестью русов — группы северных торговцев и воинов. Однако он испытывает отвращение к их скверне и бесстрастно описывает ритуальное изнасилование, а затем и принесение в жертву порабощенной девушки. Русы тем временем оплакивают своего павшего вождя. В конце ритуала тело вождя и тех, кого он держал в рабстве, сжигают вместе с кораблем.

986 год, Киев. Русский князь Владимир встречает миссионеров — мусульманских булгар, еврейских хазар и христианских немцев. Однако в конце концов он выбирает веру римлян из Константинополя. Князь и его народ принимают крещение, символически связывая свое гибридное скандинавско-славянское королевство с Новым Римом.

1010 год, окрестности залива Святого Лаврентия. Коренные жители Северной Америки пытаются обменять оружие на товары у гренландцев, которые разбили здесь лагерь. Им приходится довольствоваться коровьим молоком, которое по-прежнему считается деликатесом на континенте, где нет одомашненных молочных животных. Но позже вспыхивает драка, и нарушители убегают — все, кроме женщины по имени Фрейдис, которая отпугивает нападавших, обнажая одну грудь и ударяя по ней мечом.

1038 год, Сицилия. Изгнанный из Норвегии принц по имени Харальд Хардероде сражается в византийской армии, бок о бок с союзниками-норманнами, против мусульманских правителей острова. Позже он возвращается в Константинополь, похищает римскую принцессу, затем бежит в Киев, борется за власть в Норвегии… Позже он погибнет, пытаясь завоевать Англию. За 51 год жизни Харальд преодолевает тысячи и тысячи миль пути.

Создается впечатление, что викинги буквально всё успели, всюду побывали. Они бесчинствовали на останках империи Каролингов в Северной Европе. Они совершали набеги на Средиземноморье, сражались в византийских армиях — и против византийских армий. Они торговали с коренными американцами, и так же успешно — с халифами. В представлении современного человека викинги — легендарные герои. О них снимают сериалы, они становятся персонажами видеоигр. Легендарная агрессивность, жестокость викингов и их предполагаемое женоненавистничество привлекают ультраправых. Но Светлые века — это эпоха многогранных явлений. И викинги не исключение.

Нам нужно посмотреть на это явление и прицельнее, и шире. Термин «викинг» сам по себе ограничивает, как, например, термин «пират». В историческом смысле этот термин не универсален, и применять его ко всем группам всех эпох, конечно, нельзя. Но мы будем пользоваться этим словом, как пользуемся, скажем, и словом «Византия», тоже далеко вышедшим за пределы своего первоначального контекста. Когда мы говорим об «эпохе викингов», то должны рассматривать ее максимально широко, ведь она охватывает всю континентальную Европу, Средиземноморье, Азию, острова Северной Атлантики и даже Северную Америку. Мало какие народы еще путешествовали так далеко, так быстро и с такими долговременными последствиями — положительными и отрицательными — для тех, с кем они сталкивались. Тексты, рассказывающие об этих встречах, написаны на греческом, латинском, английском, арабском, славянском и исландском языках. На протяжении нескольких столетий викинги соприкасались с британцами, франками, славянами, русами, византийцами, североафриканцами, арабами и даже коренными народами Северной Америки. Они торговали и сражались с представителями всех авраамических религий, а также с представителями других религиозных традиций, и истории об этом сохраняются вот уже более тысячи лет.

Викинги были агрессивными — но не только. Они также участвовали в трансрегиональной торговле, колонизировали земли, которые считали необитаемыми, торговали и воевали с инуитами и другими коренными народами, когда обнаружилось, что необитаемыми дальние земли вовсе не были. Викинги создавали новые королевства и государства и выстраивали официальные дипломатические отношения с соседями.

За несколько столетий северяне в большинстве своем приняли христианство. В средневековом мире появилась еще одна группа государств и народов. «Северяне» стали норманнами. Большая Скандинавия превратилась в культурный, художественный, политический и экономический центр, стала территорией инноваций. Народы, населявшие ее, изменились, но сохранили свои языковые и культурные традиции даже после принятия христианства. Исландцы ценили демократию, увлекались литературой, но при этом любили истории о жестокой кровной мести и убийствах и участвовали в них. Датчане создали в Северном море империю, пусть и небольшую, объединив разные королевства и народы. Викинги-ремесленники строили лучшие в средневековом мире корабли, способные пересекать океаны и ходить по рекам вглубь материков. Нужно сказать, что в этом обществе отмечалось гендерное равенство, по крайней мере в высших слоях. Города были оживленными центрами торговли. Мужчины прекрасно одевались. Как показывает история Харальда Сурового, один и тот же викинг мог быть сторонником сотрудничества и при этом разжигать жестокие конфликты везде, куда его занесла судьба. Когда викинги обнаруживали на какой-то территории богатство и слабую политическую структуру, они совершали набег. Если находили трансрегиональные торговые пути, то начинали торговать. Когда они встречали сильных лидеров, которым нужны были солдаты, они шли на военную службу. А на пустующих землях занимались сельским хозяйством.

История средневековой Скандинавии требует «двойного» рассмотрения: сначала нужно сфокусироваться на том, как викинги приближались к различным границам средневековых обществ, проникали через эти границы и меняли их. Затем нам нужно посмотреть на саму Скандинавию, чтобы отметить преобразования, которые стали результатом экспансии, и исследовать новые синкретические культуры, которые там возникли.

Перенесемся в прошлое, на остров Линдисфарн недалеко от побережья Нортумбрии — священное место для здешних христиан. В 793 году викинги совершили набег на этот остров в поисках добычи. Их прибытие в Британию и разграбление Линдисфарна описаны в сборнике летописей на древнеанглийском языке. Как и хроника Каролингов («Анналы королевства франков»), созданная на Британских островах «Англосаксонская хроника» представляла собой погодовые записи. Ведя такие записи, монастыри отслеживали основные экономические, погодные, духовные и политические события. Такого рода тексты часто довольно скучны, в них перечисляются смерти, титулы (например, кто стал аббатом или епископом, кто унаследовал корону), а также приезды и отъезды в города известных людей. Но иногда, как, например, в 793 году, повествование становится захватывающим или, точнее сказать, леденящим душу. Как сообщает нам неизвестный автор, в тот год «случилось ужасное предзнаменование над землей нортумбрийцев, вселив скорбь в людей: это были огромные полотнища света, проносившиеся по воздуху, и вихри, и огненные драконы летали по небу». За этими «драконами» последовал великий голод. Вскоре после этого «набег язычников принес печальное опустошение в церкви божьей на Святом Острове». Захватчики убили всех на своем пути.

В последующие сорок лет в хронике не видно каких-то радикальных изменений. Епископы вступают в должность. Короли сражаются с другими королями. Местные прелаты проводят синоды. Появление «язычников» было как вспышка, которая вскоре погасла. Еще одна такая вспышка произошла в 832 году, когда «язычники опустошили остров Шепи» на юго-востоке, а затем она повторилась в 851-м, когда они «впервые остались зимовать на острове Танет», решив не возвращаться в Скандинавию по окончании сезона набегов. При внимательном прочтении этот текст раскрывает нам новую реальность. Правда в том, что приход викингов был обычным явлением. В 865 году викинги прибыли не как захватчики, а как большая армия, и решили остаться на зимовку «в Восточной Англии, где <…> скоро обзавелись лошадьми; и жители заключили с ними мир».

Долгое время историки, особенно современные английские, пересказывали этот сюжет как историю о вторжении, о Великой языческой армии, разгромившей добрых английских королей. Но недавно произошла переоценка — этот текст и другие источники можно трактовать по-другому. Да, короли ранней Британии сражались с викингами и в большинстве случаев проигрывали. Однако британцы обнаружили, что мир можно купить в обмен на лошадей или другие ценные товары. А можно заплатить за мир деньгами, побудив викингов просто уйти. Но затем северяне стали заселять остров и начали доминировать на большей его части, за исключением королевства Уэссекс. Король Альфред Великий (871–899) победил захватчиков (в основном родом из нынешней Дании), сохранив свою независимость. Однако он был вынужден подписать договор, признающий новую реальность — датскую власть над большей частью Восточной Англии. С другой стороны, в рамках сделки захватчики согласились принять христианство. С тех пор в Британии политические силы много раз сменяли друг друга, но викинги уже никогда не уходили. Народный древнеанглийский язык заимствовал скандинавские слова, властные структуры изменились, чтобы включить в себя датских правителей, а викинги стали христианами.

Даны в Британии начали принимать христианство в конце IX и начале X веков, но, как мы уже видели, настоящий сдвиг происходит, когда в христианство обращаются правители и приводят с собой своих подданных. Король Дании Харальд Синезубый (958–986), впоследствии также король Норвегии (970–986), был обращен в новую веру миссионерами с далекого юга вскоре после того, как взошел на трон. В ознаменование принятия христианства он приказал установить расписной рунический камень с изображением Христа и восхвалением достижений Харальда как объединителя нового христианского королевства. Сейчас этот камень стал серым, но когда-то он был разноцветным и ярким. Подобно Рутвельскому кресту, рунические камни из Еллинга сочетали в себе «языческие» и «христианские» образы — распятый Иисус, окруженный виноградными лозами и животными в скандинавском стиле. Взаимное проникновение религий и культур и регионов обрело законное воплощение. Сын и преемник Харальда Свен Вилобородый в 1013 году стал королем Дании, Норвегии и Англии (хотя и ненадолго).

Есть и множество других историй обращения в христианство, о которых стоит упомянуть. В 1000 году альтинг, исландский демократический орган власти, проголосовал за христианизацию острова. Это был, пожалуй, единственный случай обращения в христианство посредством демократии в средневековой истории. То, что произошло в Дании, а раньше — в Нормандии, более типично. Около 911 года норвежский военачальник по имени Роллон получил земли в районе устья Сены от короля Каролингов Карла Простоватого (898–922). На Сену покушались и другие: остатки франкского королевства десятилетиями страдали от рук разнообразных захватчиков. Теперь же франкский король откупился от своих врагов. Викинги стали христианами и получили земли в обмен на защиту Франции от имени короля. Однако, по словам одного летописца, этот откуп вообще-то прошел не слишком гладко. Передавая Роллону права на землю, король потребовал, чтобы тот поцеловал ему ноги в знак своей покорности. Роллон начал возражать, но в конце концов согласился — приказав своим людям перевернуть короля вверх ногами, чтобы не преклонять перед ним колено. Эта история почти наверняка не соответствует действительности, но она хорошо иллюстрирует напряженность между разными народами, которая сохранится в течение нескольких поколений. Земля северян, норманнов, станет Нормандией, и преемники Роллона — герцоги Нормандии — станут постоянной занозой в боку короля. Особенно этот процесс обострится, когда потомки Карла Простоватого сами станут королями после 1066 года.

Примерно в то же время, когда в Британии обосновались даны, далеко на востоке группы набежчиков и торговцев взаимодействовали с другими государствами и народами. В Западной и Центральной Азии история разворачивалась совсем по-другому, чем в Западной Европе. Здесь не было раздробленных государств и великих богатств, которые хранились в легко доступных религиозных центрах. Придя в Азию, захватчики увидели разбросанные на больших территориях поселения и обширные торговые сети, простиравшиеся от Китая и Индии до Средиземноморья. Константинополь был одной узловой точкой, Багдад другой, и еще сотни городов связывали между собой степи, горы, пустыни и леса. Централизованная власть и военная мощь этих цивилизаций не исключала возможности частых набегов. Однако сотрудничество и экономический обмен казались более выгодным вариантом.

С севера викинги могли добраться до рек Западной Азии, таких как Днепр и Волга, перевозя корабли волоком или строя новые по мере необходимости. Ближе к 900 году поселениями на этих территориях начинают править семьи, связанные с легендарным Рюриком, основателем Новгорода. Связи с растущими королевствами в Скандинавии укреплялись, шло продвижение на юг — в виде набегов и в форме торговли. В 860 году русы совершили набег на византийцев и осадили Константинополь, застав войска противника врасплох и опустошив пригороды крупнейшего центра христианского мира той эпохи. Но русы также заключали союзы с хазарами — степным народом, правители которого приняли иудаизм (а позже, в X веке, ислам), и контролировали территории между северными землями и Черным морем. Великий шелковый путь проходил через хазарские земли, по этим маршрутам шла торговля самыми ценными товарами в мире: шелком, специями, благовониями, драгоценными металлами, мехом, оружием и рабами. Викинги вовлекались в эту торговлю. Проходя по великим рекам, они сами привозили с севера меха, древесину и рабов, а с собой увозили изделия из металла, бусы и серебряные дирхемы — монеты халифата. Действительно, дирхемы неоднократно находили в захоронениях викингов и в их селениях, расположенных на обширной территории от Новгорода и Скандинавии до острова Скай в Шотландии и Исландии.

В начале 920-х годов в составе одной из таких торговых делегаций Багдадский халифат Аббасидов отправил с русами на север своего посланника. Мы мало что знаем об этом путешественнике, Ибн Фадлане. Но мы знаем, что он описывал людей, с которыми встречался, а затем составил квазиэтнографические записки о своем путешествии. Такого рода тексты не были чем-то необычным: этот вид путевых заметок за века укоренился в арабской культуре. Ибн Фадлан даже не был единственным автором, описавшим русов в исламских землях. Его современник, географ и чиновник по имени Убайдаллах ибн Абдаллах ибн Хордадбех, описал русов, которые пришли из «земли славян… с мехом бобра, лисиц и мечами». Русы торговали с византийцами и хазарами, но иногда заходили в регион близ Каспийского моря, обменивали свои корабли на верблюдов и на этих верблюдах отправлялись с товарами в Багдад. В качестве переводчиков они использовали порабощенных евнухов из христианских земель. Викинги, разъезжавшие на верблюдах, притворялись христианами, чтобы платить меньший налог, чем многобожники. Как мы уже знаем, в исламских государствах христиане занимали особое положение, в отличие от язычников-северян. Поэтому викинги выдавали себя за христиан.

Повествование Ибн Фадлана тревожит воображение. Он описывает мир, с которым сталкивается, невозмутимо и без особых эмоций, но есть в тексте моменты, когда человеческая сущность героев проявляется во всем своем величии и во всей чудовищности. Например, русы, которых автор узнает все больше в ходе путешествия, вызывают у него противоречивые чувства. Ибн Фадлан говорит, что «не видел людей с более совершенными телами, чем у них. Они подобны пальмам, румяны, красны» и хорошо вооружены, а женщины носят изысканные украшения (возможно, какие-то броши и ожерелья). Однако, даже восхищаясь красотой русов, Ибн Фадлан называл их «грязнейшими тварями Божьими», сравнивая с «блуждающими ослами». Его отталкивали странные привычки: например, привычка умываться по утрам из одной лохани, сморкаясь и плюя при этом в воду.

Помимо гигиены, с особым беспокойством Ибн Фадлан описывает похороны знатного руса. В ходе этого ритуала рабыню одурманивают, поочередно насилуют, а затем ритуально убивают на корабле, рядом с ее хозяином. На корабль, кроме тела знатного руса в богатом облачении, грузят тела рабов и принесенных в жертву животных, различные предметы роскоши. Затем это судно поджигают. «И огонь охватил дрова, затем судно, потом палатку с мужчиной, девушкой и всем остальным, а потом подул сильный, грозный ветер, пламя усилилось». Один из русов засмеялся над Ибн Фадланом и сказал: «Вы, арабы, глупый народ, ибо вы берете почтеннейшего из людей и бросаете его в землю, где его съедают черви; мы же сжигаем его в огне в одно мгновение, и он в тот же час входит в рай».

Обе стороны понимали различие своих культурных и религиозных практик. Собеседник-рус имел представление об исламской практике погребения, а Ибн Фадлан знал обычаи русов. Но главное в этом эпизоде — судьба порабощенной женщины, которая, похоже, совсем не беспокоит арабского рассказчика. Как мы знаем, рабство — достаточно распространенное явление в раннесредневековом мире, и общество викингов не было исключением. Вместе с лесом, мехом и другими товарами викинги перевозили людей, которых захватывали в плен во время войн и набегов. Некоторые поселения викингов создавались как центры сексуальной торговли. Набеги часто совершались с целью убийства мужчин и похищения женщин, чтобы потом продавать их (или дарить). Даже в обществе викингов различные судебные решения могли привести кого-то к рабству (несвободе). Быть несвободным в разных местах и в разное время означало разное. Многие порабощенные народы жили и трудились, пользуясь существенной правовой защитой. И все же мы не можем отрицать реальность рабства. Рабы страдали и подчинялись прихотям своих хозяев и господ. Ибн Фадлан описывает изнасилование и ритуальное убийство — вероятно, подобное случалось не так часто, но случалось, такой была реальность того времени.

Тем не менее было бы ошибкой считать, что эта бедная убитая девушка страдала за всех женщин в обществе викингов. Невольникам и невольницам-чужестранцам было тяжело, но скандинавки пользовались равенством с мужчинами. Саги и хроники полны примеров гендерного насилия, но средневековое скандинавское законодательство обычно допускало развод по инициативе любой из сторон. Женщины владели собственностью. Женщины сражались — как в реальности, так и в сказаниях. Когда мужчины отправлялись в морские походы, женщины часто плыли вместе с ними. В могилы скандинавских женщин клали все необходимое для жизни, и часто это были не только украшения или предметы домашнего обихода, но также и мечи. Из этого можно сделать вывод, что некоторые женщины даже участвовали в набегах — или «викингах», как называли такие действия норвежцы (хотя это вопрос дискуссионный). До нас дошло невероятное множество изображений, литературных описаний и археологических свидетельств о скандинавских женщинах, которые сражались, правили и вообще жили как считали нужным.

Возьмем, к примеру, женщину по имени Фрейдис, сестру Лейфа Эрикссона. Оба они жили на рубеже первого тысячелетия. Лейф известен своими подвигами, описанными в героических сагах. Он плывет на запад из Гренландии, чтобы совершать набеги и торговать, и в конце концов достигает Америки почти за пять столетий до Колумба. До нас не дошли истории об этом, рассказанные коренными народами, но показательны две саги о викингах, в которых упоминается Винланд (по всей видимости, под этим названием имелась в виду местность где-то на северо-востоке Северной Америки). Викинги быстро переходили к агрессии, но также были готовы торговать с местными жителями. Фрейдис, сестра Лейфа, играла важную роль в этих сюжетах. Однажды, когда на нее, беременную, напали, Фрейдис закричала на мужчин: «Почему вы, такие храбрые, убегаете от этих жалких негодяев? Будь у меня оружие, уверена, я бы сражалась лучше, чем любой из вас». Это были не пустые слова: наткнувшись на мертвого воина-викинга, Фрейдис взяла его меч, «обнажила одну грудь и ударила по ней острием. Скрелинги [уничижительное определение для обозначения коренных народов] пришли в ужас и бежали обратно к своим лодкам». В другой саге внутренние распри ставят под угрозу само существование колонии викингов. Фрейдис возглавляет экспедицию в Винланд. Экспедиция проходит не слишком успешно. Фрейдис начинает битву между двумя группировками и убивает нескольких воинов топором. Колония распадается, и выжившие возвращаются в Гренландию.

Присутствие викингов в Северной Америке, по-видимому, было относительно недолгим. Но это не должно нас удивлять. В эпоху раннего Средневековья викинги двигались на запад через Атлантику, переходя с острова на остров. Постепенно численность народа сокращалась, и в конце концов викинги стали отступать. Фарерские острова, расположенные на большом отдалении к северу от Шотландии и к западу от Норвегии, были воротами в гораздо более обширную территорию Исландии. На момент прибытия викингов все эти острова были необитаемыми. Путешественники занялись на этих землях сельским хозяйством, рыболовством, охотой и животноводством. К 930 году исландцы учредили парламент острова, хронология которого подтверждает современные претензии Исландии на звание старейшей демократии в мире. Позже, в X веке, викинги продолжили движение на запад, в Гренландию. В конечном итоге на эту территорию переселились тысячи викингов в поисках лучших земель и богатства. Гренландия открыла морские пути в Северную Америку.

Затем мир викингов начал разваливаться на части — так же стремительно, как когда-то образовался. Центры лесозаготовки и торговли (и, вероятно, небольшие поселения) в Северной Америке были заброшены уже в начале второго тысячелетия. Жители вернулись в Гренландию, как отмечается в истории о Фрейдис. Гренландские колонии начали увядать в XIV веке, возможно, из-за падения спроса на моржовую и слоновую кость (спрос упал, поскольку население Европы сильно сократилось из-за эпидемии чумы). К середине XV века оба крупных поселения в Гренландии исчезли. Сохранилась запись о корабле, прибывшем в Исландию в 1347 году с древесиной из поселения Маркленд (которое, вероятно, располагалось на полуострове Лабрадор в Канаде). К тому времени Исландия стала не промежуточным, а уже конечным пунктом назначения маршрута через Северную Атлантику. В 1347 году корабль, вероятно, просто сбился с курса.

В некотором смысле эпоха великих и ужасных викингов подошла к концу скорее из-за культурных изменений, чем из-за военных действий. Как мы видели, в большинстве своем викинги обращались в христианство, хотя и медленно и не без серьезных конфликтов. В начале первого тысячелетия новый норвежский король Олаф II Харальдссон (1015–1029) попытался объединить разрозненные вождества Норвегии в единое христианское королевство. Вероятно, он принял христианство во время путешествия по Нормандии много лет назад. Позже он прославился как святой Олаф, хотя ученые подчеркивают, что он вовсе не был благочестивым правителем. Вероятно, он не был даже выдающимся правителем: авторитет его в какой-то момент упал настолько, что его вельможи приветствовали вторжение короля Англии и Дании Кнута в Норвегию в 1029 году. Сам Олаф погиб в битве при Стиклестаде в 1030 году.

Брат Олафа Харальд Хардероде (Суровый) в свои пятнадцать сражался бок о бок с королем Олафом в битве при Стиклестаде. Затем он бежал в Киев и служил в армии великого князя Ярослава. Позже, согласно посвященной его жизни саге, Харальд отправился в Константинополь и вступил в Варяжскую гвардию — это была группа скандинавов, которые служили своего рода телохранителями и наемными воинами римских императоров. Это был достаточно типичный путь для наемников и искателей приключений. Если внимательно присмотреться, на камнях собора Святой Софии можно обнаружить граффити с рунической надписью: «Эти руны вырезал Ари». Еще одна подпись принадлежит некоему Хальфдану. Харальд сражался на Сицилии и в южной Италии, затем вернулся в Константинополь и в 1040-х годах глубоко погрузился в политические интриги города. Это было десятилетие гражданских войн, власть постоянно менялась, и фортуна отвернулась от Харальда так же быстро, как и облагодетельствовала его. Он бежал из города на корабле, вернулся в Киев, женился на дочери Ярослава, а затем решил захватить норвежский трон для себя.

К 1046 году он этого добился и затем правил на протяжении двадцати лет. В 1066 году его пригласили занять английский трон и воссоединить раздробленные королевства. Норвежцы пали в битве с английской армией под командованием короля Гарольда II близ нынешней шотландской границы. Однако Гарольд II недолго праздновал победу, вскоре он потерпел поражение от норманнов, вторгшихся с юга. Эпоху викингов можно завершить здесь, в 1066 году. В сентябре-октябре того же года герцог Вильгельм Завоеватель (потомок викингов из рода Роллона, поселившихся во Франции при Каролингах), который ранее победил Харальда Хардероде (короля викингов Норвегии), одолел короля Гарольда II Годвинсона (тоже потомка датских викингов по материнской линии).

Полезно провести черту между эпохой экспансии викингов и средневековой христианской Скандинавией. На смену первому тысячелетию пришло второе. Викинги никуда не делись, но характер отношений между северными королевствами и их соседями изменился. Мы следовали за викингами на восток, вниз по русским рекам, к Каспийскому морю, наблюдали, как они катались на верблюдах, совершали набеги и торговали шелком с халифатом Аббасидов. С ними мы шли на запад в Северную Атлантику, охотились на моржей в Исландии, разводили скот в Гренландии и проделали путь до плодородных земель североамериканского побережья. Повернули на юг вдоль Атлантики, покоряя французские реки и даже Гибралтарский пролив, чтобы совершать набеги на западное Средиземноморье… Набеги на Испанию в 800-х годах сменились сражениями на стороне римлян на Сицилии в 1040 году, но круг практически замкнулся. Викинги — это типично средневековый феномен: они были способны и на большую агрессию, и на мирное взаимодействие с другими народами в погоне за коммерческой выгодой, и одно часто переходило в другое.

Глава 8. Золотая девочка из Франции

В начале XI века солдат по имени Герберт встретил в сердце нынешней Южной Франции трех пленников, которых удерживал жестокий человек Гай, правитель замка. Герберт помог заключенным бежать, но их быстро поймали и пытками вынудили признаться, кто им помогал. Герберта схватили, и Гай приказал своим подлым приспешникам вынуть ему глаза из глазниц.

Герберт отчаялся, он хотел умереть. «Он решил выпить козье молоко: говорят, если недавно раненный выпьет козье молоко, то умрет на месте». По счастью, козьего молока ему никто не дал. Тогда Герберт задумал уморить себя голодом. Но на восьмой день у него было видение. Ему явилась десятилетняя девочка в золотых одеждах, залитая светом и неописуемо прекрасная. Она пристально посмотрела на него, затем вложила руки в его глазницы и как будто вернула ему глаза. Герберт, вздрогнув, проснулся, чтобы поблагодарить девочку, но рядом никого не было. Зрение начало медленно возвращаться к нему.

Истории о святых и чудесах — агиографии — полезны тем, что позволяют нам заглянуть в далекие миры. Они описывают естественный ландшафт, в котором присутствует сверхъестественное, описывают жизнь обычных мужчин и женщин рядом с божественным. Такие истории проливают свет на религиозные верования и практики, а еще, познакомившись с ними, можно понять, чего боялся средневековый человек, на что надеялся, чего желал. Это были своего рода акты риторического убеждения. История Герберта и золотой девочки (святой Фиды) показательна, она дает нам понять, как воспринимался кризис рубежа первого тысячелетия.

Согласно классическому подходу, после краха династии Каролингов в конце IX века и нашествий викингов мир погрузился во мрак. Североафриканские пираты стали совершать набеги на побережья Франции и Италии, а мадьяры — народ, мигрировавший из Центральной Азии, — вторглись в Восточную Европу. Жителям бывшей империи Карла Великого разрушение вполне могло казаться полным. Начало XI века мало чем отличалось от V века, когда был разграблен Рим, Аттила и его гунны свирепствовали по всей Европе, и в римских провинциях начали возникать новые королевства. В действительности такие моменты не означали полного краха, но они создавали ощущение хаоса у людей. Мы, современные историки, можем утверждать, что некоторые римские традиции и элементы культуры остались неизменными с V века, а набеги и разрушения постоянно повторялись с III столетия, но это было бы слабым утешением для Августина или Иеронима, которые пытались объяснить, почему Бог допустил разграбление Рима. Герберт, герой истории о золотой девочке, и другие подобные ему люди искали новый смысл существования, новую структуру, новую стабильность. Если взглянуть на посткаролингскую Францию, мы увидим многогранность, достойную Светлых веков.

После видения к Герберту начало возвращаться зрение, он снова стал воином, но после пережитого чуда прежний образ жизни ему претил. Он поделился своими заботами с Теутбергой, женой могущественного правителя. Она убедила его отправиться в монастырь Конка, чтобы удалиться от мирской суеты и стать монахом. Так он и поступил, проведя остаток жизни в преданном служении святой мученице Фиде (святой Вере).

История Герберта и Гая появляется в «Книге чудес святой Фиды». Злодей Гай в конце концов получает по заслугам. Согласно версии, изложенной в «Книге чудес», когда Гай услышал о чуде прозрения Герберта, он не поверил в это и оклеветал Фиду как лжесвятую. Спустя некоторое время Гай умер. Его труп, лежащий на кровати, источал невыносимое зловоние, а затем внезапно появилась змея, которая покрыла его слизью и исчезла. Окружающие сочли оба этих факта свидетельством того, что Гай был наказан за свои грехи: змея была демоном — его учителем, а зловоние — признаком того, что душа грешника перенеслась прямо в ад.

История Герберта завершается торжеством добра, но все еще несет на себе отпечаток неопределенности, характерной для той эпохи. Гай обладал необузданной силой и держал в страхе всех вокруг. Герберт проявил милосердие и был безжалостно наказан. Гай получает то, что заслужил (в конце концов), но правосудие торжествует в мире ином. Нет короля, к которому можно обратиться за справедливостью, нет Карла Великого или его наследников, чтобы осуществлять власть, нет суда, который карает нечестивых. Но в этой истории есть надежда. Мудрость, стабильность и справедливость исходят от женщин — графини Теутберги и давно умершей десятилетней девочки Фиды. Они здесь руководят; Теутберга направляет Герберта на путь истинный, Фида вознаграждает Герберта за милосердие и наказывает Гая за прегрешения.

Если копнуть глубже, мы найдем еще больше примеров того, как люди той эпохи искали стабильности. Мы знаем о Гае и Герберте во многом благодаря Бернару из Анже, церковному деятелю начала XI века, который учился в кафедральной школе в Шартре (к юго-западу от Парижа), а затем сам стал учителем. В своей «Книге чудес святой Фиды» Бернар сообщает, что слышал о «странных» чудесах и «странной» святой и поэтому решил самостоятельно во всем разобраться. Сначала, в 1013 году, он отправился в город Орийак, где увидел статую некоего святого Геральда, сверкающую золотом. Поначалу Бернар не особенно впечатлился, считая Крест единственным достойным изображением для христианского поклонения. Он продолжил путь на юг. В монастыре Конка он встретил золотую девочку. Эта относительно небольшая статуя-реликварий святой Фиды сохранилась до наших дней, она по-прежнему находится в Конке, где часто выставляется рядом с главным алтарем монастырской церкви. Святая восседает на троне, ее взгляд безмятежен, а стан облегают золотые одежды, инкрустированные драгоценными камнями, сверкающими на солнце.

Сначала Бернар посмеялся над этим и сравнил статую с языческими идолами вроде золотого тельца из еврейской Библии. Но вскоре понял разницу между почитанием и поминовением. Из бесед с теми, кто на себе испытал чудеса святой, Бернар узнал, что мощи, останки девочки внутри, как бы соединяют небо и землю. Статуя была просто произведением искусства, которое напоминало о святой. Но в ней заключалось нечто большее. Ее красота действовала, по словам Бернара, как бледное отражение славы небес, позволяя людям здесь, на земле, сосредоточиться на своей молитве и, следовательно, получить доступ к божественной силе. Таким образом, статуя Фиды, как написал Бернар, была «более драгоценной», чем ковчег Завета для израильтян.

Бернар рассказывает о чудесах, таких как прозрение Герберта, чтобы поведать о силе святых, о важности монастырей и необходимости почитания тех и других. История, которую он рассказывает, встроена в историю библейскую, и главная задача ее — раскрыть «истину», а не «факт». «Книга чудес святой Фиды» — это попытка разобраться в мире, который, казалось, в момент кризиса утратил всякий смысл. Для Бернара это был мир, в котором владельцы замков временами казались могущественнее языческих богов и были столь же аморальными. Бороться с ними помогал Бог — через Своих святых.

История святой Фиды и ее последователей на самом деле рассказывает о возвышении новой аристократии, мелкой элиты, которая изменит структуру средневекового европейского общества. После того как королевства Каролингов раскололись и усилилось внешнее давление со стороны викингов, мадьяр и арабов, в выигрыше осталась аристократия. Успешно играя друг против друга, землевладельцы торговались и вели переговоры, добивались льгот и расширения своих привилегий. Королям и высшей знати требовались войска и для отражения внешних вторжений, и для подавления внутренних восстаний. В результате появился новый класс солдат — кастеляне, буквально «те, у кого есть крепость» (или «замок», castellum) на земле. Кастеляне — те самые плохие парни из текста Бернара Анжерского, такие как Гай.

У них не было монументальных каменных замков, которые мы обычно представляем себе, думая о Средневековье. Часто при словах «замок» или «рыцарь» воображение рисует величественные каменные сооружения и людей, закованных в доспехи с головы до ног. На самом деле эти новые аристократы возводили деревянные сооружения под названием мотт и бейли — здания на искусственном холме и вспомогательные сооружения в окружении деревянного частокола. Такие поселения не были роскошными, но обеспечивали некоторую защиту, позволяли совершать набеги на сельскую местность и укрывать кастелян в случае беды. Их было относительно дешево и просто строить. Крепости приносили доход, обычно от земледелия, которым занимались крестьяне или другие несвободные работники. Местные аристократы делили доходы так, чтобы правитель получал небольшие выплаты от многих замков, повторяя таким образом модель, созданную Карлом Великим столетия назад.

Такое сложное экономическое и политическое устройство вызывало постоянные конфликты. Для строительства укреплений не требовалось разрешение короля или высших сановников, оно велось по инициативе и на средства отдельного человека. В отсутствие королевской и герцогской власти такие крепости возникали во Франции практически повсеместно.

В «Книге чудес святой Фиды» мы видим намеки на разрушительные последствия этого. Конк окружали независимые кастеляне, иногда слабо связанные друг с другом или с более знатными дворянами, и каждого из них интересовало лишь расширение собственной власти. Например, Бернар рассказывает историю кастеляна по имени Райнон, который хотел напасть на одного из монахов Конка и забрать его лошадей. Райнона постигла печальная участь: его сбросила лошадь, когда он кинулся на монаха, и он сломал шею. Это можно было рассматривать как доказательство того, что святая может защитить свой народ. Святая Фида также защитила землю от дворянина Понса, который хотел присвоить себе часть территории, обещанной монастырю. В Понса ударила молния, и он скончался, когда замышлял новое зло. Такие примеры можно найти не только в «Книге чудес святой Фиды», но и в других европейских текстах той поры.

В хрониках и анналах этого периода слышны отголоски постоянных войн, набегов на церкви и всеобщего хаоса. Не было ни короля, ни императора, который сохранял бы мир. Началась дестабилизация, большие куски Западной Европы распались на мелкие сегменты, что было чревато постоянными раздорами. Никто ни перед кем не отвечал. Правосудие можно было вершить только острым мечом.

Но если присмотреться, авторы этой эпохи показывают, что агрессорам оказывалось сопротивление. На каждого Гая, Райнона и Понса находились кастеляны, которые помогали монастырям и церквям, и воинственные мелкие дворяне. Бернар рассказывает о монахе по имени Гимон, в прошлом кастеляне, который сохранил боевое снаряжение, даже поступив в монастырь Конка. Гимон бросился сражаться со своими земляками, когда те начали оспаривать права святой. Такое сочетание монашества и ратного искусства не было экзотикой в XI веке, хотя еще и не стало обычным явлением (пока).

Большинство воинов в раннесредневековых христианских повествованиях, оставив ратное дело, становились мирными людьми. Мы помним, как святой Гутлак из Кроуленда (в Британии) в конце VII века отказался от воинского пути, стал монахом, поскольку опасался, как совершенное им насилие повлияет на его бессмертную душу. Еще более известен святой Мартин Турский. Он служил образцом для многих поколений, а его могила стала чрезвычайно популярным местом паломничества. Мартин Турский, живший в IV веке, отказался от роли римского солдата и решил стать отшельником, сказав: «Я солдат Христа; мне не дозволено сражаться».

Но к первым десятилетиям X века ситуация начала меняться. Одо, настоятель монастыря Клюни в Бургундии, писал о местном дворянине из Орийака по имени Геральд. Этот аристократ прожил жизнь, достойную особой похвалы. Он защищал страждущих, сторонился греха, жил целомудренно и слушал монахов, священников и епископов. Но все же он повел свое войско в бой против тех, кто нарушил мир, хотя и сражался только плоской стороной меча и никогда не проливал крови. Однажды Геральд пришел к епископу и попросил разрешения уйти в монастырь. Епископ отклонил эту просьбу, но позволил Геральду тайно постричься в монахи. Считается, что после этого Геральд больше не прикасался к мечу.

Реакция епископа вполне укладывалась в русло христианской традиции, восходящей к нашему старому другу Августину Гиппонскому, жившему за несколько столетий до этих событий. Обращенный в христианство и ставший епископом в Северной Африке в конце IV века, Августин утверждал, что война может быть оправдана и приемлема для Бога, если она ведется в оборонительных целях и ради установления мира. Это была его теория «справедливой войны». Августин жил в то время, когда казалось, что мир находится под угрозой и границы того, что он считал цивилизованным миром, смыкаются. Но его идеи использовались и позднее.

Бургундский монах использовал этот подход по отношению к местному кастеляну. Сила Божья помогла Геральду выиграть все битвы, вынудив многих кастелянов сдаться. Все это, заключил Одо, говорило о святости Геральда и его близости к Богу. Когда Геральд умер, его объявили святым и поместили его мощи в золотую статую. Сто лет спустя Бернар Анжерский, направляясь в Конк, увидит статую Святого Геральда над алтарем в Орийаке.

Мы видим, как история Геральда иллюстрирует ожидания людей. Люди надеются на божественное присутствие, чтобы вернуть мир и порядок.

Может показаться, что житие святого Геральда или «Книга чудес святой Фиды» — это истории торжества добра. Однако на деле эти книги показывают неопределенность, в условиях которой жили авторы. Аристократы, особенно кастеляны, а также авторы-монахи, почти всегда связанные с дворянами, стали новым классом. Они использовали гиперлокализацию власти, возникшую в результате вторжений X века, чтобы найти себе место в новом мировом порядке. У них была общая культура и родословная, и эта родословная уходила корнями в эпоху Карла Великого. Даже сейчас, примерно в 1000 году, они помнили, что являются наследниками нового богоизбранного народа. Но при этом, кажется, осознавали глубину своего падения. Сами они не были королями или императорами. Если избранный народ начал терпеть неудачи после братоубийственной битвы при Фонтенуа, в которой франки сражались против франков, христиане против христиан, то разве кастеляны в новое время не делали то же самое? Не оказались ли они в ловушке греховного круговорота?

Простых ответов на эти вопросы не было, не было и бюрократической структуры, в рамках которой можно было бы действовать. Истории таких святых, как Мартин и Гутлак, подсказывали кастелянам, что они должны отказаться от привычной жизни. Геральд говорил, что оставаться в обществе — нормально, если отречься от насилия. Очевидно, что нужна была более тесная связь с Богом. Нужны были союзники не только для ведения войны за свою землю, но и для борьбы за свое спасение. Нужны были друзья, подобные Фиде, и связи с местами обитания святых — монастырями.

Иногда кастеляны использовали каролингские модели, жертвуя землю или деньги монастырям и защищая их в обмен на молитвы. Другие создавали собственные монастыри, подражая королевской власти в ее отсутствие. Порой они привлекали монахов из новых монастырей, чтобы реформировать существующие церкви и объединять разрозненные районы с помощью религиозных общин.

Путь к спасению лежал не только через монастыри, но и через их покровителей, святых. Святые, такие как Фида, в реальном мире присутствовали как физические объекты (мощи в реликвариях). Надпись над могилой Мартина в Туре гласила: «Здесь покоится Мартин… святой памяти, чья душа в руке Божьей; но он полностью здесь, присутствует и являет себя во всевозможных чудесах». Святой продолжал действовать на земле, он был каким-то образом привязан к месту своего последнего упокоения. Но эта «прописка» не была постоянной. Святой мог уйти и перестать помогать, если отношения испортились. Это наказание помогало вернуть подопечных на верный путь.

Один местный дворянин попросил Одо из Клюни, того самого, который писал о Геральде Орийакском, реформировать аббатство Флёри на Луаре, недалеко от Орлеана. По прибытии Одо обнаружил, что ворота заперты, а монахи Флёри бросают со стен камни. Их не слишком привлекала обещанная «реформа». Однако Одо упорствовал. Проведя три дня за стенами, он проснулся и обнаружил, что ворота открыты, а монахи ждут его, умоляя о прощении. Приятно озадаченный, Одо спросил, что случилось. Монахи рассказали ему, что в ту ночь одному из них явился их покровитель, святой Бенедикт. Он кричал на монаха, требуя впустить Одо и принять реформу и предупредил, что если это не будет сделано, то Бенедикт оставит Флёри и его монахов, отзовет свое покровительство. Монахи не хотели рисковать и открыли ворота.

Впрочем, понять, чего хотели святые (или Бог), не всегда было так легко. Нужно было правильно истолковать эти сообщения, и ошибки могли иметь смертельные последствия. Бог выказывал свое удовлетворение и недовольство через войну и мир, насилие и процветание. С этой целью — попытаться угадать, чего хочет Бог, — созывались советы церковников, на которых обсуждалось, как снова сделать мир единым. Благодаря таким собраниям и зародился феномен, ныне известный как «божий мир» (pax Dei). На таких собраниях религиозные лидеры обсуждали меры по поддержанию мира. Они делали это «под контролем» святых.

Одну из таких встреч описывает Бернар Анжерский: «Преподобнейший Арнальд, епископ Родезский, созвал синод… [и] на этот синод общины монахов и каноников доставили мощи святых в гробницах или золотых образах. Святых расположили рядами в шатрах и павильонах на лугу… Золотые величественные статуи святого Мариуса… и святого Амана… золотой реликварий святого Сатурнина и золотой образ святой Марии… золотая статуя святой Фиды особенно украшали это место». Именно здесь, под золотым сиянием осеннего солнца, среди золотой пшеницы и золотых реликвариев святых мучеников, епископы и монахи, крестьяне и дворяне, мужчины и женщины вместе пытались понять Божий замысел о мире.

Чаще всего результатом этих собраний были клятвы сохранять мир и обещания защищать нуждающихся. Нарушителям грозило отлучение от Церкви и вечное проклятие. Тем, кто воровал у церквей или священников, отбирал скот и урожай у бедных и у женщин, грозила вечная кара. Но давайте на мгновение задумаемся об этих преступлениях. Раньше такими делами занималось королевское правосудие. Но не теперь. Нужна была другая власть, способная заполнить пустоту. Церковные советы заменили короля. Они пытались восполнить недостаток мирской власти властью сверхъестественной — угрозой мести святых, таких как Фида. Люди верили в божественное вмешательство как в реальную силу. Это давало хоть какое-то утешение в мире, полном насилия. Люди искали лучший путь. Если в прошлом Бог, казалось, действовал заодно с королем или императором и через них, то теперь, в отсутствие правителей, Ему приходилось работать напрямую.

Иногда церковные советы брали дело в свои руки.

В XI веке недалеко от Буржа в Центральной Франции архиепископ города собрал армию. После совета местных епископов он решил призвать всех мужчин боеспособного возраста и объединить их, связанных клятвой, чтобы вести войну против любых миронарушителей. По сообщению хрониста Андре Флери, эта армия так напугала всех, у кого были недобрые намерения, что какое-то время в этой местности действительно сохранялся мир; один летописец той эпохи даже отмечал, что регион превратился в новый Израиль, любимый Богом. Но, увы, это начинание погубила корысть. Архиепископ повел свою миротворческую армию против невинных людей, стал убивать женщин и детей и в итоге потерпел поражение. Бог проявил Свой гнев. Во время следующего боя «с небес донесся звук [указывающий на то, что войскам епископа следует] отступить, поскольку Господь перестал быть их предводителем. Когда они не последовали этому совету, огромный светящийся шар упал посреди них. Как сказано: “Блесни молниею и рассей их; пусти стрелы Твои и расстрой их” (Псалом 143: 6)». Так и произошло. Погибло столько воинов архиепископа, что, говорят, тела их перекрыли реку Шер, словно мост, по которому могли ходить люди.

Все эти примеры, от чудесного прозрения Герберта до уничтожения архиепископского войска, свидетельствуют о том, что люди того времени были уверены: Бог все еще вмешивается в дела мира. Многих успокаивало то, что Бог не оставил Свой новый избранный народ, но, с другой стороны, это усиливало тревогу, напоминая франкам об их ответственности за развитие священной истории и о том, что они до сих пор с этой задачей не справлялись. Это особенно удручало при рассмотрении истории в широкой перспективе. В конце концов, священная история всегда стремилась к неизбежному: Откровению и Апокалипсису.

Современник архиепископа Буржского и рассказов Бернара о чудесах святой Фиды, монах Адемар Шабанский объяснил: когда наступит Апокалипсис, святые соберутся вместе, чтобы увидеть и судить души всех христиан. Страшный суд — сцена, которую в XII веке высекали в камне на западных фасадах соборов по всей Европе и поэтому знакомая каждому, кто проходил через церковные двери.

Наказание должно не сковывать, а мотивировать. Золото в Родезе и церковные советы можно трактовать еще и так: добрые христиане приходили к святым, чтобы попросить их о помощи перед Богом. Ослепительная красота реликвариев и образы ожидания Суда, высеченные в камне, лучше всего напоминали о том, что этот мир — лишь приближение к следующему. Ибо в Европе рубежа первого тысячелетия надежда на справедливость, надежда на мир здесь, на земле, не оправдывалась. Поэтому люди надеялись на Божью справедливость, которая ждет всех в конце времен. В течение следующего столетия эта тревога побудит мелких правителей со всей Европы к изменениям. Они будут пытаться восстановить свой статус нового избранного народа, попытаются вернуть Иерусалим.

Глава 9. Сокровища небесного Иерусалима

Когда в середине июля 1099 года европейцы ворвались в Иерусалим, поход, казалось, подошел к концу. После нескольких неудачных штурмов стен оборону города удалось прорвать, и франки хлынули внутрь, убивая всех на своем пути. Один из участников похода, священник по имени Раймунд Ажильский, несколько лет спустя написал хронику событий. В ней говорилось: в Храме Соломона убийства были настолько масштабными, что солдаты ехали по колено в крови, поднимавшейся до поводьев лошадей. В этом, как отмечал автор, заключалось Божье правосудие: святое место очищалось кровью богохульников. Язычество было повержено, а христианство возвеличено. Ведь, продолжает Раймунд, «этот день сотворил Господь — возрадуемся и возвеселимся в оный!» (Псалом 117: 24).

Средневековые традиции религиозного насилия, традиции священной войны, считаются одним из самых мрачных моментов темной эпохи, и мы не собираемся это отрицать. Слишком многие в современном мире пытаются оправдать военные кампании конца XI века и 1099 года, называя их «защитной реакцией» на исламские завоевания в христианском Средиземноморье. Такой взгляд отражает современную ментальность, принятие гипотезы экзистенциального «столкновения цивилизаций», которая стоит на службе современной политики. Но нам нужно взглянуть на практику христианской священной войны глазами жителя средневековой Европы. Только так можно понять истинную суть этих конфликтов. Войны, подобные этой, вовсе не были «вечными» или «неизбежными», несмотря на то что средневековые люди пытались встроить свое эфемерное настоящее в некую космическую хронологию.

Вне всякого сомнения, в 1099 году в Иерусалиме произошла резня. Все источники сходятся в том, что были убиты тысячи людей. Вернемся к свидетельству Раймунда: кровь, доходившая до поводьев лошадей. Реки крови, достигающие несколько футов в глубину? Ученые часто трактуют это как гиперболу — автору просто хотелось подчеркнуть, что убитых было очень много. Скорее всего, так и есть. Но эта конкретная деталь раскрывает нечто большее: она отсылает нас к Библии, формулировки почти дословно взяты из книги Откровения. В главе 14 рассказывается о спасении праведников и о том, как остальным было дано последнее предупреждение отречься от зла. Перед теми, кто отказался от зла, предстал вышедший из Храма ангел с серпом, который обрезал виноград на земле и бросал его в давильню гнева Божия. Реки крови потекли из этой давильни, доходя до поводьев лошадей (Откровение 14:15–20). Раймунд описывал момент, когда казалось, что встретились небо и земля, и священная история стала видимой для наблюдателей. В таком прочтении становится понятно, почему далее Раймунд приводит один из Псалмов (о «дне, который сотворил Господь»): чтобы продемонстрировать, что он понимает волю Божью. Бог действовал в мире, когда в Иерусалиме армия франков-христиан убивала «неверующих». Это был пример долгожданного апокалипсиса, продолжение священной истории, разыгранной новым избранным народом.

Мы склонны думать, что «апокалипсис» означает «конец», но лучше трактовать его как «трансформацию». Греческий термин ἀποκάλυψις («апокалипсис»), перешедший в другие языки, означает «открывать» или «делать видимым». То, что когда-то было скрыто, теперь можно увидеть, и это меняет мир. В Откровении, например, мир неоднократно преображается на глазах Иоанна, по мере того как Бог открывает окончательную истину священной истории. Истина существовала всегда, но сейчас Иоанн узрел ее. Это парадокс апокалипсиса, вещей скрытых и вещей видимых, парадокс страха и ожидания, оцепенения перед лицом грядущих перемен и активной деятельности, цель которой — приблизить эти перемены.

Мы уже сталкивались с подобным в предыдущих главах, посвященных византийскому и латинскому христианскому миру. Античные и средневековые христианские писатели пытались определить свое место на шкале священной истории — где-то между Сотворением мира и Страшным судом. Но они никогда не приходили к единому мнению о своем месте на этой шкале. Однако они были согласны друг с другом в том, что конец света будет освещать сияние драгоценных камней.

В 21-й главе Откровения, в самом конце книги, описывается преображенный мир. Прежние небо и земля исчезли, и на смену им пришли новое небо и новая земля, связанные новым Иерусалимом. Город этот спускается с небес, украшенный сверкающими драгоценными камнями. Это город со стенами из чистого золота, яркими, как прозрачное стекло, и воротами, которые никогда не будут закрыты. Город не нуждается ни в солнце, ни в луне — его сияние порождает собственный свет. Но чтобы добраться до света, нужно прежде пройти сквозь тьму. Новый Иерусалим появится только после последней вселенской войны между добром и злом, после эпидемий, гонений, смерти, разрушения. Новый Иерусалим, преображение мира, возмездие праведников станут наградой для избранных, тех, кто встал на сторону Бога, святых и ангелов и выступил против козней дьявола. И эта битва разыграется на земле, там, куда спустится Небесный Иерусалим. Ключевой идеей было уподобить существующий земной мир миру будущему, приблизить назначенный срок апокалипсиса.

Франки XI века пытались рассматривать свои действия в более широком контексте, пытаясь сблизить эти миры. Европейские христиане на протяжении XI века, казалось, думали, что понимают, как движется священная история, понимают, как Бог действует через святых. Эти люди жили на поле битвы между добром и злом, между избранным Богом народом и теми, кто заставил их страдать, между «воинами Христовыми» (milites Christi) и «врагами Христа» (inimici Christi). Идея вселенской войны была не нова, но в это особое время она действительно вдохновляла христиан.

Концепция священной войны существовала с глубокой древности, с самых ранних веков христианства. Есть явные свидетельства того, что первые последователи Иисуса служили в римской армии. Более того, в IV веке нашей эры римский государственный аппарат довольно легко слился с Церковью. Видимо, бога, под покровительством которого шли в бой римские легионы, оказалось довольно легко заменить новым божеством. Это не было предопределено. Многие ранние последователи Иисуса неоднозначно и даже откровенно враждебно относились к идее убийства одних людей другими. Но римляне и израильтяне принадлежали к одному и тому же средиземноморскому миру, к культуре, в которой официально санкционированное насилие было просто частью жизни — способом осуществления политической власти, способом управления определенными слоями общества. Армия давала возможность обогащения и социального прогресса и для низших, и для высших классов.

Влияние Августина Иппонийского на развитие интеллектуальной культуры средневековой Европы трудно переоценить. Его идеи «справедливой войны», того, что война допустима, если ведется с целью обороны и установления мира, к XI веку стали каноническими во всем латинском христианстве. Августин, конечно, жил в совсем другие времена, он мечтал о том, чтобы Рим вернул свою власть и принес мир всему Средиземноморью. Истинный мир мог существовать только на Небесах, но христианские правители несли ответственность за то, чтобы остановить «варваров» у ворот.

Эту идею разделяли европейские христианские короли и императоры вплоть до IX века включительно. Могущество старого Рима перешло к их наследникам — франкам, что стало особенно очевидно после коронации Карла Великого в 800 году. Затем, в X и XI веках, короли, казалось, лишились идеологии и могущества. Но разве все это не было предсказано заранее?

Сочетание идеи римско-христианского могущества с тоской по эпохе политической стабильности и уверенности в своей «богоизбранности» — вот каким был главный мотив для тех, кто прошел более двух тысяч миль до Иерусалима, чтобы сразиться с его населением. С народом, о котором крестоносцы раньше вообще вряд ли что-то знали и слышали. Многие описания Первого крестового похода сосредоточены на одном исключительном моменте — выступлении Урбана перед советом воинов и церковников на поле под Клермоном в ноябре 1095 года. И тому есть веские причины. В этом моменте есть драматическая наглядность, о нем рассказывают несколько свидетелей.

Это история о громогласной проповеди папы римского, встретившей шумное одобрение масс. Присутствовавшие срывали с себя одежду и тут же нашивали на нее кресты, поклявшись идти маршем на Иерусалим. Далее все развивалось еще драматичнее: собирались огромные армии — из Рейнской области, с территорий нынешней Северной Франции, из Аквитании и Южной Италии. Медленно, независимо друг от друга они двигались на Восток. По пути они убивали и насильно обращали в христианство евреев и грабили поселения, иногда вступали в стычки со своими собратьями — византийскими христианами. Перед монументальными стенами Константинополя, которые на тот момент стояли уже более шести веков, армии начали сходиться вместе. Затем следует еще более невероятное развитие событий — современники получают еще больше доказательств божественной природы этого похода. По пути из Турции армия крестоносцев берет армянский город Эдессу, затем останавливается у массивных стен Антиохии, но в 1098 году один из христианских предводителей подкупает стражника, и осаждающие врываются внутрь, вынуждая защитников отступить в цитадель. Время было выбрано идеально: всего через несколько дней сюда прибыла большая исламская армия из Мосула.

Голодные, отчаявшиеся христиане выступили против исламского лидера Кербоги. Каким-то чудом удалось победить, затем крестоносцы начали последнее наступление на юг, на Иерусалим. Осада города длилась около месяца. Годом ранее его стены разрушило войско Фатимидов, отбивших город у сельджуков. 15 июля 1099 года к стене приставили несколько лестниц. Христиане укрепили свои позиции, вынудив защитников отступить. Ворота открылись. Крестоносцы хлынули внутрь. Храм был залит кровью, ликующие победители отслужили мессу в храме Гроба Господня — в святилище, предположительно построенном над могилой Иисуса. События похода современные историки не оспаривают, но его значение до сих пор остается предметом жарких, ожесточенных споров.

Нет смысла спорить, «что» и «когда» произошло при взятии Иерусалима в 1099 году, гораздо больше дискуссий вызывают вопросы «как» и «почему». Известные нам источники пытаются поместить эти события в историю, которая охватывает период от Сотворения мира до Апокалипсиса. Древние источники стремятся донести до нас скорее духовный (или аллегорический) смысл происходящего, чем просто описать события. Мы далеко отошли он «Анналов королевства франков». Мы, честно говоря, не знаем — и никогда не сможем узнать, — что было на уме у папы Урбана II, когда он выступал с трибуны в поле под Клермоном. И что именно он говорил тогда. Пять имеющихся у нас версий этого текста были записаны примерно через десять-пятнадцать лет после самой речи, уже после взятия Иерусалима. Все авторы описывали эти события, начиная с конца, видя чудо, сотворенное Богом. Чтобы описать его, все они нашли «подходящую» первопричину.

Летописцы, образованные церковники, осознавали, что для священной войны не было какой-то единственной причины. Кроме того, они отдавали себе отчет, что действуют в рамках особой интеллектуальной традиции, берущей начало в Аахене, где жили их славные предки, и в более древних временах, в Константинополе и Риме. Поэтому летописцы должны были превратить врагов в агрессоров, показать, что был некий прецедент для мести за обиды, и позаботиться о том, чтобы грядущая битва была вписана в общую канву священной истории. Вот почему летописцы сообщали, что Иерусалим и весь христианский мир находятся под непосредственной угрозой, вспоминали прошлые победы франков, цитировали Библию и утверждали, что действия христиан во время похода были исполнением пророчеств. Авторы не описывали то, что видели сами или знали со слов других, скорее они создавали интеллектуальную структуру, чтобы оправдать произошедшее и объяснить современникам, как все произошло. Все авторы-современники были едины в том, что враги захватили христианскую землю. Эти враги совершали зверства, убивали женщин и детей и оскверняли церкви, говорится в хрониках.

Византийская империя была раздроблена и находилась на грани краха. Но великие предки, такие как Карл Великий, побеждали врагов Христа, внемля призывам страждущих. По утверждению некоторых авторов, сам Карл Великий совершил путешествие в Иерусалим (на самом деле этого не было). Обращаясь к своей аудитории, летописцы говорили: помните, кем вы были раньше, какой грех привел к падению вашего народа и что нужно, чтобы вернуть Божью милость. «Пришло время отомстить за обиды», — заключали авторы. Действительно, этот момент упоминался в Священном Писании, в Ветхом и Новом Заветах. Священная история закольцована: франки XI века были новыми Маккавеями, новыми израильтянами, бежавшими из Египта, новыми воинами царей Давида и Соломона. Исайя, Даниил, Амос и другие пророки говорили об этом моменте. Один из летописцев, монах аббатства святого Ремигия в Реймсе, назвал описанные им события «величайшим чудом со времен воскресения Иисуса».

Вселенская борьба между добром и злом переместилась на землю, и Бог использует Своих посредников в противостоянии слугам дьявола. Час настал — вот таким было главное обоснование для религиозной войны. Этот аргумент, увы, повторяется и в наши дни. Его повторяют политические эксперты, поддерживающие войну на Ближнем Востоке, джихадисты, призывающие к ответному кровопролитию, а также правые националисты и сторонники превосходства белых в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния. Это же высказывание нацарапано на оружии убийцы в Крайстчерче[4].

Но, раскрывая исторические причины, по которым произошел тот или иной конфликт, мы видим, что мирное сосуществование было возможным. Мы знаем, что до XI века поддерживались нормальные дипломатические отношения между византийскими императорами, предводителями викингов и халифами Аббасидов. Подтверждением этому служит слон, доставленный из Багдада в Аахен в качестве подарка. И даже после резни, произошедшей в Иерусалиме, мир вскоре снова станет возможным.

В начале 1180-х годов один знатный сириец написал книгу. «Книга назиданий» Усамы ибн Мункыза представляет собой скорее сборник анекдотов, чем последовательное повествование. Она изображает мир, который ограничивается христианским Иерусалимом (город был взят, когда Усаме было четыре года). В этом мире он сражается против одних франков и дружит с другими. Он рассказывает, как однажды во время посещения Иерусалима молился в небольшой мечети, примыкающей к Аль-Аксе на Храмовой горе. Усама повернулся лицом к югу, в сторону Мекки, и тогда к нему обратился франк, только что прибывший в Иерусалим. Он не возражал против мусульманской молитвы, но попытался указать сирийцу, что тот выбрал неверное направление, не туда повернулся лицом — ведь христианские церкви ориентированы с востока на запад, алтарь — на восток. Усама был ошеломлен и озадачен. Но ему на помощь быстро пришли друзья: они вывели франка, извинились за его поведение и встали на страже, чтобы Усама ибн Мункыз cмог завершить свои молитвы.

Конечно, повезло, что друзья Усамы оказались поблизости, впрочем, это неудивительно. Мечеть Аль-Аксу, известную христианам как Храм Соломона, рыцари Храма — тамплиеры — называли своим домом. Знатный сириец-мусульманин, который всю жизнь сражался против франков и убивал их, молился в мечети в христианском Иерусалиме, под защитой христианского военно-церковного ордена — собрания рыцарей, поклявшихся вести священную войну против врагов Христа.

Какие выводы мы можем сделать из этой истории? Коротко говоря, священная война никогда не была перманентным состоянием. Христиане и мусульмане в XI и XII веках иногда были врагами, иногда друзьями, но в любом случае жили в тесном соседстве. История войн и мирных времен на побережье восточного Средиземноморья была запутанной, сложной. И как бы историки ни старались, изобразить ее как противостояние добра и зла, Востока и Запада, христианства и ислама не получится.

Глава 10. Башни в городе трех религий

В 1140-х годах один путешественник по имени Петр отправился на юг. Это был Петр Достопочтенный, настоятель могущественного аббатства Клюни в Бургундии, глава (по крайней мере, неофициальный) сети из более чем тысячи монастырей, разбросанных по всему континенту. Он отважился пересечь Пиренеи — перед ним стояла важная задача. Аббатству Клюни принадлежала одна из крупнейших библиотек в Европе — в дошедшем до нас каталоге перечислено около шестисот различных рукописей. Но настоятелю нужна была другая, новая книга, которая содержала ответ на его вопросы. Ни у кого во Франции, Италии или Германии этой книги не было — она никогда не переводилась на латынь. Это был Коран.

История этого путешествия, как и многие другие истории Светлых веков, не просто повествует об интеллектуальном поиске. Здесь мы наблюдаем все то же сложное взаимодействие культур, где есть место и сотрудничеству, и агрессии.

Предшественник Петра на посту настоятеля Клюни наладил отношения между своим монастырем и королевством Леона и Кастилии с центром в Толедо. Один из бывших монахов монастыря даже фактически занимал должность архиепископа Толедо. Новый городской кафедральный собор, прежде служивший центральной мечетью, архиепископ превратил в культурный центр, привлекавший группы переводчиков под руководством мосарабских (иберийских) христиан, которые говорили по-арабски, но выучили латынь, а также северян, знающих латынь, но приехавших на юг, чтобы изучать арабский. Роберт из Кеттона был представителем последних. Выходец из Англии, он приехал сюда, чтобы ознакомиться с арабскими трактатами по алгебре аль-Хорезми, а также с арабскими переводами работ Аристотеля. И он помог Петру Достопочтенному заполучить Коран.

Возвращаясь домой, Петр вновь пересек Пиренеи, на этот раз с первым латинским переводом Корана в руках. Это был не буквальный перевод — скорее вольное изложение, передающее основной смысл. Безусловно, все переводы являются интерпретациями, но этот текст XII века, в отличие от прочих, создавался не единолично Робертом, а в команде, которая почти наверняка состояла из мосарабских христиан, мусульман и иудеев. Роберт, латинский христианин, был иммигрантом. Другие участники команды, представители трех религий, на протяжении нескольких столетий называли этот регион и город своим домом. Светлые века состоят из огромного числа переплетающихся человеческих контактов, которые создают бесконечные возможности для взаимовлияния разных культур. Важнейшие центры находятся в таких городах, как Толедо.

Мотивы Петра достойны внимания. Не так давно был завоеван Иерусалим, прошло чуть более десяти лет после Церковного собора в Труа, на котором тамплиеров официально признали сословием воинов-монахов. Монахи Клюни в целом и Петр в частности были ярыми сторонниками христианской священной войны — как в Иберии, так и на Востоке. С помощью Корана Петр хотел лучше разобраться в «ошибках» ислама, чтобы вдохновить христиан на борьбу с ним. Перевод, который выполнили совместно мусульмане, христиане и иудеи, был задуман как оружие в священной войне. Мы снова видим одновременную вражду и сотрудничество. Мы уже видели это на примере парадоксальной дружбы Усамы ибн Мункыза и христианских воинов, которые его защищали, пока он молился в мечети в Иерусалиме. Аналогичная напряженность наблюдалась и здесь, за морем, в 2200 милях к западу, при совершенно других обстоятельствах.

Иберия всегда занимала особое место в европейском воображении. Она находится внутри и снаружи, о ней часто пишут и как о части Европы, и как о чем-то отдельном. Это относится и к исследователям европейского Средневековья. Для понимания исторически сложившихся отношений между средневековыми мусульманами, христианами и иудеями в Иберии нужно прояснить отношения этого региона со Средиземноморьем.

Пиренейский полуостров был поглощен Римом в конце III века до нашей эры и по-настоящему латинизирован только два века спустя, около 19 года до н. э. После этого регион стал известен как провинция Испания, в которой выросли новые города, а население интегрировалось в империю. Кстати, императоры Траян (98–117), Адриан (117–138), Феодосий I Великий (379–395) и, конечно же, императрица Галла Плацидия (ум. 450) были родом из Испании.

Иберию постигла та же участь, что и другие римские провинции в IV и V веках. Централизованная власть постепенно ослабла, легионы покинули полуостров, и латинизированным местным жителям пришлось самим заботиться о себе, порой заключая непростые союзы и соглашения. В Иберии это в конечном счете привело к созданию объединенного Вестготского (то есть «Западно-готского») королевства в конце V и в VI веках. Вестготы, оттесненные на юг от Аквитании, основали королевство, которое к началу VII века охватывало большую часть Пиренейского полуострова со столицей в Толедо. В период раннего Средневековья вестготская Иберия оставалась частью средиземноморского мира. Здесь продолжались конфликты с басками и франками на севере и византийцами на юге. Вестготы правили Иберией почти два столетия, до тех пор пока в 711 году на эту территорию не прибыли арабы и другие народы Северной Африки. Североафриканцы и их союзники волной хлынули на север полуострова и через Пиренеи, и только двадцать лет спустя эта волна иссякла недалеко от Тура (на территории нынешней Франции).

В учебниках битва при Туре 732 года (иногда называемая битвой при Пуатье) описывается как одно из величайших сражений в истории. Ее описывают как битву, которая «спасла Европу / христианский мир», но к реальности это имеет мало отношения. Франки разгромили группу захватчиков, не более того; ставкой в этой битве был контроль над Аквитанией. Такова реальность прошлого. Но история этой битвы стала чем-то большим в руках исламофобских и националистических европейских историков XVIII и XIX веков. Собственно, поэтому мы о ней и знаем. Историки использовали ее, чтобы создать более масштабное повествование о формировании национального государства, а позже — о мифическом «столкновении цивилизаций». Из политических соображений они хотели придать этому событию больший масштаб. Задачей было представить исламский мир как особый, неевропейский, мусульман — как очередных «варваров» у ворот, нападение которых должны отразить доблестные белые европейские державы.

Cредневековые источники ничего подобного не утверждали. Напротив, они давали основание предположить, что в решающей битве при Гуадалете, в которой арабская армия сражалась против вестготского короля в 711 году, союзниками арабов были христиане-вестготы — сторонники другого претендента на корону. Один из самых полезных источников, рассказывающих о событиях начала VIII века, — это Хроника 754 года. Битва описывается как своего рода наказание вестготского узурпатора, а североафриканская армия выступает заодно с другим претендентом на вестготскую корону — то есть в некотором роде помогает завершить гражданскую войну. Этот текст был написан на латыни, вероятнее всего, чиновником-христианином, который работал на новых исламских правителей Кордовы. Но источники на арабском языке, такие как рассказ Ибн Абдуль Хакама (который считается гораздо более поздним), приводят очень похожую историю.

Отношения мусульман и христиан на полуострове всегда были напряженными, сложными и запутанными. Говоря об этой территории, мы к тому же должны помнить, что речь вообще-то не только о христианах и мусульманах. В Иберии со времен Рима (а возможно, и раньше) также жило большое количество евреев, которые время от времени подвергались жестоким гонениям со стороны вестготов. Позже здешним евреям пришлось жить и при исламском правлении.

Отношения между этими народами, живущими бок о бок на Пиренейском полуострове на протяжении всех Средних веков, исследователи именуют испанским термином convivencia (буквально «сосуществование»). История конвивенции, однако, тесно переплетена с реконкистой («отвоеванием»). Средневековая Иберия для нас, можно сказать, — это сразу два воображаемых мира. В одном из них народы мирно сосуществовали, пока не началась религиозная война, а во втором — долгое время были религиозные конфликты, которые прекратились, только когда христиане вернули себе земли, принадлежавшие им «по праву». Такие представления еще больше упростились из-за довольно наивного толкования событий, предложенного средневековыми источниками. Эти идеи распространились в эпоху испанского национализма XIX и XX веков и современного римско-католического реакционизма, а затем были подхвачены фашистами Франко незадолго до Второй мировой войны.

Граница между конвивенцией и реконкистой стала более четкой и заметной из-за конфликтов XX столетия. Конвивенция стала трактоваться как символ средневековой слабости, когда христиане «были вынуждены» проявлять терпимость, поскольку не могли поступать иначе. Реконкиста для Франко была явлением более подлинным, аутентичным, ведь она позволяла установить связь между ним и прошлым. Он полагался на грубые категории, чтобы узаконить собственную власть, хотел вновь отвоевать страну — на этот раз у республиканцев, анархистов и коммунистов. Неудивительно, что такое понимание преобладает по сей день, а термин «реконкиста» все еще используется в положительном ключе представителями ультраправых по всему Западу. Также неудивительно, что конвивенцию левые в конце XX века превратили в либеральную ценность. Мультикультурализм, мирное сосуществование христиан, иудеев и мусульман, рассматривается как исторический прецедент, свидетельствующий в поддержку уникальности и силы современной республиканской Испании.

Проблема в том, что эти категории чаще всего подчинены современной повестке дня, которая мало заботится о реальном прошлом. Политика и религия рассматриваются как отдельные, самостоятельные явления. Религия воспринимается как нечто внутреннее; а все остальное, любые действия, считаются политикой. Такое понимание имело смысл для белых европейцев, которые жили после религиозных изменений XIX века. Их взгляд на религию был спроецирован вовне, сначала географически — на колонии, а затем хронологически — в прошлое. Они искали то, что казалось знакомым — все, что выглядело как «вера», имело большее значение для классификации, чем «практика». Религия изображалась как нечто внутреннее и «вневременное», не зависящее от внешних исторических изменений.

Но в средневековом мире эти категории работали по-другому. Совсем иначе обстояли дела в Испании, в Аль-Андалусе, в королевствах Наварра, Леон, Кастилия, Арагон, а затем и в Португалии на протяжении почти целого тысячелетия. Вестготские воины помогли североафриканской армии победить короля Родриго в 711 году, а Эль Сид в XI и XII веках сражался то за христиан и мусульман, то против них; мусульманские ополченцы (jenets) из Гранады в XIII и XIV веках присоединились к королям Арагона в Реконкисте, а каталонские христианские наемники служили в Северной Африке телохранителями хафсидских султанов. Все это существенно усложняет наши современные категории религии, политики и культуры. Тут нет признаков постоянного дружеского соседства между народами, но нет и признаков бесконечной вражды.

Чтобы разобраться, как все было, давайте вернемся в Толедо, куда около 1140 года прибыл Петр Достопочтенный. Город, который когда-то служил столицей объединенного вестготского королевства, в 711 году перешел к североафриканцам, а позже, в 1085 году, — к королю Леона и Кастилии Альфонсо VI. После падения вестготской королевской династии Толедо входил в состав обширного халифата Омейядов. Но после убийства и свержения Омейядов Аббасидами и перенесения столицы халифата из Дамаска в Багдад в середине VIII века, Аль-Андалус восстал и отделился. Когда в XI веке централизованная власть в Аль-Андалусе начала разрушаться, Толедо стал полностью независимой тайфой (в переводе с арабского «секта» или «банда», но по сути — «королевство»).

На протяжении этих трех столетий, в разгар внутриполитической борьбы в Аль-Андалусе, Толедо начал разворачиваться на север. Ко времени его завоевания Альфонсо VI в 1085 году и прибытия Петра Достопочтенного в следующем столетии это была уже давняя тенденция. Несмотря на преследования со стороны христианских вестготов, еврейская община Толедо к X веку насчитывала несколько тысяч человек. Рост еврейских общин шел по всему Аль-Андалусу, хотя в Толедо они не достигли такого положения, какое имели бы в Кордове или Гранаде в X и XI веках. В Кордове процветали поэты и художники. Евреи становились видными политиками — вспомним, например, как Хасдай ибн Шапрут в начале X века был советником халифа. В Гранаде Шмуэль ибн Нагрела (начало XI века) и его сын Иосиф служили визирями правителя. Они не только выступали в качестве советников, но и командовали гранадскими армиями на поле боя. В XI веке при правлении аль-Мамума Толедо в силу своего срединного положения стал убежищем для многих культурных и политических изгнанников.

Впрочем, так было почти всегда. Многие христиане оставались в Толедо со времен его завоевания в VIII веке. Они сохраняли связи с интеллектуальным миром к северу от Пиренеев, а в центре серьезного внимания оказались в эпоху правления Карла Великого, когда архиепископ города Элипанд поддержал теорию о том, что Иисус был усыновленным ребенком Бога. Эта теория вызвала жаркие споры на каролингских церковных советах около 800 года. Действительно, Толедо в тот период продолжал смотреть на север, и правители города поддерживали (иногда непростые) отношения с христианскими правителями Леона, Кастилии и Наварры. Даже несколько раз обращаясь к ним за военной помощью против других тайф.

Именно таким Толедо достался Альфонсу VI в 1085 году. После смерти отца в 1065 году Альфонсо унаследовал королевство Леон, а его братьям достались отдельные королевства Галисия и Кастилия. Вскоре разразилась гражданская война. Альфонсо помог своему брату Санчо II Кастильскому отбить Галисию у их младшего брата, но вскоре двое старших сами погрязли в разногласиях. В конце концов Альфонсо в этом противостоянии проиграл и в начале 1072 года бежал в безопасный мусульманский Толедо. Там он провел несколько месяцев и вернулся в Леон только после смерти Санчо. Позже он снова объединил все три королевства.

Из конъюнктурных соображений Альфонсо нанес удар по соседнему христианскому королевству Наварра, но основное внимание сосредоточил на юге. В 1074 году в Толедо умер аль-Мамум, который защищал Альфонсо, пока тот был в изгнании, после чего началась борьба за город. Альфонсо воспользовался ситуацией: захватил границы в разгар беспорядков, поддержал внука аль-Мамуна по имени аль-Кадир и добился существенных уступок в обмен на эту поддержку. К 1085 году аль-Кадир выдохся: он был не в силах усмирить местную элиту и к тому же постоянно сталкивался с внешним давлением. Аль-Кадир хотел уйти и передал Толедо и прилегающие к нему территории Альфонсо в обмен на поддержку на юго-востоке, в Валенсии. Исламская элита, которая контролировала город, открыла ворота и приветствовала Альфонсо.

Сразу после прихода христиан мало что изменилось. Альфонсо пообещал, что не станет превращать синагоги и мечети в церкви, и предоставил каждой общине — мусульманам, иудеям и христианам латинского обряда — право руководствоваться собственными юридическими кодексами. Но это продолжалось недолго. Еврейская община какое-то время оставалась достаточно устойчивой, а вот коренные мосарабские христиане — арабизированные горожане, которые все еще совершали ритуалы, унаследованные от вестготов в начале VIII века, — оказались за рамками этого соглашения. Некоторые остались при своем, а некоторые обратились в христианство. Большинство богатых мусульман бежало из города на юг, и к 1087 году городская мечеть была захвачена и стала новым собором.

Этот период продолжительностью всего в несколько лет показывает, как современные категории, такие как сonvivencia, проецируются на средневековое прошлое. Христианский правитель завоевывает город, но на самом деле этот город отдают ему мусульманские жители. Город трех религий продолжает жить, но затем возникает напряжение, когда правитель превращает мечеть в собор, и все три религиозные общины теряют обещанную им защиту.

В ужесточении позиции по отношению к нехристианам в Толедо после 1085 года ученые часто обвиняют королеву Констанцию, жену Альфонсо VI, и ее духовника Бернара. Бернар был настоятелем монастыря Саагун в Леоне, где Альфонсо жил некоторое время в период своего изгнания и где в конечном счете был похоронен. Но еще важнее были другие связи. Сначала Бернар был монахом аббатства Клюни; около 1080 года он, вероятно, пересек Пиренеи вместе с Констанцией, тогда еще предполагаемой невестой Альфонсо. Она была дочерью герцога Бургундского, племянницей аббата Клюни и прямым потомком французских королей Капетингов. Если учесть все эти связи, нас не должно удивлять, что Бернар был назначен епископом Толедским сразу после того, как Альфонсо взял власть в свои руки в 1085 году. Должность епископа тогда была не только духовной, но и политической.

Деятельность этих двоих ведет к тому, что «конвивенсия» и «реконкиста» превращаются во взаимоисключающие понятия, а ответственными за разжигание межрелигиозного конфликта становятся посторонние. Возможно, это в какой-то степени справедливо, но предположения о том, что «сторонние агитаторы» виноваты в социальных взрывах, почти всегда имеют политическую подоплеку. И Констанция, и Бернар на протяжении нескольких лет были глубоко привязаны к Леону. Важно и другое, о чем часто забывают при обсуждении этих событий: когда Бернар был назначен епископом в 1085 году, ему пришлось сместить того, кто уже занимал это место!

Толедо не прекращал поддерживать значительное христианское население на протяжении периодов халифата и тайфы. Христиане сохраняли свою церковную иерархию и проводили литургию в том же соборе, что и при правителях-вестготах. Коренные мосарабские христиане не особенно приветствовали пришествие Альфонсо. Для них леонцы, прибывшие в город в 1085 году, были чужаками, которые принесли с собой другие культурные обычаи, другой язык (латынь) и новую практику богослужения (римскую литургию). Таким образом, назначение Бернара епископом в 1085 году следует рассматривать в одном ряду с преобразованием мечети в собор в 1087-м: оба эти акта затрагивали не только мусульман города, но и коренных христиан (возможно, даже в большей степени). Эти шаги, вместе взятые, укрепили позиции Альфонсо в новой столице: они позволили королю поставить своих людей на важнейшие должности — он заместил власть. Возникла цепочка связей, интеллектуально и материально объединяющих Толедо с севером: через Бернара и новый собор, через Пиренеи с Клюни и далее на юг, через Альпы — с Римом и папским престолом. Таким образом, отношения разных сообществ в Толедо были запутанными, но они находились в рамках четкой иерархии.

Толедо, по крайней мере на следующее столетие, стал местом сосуществования языков, религий, народов — но при этом всегда было предельно ясно, откуда исходит власть и откуда она не будет исходить никогда.

Конвивенция, как во многом и сама идея Светлых веков, — понятие сложное. Оба этих понятия предполагают, что у людей есть выбор: понимать друг друга и сотрудничать или ненавидеть и причинять друг другу вред. Там, где мы видим расцвет сотрудничества, мы также обнаруживаем и корни идеологической вражды — то и другое важно. К концу XII века в новом соборе Толедо и вокруг него возникли официальные переводческие мастерские. Там действовало партнерство представителей разных народов с четко выстроенной иерархией. Майкл Скотт, один из самых известных переводчиков 1220-х, сотрудничал с еврейским ученым по имени Абут Левит и, вероятно, также нанимал мосарабов, мусульман и евреев. Навыки переводчиков пользовались таким спросом, что Майкла отправили в Палермо и ко двору императора Фридриха II. Его считали колдуном и астрологом, который переключается между языками с помощью черной магии. Майкл Скотт известен, в частности, тем, что перевел на латынь труды Ибн Рушда (Аверроэса).

Ибн Рушд, родившийся в Кордове в 1126 году, был выдающимся мыслителем. Его главная работа была ответом на труд начала XII века аль-Газали (лат. Альгазель), который, в свою очередь, откликался на трактат начала XI века авторства Ибн Сины (лат. Авиценна). Ибн Рушд стремился примирить исламского бога с богом греческой философии, отстаивая и расширяя идеи Ибн Сины. В рамках этого проекта Ибн Рушд написал комментарии к трудам Аристотеля.

Это имело огромное значение в следующем столетии. Даже через поколение после смерти Ибн Рушда его работы настолько увлекали студентов Парижского университета, что в начале XIII века церковная администрация обеспокоилась тем, что школу захватили «аверроисты». Действительно, Фома Аквинский не смог бы завершить свою «Сумму теологии» в конце XIII века без «нового» Аристотеля, без Ибн Рушда и его современника, иудейско-исламского мыслителя Маймонида. Эти ученые были частью большого кросскультурного, многоязычного, многоконфессионального сообщества интеллектуалов.

Папа и епископ Парижа были недовольны всеми этими Аристотелями и Аверроэсами. Они опасались проникновения языческих знаний в христианский дискурс. Безусловно, им не нравилось то, что университет заявляет о своей независимости и устанавливает собственную учебную программу. Решение нашлось, оно было таким.

Епископ Парижа Стефан Темпье со своей кафедры («сиденья» епископа) выполнил требования папы и провел расследование, изучил, чем занимались в университете в 1277 году. Он обнаружил 219 неортодоксальных доктрин, которые не следовало обсуждать в университетских стенах. В итоге труды Аристотеля, Ибн Рушда и даже некоторые работы самого Фомы Аквинского были запрещены. Запрет на творчество Фомы Аквинского был снят лишь частично — примерно полвека спустя, после канонизации святого в 1323 году. Некоторых пугало интеллектуальное «сосуществование» разных религиозных воззрений, предполагаемое смягчение границ между традициями. Власти стремились вернуть эти границы и таким образом разрушали любое сотрудничество. Часто средневековые люди узнавали о каких-то альтернативных общепринятой концепциях, только чтобы их отвергнуть. И все же перемещение идей и народов не останавливалось.

Глава 11. Божественный свет, отражающийся от Нила

Примерно в 1170 году еврейский торговец ювелирными изделиями по имени Давид выехал из Египта в Судан. Путешествие было долгим и трудным: сначала на юг вверх по Нилу, а затем караваном через пустыню. Но оно того стоило: прибыль от товаров из порта Айдхаб на Красном море ожидалась большой. Старший брат Давида Моисей по возвращении в Каир строго-настрого запретил младшему ехать дальше, но, добравшись до порта, Давид обнаружил, что новые грузы из Индии в последнее время не поступали. Давид написал брату письмо, объяснил ситуацию и сообщил, что отправляется на корабле в Индию. Он попросил Моисея успокоить его жену и сестру, заверить их, что в сравнении с полным опасностей путешествием по пустыне морское путешествие точно пройдет спокойнее.

Давид и его семья были родом из Кордовы, какое-то время жили в Фесе, в Марокко и относительно недавно обосновались в Египте. После переезда этой семьи иберийских евреев в южную Азию Давид имел основания считать предстоящее путешествие хорошей идеей. Незадолго до путешествия Давида другой еврейский купец по имени Вениамин покинул управляемый христианами иберийский город Тудела и отправился в путешествие по всему Средиземноморью, которое затем описал. Сначала он прибыл к побережью в Барселоне, затем проехал через южную Францию и всю Италию, посетил Константинополь, Иерусалим, Дамаск и Багдад, после обогнул Аравийский полуостров, прибыл в Александрию и Каир, а затем совершил обратное путешествие в Иберию через Сицилию. Повсюду, где бы он ни оказался, ему встречались иудеи, готовые помочь, иудеи, живущие бок о бок с христианами и мусульманами. Люди в те времена подолгу путешествовали и часто благополучно возвращались домой, чтобы поведать свою историю.

Но везло все-таки не всем. Давид, о котором шла речь выше, утонул по пути в Индию, так и не добравшись до места назначения. Позже Моисей назовет это величайшим из постигших его несчастий: после смерти Давида он целый год был прикован к постели. Моисей пострадал финансово, и ему пришлось целиком посвятить себя медицинской практике. Он был хорошим специалистом, и в конечном счете главный визирь пригласил его служить врачом при дворе исламского султана Египта Саладина.

Напряжение в многоконфессиональном мире не ограничивалось Иберией, оно распространялось на берега, омываемые Аравийским и Средиземным морями, а также Индийским океаном. В Светлые века ценные предметы (вроде драгоценностей Давида) и идеи (философия Аристотеля и Ибн Сины) постоянно перемещались на восток и запад. Перс мог объяснять миру Аристотеля. Англичанин мог изучать математику в Иберии и помогать французскому монаху читать Коран. Еврей из Кордовы мог оказаться на службе у султана в Каире. А его сочинения и вовсе могли путешествовать по всему миру.

Мы видели, что такое взаимодействие отнюдь не всегда было мирным. Книги перса могли сжечь в Париже. Чтение Корана французским монахом заставляло религиозных фанатиков убивать людей во время крестовых походов. Мусульмане могли изгнать еврея из Кордовы, чтобы вернуться к «чистым» основам своей религии. Там, где народы тесно соприкасаются, всегда есть напряжение и неопределенность.

Именно Моисей, а не его погибший брат Давид известен нам как одна из важнейших фигур Средневековья. Большую роль он сыграл в истории человечества в целом. Сегодня он известен под фамилией Маймонид. Моисей Маймонид написал знаменитый философский трактат «Путеводитель растерянных», в котором с помощью аристотелевой логики объяснил природу Бога, структуру Вселенной, функции пророчества и времени и то, как — учитывая все это и библейские заповеди — быть хорошим и нравственным человеком. Торговец и врач, Маймонид глубоко погрузился в проблемы этого мира. Он стремился к гармонии религиозных и светских знаний, старался использовать логику, чтобы объяснить этот запутанный и противоречивый мир. Он находил ответы на свои вопросы в философии древних греков, а также в работах более современных мыслителей, которые пытались применить учение Аристотеля к нынешним условиям. Эти мыслители соединили прошлое и настоящее, Восток и Запад, ислам, иудаизм и христианство.

Моисей родился в 1138 году в Южной Иберии, в Кордове, в семье иудейского судьи и подданного государства альморавидов. Альморавиды правили из Марракеша (на территории нынешнего Марокко). Их власть распространялась на территории от Западной Африки к югу от Сахары до Гибралтарского пролива, а затем через всю Европу. Они пользовались давно налаженными торговыми путями через Сахару и благодаря этому создали огромное государство. В историях, которые мы рассказываем, не так много внимания уделяется региону к югу от Сахары, но и в этих краях были Светлые века. Здесь тоже шло формирование наций, кипела интеллектуальная жизнь и разгорались конфликты. А учитывая, что в Европе почти не было собственного золота, каждый правитель, чеканивший золотую монету, и каждый верующий, созерцавший золотое храмовое убранство, так или иначе пользовался товарами из Африки и Азии.

Вскоре после рождения Маймонида империя альморавидов начала распадаться. Постоянное давление со стороны христианских королей Леона на севере, крестовый поход, в ходе которого был захвачен Лиссабон и основано христианское королевство Португалия, и новое исламское религиозное движение у народов Южного Марокко — все это в совокупности изменило политический ландшафт Южной Иберии.

Империя альмохадов своим происхождением обязана словам и деяниям североафриканского исламского проповедника по имени Абу Абд Аллах Мухаммад ибн Тумарт. Примерно в 1120 году он создал независимое государство в горах Марокко, предложив наполовину мессианское видение ислама. После смерти ибн Тумарта примерно в 1130 году его сторонники быстро распространились по всему миру. Они нападали прежде всего на мусульман-альморавидов. Альмохады завоевали Марокко, затем быстро двинулись через Северную Африку и Гибралтарский пролив в аль-Андалус. В 1148 году они захватили Кордову. Примерно к 1170 году альмохады фактически полностью вытеснили альморавидов.

Нет ничего необычного в том, что религиозные нововведения привели к политическому перевороту — это говорит лишь о разнообразии средневекового ислама и различных формах его проявления у разных народов. Как мы неоднократно видели, последователи средневековых религий существовали в условиях изменчивых традиций, в которых постоянно возникали новые идеи и способы практики. Иногда новые идеи принимались местными религиозными властями как ортодоксальные. Случалось, ортодоксальные общины пытались разгромить или изгнать группы, которые представлялись им «еретическими». Нередко группы, организованные вокруг какой-то религиозной инновации, «отменяли» существующий статус-кво и становились новой ортодоксией. Случалось, что разные религиозные традиции показывали краткосрочные или долгосрочные модели сосуществования в рамках одного государства. Иберия и Северная Африка, через которые двигался Маймонид, в разное время использовали все эти возможности.

Североафриканский проповедник ибн Тумарт со своими последователями отвергал антропоморфный (человекоподобный) образ Бога, настаивая на его абсолютной непознаваемости. Кроме того, ему как реформатору последователи приписывали мессианские качества. Большинство мусульман считает, что время линейно и имеет конечную точку. В конце VII века идея мессии была новой для ислама, но позже она получила более широкое распространение. В шиитском исламе, например, предсказывается возвращение последнего имама, который принесет справедливость в мир, но ибн Тумарт придерживался другой традиции и вел себя (если верить его биографам) как махди, назначенный Богом духовный лидер, который появляется перед последними днями и обращает в ислам весь мир. Последователи ибн Тумарта рассуждали критически: если пришел махди, значит, нет необходимости поддерживать систему зимми, которая защищала позиции немусульман в исламском обществе. Официальная политика завоевателей-альмохадов заключалась в том, что евреи и христиане должны обратиться в ислам или умереть.

И средневековая Северо-Западная Африка, и южный аль-Андалус до альмохадов были многоязычными и многоконфессиональными. Этим сообществам был выгоден как межобщинный, так и межрегиональный экономический и культурный обмен. Но, как мы видели, сосуществование разных религий может создать условия для конфликта, но при этом даже завоевание одного народа другим необязательно приводит к уничтожению различий.

Мы не знаем, скольким евреям пришлось обратиться в ислам. По некоторым свидетельствам, жизнь шла более или менее по-прежнему: еврейские торговцы (которые оставили нам письма, купчие и другие личные и коммерческие документы) пересекали границы и не беспокоились о том, что их собратьев заставят перейти в другую веру, убьют или изгонят. Возможно, в то время мусульманам в Иберии жилось даже хуже, чем христианам и евреям: тех, кто не соглашался с верованиями альмохадов в период экспансии, клеймили как еретиков, ведь сторонники ибн Тумарта считали их большей угрозой, чем «неверующих». Похоже, что после первоначального завоевания новые правители возвращались к традиционному набору суннитских верований и обычаев и сохраняли статус зимми для иудеев и христиан.

Ученые спорят о том, в какой степени альмохады принуждали евреев к обращению в ислам, но все исследователи признают такой сценарий достаточно правдоподобным. В тот период многие евреи покинули свои дома и отправились в изгнание. Есть свидетельства того, что некоторые из них были убиты. Великий иберийский еврейский ученый Авраам ибн Эзра в элегии о захвате власти альмохадами перечисляет город за городом и оплакивает гибель людей в каждом из них. Он пишет: «Я брею голову и горько сожалею о севильских мучениках и сыновьях, которых забрали, о дочерях, которых принудили к чужой вере. Опустел город Кордова, словно безлюдное море. Мудрые и сильные умерли от голода и жажды». Поэзию, конечно, нельзя воспринимать как «документальное» свидетельство произошедшего, но общий фон благодаря ей становится понятен. Ибн Эзра в конечном итоге покинул Иберию, жил во Франции и Италии, возможно, путешествовал до Багдада. Его наследие ценно не только тем, что он создал труды по библейской критике, науке и грамматике, но и тем, что он продолжил писать на иврите, а не на иудео-арабском языке аль-Андалуса и Северной Африки (на котором писал Маймонид).

Семья Маймонида тоже бежала, сначала на юг через Гибралтарский пролив в Магриб, а затем в Фес. Есть вероятность, что на некоторое время после бегства семьи в Северную Африку Маймонид под давлением принял ислам, хотя это горячо оспаривали некоторые ученые и религиозные деятели — и потому, что нет веских доказательств, и потому, что представители разных групп хотят претендовать на его наследие.

Следует признать, что мы никогда не узнаем, как все было на самом деле. Если Маймонид сам и не принял ислам, то, по крайней мере, он наверняка сталкивался со многими евреями, которым пришлось сделать это по требованиям альмохадов. То, как он писал об этой принудительной исламизации, говорит о многом. Ближе к концу жизни Маймонид написал послание евреям в Йемене, которые тоже пережили подобный хаос во время борьбы враждующих мусульманских фракций. В 1170-х годах, после восстания шиитов против Саладина, начались гонения на евреев (а также на мусульман-суннитов). Некоторые йеменские евреи обратились в ислам, но определенная группа раввинов утверждала, что лучше выбрать мученическую смерть, чем исповедовать, хотя бы даже и «понарошку», чужую религию. Маймонид не согласился, написав, что лучше притвориться обращенным, чем умереть или действительно отказаться от иудаизма. Он утверждал, что ложное обращение не помешает вернуться в лоно веры, как только кризис минует или вы окажетесь на менее враждебной территории.

В итоге Маймонид покинул Марокко и в конце 1160-х годов отправился в Египет. В то время визири (правители) Фатимидов платили дань золотом христианскому королю Иерусалима, после того как он захватил Каир и Александрию. Ситуация начала меняться только в 1169 году, когда исламский генерал Саладин пришел к власти. Саладин — хорошо известная историческая фигура. Больше всего он известен тем, что фактически уничтожил христианские государства крестоносцев и вновь вернул Иерусалим мусульманам в 1187 году.

Курд из окрестностей Мосула по происхождению, Саладин действительно был необычайно талантливым руководителем. Он достиг больших высот на службе в армиях правителей Алеппо, а затем и Дамаска. Саладина послали, чтобы помочь успокоить Египет, и из этого хаоса он вышел сначала визирем, а затем султаном примерно в 1171 году, сумев объединить под своим знаменем почти весь исламский мир Северной Африки и Ближнего Востока. Правление Саладина часто ассоциируется с возрождением идеи малого джихада, ведения священной войны против христианских правителей как Византии, так и Иерусалима. Об отношениях христиан и мусульман в тот период мы можем наверняка сказать лишь одно — они были сложными. Временами Саладин поддерживал плодотворные и даже дружеские связи с обеими христианскими державами, в составе объединенных армий вместе с христианами выступал против других исламских группировок. Многочисленное еврейское население, особенно в Египте, казалось, процветало.

Египет Саладина обеспечивал Маймониду стабильность. Он изучал Тору, активно участвовал в региональной и местной еврейской политике и вместе со своей семьей занимался торговлей. Он помог выкупить еврейских пленников, захваченных во время конфликта между исламскими египтянами и христианским королем Иерусалима. Поскольку он служил раисом аль-яхудом, лидером египетской еврейской общины, с 1171 по 1173 год, до нас дошло несколько текстов, которые он действительно написал или, по крайней мере, подписал. В их числе квитанция о получении средств для выкупа.

Помимо политики Маймонид занимался врачеванием. Он обучался медицине в Фесе, и в постижении этой науки ему очень помогли еврейские научные традиции, а также традиции греческой, персидской, сирийской и римской древности, нашедшие свое отражение в арабских текстах. В то время не было официальных медицинских школ; медицина была ремеслом, которое часто передавалось по наследству. Как следствие, она была довольно кустарной. Но знания такого типа не были чисто утилитарными, они были в высшей степени философскими. Маймонид, наиболее известный своими богословско-философскими трактатами, шел по стопам Ибн Сины и Ибн Рушда — знаменитые древние врачеватели тоже были последователями Аристотеля, теологами и врачами. Но сочетать это все не так уж просто. В письме другу Иуде Ибн Тиббону, еврею из Гранады, переехавшему в Южную Францию после пришествия альмохадов и прославившемуся своими переводами с арабского на иврит, Маймонид писал: «Мои обязанности при дворе султана очень тяжелы. Я обязан посещать его каждый день рано утром, и когда он, или любой из его детей, или любая из обитательниц его гарема чувствуют недомогание, я не смею покинуть Каир, но обязан оставаться большую часть дня во дворце. Также часто случается, что заболевает один или двое придворных, и я обязан посещать их до полного исцеления. Таким образом, как правило, я отправляюсь в Каир ранним утром, и даже если не случилось ничего необычного, не возвращаюсь в Фостат до полудня. К этому времени я уже чуть не умираю от голода… Моя приемная заполнена людьми, евреями и неевреями, знатными и простолюдинами, судьями и судебными чиновниками, друзьями и недругами — разношерстной толпой, ожидающей моего возвращения»[5]. Сочетать медицину с философией и политикой — тяжелый труд.

Часто мы представляем передачу идей как некий прямолинейный процесс — от одного человека к другому, третьему и так далее, — то есть мы склонны думать, что философы и пророки не пересекаются друг с другом. Но мы знаем, что в Светлые века все было не так. Маймонид и другие иудейские, исламские и христианские толкователи Аристотеля придерживались каждый своей религии. Идеи, которые они высказывали, были противоречивыми, но всегда взаимодействовали между собой. Во всех трех монотеистических религиях всегда были мистические и пророческие течения. Они влияли друг на друга, дополняли друг друга, переплетались и подвергали сомнению академические традиции. Иногда (даже часто) один и тот же человек мог воплощать в себе сразу два направления. Можем ли мы утверждать, что идея неантропоморфного Бога, которую озвучивал Маймонид, была связана с концепциями ибн Тумарта и его последователей? Нет, этого мы утверждать не можем, но сходство поразительно.

Нет простого способа проследить, как интерпретировали идеи Аристотеля и Платона разные ученые — от ранних исламских мыслителей, таких как Ибн Сина (Авиценна) в Азии, до Ибн Рушда (Аверроэса) в Кордове, до Маймонида и, наконец, христианских богословов к северу от Пиренеев. Мы лишь изредка можем точно определить, что один писатель перенял идеи у другого. Это напоминает нам о том, что не было никакой неизбежной «эволюции» идей, предопределенного движения в сторону Европы. Сложные многовекторные сети передачи интеллектуальной информации переплетаются с другими формами обмена. Например, Абу Наср аль-Фараби — возможно, персидский мусульманин-шиит, хотя это и оспаривается учеными, — жил в Багдаде, а затем в Дамаске в середине X века. Он писал о музыке, физике и математике, а также создал обширные комментарии к Аристотелю на арабском языке. Аль-Фараби пытался понять, как выстроить идеальное общество, чтобы люди могли достичь счастья; для этого он разработал особую философию религии. Его идеи подхватил Ибн Сина, который объединил медицинскую науку, естествознание и философию и написал сотни трактатов, где с помощью аристотелевой логики доказывал необходимость существования Бога. Он также согласовывал наблюдаемые природные и научные явления с исламом, которому был ревностно предан. Влияние Ибн Сины на раннесредневековую исламскую Азию стало очень значительным, когда появилась возможность переводить книги и носить их с собой.

Для многих средневековых мыслителей комментарии Ибн Сины к Аристотелю были важнее самих трудов греческого философа. Например, в альмохадской Иберии Ибн Рушд служил главным судьей Кордовы и придворным врачом халифа. У них с Маймонидом много общего: они были практически современниками, оба были врачами и использовали схожие философские инструменты, ища ответы на похожие вопросы. Маймонид и Ибн Сина часто расходились в понимании тонкостей аристотелевой метафизики, и эти различия не менее важны для истории идей. После смерти Ибн Сины его работы продолжали перемещаться из Ирака в Иберию. Это показывает, что сеть информационных потоков не разрывалась, а книжный рынок был довольно оживленным, и обсуждение Аристотеля в нем было лишь небольшой составляющей.

Маймонид был частью этой сети как автор множества разнообразных трактатов, медицинских и философских, но самая известная из его работ — «Путеводитель растерянных». Написанная в форме письма студенту, который пытается выбрать, что изучать — священные труды или философию, эта книга доказывает, что два этих способа мышления, религиозный и философский, можно объединить. Маймонид начинает с анализа природы божественного, критикуя теологический антропоморфизм (эти мысли он мог почерпнуть у альмохадов). Бог, говорит он, — не просто могущественное человекоподобное существо, Бог — нечто настолько невыразимое, что его невозможно описать иначе, как через отрицание. Бог настолько превосходит человеческое понимание, что в человеческих понятиях невозможно его описать. Он выше «хорошего» до такой степени, что само использование этого слова только вредит пониманию того, что есть Бог. Поэтому следует начинать с того, чем Бог не является — он не слабый, не злой, — чтобы попытаться понять то, что остается божественным.

Таким образом, главная идея Маймонида заключалась в том, чтобы не воспринимать Бога как сверхчеловека. Маймонид призывал к знаниям, ведь это лучший путь к познанию и любви к Богу. Логика предлагала выход. Логика давала ключ к разгадке проблемы зла, проблемы противоречий библейских повествований и священного закона. Подобно Августину и Ибн Сине, Моисей не видел противоречия между античными учениями и методами и его монотеизмом.

Аристотель стал постоянным предметом обсуждений — и у тех, кто спорил о нюансах метафизического анализа, и у представителей всех трех авраамистических религий, которые считали такие рассуждения еретическими, — в Багдаде, Сирии, Египте, по всей Северной Африке и Иберии, поэтому неудивительно, что северная часть Средиземноморья тоже вовлеклась в эти споры. В XIII веке такие ученые, как Фома Аквинский, привнесли идеи Аристотеля («процеженные» через арабских, иудейских и исламских комментаторов, включая, конечно, Маймонида) в латинскую христианскую интеллектуальную жизнь. После того как Парижский университет запретил преподавание Аристотеля и его комментаторов в 1229 году, новый университет в Тулузе, расположенный чуть южнее, попытался привлечь разочарованных студентов, утверждая, что в их университете «те, кто хочет познать лоно природы до самых глубин, могут познакомиться с книгами Аристотеля».

Средневековые люди, от Ирака до Иберии и Ирландии, от Клюни до Каира и Константинополя, никогда не утрачивали знаний о древних греках и римлянах. Все средневековые мыслители осознавали, что опираются на труды своих предшественников. Новое применение трудов Аристотеля для поиска ответов на вопросы монотеистов о природе божественного показывает, сколь изобретательно можно применять классическую философию. Религиозные институты средневекового мира сохраняли, переводили, адаптировали и применяли сохранившиеся уроки древности.

История Маймонида — это история об одном из величайших философов всех времен, о перемещении народов и идей через границы, о слиянии логики и веры, а также о том, как средневековые мыслители видели и осознавали себя на фоне прошлого. В начале XII века учитель Бернар Шартрский сообщал, что он и его ученики — не более чем «карлики, стоящие на плечах гигантов», то есть признавал, что люди его времени могли видеть дальше своих предшественников только потому, что их вознесли древние. Средневековые мыслители возвысились благодаря другим, но действительно получили возможность видеть дальше и больше, чем предшественники. Но мгновения блистательного творчества не были уделом исключительно великих.

Глава 12. Сияющая белая лань

Белая лань бесшумно шла по лесу со своим олененком. Великолепное тело, покрытое блестящей шерстью, высокие рога над головой. На фоне изумрудной зелени леса белизна этого животного просто ослепляла.

И вдруг красный.

Стрела попала лани в лоб, но, прежде чем повалить ее, отскочила назад, к лучнику. Пораженный собственным выстрелом в бедро, он вскрикнул от боли и упал с лошади рядом со смертельно раненным животным.

После этого лань заговорила.

Она прокляла лучника, сказав, что тот никогда не излечит свою рану, пока не найдет «женщину, которая будет страдать из-за его любви и испытает больше боли и страданий, чем когда-либо знала любая другая женщина».

Лучник Гигемар был потрясен, хотя и не тем, что белая лань с рогами оленя заговорила. Нет, он был потрясен, услышав, что может когда-нибудь встретить женщину, которая будет так сильно его любить.

Решив не умирать, пока не отыщет ее, Гигемар отправился в путь. Он обнаружил волшебную лодку, в которой была застеленная постель (наверное, вы поступили бы так же). Пока он спал, лодка сама подняла паруса и привезла его в уединенную башню, стены которой были покрыты фресками. Здесь были классические сюжеты с отсылками к античному поэту Овидию. В этой расписной башне жила молодая женщина, которую запер ее жестокий старый муж.

Обнаружив раненого Гигемара, эта женщина сжалилась над ним и вылечила его. Конечно, они влюбились друг в друга почти сразу, и он наконец «получил облегчение» от «раны в бедре», когда они признались друг другу в этой любви и занялись «тем последним, чем другие привыкли наслаждаться». (Сексом, если вы вдруг не поняли.)

Гигемар прятался в башне от мужа своей возлюбленной полтора года. Но когда супруг наконец узнал про измену, Гигемару пришлось вернуться на волшебную лодку и отправиться в море. На прощание возлюбленная завязала узел на подоле его рубахи, а он застегнул пояс вокруг ее чресел. Они дали клятву хранить друг другу верность и любить только тех, кто сможет развязать узел или расстегнуть пояс.

Разлученные, они тосковали друг по другу, и однажды лодка вновь волшебным образом появилась у башни. Женщина осмелилась бежать, но, едва сойдя на берег, попала в руки другому рыцарю, который потребовал ее любви. Она показала ему пояс, и он не смог его расстегнуть. Рыцарь решил заключить ее в тюрьму и долго держал взаперти. Однажды он созвал турнир, на который случайно (но очень кстати) явился Гигемар. Пленница мгновенно узнала Гигемара и развязала узел на его рубахе. Сам Гигемар соображал чуть медленнее и не сразу понял, кто перед ним, но потом увидел пояс и расстегнул его, и все встало на свои места. Возлюбленные вновь обрели друг друга и попросили рыцаря освободить пленницу, но он, конечно, отказал. Тогда Гигемар осадил замок и убил всех, кто был внутри. А затем влюбленные ускакали в закат.

В этой истории конца XII века изображен мир, в котором есть волшебные лодки, доблестные рыцари, коварные враги и девы в беде — и все это возникает благодаря ослепительной белизне лесного животного-гермафродита. Эта одновременно и странная, и знакомая нам история. В конечном счете, это история об эросе — романтической любви, связанной со страстью и сексом. Действительно, средневековые люди занимались сексом, любили его, много думали о нем и, возможно, даже больше писали, не переставая при этом считать себя истинными христианами. Но все же эрос, который сблизил эту пару, и римский поэт Овидий, который вдохновлял влюбленных образами на стенах, столкнулись с обществом, которое пыталось их разлучить. В этой истории переплелись случайная встреча, брак без любви, разница в возрасте, ревнивые поклонники и опасности войны.

На первый взгляд кажется, что рыцарь спасает девушку. В конце концов, история названа в его честь. Но видимость порой обманчива. Возможно, это история не о «нем» и даже не о «них», а о «ней». Вместо простого бегства от реальности поэт показывает, какой властью на самом деле обладали женщины той эпохи. Гигемар и читатель в ужасе от того, что мужчина так обращается со своей женой — это кажется необычным и оскорбительным. Если присмотреться повнимательнее, вы увидите, что женщина, сначала запертая в башне, а затем в замке, сохраняет свободу воли, способность действовать и влиять на события. Она исцеляет Гигемара. Она решает любить его. Она сбегает от своего мужа. Она сопротивляется домогательствам похитителя. Она узнает своего возлюбленного и в конечном счете остается с ним до конца. Но при этом у нее нет даже имени!

В истории Гигемара есть все составляющие того, что когда-то назвали «Возрождением XII века». Нет никаких сомнений в том, что XII век — знаковое столетие в истории Европы. Это был период урбанизации, быстрого экономического развития и роста населения, централизации монархов, бума художественного и литературного творчества. Это эпоха романов и эпоса, зарождения университетов, ярмарок, которые станут регулярными рынками, а затем — процветающими городами. Но называть этот период возрождением все-таки неуместно.

Выражение «Возрождение XII века» чаще всего связывается с одноименной книгой Чарльза Хомера Хаскинса, которая вышла в 1927 году и все еще продолжает влиять на умы исследователей средневекового мира. Мы все еще воспринимаем прошлое как движение времени, в котором есть пики и спады, как своего рода американские горки, которые неизбежно ведут нас к новому возрождению, новому «ренессансу». Каролингское «возрождение» выводит нас из последствий «падения» Рима, в то время как «ренессанс» XII века освобождает от нападений викингов. Справедливости ради отметим, что Хаскинс, как и многие другие ученые в конце XIX и начале XX веков, выступал против идеи европейского Средневековья как периода застоя и упадка. Согласно этому устаревшему подходу, цивилизация восстановилась в Италии только в XIV и XV веках — в период большого «Ренессанса».

Хаскинс утверждал, что Европа XII века стала свидетелем расцвета литературной жизни, бурного развития школ и централизации государств. Действительно, это было время крестовых походов, императоров и пап, философии и ученых трактатов. XII век ознаменовался зарождением схоластической философии и новым витком изучения Аристотеля. В этот период мир узнал мистическую теологию и неистовую религиозность Бернарда Клервоского. Английские короли, например Генрих II (1154–1189) и Ричард Львиное Сердце (1189–1199), расширили свою практическую власть и притязания на могущество, опираясь на мифы о легендарных предшественниках — таких как Артур.

Но тут есть две проблемы. Во-первых, Хаскинс (и вслед за ним мы, уже в XXI веке) оказался в ловушке определенной политической модели. «Возрождение» характерно для стабильных централизованных государств: в IX веке они существовали потому, что была империя, в XII — поскольку имелись централизованные королевства, которым предстояло стать национальными государствами современного типа, а в XIV — потому что итальянские города процветали под мудрым правлением. Но прошлое — это нечто большее, чем просто выдающиеся белые люди, совершающие выдающиеся поступки. Историк Джоан Келли, размышляя о XIV и XV веках, поставила такой вопрос: «А коснулось ли возрождение женщин?» — и в итоге ответила на этот вопрос отрицательно. Важно то, какие критерии вы используете, чтобы судить о предполагаемом «возрождении». Если обратить внимание на женщин, то их жизнь ближе к 1500 году заметно ухудшилась.

Свойственное Хаскинсу узкое понимание того, к чему относится «возрождение», — это вторая проблема. Выступая против одной концепции «темных веков» в средневековой Европе, он непреднамеренно создал другую. Он сосредоточил все внимание на учебных заведениях и белых мужчинах, которые их посещали, оставив в тени прочие явления той эпохи. Не были приняты во внимание предыдущие века, народная культура, не рассматривались женщины и их роль в обществе, нехристиане и небелые. А это стоило бы сделать! Если мы копнем поглубже, то увидим, например, что рядом с Бернардом Клервоским стояла Хильдегарда Бингенская и что украшением двора короля Генриха II была не только его супруга Элеонора Аквитанская, но и создательница истории о Гигемаре — Мария Французская.

О личности Марии мы мало что знаем. Помимо сборника «Лэ Мари де Франс» (в который вошли короткие рассказы, в том числе о Гигемаре), ей принадлежит еще три труда — в трех из четырех своих работ она представляется Марией. Совершенно очевидно, что она трудилась при дворе, почти наверняка в окружении Генриха II. Написанные ею истории отражали мир, в котором она жила. Например, «Гигемар», несмотря на все фантастические элементы, демонстрирует глубокое понимание аристократической культуры, династической политики, реалий повседневной жизни. «История Ланваля» также выдает знакомство Марии с придворной жизнью и широким интеллектуальным миром Франции и Англии XII века. Это произведение можно воспринимать как тонкую политическую и социальную критику — это поэма, написанная для двора, а не просто при дворе, скорее история-предупреждение, чем панегирик.

Действие этой истории происходит во вселенной короля Артура. Рыцарь Ланваль несправедливо забыт королем, у него нет ни жены, ни земли. Однако однажды Ланваль встречает волшебницу (возможно, королеву фей) из чужой страны. Они мгновенно влюбляются в друг друга и вступают в связь. Волшебница требует, чтобы возлюбленный хранил тайну, предупреждает, что оставит его навсегда, если он раскроет их отношения. Ланваль соглашается и возвращается ко двору, продолжая совершать доблестные подвиги, привлекающие к нему всеобщее внимание. Гавейн и Ивейн, знаменитые рыцари Круглого стола, приглашают его в свое общество. Даже королева Гвиневра проявляет к нему интерес и, пораженная подвигами Ланваля, пытается его соблазнить. Но Ланваль отвергает королеву. Гвиневра, привыкшая добиваться своего, с издевкой ставит под сомнение его сексуальные возможности, считая, что мужская «недееспособность» — это единственная причина, по которой он мог отвергнуть ее ухаживания. Оскорбленный Ланваль парирует, что его возлюбленная намного красивее королевы. Это глубоко задевает Гвиневру, и она клянется отомстить. Затем она убеждает короля Артура в том, что Ланваль пытался ее соблазнить. Король приходит в ярость и арестовывает рыцаря. Судебный процесс, однако, проходит быстро, Ланваля спасает его возлюбленная — королева фей, которая в самый последний момент прибывает ко двору. Все соглашаются, что она самая красивая женщина в мире, и Ланваль со своей дамой уезжает в закат.

Мария написала это произведение примерно в 1170-х годах. Одно из первых упоминаний персонажа, которого мы сегодня могли бы признать «королем Артуром», относится к IX веку и принадлежит монаху из Уэльса по имени Ненний. Однако легенда по-настоящему устоялась только в XII веке, с появлением произведений Гальфрида Монмутского, а также поэтов Уэйса и Кретьена де Труа, которые так или иначе были связаны с Генрихом II и Алиенорой. Мария Французская использовала имя «Артур» неспроста — оно находило отклик у придворной аудитории.

Многие считают, что Генрих II использовал эти легенды в своих интересах, чтобы объявить мифического предка королем «Британии», построить свой двор по образу и подобию того, который был в Камелоте. Это весьма логично, поскольку Генрих на всем протяжении своего правления старательно искал славного предшественника, который помог бы ему узаконить свою власть. Необходимо было с помощью легенды обосновать претензии не только на Англию, но и на Уэльс. Генрих II взошел на престол в 1154 году, когда только-только завершилась гражданская война и эпоха «анархии», как мы ее теперь называем. Нужно было укрепить стабильность, подтвердить свою легитимность как правителя, и прошлое могло в этом помочь. Мы уже видели, как подобным образом поступал Карл Великий, используя наследие римских императоров и израильских царей. Но к середине XII века были приняты уже другие модели. Теперь французские короли и германские императоры сражались за то, чтобы сделать Карла Великого своим. Англия, Британия, нуждалась в собственном легендарном герое — и она нашла его в Артуре.

Но что отличает «Ланваля» от других произведений, так это критика королевского двора. В королевстве царит беспорядок. У нас есть непризнанный благородный рыцарь, беспомощный король и коварная королева. Артур в этом произведении слаб. Он с пренебрежением (а затем и откровенно плохо) относится к верному слуге, подчиняется воле королевы и не может обеспечить исполнение закона. Гвиневра похотлива, вероломна и мелочна. Рыцари Круглого стола, за исключением Ланваля, капризны и больше озабочены славой, чем добрыми делами. Герои в этой истории — чужаки и аристократы: самоотверженная королева фей, титулованный верный рыцарь, бароны на суде, которые сочувствуют Ланвалю. В этой истории отражаются попытки повлиять на короля и, возможно, предупредить о вероломстве королевы.

Именно поэтому важно, когда именно Мария написала «Ланваля». В момент написания «Лэ Мари де Франс» Генрих II столкнулся с гражданской войной 1173–1174 годов. Его сыновья восстали. Алиенора с опаской относилась к растущей империи своего мужа, и это беспокойство разделяли сыновья, сами жаждавшие власти. В этом можно проследить отголоски гражданской войны Каролингов. И точно так же, как в IX веке, восстание сыновей правителя потерпело неудачу. Сыновья Генриха в конечном итоге захотели мира, Алиенору бросили в тюрьму, освободив лишь тогда, когда трон занял ее сын Ричард в 1189 году.

Репутация Алиеноры сильно пострадала. Так называемая черная легенда преследовала ее еще при жизни. Ей приписывали многочисленные прелюбодеяния, причем часто — с кровными родственниками. При дворе даже ходили слухи, что ее семья произошла от демона. И конечно, ее обвиняли в том, что она способствовала началу гражданской войны в Англии 1170-х и 1180-х годов.

Что нам известно об этой женщине? Алиенора родилась в 1124 году в семье герцога Вильгельма X Аквитанского, получила, судя по всему, отличное образование и унаследовала земли своего отца после его смерти в 1137 году. Король Франции Людовик VI (1108–1137) стал ее опекуном и обручил с собственным сыном, будущим королем Людовиком VII (1137–1180). Он хотел заполучить ее земли, но Алиенора, опытная в политике, быстро зарекомендовала себя как самый доверенный советник. Впрочем, это длилось недолго. Перелом в отношениях произошел, когда она сопровождала Людовика в Крестовом походе 1147 года. Это была просто катастрофа. Решение пары пойти вместе, вероятно, было хитрым политическим ходом — чтобы получить мощное представительство в родном регионе Алиеноры. Церковники, как правило, не приветствовали участие женщин в походах, но такое вообще-то случалось не так уж редко. Так что обвинения в том, что война проиграна «из-за женщин», — это, конечно, лицемерие, как и «черная легенда».

На самом деле неудача этого крестового похода — вина Людовика и его советников. Алиенора по совету своего дяди, который в то время правил городом Антиохией, убеждала мужа направить армию в сторону Алеппо. Но Людовик воспротивился и вместо этого решил атаковать Дамаск — город, который долгое время не нарушал перемирия с христианами и враждебно относился к Алеппо. Разлад между мужем и женой в конечном итоге привел к расставанию. В немалой степени этому способствовали придворные, распускавшие слухи, что Алиенора изменяет мужу с собственным дядей в Антиохии. После того как крестовый поход завершился провалом, Людовик и Алиенора вернулись домой, в Париж, и в 1152 году развелись.

Алиенора снова вышла замуж почти сразу — на этот раз за Генриха Плантагенета, герцога Нормандии, который вскоре станет королем Англии (Генрихом II). Их отношения, по крайней мере поначалу, казались подлинным партнерством. Авторитет и власть Алиеноры почти на всем протяжении первых двух десятилетий их брака были непререкаемы, в отсутствие Генриха она несколько раз правила в качестве регента и родила ему нескольких детей, в том числе будущих королей Ричарда I и Иоанна (1199–1216) и двух будущих королев — Кастилии и Сицилии. Преданность детям она сохранила на всю жизнь и, как уже отмечалось, даже поддерживала их, когда они выступили против отца.

Вероятно, в «Ланвале» мы видим отражение 1173–1174 годов. Перед нами король, не способный собраться и утративший власть над подданными, преданность которых сомнительна. Однако настоящая злодейка здесь — королева Гвиневра. Она строит козни, она похотлива и мелочна в своем стремлении отомстить. Возможно, «Ланваль» — это проекция, фиксация «черной легенды» Алиеноры, предостережение, которое Мария дает могущественной женщине, в угоду собственным интересам разжигающей рознь между детьми и мужем.

Если это действительно такой призыв к справедливости по отношению к королю и выражение обеспокоенности, адресованное своенравной королеве, то Мария не единственный человек, дававший такие советы. В 1170 году монахиня Хильдегарда Бингенская (ум. в 1179 г.) написала Генриху II письмо, в котором призывала его остерегаться тирании, справедливо вершить правосудие и сторониться подхалимов с их нашептываниями. Отдельно Хильдегарда порекомендовала Алиеноре не бросаться из стороны в сторону, а стремиться к постоянству, возвращаясь к Богу. Но советы Марии были непрошеными, а Хильдегарда отвечала на прямую просьбу Генриха и Алиеноры о помощи, ведь они признавали ее одним из самых могущественных и влиятельных мыслителей Европы того времени.

Мы мало что знаем о ранней жизни Хильдегарды, за исключением того что в 1106 году ее, по-видимому, замуровали (в буквальном смысле, в камере) с местной отшельницей Юттой в Дизибоденберге, к юго-западу от Майнца. Хильгедарде в этот момент было всего восемь лет. К тому моменту, когда она официально стала монахиней в 1113 году, этот скит фактически стал частью двойного монастыря, подобного тем, что мы уже встречали в раннесредневековой Британии. Когда в 1136 году Ютта умерла, Хильдегарда возглавила женскую религиозную общину.

В 1150 году она перевела своих монахинь в новое учреждение и отделила их от монастыря. Там она оставалась до своей смерти в 1179 году. Несмотря на ссоры с местными архиепископами (вплоть до отлучения ее общины от церкви с 1178 по 1179 год), в целом она поддерживала добрые отношения с императором Фридрихом II Барбароссой, папством и самыми влиятельными представителями европейских элит на протяжении всей своей жизни. И все это время Хильдегарда писала.

Она утверждала, что с пятилетнего возраста ей являлись видения от Бога. Эти откровения легли в основу большинства ее работ, особенно самой длинной и известной книги «Путеведение, или Познание путей Господних», написанной между 1141 и 1151 годами. Эта работа привлекла внимание папы, и для расследования была направлена комиссия. Комиссия была удовлетворена полученным результатом, и папа повелел Хильдегарде сообщать о любых дальнейших видениях. И она исправно выполняла это распоряжение. Дошедшие до нас письма Хильдегарды — одна из величайших сокровищниц Средневековья. Это переписка с королями, императорами, папами и величайшими умами Европы XII века. Кроме того, Хильдегарда сочиняла трактаты о музыке, науке и медицине, агиографии, монашеской жизни, писала богословские тексты, связанные с реформами и управлением церковью.

Для женщины это, конечно, была опасная территория. В том, что женщины профессионально занимаются религией, в XII веке не было ничего нового. Однако большинство святых женщин достигли святости своими деяниями, а не письменным творчеством. Считалось, что способность интерпретировать божественный план присуща мужчинам. Комментировать Библию в то время было чрезвычайно популярным занятием, и образованные христиане (опять же, в основном мужчины) обращались к сакральным страницам, чтобы лучше понять не только священное прошлое, но и настоящее, и будущее. Способность Хильдегарды вмешиваться в этот разговор посредством своих видений была исключительной. Эта способность позволила ей обойти патриархальные ограничения, ведь она получила разрешение записывать свои сочинения непосредственно от Бога, затем от церковной власти — сначала от папы в 1147–1148 годах, потом от знаменитого аббата Бернарда Клервоского. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к Хильдегарде за советом обращались императоры, короли и папы римские.

Ее письмо к Генриху II, например, — это не просто духовное утешение. Это наставление, совет, как управлять королевством. Она учит его быть королем. И Генрих был не единственным, подобные послания она направляла императорам Конраду III (1138–1152) и Фридриху II Барбароссе (1152–1189). Такого рода советы — старый жанр, восходящий по меньшей мере ко временам Карла Великого, но Хильдегарда переворачивает его с ног на голову, встревая в мужской разговор. В своих трудах Хильдегарда изображает себя скромной и относительно необразованной. В письме Бернарду она говорит: «У меня есть внутреннее понимание Псалтири, Евангелий и других книг. Но я не получила этих знаний на немецком языке. Я не училась официально и умею читать [по-латыни] только на самом элементарном уровне, без глубокого анализа… Меня никто не учил, все мои знания идут изнутри, из духа». И все же ее письма и видения изобилуют ссылками на древнегреческих и латинских авторов, а также цитатами из Библии, что сближает ее с давней традицией монашеских библейских комментариев, восходящих к Отцам Церкви.

В связи с этим мы можем сделать вывод, что ее скромность была позой, хотя и не циничной. Мужчины в тот период тоже постоянно делали что-то подобное. А Хильдегарда была женщиной в патриархальном обществе, и мы не можем закрывать глаза на этот патриархат, даже если признаём ее свободу воли. В отличие от Роберта Кеттонского или Фомы Аквинского, заслуживших авторитет благодаря пройденному обучению, Хильдегарда не могла опираться на свое образование при прочтении Библии. Возражение, которое она приводит Бернарду, следует повторить. Авторитет можно сравнить с двухфакторной верификацией; он должен опираться на связь «пророка» со Святым Духом через видения, и эта связь требует одобрения папы.

Авторитет женщины всегда был шатким. Даже на пике славы и могущества Хильдегарды к ней многие относились с подозрением. В 1178 году пророчицу, которая пользовалась милостью королей, императоров и пап, отлучил от церкви архиепископ Майнца. Причиной стало то, что Хильдегарда разрешила похоронить отлученного от церкви человека на освященной земле в своей общине, заявив, что он примирился с Церковью перед смертью. Архиепископ воспротестовал, и Хильдегарду постановили отлучить от церкви. Пророческий авторитет не сработал. Это был спор об авторитете и месте в иерархии, и она его проиграла. Отлучение от церкви было снято только тогда, когда она смиренно подчинилась власти архиепископа. Хильдегарда, возможно, обладала властью, но в XII веке даже пророчица должна была знать свое место.

Историей Хильдегарды весьма уместно завершить эту главу. Она, как и Алиенора, вращалась в самых высоких властных кругах, сама вершила свою судьбу, но ей все еще резко напоминали о границах дозволенного. Положение Алиеноры и Хильдегарды было подорвано в 1170-х годах, когда в истории Европы наметился новый поворот, и угрозы, которые когда-то казались исключительно внешними, теперь как будто бы проникли в христианский мир. Возникла потребность в более жестком контроле власти и в более жестком регулировании лиц, распределяющих полномочия. Угроза порядку и стабильности стала более экзистенциальной. Не пророки, а лжепророки теперь ходили по земле. И единственным способом очистить общину, сохранить христианский мир в безопасности был огонь.

Глава 13. Города в огне

В ноябре 1202 года у стен Зары расположилась армия. Этот город на Адриатическом побережье находился под защитой короля Венгрии, но на него претендовала Венецианская республика. Венеция построила огромный флот для переброски военных, но прежде хотела вернуть «свой» город, утверждая, что только после этого флот можно вести дальше. Большинство военачальников эту идею поддержало, но была и группа несогласных — ее возглавили дворянин Симон де Монфор и аббат Ги из аббатства Во-де-Серне. Они настаивали, чтобы армия направилась в Египет и Иерусалим в крестовый поход — сражаться с мусульманами. Они не собирались под знаменем креста вступать в бой с другими христианами и предупредили военных, что в случае продолжения им грозит отлучение от церкви. И в самом деле, папа Иннокентий III (1198–1215), который первым призывал к походу, недвусмысленно запретил армии нападать на город.

Однако это предупреждение осталось без внимания, и армия захватила Зару. Изгнанный византийский принц решил воспользоваться представившейся возможностью и заключил сделку с войском, чтобы добраться до Константинополя. Основная часть армии отправилась осаждать этот город в ходе так называемого Четвертого крестового похода. Эта запутанная история плохо закончилась для византийского принца (его в конце концов задушили в тюрьме). В ее финале граф из Фландрии короновался как римский император на троне Константина. Сейчас давайте запомним имена несогласных — Симона, аббата Во-де-Серне и племянника аббата Петра (тоже монаха), которые, наряду со многими другими, отказались участвовать в этом походе, покинули экспедицию в Заре и сели на корабль в Святую землю, чтобы завершить свое паломничество.

Спустя семь лет после событий в Заре другая армия крестоносцев остановилась у стен другого христианского города. Город Безье на юге Франции взяли в осаду, и его епископ попробовал договориться о компромиссе. Он попытался убедить жителей выдать нечестивых и еретиков из числа горожан крестоносцам, но получил отказ. Город был взят штурмом, его стены пали. Жителей уничтожили.

В разгар резни несколько солдат подошли к аббату-крестоносцу из Сито и спросили, как отличать добрых христиан от отродий дьявола. Настоятель якобы ответил: «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius» («Убивайте всех. Бог своих узнает»). Солдаты с радостью подчинились и продолжили убивать жителей города. Многие жители искали спасения в городском соборе Святых Назария и Цельсия, и неф этого святого места обагрила кровь — одни христиане гибли от мечей других христиан. Аббат Сито вскоре после этого написал папе Иннокентию III, фактически подтвердив, что солдаты как проводники божественной мести не пощадили никого и убили двадцать тысяч человек (если преувеличение тут есть, то небольшое), невзирая на социальное положение, пол и возраст. В 1217 году комментатор к каноническому (церковному) праву с уверенностью утверждал, что «если будет доказано, что в городе имеются еретики, то дозволительно сжечь всех его жителей» — несомненно, тут подразумевались события в Безье.

Последовали новые массовые убийства, и война с ересью, получившая известность как «Альбигойский крестовый поход», бушевала еще двадцать лет. Несколько летописцев описывали эти «славные» деяния на страницах хроник. Одним из этих летописцев был не кто иной, как Петр, монах из Во-де-Серне. Одним из лидеров похода — его дядя, аббат. Одним из военачальников, который водил армию по югу Франции в поисках отступников, — Симон де Монфор. А кто же призывал к войне с ересью на юге Франции? Папа Иннокентий III.

Главные диссиденты, которые в Заре в 1202 году угрожали военным отлучением от Церкви и бросили армию, чтобы не убивать собратьев-христиан, теперь, в 1208–1209 годах, с энтузиазмом одобряли подобную жестокость. Что же изменилось?

Перелом во многом связан с тем, что произошло во время Четвертого крестового похода, когда Симон, аббат Ги и монах Петр отправились в Святую землю. Как сообщал один из участников, осада Константинополя крестоносцами проваливалась, поэтому священнослужители в армии решили провести собор. Казалось, их наказывает сам Бог, посылая неудачи. Армия хотела знать, действительно ли их поход совершался по «воле Божьей». В страстной речи епископы заверили крестоносцев, что их дело правое, а византийские защитники города — это «изменники, убийцы и предатели… хуже евреев. [Поэтому армия] не должна бояться нападать на греков, ибо они враги Бога».

Прошлое не повторяется, но здесь мы отчетливо слышим его эхо. Епископы использовали формулировки, хорошо знакомые со времен так называемого Первого крестового похода, когда латинские христиане двинулись на восток, сначала напав на евреев Рейнской области, а затем обагрив улицы Иерусалима кровью «врагов Христа». Столетие спустя к подобным формулировкам вернулись вновь. Точно так же, как в 1090-х годах европейские солдаты отправились в поход, чтобы защитить своих собратьев-христиан в Константинополе, они разграбили город в 1204 году. Пожары бушевали по всему Новому Риму на протяжении нескольких дней.

Проблема здесь не в масштабах жестокости и не в том, кого убивали. Христиане убивали других христиан с древности, в Средние века и в более позднее время тоже. Важно другое: какие виды насилия можно считать законными, кто может решить, когда настало время для таких действий, как справиться с грехом, связанным с насилием, и при каких обстоятельствах убийство может быть оправдано. Августин Иппонийский, как мы помним, много столетий назад сформулировал концепцию «справедливой войны», и она долго оставалась ориентиром для людей. Согласно Августину, применение силы возможно для защиты граждан от внешней агрессии с целью последующего установления мира. Вторая из идей Августина отсылает к эпизоду, приведенному в Евангелии от Луки 14:15–24. Иисус рассказывает своим ученикам притчу о человеке, который задумал устроить пир. Он пригласил всех, но никто не пришел. Разгневанный, он велел своим слугам выйти на улицу и заставить людей прийти (conpelle intrare). Для Августина эта притча имела важное значение. Человек как ортодоксия, пир как небеса, те, кто не принял приглашение, — еретики, слуги, которые заставляют опоздавших подчиниться, — любое проявление власти. Августин утверждал, что во имя правильной религии любая сила законна и для установления дисциплины в христианской общине годятся любые средства.

Это помогает нам понять, что происходило восемьсот лет спустя, в XIII веке. Справедливая война — это обращенная вовне идея о том, как христиане должны реагировать на других. Conpelle intrare — идея, которая описывает, как христиане должны взаимодействовать с неортодоксальными группами внутри. Ключевое здесь — кто вправе определять людей «внутри» и людей «снаружи».

Для Симона де Монфора и монахов аббатства Во-де-Серне это был очень простой вопрос с очень простым ответом. Для них папа и только папа мог определять границы христианства. Иннокентий III (первоначально) считал, что жители Зары и византийцы ведут «справедливую войну», а жителями Безье и остальной Аквитании и Лангедока следует управлять по принципу conpelle intrare.

Папство не всегда обладало реальной властью, даже если папы заявляли об этом. Например, в VII веке папство изо всех сил стремилось сохранить власть над Римом, но его, по меньшей мере частично, затмила религиозность Константинополя. В IX веке франкские короли попытались выделить себя как «избранный народ», тем самым исключив другие христианские народы, которые они встречали на своем пути (и активно завоевывали). В X веке монахи, как правило, были арбитрами религиозности. Так продолжалось и в XI веке, пока не разразился конфликт между императорами и папами. Борьба за инвеституру (спор о том, кто может возводить в сан нового епископа, назначать людей на эту влиятельную и престижную должность) привела к кровопролитию — на стороне каждого из противников были религиозные лидеры.

Разрешение этого спора в пользу папства вкупе с завоеванием Иерусалима в 1099 году, которое инициировал папа Урбан II и которому воспротивился император, решительно изменило баланс сил. Перевес оказался на стороне папства. Земные цари и императоры отвечали за тела людей, в то время как папа римский опекал их души. Путь на небеса зависел от церковной иерархии, священников, аббатов и епископов. Европейские христиане признали, что епископ Рима, папа римский, находится на вершине этой иерархии — эта идея была новой.

Всегда непросто определить, несут ли такие реформаторы ответственность за изменение истории, или же они просто являются катализаторами системных изменений. Кульминацией экспансивной власти папства XII века стало избрание самого молодого папы в истории. Лотарио ди Сеньи, которому на тот момент не исполнилось и сорока, был избран на папский престол после смерти Целестина III в 1198 году и принял имя Иннокентий III по неизвестным нам причинам. Родившийся в аристократической семье недалеко от Рима в 1160 году, Лотарио рано вступил на путь духовенства и до 15 лет учился в лучших заведениях Рима и его окрестностей, после чего отправился продолжать образование в Париж. На тот момент соборная школа при Нотр-Дам официально не являлась universitas («университетом»), но она считалась лучшей в Европе и привлекала студентов и преподавателей со всего континента. Важным преимуществом этой школы была возможность изучать труды Аристотеля и его собеседников на арабском и латыни.

После учебы Лотарио поступил в юридическую школу. В Болонье, старейшем университете Европы и главном центре изучения как римского, так и канонического права, он сблизился с папским окружением и в 1189–1190 годах стал кардиналом-дьяконом церкви святых Сергия и Вакха в Риме. Лотарио занимал привилегированное положение в ближайшем кругу папы, и когда тот умер, коллеги-кардиналы избрали его на папский престол в беспрецедентно молодом возрасте.

Лотарио пришел к власти, одержимый идеей священной войны. Иерусалим завоевали мусульмане при Саладине в 1187 году, а непревзойденная по масштабам экспедиция, предпринятая в ответ, потерпела жалкий и полный провал. Ее возглавили три самых могущественных правителя Европы, предоставившие щедрое финансирование и огромные армии, но результат был не таким уж значительным: удалось отвоевать несколько городов на побережье Средиземного моря и закрепить то немногое, что еще не успели потерять. Король Англии (и большой части Франции) Ричард I провел несколько лет в походе против Саладина, но до Иерусалима так и не добрался. Император Фридрих I Барбаросса (1155–1190) должен был добраться до Святой земли первым, но утонул при переправе через реку в Анатолии. Король Филипп II Август (1180–1223) прибыл на помощь и начал было отвоевывать Акру, но «заболел» и отправился домой, чтобы напасть на владения Ричарда во Франции. В конечном счете Иерусалим остался в руках Саладина.

Поэтому Иннокентий призвал к еще одному походу — и армия двинулась сначала к Заре, а затем к Константинополю. На всем протяжении кампании вплоть до взятия города ее ход приводил папу в ярость. Он предостерегал крестоносцев от захвата Зары и отлучил их от церкви, когда они ослушались. Он был встревожен, когда они отправились в Константинополь, а не в Египет, как обещали, и обвинял армию в том, что она больше не сражается с настоящими врагами Христа. Однако армия упорствовала, и Иннокентию пришлось разбираться с последствиями.

Именно тогда тон Иннокентия внезапно и резко изменился. В ноябре 1204 года, а затем в январе 1205 года он писал длинные письма, восхваляя в них неисповедимые пути Господни. Завоевание Константинополя открыло новую главу священной истории, объединив «греков» (византийцев) и латинян в одну Церковь, которая могла совместно выступать против врагов Бога. По словам Иннокентия, ему открыли глаза его современники — комментаторы библейской книги Откровения. Иннокентий помнил 1099 год. И он был полон апокалиптических надежд.

Представления средневековых людей об апокалипсисе, священном насилии и своем месте в истории слишком часто либо игнорируются — и тогда религия становится дымовой завесой для «реальных» экономических или политических деяний, либо используются как свидетельство того, что средневековые люди были бездумными религиозными фанатиками. И то и другое неверно. Средневековые люди действительно конструировали духовный мир, чтобы осмыслить реальность и обрести ориентиры, как это делают все. Для этого они обращались к Священному Писанию. Аббат и комментатор Библии Иоахим Флорский в своих многочисленных трудах предлагал новое видение развития священной истории. Христианское время обычно представляется нам как нечто двухмерное и линейное; оно где-то начинается и неизбежно куда-то движется. Но правильнее все-таки считать, что люди в древности и Средневековье думали о времени в трех измерениях. Да, история в какой-то момент началась (Сотворение мира) и к чему-то идет (Страшный суд), но между этими моментами — большой беспорядок. Священное время превратилось в запутанную концепцию после смерти Иисуса. Оно стало пространством образов, которым суждено было повторяться, пока не начнутся события книги Откровения.

Иоахим внес порядок в этот хаос. Он разделил время на три перетекающие друг в друга «стадии», соответствующие Троице: состояния Отца, Сына и Святого Духа. Трудно переоценить, насколько сильное влияние оказали взгляды Иоахима на события конца XII и XIII веков (и более поздние). Иоахим — и вслед за ним Иннокентий III — утверждали, что мир в настоящее время существует в переходный период от второго к третьему/конечному состоянию. В конечный период, именуемый состоянием Святого Духа, объединятся все христиане — для спасения своих душ и для совместного противостояния внешним врагам (слугам дьявола). Следовало собирать паству.

Проблема возникает, когда факты не соответствуют ощущениям; это как минимум заставляет нас пересматривать первоначальную идею. Иннокентий вскоре осознал, что греки вовсе не намеревались сразу же подчиниться Риму. Более того, в Восточной Европе булгары вторглись в византийскую Грецию, нанеся новой империи жестокое поражение при Адрианополе и убив в бою Балдуина (бывшего графа Фландрии, ныне императора), что привело к серьезной дестабилизации нового режима. Иннокентий поначалу обвинил солдат в том, что они лишили себя Божьей милости, когда, взяв город, принялись разграблять церкви и, возможно, даже насиловать и убивать монахов, монахинь и священников. Но Иннокентий не терял надежды на апокалипсис. В конце концов, откладывать апокалипсис можно бесконечно. Бог не ошибается, но люди могут неправильно истолковывать знамения. Возможно, Иннокентий ошибался, полагая, что византийцы присоединятся к Латинской Церкви, но всего через несколько лет в южной Франции Иннокентий увидел еще один знак, еще одну возможность ускорить ход священной истории.

Средневековая Европа и прежде сталкивалась с ересью. Однако то, что происходило тогда на юге Франции, носило принципиально иной характер. Мы склонны, опираясь на источники, объединять всех инакомыслящих под названием «катары» и приписывать им формализованную дуалистическую теологию — жесткое разделение между «материальным миром» и «миром духовным». Считалось, например, что катары воздерживаются от секса, не едят мяса и имеют строгую иерархию. Но в реальности все было намного сложнее и запутаннее.

Не было никакой «религии катаров». Однако существовала враждебность по отношению к священникам («антиклерикализм»). Эта враждебность отчасти проистекала из скептического отношения к полезности священства в целом, отчасти — из стремления к более чистому «апостольскому» образу жизни, который отвергал мирское богатство. Подобные идеи были характерны не только для земель графов Тулузских. Критика чрезмерно мирских (похотливых, прожорливых, жадных) священников и монахов является лейтмотивом средневековой литературы, особенно в fabliaux, или баснях — коротких нравоучительных историях, часто чрезвычайно вульгарных, граничащих с порнографией. Главной задачей этих историй было преподать урок мирянам (например, пояснить, что не следует заниматься сексом со священниками, наставлять рога своему мужу и т. д.). Однако на юге Франции действительно существовала интересная разновидность мирской религиозности, которая шокировала и устрашала новый класс церковной элиты с университетским образованием, к которой принадлежал и Иннокентий III.

Конечно, это не значит, что епископы и священники по всей южной Франции поддерживали неортодоксальные системы верований (хотя северные коллеги часто их в этом обвиняли) или что население этого региона не было христианским. Рост озабоченности «ересью», который наблюдался на рубеже первого тысячелетия, а затем продолжался в течение позднего Средневековья, можно объяснить тем, что люди действительно обращали внимание на то, что другие говорили об их религии и как ее исповедовали. Например, история святого Гинфорта — «святой борзой» (да-да, настоящей собаки) иногда преподносится как пример крестьянского суеверия, но при ближайшем рассмотрении обнаруживает много общего с ортодоксией. Согласно легенде, Гинфорт спас младенца от змеи, но отец ребенка, вернувшись домой, неправильно понял происходящее и убил собаку. Устный образ верной собаки слился с образом святого человека, подчеркивался здесь и элемент классовых противоречий (неблагодарный хозяин). По сути, эта история — своеобразный сплав традиционных христианских обрядов и историй о святых с элементами устных преданий. «Неортодоксальной» эту историю объявили тогда, когда монах из Парижского университета прочесывал эти земли в поисках еретиков.

В этом случае, как и во многих других, церковники XIII века, воспитанные на римских классиках и Отцах Церкви, использовали более старые понятия для описания собственного мира. Например, многие обвинения, выдвинутые против так называемых катаров, дословно повторяли те, что звучали против ранних христиан в III и IV веках. Прошло тысячелетие, и мы опять читаем о новых «донатистах» и «манихеях». Интеллектуальный мир, в котором жили такие люди, как Иннокентий III, обеспечивал структуру, которая определяла их мировосприятие, но эту структуру ограничивала ностальгия по героическому христианскому прошлому.

Заблудшие христиане, казалось, представляли экзистенциальную угрозу для добрых христиан во всем мире. В середине XII века аббат Клюни спросил магистра ордена тамплиеров: «Против кого следует сражаться тебе и твоим людям? Против язычника, который не знает Бога, или против христианина, который исповедует Его на словах, но сражается с Ним на деле?» Это был риторический вопрос с ясным ответом: лжехристиане представляли большую угрозу.

В окрестностях Тулузы уже какое-то время назревали неприятности. На момент резни в Безье по меньшей мере несколько поколений «добрых христиан» (как они себя называли) жили здесь в укрепленных городах и селах. Сначала сюда направили проповедников с севера, в основном монахов-цистерцианцев, которые должны были реформировать духовенство и вступать в диспуты со всеми «добрыми христианами», которые встретятся им на пути. Но проповедники часто затруднялись отличить «еретика» от «ортодокса» — реалии жизни никак не соответствовали идеям, рожденным в умах северных церковников.

Все изменилось с приходом Иннокентия III. В качестве модели он использовал притчу из Евангелия от Матфея 13:24–30. В ней хозяин засеивает свое поле пшеницей, а ночью его враг сеет сорняки. Все заканчивается тем, что хозяин позволяет и тому и другому расти до жатвы, чтобы сохранить пшеницу, а затем собрать и сжечь сорняки. Для Иннокентия это была аллегория эпохи. Церковь посеяла добрые семена в надежде на то, что христианство окрепнет, но вмешался дьявол и его приспешники и распространили инакомыслие (то есть сорняки). Поскольку инакомыслящих трудно отличить от правильных христиан, полю позволили расти. Только во время жатвы — апокалипсиса — их разделят: еретиков уничтожат, а правильных христиан соберут для спасения. Надежда на апокалипсис никогда не покидала Иннокентия. Церковь засеяла поле, дьявол осквернил его, и на юге Франции не отличить зерна от плевел.

В течение первых десяти лет своего понтификата или около того Иннокентий III усилил работу с паствой в регионе и даже одобрил деятельность новой группы странствующих проповедников, сторонников бедности и аскезы, во главе с кастильцем по имени Доминик де Гусман. Эта группа вскоре превратится в доминиканцев. Усилия, казалось, приносили плоды, и сорняки как будто оставались под контролем вплоть до 1208 года.

В январе был убит папский легат. Неизвестно, был ли в этом замешан граф Тулузский, уже имевший разногласия с папством по поводу помощи в подавлении ереси, но он определенно не расстроился. Папа попросил короля Филиппа II Августа вмешаться, но тот отказался. Тогда Иннокентий нашел других заинтересованных — дворян с севера, которые сочли за счастье сокрушить врагов Христа, а также расширить свои владения на юге путем завоеваний. Духовное и материальное всегда шли рука об руку. Армия двинулась на юг. Одной из первых остановок был Безье. Настало время сбора урожая. Пришло время выжигать сорняки.

Война против катаров, или альбигойцев, продолжалась с 1208 по 1229 год. В разгар похода Иннокентий созвал большой церковный собор, который должен был состояться в Латеранском дворце в Риме в ноябре 1215 года. Прибыло невиданное множество людей — епископы, архиепископы, кардиналы, монахи, аббаты, представители королей Франции, Венгрии, Иерусалима, Арагона и Кипра, а также императоры Германии и Константинополя. Были здесь и те, кто возглавлял священную войну на юге Франции. К концу месяца собором был провозглашен 71 канон, признанный всеми.

Первый канон начинается с утверждения «веры», но fides на латыни означает не столько веру, сколько верность. В нем декларируется учение о Троице, человеческой природе Иисуса и важности жертвы. Затем говорится: «Существует одна вселенская церковь верующих, вне которой нет абсолютно никакого спасения». Однако эта церковь открыта для всех, заверял совет публику. Крещение позволяет любому войти в нее, а покаяние возвращает в общину любого, кто от нее откололся. Остальные каноны подчеркивали и разъясняли это утверждение, противопоставляя ортодоксию катарам, упрекая священников, чей небрежный надзор позволил процветать ереси, и оправдывая насилие в отношении инакомыслящих. Затем все доктрины совершают полный круг и в качестве окончательного постановления собора повторяются в завершающем Каноне 71.

Канон 1 определил сообщество, и теперь это объединенное сообщество смотрело вовне. Канон 71 — это призыв к священной войне, новой экспедиции в Святую землю. Собор призывает всех добрых христиан покаяться в своих грехах, вернуть церкви свой fidem («веру») и нанести удар врагам Божьим. Бог дарует победу своим очиcтившимся последователям, но «тем, кто отказывается предоставлять поддержку [помогать священной войне]… Апостольский Престол решительно и торжественно заявляет, что призовет их к ответу в последний день перед лицом судьи страшного суда».

Иннокентий III и совет напоминали своей пастве, что пшеница выросла вместе с плевелами и пришла пора сбора урожая. Времени было мало. Первую партию сорняков сожгли в Константинополе, затем в Безье. Следующим и последним городом, готовым к жатве и к огню, должен был стать Иерусалим.

Глава 14. Витражи и запах горящих книг

Париж XIII века рассказывает нам историю о взаимодействии архитектуры и власти, королевского могущества и пространства и о том, какие идеи стоят за всем этим. Людовик IX (1226–1270) принадлежал к правителям нового поколения, он воспользовался юридическими, экономическими и политическими коллизиями прошлого столетия, чтобы создать такой тип правления, который позволил бы ему контролировать большую часть Франции, чем могли себе представить его предшественники. Решение построить новую часовню Сент-Шапель, настоящее украшение дворца, было частью программы по централизации власти. Устремленные ввысь витражи часовни раскрывают историю translatio imperii («передачи императорской власти»), подробно повествуя, как Терновый венец, самая священная реликвия в христианском мире, переместился с головы Иисуса в новый Рим в Константинополе, а затем сюда — в часовню французского короля.

Через Сену от острова Сите, напротив почти достроенного собора Парижской Богоматери и в пределах видимости возводимой в то же время часовни Сент-Шапель, на правом берегу реки был зажжен огонь, который одновременно освещал и уничтожал. В июне 1241 года просторную Гревскую площадь, близ современной площади Отель-де-Виль, заполонила толпа людей. Собрания в этом месте были обычным делом, здесь, например, проходили публичные казни, но случай был особый: на этот раз сжигали не людей, а книги, около двадцати телег с текстом, который считался опасным и еретическим, — Талмудом.

Хотя священная война против «катаров», о которой шла речь в предыдущей главе, теоретически закончилась десятью годами ранее, ересь все еще была — и будет оставаться — серьезной проблемой для преемников папы Иннокентия III, и не только на юге Франции. Церкви по-прежнему требовались жнецы, чтобы отделять зерна от плевел. Папа Григорий IX разослал по всей Европе представителей новых религиозных орденов для «поиска» (inquisitio, отсюда «инквизиция») ереси — доминиканцев и францисканцев.

Доминиканцы, также известные как Орден проповедников, уже встречались нам на юге Франции. Францисканцы возникли примерно в то же время, орден был назван в честь своего основателя Франциска Ассизского (ум. в 1226). Сын торговца шелком из центральной Италии, в юности Франциск, вероятно, наслаждался жизнью, но после встречи с нищим посвятил себя восхвалению добродетелей бедности и проповедовал свой образ жизни всем, кто его слушал, — людям, птицам и даже волкам (согласно одному из его биографов). На Четвертом Латеранском соборе в 1215 году он получил разрешение от папы Иннокентия III основать орден нищенствующих проповедников — несомненно, папа не забыл об угрозе «катаров» и «крестовых походах». Вскоре последователи Франциска и Доминика разбрелись по всей Европе, выступая с проповедями против еретиков и пытаясь вернуть их в лоно ортодоксии. Оба ордена играли важнейшую роль в интеллектуальной и духовной жизни средневековой Европы. Они отстаивали новые модели служения и обращения (пропагандируя более активную религиозную практику), устанавливали связи и подталкивали к конфликтам на разных континентах. Помимо прочего, доминиканцы участвовали в папской миссии по борьбе с ересью, получив прозвище «псы Господни» (буквально — от Domini canes) за безжалостное преследование инакомыслящих.

Итак, учитывая, что костры инквизиции горели по всей Европе, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что в 1239 году Григорий IX обратился к правителям всего христианского мира с просьбой исследовать одну книгу на предмет возможной ереси — из опасения, что она отклоняется от библейской истины. Большинство проигнорировало просьбу папы, но молодой король Франции Людовик IX откликнулся с энтузиазмом и назначил трибунал. Председательствовала королева-мать.

Таким образом, в 1240 году молодой король отозвался на призыв папы Григория серьезно и буквально исследовать эту книгу — Талмуд. Обвинение вынесли ректор Парижского университета, епископ Парижа, архиепископ Сенс и несколько монахов. Ответчиками по этому делу стали не предполагаемые христианские еретики, а раввины из Парижа, которым предъявили обвинение в том, что евреи, опиравшиеся на Талмуд, были еретиками в иудаизме, а этот сборник комментариев к закону и традиции был отклонением от еврейской Библии.

Исход дискуссии, конечно же, был предрешен — евреям Парижа никогда бы не позволили одержать верх. Хотя их статус в Европе теоретически был защищен, интеллектуальное противостояние с христианами могло быстро перерасти в открытый конфликт. Наш знакомый Августин давным-давно утверждал, что подчиненный статус евреев «доказал» истинность христианства; история продемонстрировала это разрушением израильского Храма и возникновением христианства, в соответствии с Божьим планом «наказать» евреев за отказ принять Иисуса. Средневековые христиане считали, что евреям следует напоминать об их подчиненном положении, часто с помощью насилия: притеснений, сегрегации, а иногда и убийств. Поэтому исход судебного процесса, который инициировал папа, поддержал король Франции и проводили христианские церковники, не вызывал никаких сомнений.

Большинство присяжных-христиан согласились с тем, что Талмуд — это богохульство и его следует запретить, а копии сжечь. Итак, в июне 1241 года сотни, если не тысячи рукописей доставили на Гревскую площадь, сложили в кучу и подожгли. Костер, возможно, был таким высоким, что отражался от витражей собора Парижской Богоматери на другом берегу реки. Рабби Меир из Ротенберга, бывший свидетелем сожжения книги в 1241 году, позже в XIII веке будет сетовать, что «Моисей разбил скрижали, а затем другой повторил свою глупость / Сжег закон в огне… / Я был свидетелем того, как они ограбили вас / И в центре городской площади… сожгли свои трофеи на костре до самых небес». Рабби Меир в отчаянии писал, что огонь, который взмывал так высоко и горел так ярко в Городе Огней, парадоксальным образом «оставил меня и вас во тьме».

Париж не всегда был центром королевской власти, он фактически стал таковым незадолго до описываемых событий. Многие правители средневековой Европы называли себя королями, но сам по себе титул не давал никакой власти. Все зависело от того, в какой степени они могут командовать солдатами, пользоваться стабильными источниками дохода и вершить правосудие. Короли путешествовали, чтобы выслушивать петиции и демонстрировать свое присутствие, тем самым подтверждая, что у них есть власть. Например, когда империя Каролингов раскололась, король Западной Франции (Карл Лысый, а затем его преемники) постоянно перемещался, и центрами его власти были дворцы, как в Компьене, епископства, как в Санлисе, и монастыри, такие как Сен-Дени. Капетинги, следующая династия, пришедшая к власти при Роберте II Благочестивом (996–1031), сосредоточились на регионе вокруг Луары, ближе к Орлеану и аббатству Флёри. Только во времена его внука Филиппа I (1060–1108), ближе к 1100 году, король направил внимание на Иль-де-Франс и Париж.

Филипп восстановил отношения монархии с аббатством Сен-Дени к северу от города, отчасти чтобы контролировать угрозу со стороны таких влиятельных феодалов, как герцоги Нормандии и графы Фландрии. Кроме того, он попросил монахов позаботиться об образовании своего сына (будущего Людовика VI, 1108–1137), тем самым обеспечив авторитет монастыря. Тогда и сблизились юный Людовик и его ровесник-монах, сохранившие дружбу на всю оставшуюся жизнь. Сугерий, который стал аббатом Сен-Дени около 1122 года и долго был бельмом на глазу Алиеноры Аквитанской, проводил массу времени при королевском и папском дворах. Он служил регентом при Людовике VI и существенно изменил ландшафт не только монастыря Сен-Дени, но и Парижа. Главная идея Сугерия заключалась в том, что через изменение пространства, через величие и свет можно возвысить короля — не конкретного короля, но саму идею христианской королевской власти и отношений короны и церкви. Так уж вышло, что при этом возвысился и его собственный монастырь.

Позже Сугерий писал, что аббатство досталось ему, настоятелю, в плачевном состоянии. Именно поэтому он незамедлительно приступил к перестройке. Заявление о необходимости «преобразований» было уловкой (когда лидеру нужна легитимность, требуется проблема, которую предположительно только он может решить). Как бы то ни было, перестроенная — и в корне переосмысленная — церковь аббатства Сен-Дени была завершена в начале 1140-х годов. Она устремилась к небесам. Эта постройка долгое время считалась колыбелью готики. Появился новый стиль — без тяжелых толстых стен, которые поддерживали конструкцию, но часто оставляли мало места для окон и, следовательно, света.

Церковь Сугерия светилась. Так и было задумано. Он планировал создать священное пространство, которое переносило бы зрителя с земли на небеса и свидетельствовало бы о том, что король есть представитель Бога на земле. Средневековые монархи возвышали себя по-разному: с помощью войн, налогов и судебного контроля. Но, чтобы закрепиться, нужна была история. И вот тут-то и появлялись такие религиозные деятели, как Сугерий, и искусство, в которое вкладывали большие деньги. Так, Сугерий заказал витражи с изображением истории франкских королей и завоевания Иерусалима в 1099 году. Он не жалел средств на строительство церкви, тщательно отслеживая вес требуемого золота и драгоценных камней. Бернард Клервоский или Франциск Ассизский, возможно, сочли бы такую демонстрацию богатства непристойной, но Сугерий вовсе не был лицемером, который проповедовал бедность, живя в роскоши. Скорее, этот вдумчивый священнослужитель воспринимал сияние и блики золотого света ближайшим подобием рая на земле — тем, что возносит человека с земли на небеса.

Сторонники идеи Темных веков считали парящие арки, мерцающий металл и светящиеся витражи признаками упадка. Термин «готика» придумал в XVI веке итальянец Джорджо Вазари как негативную характеристику средневекового искусства. Он осуждал его как варварское — ведь именно варвары разграбили Рим. Позже грандиозные, роскошно украшенные церкви стали восприниматься как символ эксплуатации бедных богатыми. Но давайте отбросим современные предубеждения и взглянем на средневековое искусство как оно есть, во всем его величии. Прекрасным примером служат труды Сугерия и произведения искусства, созданные по его заказу.

Например, на бронзовых дверях церкви Сугерий велел мастерам написать: «Кто бы ты ни был, если ты хочешь превозносить достоинства этих дверей, восхищайся не золотом и не стоимостью, но мастерством работы. Сияет благородное произведение, но, благородно сияя, произведение способно освещать умы, так что они могут восходить сквозь истинное сияние к истинному свету, к которому Христос есть истинная дверь»[6]. В Светлые века зритель мог аллегорически перенестись в другое место, прямо на небеса — благодаря сакральному замыслу, в соответствии с которым строители соборов создавали пространства, приумножающие свет.

Но власть и красота меняются. Реконструкция Сен-Дени вызвала своего рода архитектурное состязание в Париже и его окрестностях в конце XII и начале XIII веков. Когда Париж стал центром королевской власти, его районы начали соперничать за королевскую милость, за право быть главным местом связи монархии с божественным началом. Первыми выступили епископы Парижа, которые решили перестроить собственную церковь, собор Нотр-Дам, как только завершилась реконструкция Сен-Дени.

Собор, который завершили почти столетие спустя, примерно в 1250 году, отличался от того культового сооружения, которое по трагической случайности загорелось в апреле 2019 года. Он представлял собой последовательный архитектурный манифест, повествующий о роли Девы Марии («Нотр-Дам» означает «наша госпожа», то есть Богородица) в истории спасения и о том, как епископы Парижа сохранили ее наследие и соотнесли Деву Марию с Парижем и королевством в целом.

Оглядываясь на голый камень и величественную пустоту средневековых церквей, мы забываем, что они, так же как и каменный крест на поле в Британии, предназначались для восприятия всеми органами чувств. Для прихожанина украшенный скульптурой каменный фасад представлял собой, по словам Ребекки Бальцер, «гигантский рекламный щит, графическое изображение всего, что посетителю нужно знать о спасении». Фасад собора Парижской Богоматери рассказывал историю от царей Израиля и Иудеи до вочеловечения Христа, от Дени (первого епископа Парижа) до Страшного Суда. Войдя, посетители ощущали запах благовоний. Они слышали божественную литургию, в которой говорилось о связи Пресвятой Богородицы с Парижем XIII века через его епископа и через епископа же — с королем. Пройдя дальше, они, возможно, направлялись к склепу, где хранились мощи святых — осязаемые, реальные (церквям часто приходилось выставлять охрану вокруг реликвий из опасения, что посетители в набожном исступлении будут буквально откусывать драгоценности от реликвариев, кусочки ткани или даже кости). А стоя внутри пустого нефа, особенно в солнечный день, прихожане видели цвет на своей коже.

В готических сооружениях все устремлялось вверх — своды нефов возносились на высоту десятиэтажного дома. Стрельчатые арки и внешние опоры, аркбутаны, уменьшили вес потолка и распределили его наружу, позволив стенам из монолитных и массивных стать легкими и воздушными. В мире, сделанном из дерева, камень производил впечатление, но еще важнее был свет. Позволить солнечному свету проникать внутрь, позволить интерьеру сиять означало овладеть чем-то божественным. Поэтому на смену тяжелым каменным стенам пришло сияющее цветное полупрозрачное стекло.

Христианские церкви ориентированы с востока на запад, с входом на западе и алтарем на востоке. В большинстве соборов витражи обрамляли неф с севера и юга, притом на северной стене были представлены сцены из христианского Ветхого Завета, а на южной — из Нового. Этому было теологическое объяснение: в Париже, как и везде в северном полушарии, южная сторона любого здания получает больше солнца, поэтому Новый Завет будет освещен, даже если Ветхий Завет останется в тени.

Кафедральный собор в Париже привлекал внимание не только из-за епископа и самой постройки. Примерно с 1100 года элитные образовательные центры стали перемещаться из местных монастырей в соборы и города, где они располагались. Благодаря урбанизации, стабильной экономике, более организованным религиозным и политическим системам, города становились все привлекательнее для получения образования. Выпускники новых кафедральных школ пользовались большим спросом у элиты, которой нужны были помощники в мире растущей грамотности и более сложных форм религиозного и светского права. В XII веке школа при соборе Парижской Богоматери по-настоящему сияла благодаря блистательным молодым мужчинам (и женщинам!), которые стекались сюда со всей Европы.

В 1200 году произошла драка в трактире. Немецкий студент и его друзья, студенты кафедральной школы, жившие на левом берегу, вышли купить вина. Трактирщик, вероятно, попытался обмануть студента, разозлил компанию друзей (которые, как ни странно, были к тому времени уже пьяны), и те на него напали, устроив в заведении погром. Трактирщик обратился за помощью к властям, и те направили на место происшествия солдат, которые вступили в рукопашную схватку и в отместку убили нескольких студентов. Преподаватели в знак солидарности со студентами отказались работать и пригрозили перевести школу в другое место, если король не обеспечит правосудие. Он обеспечил. Представители светских властей и солдаты попали в тюрьму, а король Филипп II Август (1180–1223) издал указ, защищавший школу, ее преподавателей и студентов. Король признал, что преподаватели и студенты школы в Нотр-Даме как коллектив должны пользоваться законными правами. Мы бы могли назвать их «корпорацией». Они называли себя universitas.

Хотя этот термин официально не применялся к школе до конца XIII века, Парижский университет продолжал пользоваться королевской поддержкой. Но поскольку школа выросла из собора, епископ и его чиновники по-прежнему хотели держать этот коллектив под контролем.

А затем случилась очередная драка в трактире.

В 1229 году другая компания студентов вступила в спор с трактирщиком из-за цены на вино. Их без лишних церемоний побили, но на следующий день они вернулись, чтобы отомстить, и разгромили трактир. История не повторяется в точности, но иногда отзывается эхом. Королева Бланка Кастильская, регентша при своем сыне, короле Людовике IX, приказала арестовать студентов, и королевские сержанты пронеслись по студенческому кварталу, ранив многих и убив нескольких. Преподаватели снова встали на сторону студентов и потребовали справедливости. Однако на этот раз королева, папский легат в Париже и епископ Парижа им отказали. Хотя, по словам летописца той эпохи Матвея Парижского, дело было в «пенисе легата» (по слухам, у него был роман с королевой). У всех троих имелись свои причины выступать против университета: королева отдала первоначальный приказ, епископ и легат хотели обуздать растущее влияние школы. Коллектив — universitas — распался. Магистры и студенты покинули город весной 1229 года и поклялись не возвращаться как минимум в течение шести лет. Некоторые продолжили учебу в других кафедральных школах Франции, другие поступили в Оксфордский университет, а третьи отправились домой в Италию или Испанию.

Король, королева и папа римский боялись закрытия университета, поскольку школы уже тогда были залогом процветания и престижа местных сообществ. Кризис разрешился только в 1231 году, когда папа издал указ, который фактически признавал право университета на самоуправление и ограничивал власть короля и епископа над преподавателями и студентами. «Париж, — так начинался этот указ, — родоначальник наук… город литературы, сияет ясным светом, он по-настоящему велик, но вселяет еще больше надежд в преподавателей и студентов». Дьявол стремился разрушить университет, погрузить Европу во тьму. Официально признав universitas, папа надеялся вернуть городу свет.

Таким образом, школа обрела автономию и отделилась от собора. В архитектурном отношении собор Парижской Богоматери тоже удалось превзойти — новая часовня, построенная по заказу короля Людовика IX и впоследствии известная как Сент-Шапель, успешно справилась с этой задачей.

К тому времени, когда Людовик IX стал править самостоятельно, Париж был бесспорным центром монархии. Предшественники Людовика много сделали для централизации: провели серьезные бюрократические, юридические и финансовые реформы, чтобы усилить монархическую власть. Становление административной монархии, конечно, проходило не без напряженности. Англия пережила несколько ожесточенных гражданских войн. Одна из них привела к подписанию Великой хартии вольностей, которая теоретически ограничивала королевскую власть. Выступления против катаров тоже можно считать гражданской войной, — в конечном счете она привела к укреплению королевской власти над южной Францией. И теперь эта власть сосредоточилась вокруг Парижа, а точнее, в его центре — на острове посреди Сены.

К началу XIII века главной резиденцией французских королей стал дворец Ситэ в западной части острова, откуда открывался великолепный вид на собор Парижской Богоматери. Но затем этот дворец внезапно перестал устраивать его обитателей — не самого короля, а так называемого Царя царей. В 1238 году Людовик совершил переворот, и в рамках сложной сделки по облегчению долгового бремени осажденной Латинской империи приобрел в Константинополе реликвии, связанные со Страстями Христовыми, в первую очередь Терновый венец.

Византийские императоры, как и вся средневековая христианская элита, часто обменивались реликвиями — обычно фрагменты святынь передавали из рук в руки в качестве подарков. Довольно легко было передать фрагменты Истинного Креста, капли святой крови или крошечные осколки кости. Передача Тернового венца, Истинного Креста и других реликвий, связанных со Страстями Христовыми, следовала этой традиции, но здесь речь шла уже о крупном объекте. Когда священные предметы перемещаются, они меняют воображаемую географию мира или, по крайней мере, служат аргументом в пользу такого переустройства. Людовик и его сторонники теперь с полным правом могли заявить, что центр христианского мира теперь находится в другом месте. Как мы помним, в V веке в «Житии святого Даниила» утверждалось, что Константинополь стал новым Иерусалимом. Завладев Терновым венцом, Людовик получил основания говорить, что теперь Иерусалим переместился еще дальше: из Константинополя в Париж. Терновый венец в Париже встречала торжественная процессия во главе с королем, который шел босиком, одетый в одну тунику, и, вероятно, сам нес реликварий. Процессия остановилась у собора Парижской Богоматери, но ненадолго. Пункт назначения был иным: личная часовня короля в его дворце, в то время посвященная святому Николаю.

Готовясь к прибытию Тернового венца, Людовик приступил к перестройке этой часовни. Правда, к торжественному моменту закончить работы не удалось, храм освятили в 1248 году.

Каждый шаг короля во время торжественной процессии был тщательно продуман и указывал на воображаемую связь между городским собором (и его епископом) и «святой часовней» короля (Сент-Шапель). Дева Мария («Богоматерь», или собор Парижской Богоматери), безусловно, играла важную роль, но не столь важную, как сам Сын Божий.

Еще до окончания строительства часовня Сент-Шапель получила специальное папское освобождение от епископальной юрисдикции. Это означало, что епископ Парижа, разместившийся на другом конце острова, не имел над ней никакой власти: она принадлежала только королю и папе римскому. Часовня располагалась в королевском дворце, но, по-видимому, в дни больших праздников широкая публика могла ее посещать. Взору прихожан открывались стены, почти полностью сделанные из цветного стекла. В ярких синих и красных отблесках витражей сияло золото реликвариев.

Статуи апостолов располагались вдоль стен, а витражи раскрывали историю спасения, в центре которой был Иерусалим и его «путешествия». Витражи северной стены рассказывали историю христианского Ветхого Завета — от Книги Бытия до борьбы за Святую землю в Книге Судей. В восточной части, окружающей алтарь и реликварий с Терновым венцом, сосредоточились ключевые символы. Здесь Древо Иессеево, представляющее предков Иисуса, соседствовало с пророком Исайей, за которым следовали Евангелист Иоанн и сюжеты из детства Иисуса. История Страстей Господних была изображена прямо над алтарем. Наконец, южная стена, более освещенная (как в переносном, так и в буквальном смысле, солнцем), рассказывала о царствовании ветхозаветных правителей и о приеме реликвий во Франции Людовиком IX. И каждое окно было украшено флёр-де-лис — французскими королевскими лилиями.

Это были не просто аллюзии. Мы уже видели в других храмах подобные истории спасения, но здесь Людовика IX объявили Christianissimus Rex — архихристианским королем. Искусствовед Элис Джордан даже указывает, что библейские сцены, изображенные на витражах, иногда вычеркивают из истории священников. Например, в сценах вдоль южной стены монархов коронуют не священники, а образцовые правители (то есть цари Израиля), приветствует их не знать, а народ в целом. Светские правители изображаются здесь как представители Бога, которым не нужны священники, епископы и папы в качестве посредников. Соревнование, которое начал аббат Сен-Дени и продолжил епископ Парижа, сосредоточившиеся на сакральной архитектуре, завершил король — аббатов и епископов он просто вычеркнул за ненадобностью.

В 1250 году, когда в самом центре Парижа к небу вознесся новый кафедральный собор и расцвела прекрасная часовня, Франция вышла из-под духовной защиты аббатства Сен-Дени и его монахов, живущих к северу от города. Ее больше не оберегали Пресвятая Дева и епископ. У Франции был новый король. И этот король стоял среди храмовых свечей, весь залитый светом, синими и красными лучами, взирая на своих предшественников — царей Израиля из христианского Ветхого и Нового заветов.

В 1240 году Талмуд был объявлен вне закона. Но сожжение, которое должно было совершиться год спустя, не состоялось. Вмешались непредвиденные обстоятельства. Архиепископ Санса, самый влиятельный из присяжных заседателей на этом «процессе», убедил короля вернуть книги еврейской общине. После этого и представители папства заявили, что Талмуд следует подвергнуть цензуре из-за «оскорбительных» материалов, но не нужно запрещать или сжигать его.

И все же, несмотря на протесты архиепископа, по просьбе Людовика в 1241 году на Гревскую площадь привезли телеги, груженые священными европейскими книгами. Людовик серьезно относился к тому, о чем рассказывали его монастыри, церкви, дворец и часовня. «Самый христианский» король нес особую ответственность перед Богом за заботу о своем народе, и эта ответственность требовала усердия. Забота о бедных и о торжестве справедливости — обязанность традиционная, но «самый христианский» должен был особым образом относиться к тем, кто, как считалось в Средние века, преследовал Господа. Евреев требовалось наказать. Мусульман следовало победить или обратить в христианство. Очистить мир и привести его к Богу должен был его наместник здесь, на земле — то есть сам Людовик IX.

В последующие десятилетия королевская власть умножила усилия по обращению евреев в христианство. В те годы французский король вел священную войну против мусульман в Северной Африке — даже не один раз, а два. Возможно, стоя у часовни Сен-Шапель, Людовик размышлял о кострах, которые он устроил на Гревской площади и при осаде Дамьетты в Египте. Не исключено, что он также представлял себе другие костры — разгоравшиеся вслед за монгольскими завоеваниями земель, пусть и далеких, но не настолько, чтобы не принимать их во внимание. Должно быть, Людовик думал о пожарах в Каракоруме, столице великого хана, особенно после того, как в 1259 году королевский посланник вернулся от монголов в Париж с новостями о возможном союзе. Станут ли монголы, подобно самому Людовику (как он себя видел), проводниками божественной воли, когда удастся полностью очистить королевство от еретиков и неверующих?

Глава 15. Снега восточной степи

Придворные хана Мункэ удивлялись, видя людей с запада, которые ходят по степи босиком. В том, что эти люди, христиане, преувеличивали собственную значимость, ничего странного не было — такое на просторах империи встречалось часто. Но в степи ведь холодно, почему же не защитить пальцы ног от обморожения? Этой странности нашлось объяснение, когда венгерский слуга хана признал в этих людях монахов-францисканцев, прибывших со двора короля Людовика IX. У них была важная миссия — обратить монголов в христианство. Венгерский христианин рассказал хану и его приближенным про обеты бедности, которые дают монахи. Религиозный аскетизм был вполне нормальным явлением в Азии, и все расслабились. Главный секретарь хана, сам христианин-несторианец, быстро взял инициативу в свои руки и предоставил людям с запада жилье. Потом хан предложил монахам выпить рисового вина, с пристрастием расспросил их о земледельческих богатствах Франции и позволил остаться при его дворе — или отправиться в столицу, город Каракорум, и переждать холодное время года в безопасности. Так они и поступили. Однако достичь цели и обратить монголов в христианство им не удалось. За 1253–1255 годы монахи обошли немалую часть Азии — когда они вернулись домой, им было что рассказать.

С точки зрения традиционного подхода к западноевропейской истории, путешествия францисканских монахов в Монгольскую империю можно считать признаком преобразований, в ходе которых отсталый Запад, наконец, достиг развитой Азии. Доля правды, возможно, в этом есть. Монголы — кочевой народ с окраин Китая, который с севера пришел в более широкий, урбанизированный и аграрный мир. К тому времени, когда европейцы достигли города Каракорума, монголам удалось создать империю беспрецедентных размеров. Помимо прочего, монголы объединили обширные территории Азии. Покой охраняли многочисленные воины, они же следили за безопасностью дорог, и путешествовать по большей части континента можно было без опасений. Латинские христиане из Европы, как и другие народы, пользовались этой легкостью передвижения. На всем протяжении Светлых веков люди из разных мест постоянно пересекали границы, добровольно или вынужденно, несли с собой ценные предметы, новые идеи. В этом смысле монгольские завоевания в Азии ускорили и усилили этот процесс.

Межрегиональные контакты развивались по нескольким направлениям. Европейцы чаще отправлялись на восток. Жители Восточной Азии — на запад, а также на север и юг. Жители Центральной Азии путешествовали во все стороны. Переселенцам приходилось осваивать несколько языков — как для собственного развития, так и для того, чтобы выжить. Так что неудивительно, что хану Мункэ служил венгр-переводчик. Позже, в том же XIII веке, венецианский купец по имени Марко Поло отправился в Китай и принес немало пользы хану Хубилаю. Мы никогда не сможем сказать наверняка, правду ли он писал о своих путешествиях, но нам известно, что в те времена многие люди странствовали в поисках богатства, славы, знаний, святости, дипломатического влияния. Или потому, что дома шла война и нужно было искать спасения. Рост влияния монголов укрепил связи между Восточной Азией и Западной Европой за счет завоеваний и торговли. И это полностью изменило возможности передвижения людей. Монахи шли пешком от Китая до Константинополя, от Рима до Багдада. Купцы отправлялись на кораблях из Венеции в Китай. Дипломаты постоянно сновали туда-сюда. Осознание того, что Европа всегда была в каком-то смысле единой, взаимосвязанной, позволяет взглянуть на ситуацию в совершенно ином свете.

События в Европе, которые привели францисканца Гильома де Рубрука в город Каракорум, связывают воедино историю XII и XIII веков. Перед нами король Франции, который жаждет христианизировать весь мир, проповедники, готовые к странствиям, исламский мир, одновременно могущественный и разделенный, и монголы, которые приходят и меняют карту мира.

Человек, который впоследствии станет известен как Чингисхан, при рождении получил имя Темучжин. Он вырос среди многочисленных кочевых народов, населявших Великую степь. Его приход к власти в огромной трансрегиональной империи был, мягко говоря, маловероятным. Его отец, вождь племени, был убит, когда мальчику исполнилось девять. Занять место отца Темучжину не удалось, и семье пришлось вести маргинальную жизнь на задворках монгольского общества. В семнадцать лет он попал в рабство, но сбежал и начал свой путь полководца.

История конфликтов и союзов внутри монгольских общин довольно разнообразна. Верно и то, что этот регион веками оставался в тени китайских государств. На большей территории Азии аграрные и урбанизированные государства взаимодействовали через границы не только друг с другом, но и с группами скотоводов-кочевников, занимавшихся животноводством. Эти встречи бывали весьма плодотворными и способствовали интенсивной торговле и культурному обмену, но часто приводили к мощным конфликтам. Кочевые народы пересекали границы и совершали набеги на более заселенные земли. Китайские государства поддерживали внутренние распри среди кочевников, выбирая отдельные группы в качестве своих подзащитных и представителей в степи.

Однако Темучжину после долгих политических усилий удалось объединить народы к северу от китайской династии Цзинь во «Всемонгольское государство», как его принято называть сейчас. К 1206 году новый лидер принял имя Чингисхан — «свирепый правитель», заявляя о своем превосходстве. Постепенно народ под его управлением завоевал большие территории северо-западного Китая (позже потомки завоюют все остальное). Чингисхан обратил внимание на торговые маршруты, ведущие на запад, — мы называем их Шелковый путь — и отправил послов на границу великого среднеазиатского султаната под названием Хорезм, чтобы наладить товарообмен. Но местный правитель обвинил его чиновников в шпионаже; справедливости ради, надо сказать, они, вероятно, и были шпионами. Послов убили. Вторую группу, отправленную следом, убили тоже. Началась война.

На протяжении нескольких последующих десятилетий почти никто не мог взять верх над монголами в бою, отчасти потому, что высокомобильные степные воины просто уклонялись от битвы, когда условия для них были неблагоприятными. Более того, хотя монголы вполне оправданно считались безжалостными злодеями, но когда дело касалось врагов, Чингисхан всегда действовал продуманно. Он давал возможность покоренным народам — особенно тем, кто сдался без сопротивления — присоединиться к его армии и империи. Он создал новую панмонгольскую идентичность, чтобы минимизировать давнюю вражду между племенами и включить их в свою империю. Немонголы, заключив соглашение с Великим ханом, тоже могли рассчитывать на высокие должности, власть и богатство. Подобное мы наблюдали раньше у франков и византийцев.

Даже во время завоевательных походов Чингисхан следил за логистикой и экономикой. Пока армия двигалась на Хорезм, монголы создали сеть дорог и небольших станций. Последние сочетали в себе торговые площадки и почтовые отделения. На этих станциях всадники всегда могли сменить лошадь — это позволяло быстро передавать новости из одного региона в другой даже на большие расстояния. В мирное время эти станции превратились в транспортные узлы, обеспечивающие единство империи. Монголы штамповали металлические паспорта — пайдзы — с надписями на трех языках о том, что предъявитель едет по официальным делам империи. С таким паспортом и свежими лошадьми можно было пересечь большую часть Азии за считаные недели.

В XII веке Центральная и Западная Азия состояла из множества государств, которыми правили в основном мусульмане: тюрки, персы, арабы, курды и т. д. Центры власти находились в Самарканде, в персидском султанате Хорезм, а также в Багдаде и Египте. Эти города пали один за другим. Завоевание Хорезма обеспечило Великому хану контроль над крупными городами и торговыми путями Центральной Азии. Чингисхана манили богатые исламские государства на территории современного Ближнего Востока.

Однако эта история завоеваний не является историей культурной или религиозной вражды. Все христианские правители и священники в Западной Европе надеялись, что монголы обратятся в христианство (и впишутся в концепцию священной истории, с которой мы неоднократно сталкивались). Монголы прагматично относились к религии, что облегчало их путешествие по империи и объясняло радушный прием, оказанный монахам. Христиане не казались монголам какой-то диковинкой, как и представители «странных» новых аскетических сект.

Великий Шелковый путь часто становился спасением для еретиков, которые вынуждены были покинуть родные земли. Правители новой империи столкнулись с серьезной проблемой: монголов просто не хватало, чтобы управлять огромным государством. Чтобы это исправить, представители степных элит вступали в браки с представителями местных правящих династий, объединяя существующие властные и экономические сети. Таким образом удавалось поддерживать стабильность на захваченных землях. Чингисхан выдал своих дочерей замуж за новых союзников, и они не просто стали пешками в большой игре, а могли править по своему усмотрению. Но сколько бы дипломатических браков ни заключили монголы и сколько бы детей ни появилось в этих браках, обширность империи предполагала, что часть элит будет состоять из иностранцев: среди них были губернаторы, чиновники и даже генералы. Большинство иностранцев были мусульманами, часть — христианами-несторианами. Монголы поклонялись Тенгри, вечному небу, но хорошо знали о существовании других традиций и никогда не преследовали людей по религиозному принципу.

В числе «еретиков» были несториане, группа, изгнанная из Византии в V веке из-за спора о природе Марии и Иисуса. Для несториан Мария была не «матерью» Бога, но женщиной, которая произвела его на свет. Несториане считали, что личность Иисуса каким-то образом отделена от Его божественности, что она является скорее боговдохновенной, чем божественной. Церковные соборы в Византии резко осудили эту группу христиан, изгнав их на восток, за пределы империи.

Несториане продолжали двигаться на восток. В итоге это христианское течение стало доминирующим в Центральной и Восточной Азии. На высокой каменной стеле увековечено прибытие несториан в столицу танского Китая Сиань в VII веке (правда, через несколько столетий они были изгнаны из Китая). Пятьсот лет спустя христиане-несториане жили практически по всей Азии. К этому моменту монголы уже успели покорить православных и армянских христиан. И вот на территории империи встретились представители разных христианских течений — описанное выше путешествие монахов лишь один из примеров. Это подтверждает, что народы активно перемещались по разным землям.

Королевства Западной Европы не казались монголам такими уж чуждыми; тысячелетняя история перемещения народов и идей давно проложила христианским монахам путь к ханскому двору. Конечно, потребовалось много времени, чтобы подробности о геополитической трансформации Центральной Азии проникли на запад. Информация передавалась из уст в уста и в процессе, конечно, искажалась.

Постепенно западные европейцы узнали, что новая армия завоевала великие мусульманские города. Вероятно, европейцы слышали и о том, что монгольские войска возглавляли не только монголы, но и христиане. Появилась надежда обрести нового союзника против династии Айюбидов, основанной Саладином. Центр этой династии располагался в Египте. Латинские христианские авторы выдумали легенду о пресвитере Иоанне, священнике и правителе далекой восточной страны, возможно, Индии, возможно, Эфиопии, который обладал могущественной христианской армией и должен был победить мусульман, захвативших Иерусалим. Миф о пресвитере Иоанне нашел отражение в литературе, изобразительном искусстве, военных хрониках и всей средневековой культуре. Стремясь раскрыть священную тайну пресвитера Иоанна и наладить военное сотрудничество на основе политического прагматизма, многие люди отправлялись с запада на восток и с востока на запад. Движение на восток, конечно, всегда осложнялось европейским этноцентризмом. Как показали исследования историка Сьерры Ломуто, путешественники, направлявшиеся из Европы на Восток, никогда не были нейтральными наблюдателями: они подвергали сомнению фундаментальную человеческую природу тех, кого встречали на пути, и настаивали на собственном расовом превосходстве. Они ожидали найти на Востоке свое отражение и смотрели свысока на тех, кого считали другими.

Монахи отправились на запад, когда Европа получила передышку между монгольскими нашествиями. Это было связано не с действиями самих европейцев, а с внутренней монгольской политикой (и просто огромными размерами Азии). Чингисхан умер в 1227 году, на смену пришел новый лидер — его сын Угэдэй. Он основал столицу в Каракоруме. Монголы снова устремились на запад, но на этот раз уже не как единый народ. В следующие десятилетия сыновья, дочери, внуки Чингисхана и множество других его родственников делили завоеванные территории между собой. Империя начала распадаться на более или менее независимые княжества (ханства или каганаты). Нельзя сказать, что для правителей из Каракорума такое развитие событий было нежелательным. Колоссальные масштабы монгольских владений требовали автономии для отдельных территорий — даже несмотря на то, что правители расширяли сеть почтовых отделений для более эффективной коммуникации.

Возможно, европейцы не были в курсе этих внутриполитических сложностей, но они знали, что попали в беду. В 1237 году Батый, внук Темучжина, повел большую армию на земли Киевской Руси, покорив славянские княжества, которым так и не удалось объединиться, чтобы противостоять врагу. Затем монголы переключили внимание дальше на запад. В 1241 году две отдельные монгольские армии вторглись в Польшу и Венгрию и одержали крупные победы, продвинулись до Загреба и планировали нападение на Вену. Но этого нападения так и не последовало. Угэдэй умер, предположительно, от злоупотребления вином, и весть о его смерти быстро дошла до армий, воюющих в Европе. Потомки Чингисхана выдвинулись обратно в Каракорум, чтобы принять участие в выборе следующего великого хана.

Христиане по всей Европе возносили небесам благодарности за свое спасение. Позже на восток отправились религиозные, торговые и дипломатические миссии — европейцы пользовались инфраструктурой, выстроенной монголами: дорогами и торговыми постами. Францисканцы и их знатные покровители были убежденными и страстными миссионерами; монахи этого ордена постоянно были в пути, они привыкли переносить физические трудности и жили по образцу святого Франциска, который сам отправился проповедовать султану Египта.

В 1245 году папа Иннокентий IV послал монаха Иоанна де Плано Карпини к монголам с дипломатической и религиозной миссией. Монахи несли папские буллы[7], в которых специально для хана были изложены основы христианского учения. В документах говорилось, что если монгольский хан не обратится в христианство и не покается в своих грехах против христианского населения, пострадавшего от монгольских набегов, Бог низвергнет его и разрушит его империю. Великий хан Гуюк (сын Угэдэя) заметил: «От восхода до заката все эти земли подчиняются мне. Разве так могло быть вопреки повелению Божьему?» Он передал папе приказ подчиниться, прийти к нему и предложить свою службу. «Если ты решишь пренебречь моим приказом, — предупредил хан, — я буду считать тебя своим врагом. Увидишь: одному Богу известно, что я сделаю». Мы видим, что хан и папа разговаривали на одном дипломатическом языке, даже если и расходились во мнениях о том, что более важно.

Однако для христиан эта поездка вовсе не была бесполезной. Монах Иоанн стал свидетелем официального прихода хана к власти и собрал сведения о монгольском государстве. По пути он и его спутники встретили немало христиан и кое-что узнали о глобальном христианстве (например, что по всей Азии свободно живет огромное множество несториан). С христианами, живущими в Азии, миссионеры общались, преодолевая языковые барьеры. Разнообразие языков, с которыми столкнулись путешественники, ошеломляло: люди говорили на латыни, на итальянском, греческом, арабском, персидском, различных тюркских языках, а также на монгольском (который к тому времени из исключительно устного языка был преобразован в письменный на основе староуйгурского письма). В Светлые века почти все люди владели несколькими языками, а монгольская гегемония в Азии и Европе усилила культурные, лингвистические и экономические контакты между континентами. Это облегчало поиск потенциальных переводчиков.

Миссия короля Людовика IX отправилась к монголам всего через несколько лет после миссии папы римского. Это произошло после мощного военного поражения в Египте и только еще раз подтвердило, что связи между Центральной Азией и Средиземноморским миром на самом деле никогда не прерывались. После того как Людовик сжег Талмуд и перенес мощи Иисуса в свою часовню, он отправился на войну, заявив о своем намерении завоевать Иерусалим. Как и прежде, воинствующее благочестие, якобы направленное против мусульман, часто приводило к насилию. Европейских евреев преследовали. Готовясь к походу в Египет, Людовик запретил ссужать деньги под проценты, осудил это как ростовщичество и повелел конфисковать еврейскую собственность для обогащения короны (правда, неясно, был ли этот приказ выполнен). Теоретически эти мероприятия должны были поспособствовать обращению евреев в христианство. Практически же они заложили основу для будущего изгнания евреев из Франции в начале XIV века.

После завершения строительства часовни Сент-Шапель в 1248 году архитектуре перестали уделять столько внимания. Важнее стали военные экспедиции. Поход Людовика в Египет начался достаточно благоприятно: с захвата Дамьетты, крупного порта на Средиземном море, летом 1249 года. Однако удача быстро отвернулась от христиан и их союзников. В Египте было жарко, и солдаты страдали от различных инфекций. Продвигаясь вверх по Нилу к Каиру, армия Людовика столкнулась с новым препятствием — ежегодным разливом этой великой реки. Путешествие, на которое отводили несколько недель, затянулось на месяцы, и все это время армию преследовали египетские налетчики. В этот период султан аль-Малик, правитель династии Айюбидов, основанной Саладином, умер, но его жена Шаджар ад-Дурр держала его смерть в секрете.

Эта женщина была тюркского происхождения, ребенком попала в рабство и оказалась в Египте, где в конце концов стала наложницей халифа. Время после смерти аль-Малика она использовала, чтобы заручиться поддержкой тюркских солдат, которые, подобно ей, попали в Египет как рабы. Использование рабов в качестве солдат было обычной практикой в ряде мусульманских сообществ того времени, и всегда существовал риск того, что они сформируют сплоченную, независимую группу, которая может попытаться захватить власть. Тюркские солдаты-рабы лишали власти халифов Аббасидов в предыдущие столетия, а на этот раз мамлюки захватят Египет. Шаджар ад-Дурр вызвала Тураншаха, своего сына от султана, и подделала документ, провозглашающий его наследником. Мамлюки поддержали ее игру и объединились для встречи с Людовиком IX.

Тем временем армия Людовика, медленно продвигаясь вперед, подошла к городу Эль-Мансуре. Мамлюкский генерал Бейбарс аль-Бундукдари придумал план: открыть ворота с расчетом, что французы сочтут их незащищенными. Французы въехали в город, и там мамлюки разбили христианскую армию. Тураншах принял командование и публично объявил себя султаном. Несколько недель спустя Людовика IX и его братьев схватили, вынудив сдать Дамьетту и заплатить огромный выкуп. Униженный Людовик отправился в сторону сохранившихся поселений латинских христиан на восточном побережье Средиземного моря.

Именно после этого провала Людовик, стараясь укрепить оборону того, что осталось от христианской Святой земли, обратил свое внимание на восток и задумался, могут ли монголы стать его союзниками. Но даже после возвращения миссионеров с богатыми этнографическими сведениями эпоха крупных военных экспедиций с целью захвата Египта или Иерусалима закончилась.

Давайте проследим за движением из Парижа в Каир и Каракорум. Монгольские армии движутся по Азии, тюркские дети попадают в рабство и попадают на невольничьи рынки в далеких южных городах, евреи готовятся уехать из Франции в Иберию и Северную Африку, христианские реликвии торжественно «переезжают» на запад из Константинополя, босоногий монах бредет на восток. Все это происходит на фоне оживленной торговли предметами роскоши и продуктами, особенно зерном. Все это не ново. По этим маршрутам на протяжении всех Светлых веков ездили люди и возили товары. Монголы и мамлюки, короли и папы только ускорили давно налаженное движение.

Конец монгольской экспансии еще больше обозначил связи между регионами и религиями. Хулагу, брат Мункэ и правитель Ильханата (персидского региона), разрушил крепости в Иране, разграбил Багдад в 1258 году, а затем, после смерти Мункэ, вновь заинтересовался монгольской политикой. В 1260 году монгольская армия встретилась с армией мамлюков у Айн-Джалута, «Источника Голиафа». И впервые наступление монголов потерпело неудачу. Генералом мамлюкской армии был Бейбарс, которому вскоре предстояло стать новым султаном. Его родителей убили монголы, и он видел, как его сородичей захватывали в плен, обращали в рабство и продавали на рынках Анатолии. Теперь его империя установила жесткий контроль над юго-восточной частью Средиземного моря. В итоге он положил конец присутствию латинских христиан на востоке, захватив Акру в 1291 году.

По окончании крупных военных действий стабилизировались границы. Монгольские вожди, вступая в брак с представителями местной элиты, начали переходить в ислам. Богатство многих из них зависело от доступа к мастерским в Китае, поэтому они поддерживали свободный поток товаров и людей. Вещи и идеи перемещались во всех направлениях, не ограничиваясь миссиями с запада и шелком с востока. Например, в 1260-х годах несторианский священник по имени Раббан (или «учитель») Бар Саума покинул свою родину близ современного Пекина и отправился в паломничество в Иерусалим. Это путешествие оказалось длинным — через Центральную Азию в Багдад, Константинополь, Рим и снова в Багдад. Как и другие религиозные путешественники, Бар Саума не только стремился обращать людей в свою веру, но и действовал как дипломат. Он стремился создать эффективный военный союз монгольских правителей в Персии с королями запада для нападения на мамлюков. Сделать это не удалось. Завершив странствия, Бар Саума провел остаток своих дней в Багдаде. Там он много писал, рассказывая о своих странствиях. Вполне возможно, что в какой-то момент его пути пересеклись с Марко Поло, венецианским купцом, который провел десятилетия в Китае, служа чиновником у Хубилай-хана, внука Чингисхана. Считается, что десятилетия спустя Поло поведал историю своих странствий создателю средневековых романов, писателю Рустикелло, когда пребывал под домашним арестом в Генуе. Большая часть этих рассказов вызывает доверие, но это, конечно, не значит, что всё в них правда. В любом случае монгольская династия в Китае действительно привлекала иностранцев со всей Евразии для службы при дворе, чтобы обезопасить себя от укрепления потенциально мятежных китайских элит.

Как бы то ни было, история путешествий Марко Поло приобрела большую известность. Ее перевели на множество языков. Знания об Азии имели для европейцев большую ценность, к ним проявляли интерес. То же самое можно сказать о миссии Раббана бар Саумы или порабощении Шаджар ад-Дурр. Люди перемещались, знаний о мире становилось больше. Однако до нас дошло очень мало достоверных свидетельств о странствиях, которые постоянно происходили на протяжении бурного столетия монгольского господства в Евразии.

Когда люди перемещаются на большие расстояния, они становятся переносчиками не только культур и языков, но и, увы, болезней. Где-то в XIII веке бактерия под названием Yersinia pestis перебралась с животного на человека, трансформировалась, мутировала и пронеслась по степи. Она стала причиной эпидемии чумы — «черной смерти» — и в конечном счете изменила весь средневековый мир.

Глава 16. Тихие свечи и падающие звезды

Как писал гражданин и сапожных дел мастер по имени Аньоло ди Тура, в Сиене мор («черная смерть») начался в мае 1348 года. Это было чудовищно. Горожане пытались изолировать зараженных, но чума все равно распространялась, передаваясь «зловонным дыханием» или даже иногда взглядом. Мертвые лежали непогребенными в домах и на улице. Никто даже не трудился звонить в церковные колокола, чтобы оплакать погибших. В городе начали сооружать братские могилы. Каждый день копали новые ямы.

Согласно Аньоло, в Сиене всего за несколько месяцев чумы погибло 80 тысяч человек и осталось 10 тысяч. На улицах валялись ценные вещи, но некому было их забрать, никому не было до них дела. Мир перевернулся с ног на голову, и материальные блага перестали быть ценными. Когда эпидемия начала утихать, Аньоло заключил: «Теперь никто не знает, как привести в порядок свою жизнь».

Мы не можем полностью доверять подсчетам Аньоло (данные средневековых хронистов, как известно, ненадежны, по современным оценкам погибших было намного меньше), но они по меньшей мере передают его ощущения от увиденного — массовая смерть в беспрецедентных масштабах и совершенно неясные перспективы. Даже десятилетие спустя, когда «черная смерть» ослабила свою хватку и лишь иногда возвращалась (как чаще всего происходит в случае с пандемиями), люди так и не поняли, что же на самом деле произошло и что все это значило.

Жан де Венет, монах, живший в Париже около 1360 года, тоже стал свидетелем эпидемии. Однако, по его словам, впоследствии мир как будто стал заселяться заново, и женщины часто рожали двойню или тройню. Он продолжал: «Но самым поразительным было то, что у детей, родившихся после черной смерти… обычно было всего двадцать или двадцать два зуба во рту, тогда как до этого у детей вырастало по тридцать два зуба». Жан спрашивал читателя, что бы это могло означать, и робко заключал, что мир вступил в новую эпоху.

К словам Жана тоже следует относиться с осторожностью. Человеческая физиология на самом деле не изменилась: у взрослых людей тридцать два зуба, а у детей двадцать (и так было всегда). Отчасти утверждение Жана объясняется авторитетом древнегреческого мыслителя Галена, чьи труды по медицине ценились на протяжении всего европейского Средневековья: он писал, что у всех людей по тридцать два зуба. Но еще важнее, пожалуй, следующее: Жан, будучи монахом, бил в набат, отмечая, что мир испытал Божий гнев в виде чумы, а затем был спасен и получил еще один шанс — но люди его упустили. По словам Жана, Бог даже изменил физический облик человека. Это был знак.

Конечно, это не означает, что народы средневековой Европы не имели представления об окружающем мире, что «черная смерть» впервые заставила их обратить внимание на соседей, а из грязной груды тел возник Ренессанс. Это не так. Однако «черная смерть» действительно изменила мир. Широкомасштабная пандемия — событие, с которым мы все столкнулись в XXI веке, — имела краткосрочные и долгосрочные последствия. Она повлияла на разные сферы жизни людей. Чума затронула три континента, продолжалась в некоторых регионах по 500–600 лет и унесла жизни сотен миллионов людей. Так сложилась история; общество всегда страдает от последствий своего прошлого, и Светлые века не исключение.

В последнее время в исследованиях чумы произошла революция, появился новый междисциплинарный подход к изучению «черной смерти», или «второй пандемии чумы», как называют ее исследователи (юстинианова чума с VI по VIII века считается первой). Благодаря сотрудничеству с археологами, которые, в частности, проводили раскопки на чумном кладбище Ист-Смитфилд в Лондоне, и генетиками, которые проследили древнюю ДНК самой болезни, историки теперь имеют гораздо более ясное представление о том, насколько глобальной и смертоносной была чума в действительности.

Как и в случае с большинством пандемий, эта началась случайно, когда относительно безобидная бактерия попала от животного к человеку. Это нам уже давно известно. Но историки, как правило, писали о «черной смерти» в связи с событиями 1347–1350 годов, лишь иногда упоминая роль Шелкового пути и трансазиатских и североафриканских маршрутов в предшествующие и последующие десятилетия. Но благодаря ученым из разных областей науки, и особенно Монике Грин, историку науки и медицины, мы получили шанс разобраться в вопросе подробно. Теперь мы знаем, что к тому времени, когда Жан де Венет написал о своем открытии — изменившемся количестве зубов во рту человека, — мутировавший штамм Yersinia pestis, чумной палочки, вероятно, убивал уже на протяжении полутора веков и, вероятно, преодолел путь около 4300 миль от места своего происхождения. Кроме того, штамм, поразивший Европу, был всего лишь одной из множества мутаций этой болезни. Чума продолжит убивать людей в Европе, по всему Средиземноморью, в Африке к югу от Сахары и по всей Азии еще пять сотен лет — оптимистичное, если можно так сказать, напоминание о том, что болезни сами по себе не исчезали вплоть до появления вакцин.

Хотя ученые давно говорят о разных «формах» чумы — бубонной, легочной, септической, — на самом деле все это одно и то же, а все три термина относятся к различным симптоматическим проявлениям Yersinia pestis. Бубонная чума, самым известным симптомом которой служат увеличенные лимфатические узлы, начинается с укуса зараженной блохой или клещом. Если инфекция проникает в кровь и пациенты не получают антибиотики, то примерно в течение недели от 40 до 60 процентов заболевших умирает от септической чумы. Легочная чума возникает при попадании бактерии в дыхательные пути. Смерть наступает меньше чем за пару дней.

В прошлом мы часто обвиняли в распространении чумы крыс или, точнее, крыс и корабли: бактерия оказывалась в кишечнике блохи или клеща, которые, в свою очередь, запрыгивали на крысу, а новые носители — крысы — попадали на европейские (в основном итальянские) торговые суда, шедшие из Черного моря назад в Европу. Блохи, крысы, люди — всех упрекали в распространении болезни. Некоторых упрекают и сейчас. Крысы почти наверняка содействовали распространению болезни. Но переход бактерии от животного к человеку, по-видимому, впервые произошел не из-за них — скорее всего носителем был пушистый сурок, на которого охотились ради мяса и ради шкуры где-то на территории современного Кыргызстана или северо-западного Китая после 1200 года. Бактерия попадала на кожу лошадей, одежду, телеги с зерном и тела монголов-путешественников, а затем уже распространилась повсеместно.

В XIII веке она проникла в Китай, возможно, дойдя до восточных берегов Черного моря, но скорее до Багдада и дальше на запад, в Сирию. К XIV веку продолжила распространяться в Китае, пришла на юг Европы и всего за несколько лет переместилась на север, промчалась через Северную Африку и даже, кажется, через Сахару, достигнув территории нынешней Нигерии на западе и Эфиопии на востоке. Еще одна волна последовала в XV веке и продвинула «черную смерть» дальше на юг, в современную Кению, а также через Аравийский полуостров и вглубь Центральной Европы. С тех пор она стала эндемической болезнью по всей Европе, Африке и Азии, по крайней мере, до XIX века, сохраняясь в отдельных очагах («резервуарах»), прячась на спинах множества различных видов пушистых грызунов и периодически возвращаясь к людям.

Хотя чума, конечно же, была не в новинку, досовременный мир не имел представления о бактериях и был повсеместно озадачен происходящим. Ответы, которые находили люди, весьма показательны. Один из наиболее стойких мифов о «темных веках» заключается в том, что в ту эпоху не было науки и повсюду царили суеверия. Но это нечестный аргумент, циничное и снисходительное прочтение древних авторов. Возможно, наблюдатели в Китае, Сирии, Иберии или Франции понимали имеющиеся документы неправильно, но источники, которыми мы располагаем, отражают понимание того, как распространялась болезнь, насколько важны были профилактические меры и как средневековые люди осмысливали эту катастрофу.

В первой половине XIV века наблюдатель из сирийского Алеппо сообщил, что чума распространилась от реки Инд до Нила, не пощадив никого. Автор считал, что причина ясна: чума была Божьей наградой для верующих (которых превратила в мучеников) и наказанием для неверующих. Другие, например врач из Южной Испании Ибн Хатима, опиравшийся и на современных писателей-медиков, и на древних авторов Гиппократа и Галена, отмечали, как чума быстро передавалась от инфицированных к незараженным, а свежий циркулирующий воздух и мытье рук уменьшали распространение заразы. Правда, в конечном счете Ибн Хатима тоже пришел к выводу, что Бог — высший судья и решает, кто заболеет, а кто избежит заражения.

Власти христианской Европы реагировали подобно своим китайским и исламским коллегам. Врачи и ученые причиной болезни считали гнев Бога, но также с подозрением относились к «отравленному воздуху», вдыхать который опасно. В своей книге «Большая хирургия» папский врач Ги де Шолиак, как и его коллеги, обратился к истории, чтобы найти подобные описанные ранее болезни — и не нашел. Де Шолиак тоже пришел к выводу, что основной причиной заражения является отравленный воздух (воздушно-капельная передача какого-то патогена, невидимого невооруженным глазом, — знакомый нам кошмар эпохи COVID-19), что, в свою очередь, портит жидкости в организме человека. Пытаясь вывести эти отравленные жидкости, организм выталкивает их наружу, вызывая набухание бубонов в подмышках и паху. Собственно, поэтому кровопускание и слабительные средства считались лучшими лекарствами для тех, кто уже заражен. Вряд ли все это действительно излечивало болезнь, но сам этот подход нам интересен, поскольку демонстрирует, как люди справлялись с проблемой. Предположения средневековых специалистов, конечно, были ошибочными — микробной теории тогда не существовало, — но все же им удалось описать, как распространяется инфекция.

Очень сложно точно подсчитать что-либо в средневековом мире, но совершенно очевидно, что «черная смерть» стала настоящей катастрофой. После первой волны эпидемии чумы Китай потерял около трети своего населения (примерно 40 миллионов человек). В Европе всего за 60 лет, примерно с 1340 по 1400 год, потери достигли 50–60 процентов населения. В исламском мире как на территории нынешнего Ближнего Востока, так и по всей Северной Африке, согласно недавним исследованиям, уровень смертности был примерно такой же, как и в других странах: в целом умерло около 40 процентов населения, причем, что неудивительно, в густонаселенных городских районах показатели смертности часто были намного выше.

Имеющиеся у нас источники свидетельствуют о бесконечных страданиях тех, кто пережил пандемию. Аньоло ди Тура, с которым мы познакомились в начале главы, сокрушался, что собственными руками похоронил пятерых сыновей и что никто их даже не оплакивал, поскольку смерть была повсюду. Ибн Али Аль-Макризи в начале XV века вторит Аньоло и пишет: в Каире погибло так много жителей, что город превратился в «безлюдную пустыню». Средневековый итальянский писатель Джованни Боккаччо в «Декамероне» сообщал, что чума распространялась так, как «пламя охватывает находящиеся поблизости сухие или жирные предметы». Это соответствовало реальности, «ибо казалось, — продолжал Боккаччо, — что врачи со своей медициной бессильны против нее».

Конечно, врачи были не единственными целителями в Светлые века. Представители медицинского факультета Парижского университета, которых французский король попросил высказать свое мнение о чуме, считали, что отравленный воздух (невидимый патоген) является непосредственной причиной болезни и что необходимо обязательно обращаться к врачам для лечения. Однако они же убеждали короля, что более важную роль играют священники. Бог наказал грешников. Бог мог бы прекратить эпидемию, если бы Божий народ поступал праведно.

Религия представляла собой способ объяснения реальности. Наверное, монотеистам всего средиземноморского региона было проще осмыслить идею очищения мира от греха, чем концепцию каких-то «невидимых испарений». В конце концов, они уже неоднократно пытались это сделать, в связи с чем вспоминаются каноны Четвертого Латеранского собора. Существовали многочисленные ритуалы, на которые можно было опереться, своего рода «традиции реагирования» на эпидемию, такие как процессия Григория Великого в Риме против Первой пандемии чумы. Действия религиозных лидеров служили образцом для остальных. Есть множество примеров того, как священники, раввины и имамы в сложные времена оставались со своими общинами, предлагая посильное утешение страждущим. Они работали бок о бок с врачами и поощряли милосердие к больным, молитву, паломничество и жертвоприношения, дабы умилостивить разгневанного Бога. Священники призывали на помощь святых, собирали благотворительные пожертвования. Иногда для укрощения телесных искушений устраивали посты.

В кризисные моменты всегда возникает искушение обратиться к крайним мерам. «Черная смерть» не была исключением. В Европе, в основном в пределах Рейнской области и Нидерландов, появились группы флагеллантов (от латинского flagellum, что означает «кнут» или «бич»), название которых говорило само за себя. Группы христиан странствовали из города в город и избивали себя плетьми — совершали самоистязание, просили Бога взглянуть на их добровольные страдания, признать их раскаяние и прекратить чуму. Хотя группы флагеллантов часто состояли из мирян, в них также могли входить представители церкви. Эти бродячие общины направляли свой гнев на местные магистраты и священников, которые недостаточно хорошо руководили городами и деревнями. Монах из Турне (территория современной Бельгии) писал, что прибытие флагеллантов (во главе с доминиканским монахом) привлекло большую толпу, которая наблюдала за процессией и массовым самобичеванием на городской площади. Затем последовала гневная проповедь, направленная против францисканцев и всех священников, в которой францисканцы именовались «скорпионами и антихристом» и говорилось, что действия флагеллантов более достойны похвалы, чем любые действия, «кроме пролития крови нашего Спасителя». Неудивительно, что подобные речи оттолкнули многих людей от церкви и вызвали всеобщий беспорядок.

По сути, флагелланты отвергли первый канон Четвертого Латеранского собора, который объявлял структуры и ритуалы Церкви единственным путем к спасению. Поэтому монах-наблюдатель пришел в ужас и поспешил сообщить, что король Франции и папа римский осуждают эту практику. Но тут был еще один важный момент. Своей проповедью доминиканец хотел привлечь новых последователей к флагеллантству как к лучшему проявлению религиозности, но здесь мы видим также и поиск «козла отпущения», и то, каким распространенным явлением, оказывается, был позднесредневековый антиклерикализм, который мы наблюдали у еретиков столетиями ранее. Традиционные формы реагирования оказались безрезультатны, и люди искали что-то новое. Все властные структуры (в тот момент оказавшиеся недовольными церковью) усиливаются во времена острого кризиса.

Кризис почти всегда сильнее всего сказывается на маргинализированных сообществах. Существующие системы принуждения, государственные или иные, обрушиваются на тех, кто наиболее уязвим. По всей Европе ужасному насилию подверглись хронические больные и евреи. Представление о чуме как об «отравленном воздухе» привело к тому, что христиане объявили преступниками евреев, утверждая, что те отравили колодцы и еду из мести христианскому большинству. При этом никто не обращал внимания на то, что евреи вообще-то страдали и умирали вместе со своими соседями-христианами. Обвинения против евреев стали следствием длительного и глубокого антииудаизма, укоренившегося в самой структуре латинского христианства. Папа Климент VI попытался защитить евреев от внесудебных преследований по всей Европе, однако буллу, запрещающую христианам причинять вред евреям, никогда всерьез не воспринимали. Чтобы соблюсти видимость справедливости, нападения на евреев проводили в судах: «виноватых во всем» преследовали, судили, признавали виновными и убивали.

В каталонской Тарреге в 1348 году, вскоре после прихода «черной смерти» в начале июля, христиане выступили против своих соседей-иудеев и убили их, назвав «предателями». Массовые захоронения, раскопанные в 2007 году, подтвердили точность описанных в документах событий: на скелетах были обнаружены травмы, а среди жертв-евреев были в том числе и дети в возрасте трех-четырех лет. Сообщения о том, что христиане назвали евреев «предателями», раскрывают мотивы погромщиков: единственным, кого могли «предать» евреи в данном случае, был Иисус, и это предательство, этот якобы непреходящий грех, повлек за собой «наказание». В середине XIV века элиты слишком часто верили в теории заговора и искали козлов отпущения, что приводило к тысячам жертв.

Говоря о чуме, мы часто многое упускаем. Мы принимаем во внимание только один континент. Мы думаем всего о нескольких годах. Мы опираемся на статистику. Но если пандемия XXI века нас чему-то и научила (это открытый вопрос), так это тому, что мыслить нужно шире. На трех континентах в течение нескольких сотен лет «черная смерть» волнами уносила сотни миллионов жизней; у каждого умершего человека были мать, отец, возможно, дети, супруг или супруга и друзья.

На чумном кладбище, раскопанном в Ист-Смитфилде в Лондоне, подавляющее большинство тел принадлежат людям в возрасте до 35 лет. Из примерно 750 обнаруженных почти 33 процента (около 250) были детьми. Болезнь забрала всех. Среди примерно 60 скелетов, найденных в Тарреге, есть скелеты малышей. Однако в этом последнем случае не болезнь убила детей, а люди. Каждая потерянная душа была трагедией. Погибших оплакивали. Это описано в хрониках. Это было страдание, масштаб которого нам трудно себе даже вообразить. Люди в разных странах, от Китая до Сирии и Франции, изо всех сил старались ответить на один вопрос: «За что?» Они смотрели в прошлое — со смятением, на небо — с благоговением, друг на друга — с ненавистью, и не понимали, что истинная причина их страданий почти незаметна и кроется в их собственных телах.

Мы можем попытаться проследить эту историю в обратном направлении. Бубоны, которые набухали в подмышках и паху, вызывал укус вши или блохи. Блоха перепрыгивала на человека с крысы, мыши или другого грызуна. Возможно также, что бактерия передавалась от человека к человеку в быту. Однако очевидно, что европейские люди и животные заразились где-то еще. Бактерии прибывали в повозках с зерном вместе с монгольскими армиями. Торговцы, которые пересекали Средиземное море, отправляясь из итальянских портов в Сирию, Египет или в Черное море, везли с собой товары — и вместе с ними болезни. Другие торговцы привозили инфекцию из Египта и Сирии на Аравийский полуостров и через Красное море в Африку к югу от Сахары.

«Черная смерть», вторая пандемия чумы, — это история Светлых веков. Местом действия стала растущая Монгольская империя, в которую вошел не только Китай, но и значительная часть Ближнего Востока и даже часть европейской территории до самого Дуная. Это история о политике и экономике. О торговцах, которые преодолевали тысячи миль, чтобы связать Китай и Европу, пересекали Средиземное море, а иногда и Сахару.

Нам давно известно о путешествиях через Сахару, состоявшихся до середины XIV века. Например, описано паломничество Мусы (1312–1337), правителя Малийской империи, в Мекку в 1324 году. В начале XIII века христианский король из Нубии побывал в Константинополе — он планировал отправиться далее в Рим, а затем в Сантьяго-де-Компостелла на северо-западе Иберии. Кроме того, группа посланников из Нубии прибыла к папскому двору в начале XIV века, предлагая собратьям-христианам свою помощь в борьбе с исламом. Торговые пути через Сахару и вглубь страны из Индийского океана через Африканский Рог были еще более разветвленными. Наши данные о маршрутах распространения чумы подтверждаются археологическими свидетельствами: некоторые поселения в Восточной и Центральной Африке в ту эпоху быстро обезлюдели и даже прекратили свое существование. Это были аванпосты на побережье и, возможно, более крупные внутренние города, такие как Большой Зимбабве. Судя по некоторым, пусть и скудным, эфиопским источникам XV века и суданским документам более поздней эпохи, чума оставила здесь свой след. Это отразилось в почитании святых защитников от этой болезни (например, святого Роха).

История «черной смерти» — еще и история культуры, история того, как распадались и вновь объединялись сообщества, осмысляя произошедшее бедствие. За несколько сотен лет чума распространилась на тысячи и тысячи миль и забрала жизни сотен миллионов людей.

Когда первая волна пандемии отступила, мир, по словам Жана де Венета, преобразился, в чем мы с уверенностью можем согласиться. Возможно, Жан заблуждался относительно того, что люди изменились физически, но в том, что людям пришлось адаптироваться к новым реалиям, он был прав. «Черная смерть» не была концом света, но был апокалипсис, раскрытие некой сокрытой истины. «Черная смерть» показала нам, что люди всегда перемещались по миру — в Европу и из Европы, через Средиземное море, в Азию и обратно. После окончания эпидемии чумы полностью изменился взгляд на мир — теперь он начал фокусироваться на разных точках света.

Одна из самых необычных теорий происхождения «черной смерти» заключалась в том, что болезнь была вызвана звездой. Гийом де Нанжи писал, что в августе 1348 года «очень большая и яркая звезда была замечена на западе над Парижем… Как только наступила ночь, мы с превеликим удивлением наблюдали, как эта большая звезда простерла много лучей света и, испустив лучи на восток над Парижем, полностью исчезла». Гийом счел это предзнаменованием множества смертей. Боясь чумы, люди постоянно косились друг на друга с подозрением, но они никогда не забывали и о том, как действует Бог — в мире, на небесах и, по словам некоторых поэтов XIV века, на звездах.

Глава 17. Звезды над восьмиугольным куполом

В 1292 году «некоторые добрые мужи Флоренции, ремесленники и торговцы» пришли в ярость. Согласно «Новой хронике» Флоренции, которую в 1300-х годах написал Джованни Виллани (ум. ок. 1348), торговец шерстью, банкир и, вероятно, правительственный подрядчик, замешанный в коррупционных схемах, до той поры «всем… начинаниям способствовал успех», а горожане были «сыты и богаты». Но сытая спокойная жизнь порождает высокомерие, высокомерие вызывает зависть, поэтому горожане стали враждовать. Больше всех свирепствовали нобили, самые знатные семьи Флоренции. По словам Виллани, и в городе, и в сельской местности богачи брали что хотели и убивали всех, кто вставал у них на пути, оставляя обычным зажиточным горожанам, своего рода «верхнему среднему классу», только один выбор: захватить власть.

«Второе народовластие», как его назвал Виллани, приняло новую конституцию — «Установления справедливости». Этот документ возвысил незнатных представителей городских гильдий, ограничил полномочия элит и исключил их представителей из числа высших должностных лиц. Согласно документу, патриции были наказаны за преступления. Взяв власть в свои руки, пополаны (от итал. popolo — народ) осмотрелись и решили, что их собор слишком мал для такого богатого и величественного города. К 1296 году общинный совет выделил деньги на проект и перестройку собора и нанял скульптора в качестве главного строителя. В 1300 году начались работы: строители возвели новый фасад и предложили совету план, который был признан «великолепным».

Но через пару лет строительство застопорилось. Разразилась очередная гражданская война, в которую вмешались французский король и папство. Многие члены нового правительства были убиты или отправлены в изгнание. Среди тех, кто бежал из Флоренции, чтобы никогда не вернуться, был средневековый поэт и политик Данте Алигьери.

Перестройка собора возобновилась только в 1330-х годах. К тому времени Данте умер в изгнании в Равенне. Пройдет еще целое столетие, прежде чем граждане Флоренции (в 1436 году) смогут отпраздновать официальное освящение собора. Получилось величественное здание с восьмиугольным куполом, устремленным в небо, — поистине одно из величайших чудес итальянского Возрождения. Но, как и все в итальянском Ренессансе, история Флорентийского собора буквально и фигурально берет свое начало в Средних веках. Это касается не только самого здания, но и процессов правительственных систем, которые привели к его созданию, — то есть демократии.

Мы подошли к концу Светлых веков. Давайте быстро вернемся к началу. В раннем Средневековье урбанизация в Западной Европе шла на спад, но города никогда полностью не исчезали. Разные люди жили в них бок о бок друг с другом, работали в условиях диверсифицированной экономики, а регионы обеспечивали их продуктами и другими сельскохозяйственными товарами через местные рынки. Иберийские и итальянские города, как древние, так и относительно новые, например Венеция, существовали на протяжении всей истории раннесредневековой Западной Европы. Ближе к рубежу первого тысячелетия самым активным и плотно заселенным регионом стало Восточное Средиземноморье и другие территории, расположенные на побережье, где климат более умеренный. Расширение исламского мира также стимулировало движение на восток. Существующие мусульманские города активно развивались, шло массовое строительство новых (например, Багдада при Аббасидах в VIII веке). Но и далеко на севере викинги строили портовые города, хотя и небольшие по средиземноморским меркам.

Для того чтобы поддерживать рост крупнейших городских поселений Европы за пределами Византии, нужны были определенные политические и экономические условия. Развитие животноводства, новые методы ведения сельского хозяйства и относительно благоприятный климат способствовали избытку продовольствия и существенному приросту населения — это привело к бурному развитию местных экономик. Власти в некоторых частях средневековой Европы сочли полезным взять их под контроль: эти густонаселенные и диверсифицированные поселения приносили выгоду. Начиная с XI и XII веков город вновь стал одной из основных особенностей западноевропейского ландшафта, центром религиозной жизни и образования (благодаря университетам и соборам), а также политической столицей. А города — это прежде всего горожане, их культура и правительство. Так выглядит средневековая демократия.

Гражданство в этих городах являлось формальным понятием, как исключительная категория, предоставлявшая определенные права и привилегии, но неофициально оно порой распространялось на любого жителя конкретного населенного пункта. Граждане участвовали в разнообразных формах жизни сообщества. Житель средневекового города мог быть гражданином города, прихожанином конкретного прихода, членом добровольного благотворительного и/или профессионального объединения, мог проживать в определенном политическом округе (например, в приходе), отождествлять себя с соседями и участвовать в любом количестве более мелких сообществ внутри этих структур. Иногда функции этих союзов объединялись, например профессиональная гильдия могла заниматься благотворительностью, полурелигиозное братство могло существовать в рамках приходской иерархии. Эти переплетающиеся полуравноправные группы заставляют усомниться в простоте и жесткой иерархии средневекового общества. Тогда, как и сейчас, люди вели сложную жизнь и часто перемещались из одного сообщества в другое.

Одной из самых непреходящих черт средневековой городской жизни были гильдии. Наиболее известные их типы — ремесленные и торговые (купеческие гильдии, гильдии ткачей, бакалейщиков и т. д.), в которых люди смежных профессий объединялись, чтобы обучать новых участников, а также устанавливать стандарты, контролировать цены, минимизировать конкуренцию и т. д. Приходы могли организовывать религиозные гильдии, связанные с определенными праздниками, общественными обрядами или благотворительными организациями. Социальные гильдии могли состоять из соседей, представителей определенного класса, благотворителей. Иногда сообщества создавались и просто людьми, которым нравится выпивать вместе. Функции гильдии могли пересекаться и часто не были сугубо экономическими, религиозными или социальными.

Формируя городские коммуны, гильдии помогали развивать традиции написания уставов и разрабатывать уникальные системы голосования. В правительстве гильдии могли избирать мэров, судей и других должностных лиц. Жители района могли выбирать старосту и прочих представителей. Члены больших советов голосовали за членов малых советов. Ни одна из этих систем не являлась универсальной демократией — города оставляли право голоса только за гражданами мужского пола, гильдии часто принадлежали только мастерам, районы вводили имущественный ценз. Но такие критерии отбора существовали и в древних республиках — Афинах, Риме, которые часто воспринимаются как эталон для современных избирательных систем. Избирательные системы почти всегда имеют дело с электоратом, а не людьми — и тогда, и сейчас. Право избирать правителей всегда ревностно охраняется теми, кто уже обладает властью, тем не менее голосование было обычной частью средневековой городской жизни.

Города Италии — это лишь один из примеров, хотя и очень важный. Большие и малые итальянские республики, расположенные вдоль побережья, в той или иной степени контролируемые императорской, папской и королевской властью, отправляли корабли с грузами через Средиземное море. В Италии радушно принимали заморских купцов, с их помощью люди, товары и идеи распространялись по остальной Европе. Самое главное — понять, что эти города не есть какое-то исключение в истории средневековой Европы, а абсолютно нормальное явление для той эпохи. Мы должны представлять их, когда слышим слово «Средневековье», точно так же, как представляем замок в Уэльсе, собор в Германии или ферму в Исландии. И дело не только в связях между городами и более широким средневековым миром. Дело еще и в образе жизни, системах правления и материальной культуре, которые были привычны и для лондонцев, и для парижан, и даже для крестьян, работавших в полях. Голосование было важной частью средневековой городской жизни — иногда оно проводилось в масштабах целого государства, иногда для организации местных систем. Средневековые системы голосования часто были тайными и сложными — их делали такими якобы с целью ограничить создание избирательных блоков или фракций, но часто просто для того, чтобы сохранить власть у тех, кто ею уже обладал. Сельские районы, как правило, зависели от знати и не могли противостоять экономическому и социальному произволу. Но города, используя коллективную власть, могли действовать в своих интересах или натравливать фракции друг на друга. Например, в средневековой английской епархии Бат и Уэллс существовало объединение представителей элиты из различных профессий, которые использовали для разрешения разногласий внутренние арбитражные процессы и могли таким образом избегать других видов судебных разбирательств. В столицах, таких как Лондон или Париж, были похожие порядки, но при этом нужно было договариваться о своих отношениях еще и с представителями королевской власти. В Лондоне городские полуэлиты, как правило, выступали на стороне короля против поместного дворянства, что, благодаря концессионному соглашению с королем в XIII веке, обеспечивало им значительную независимость и политическую власть.

В XI и XII веках, когда знать попыталась взять под контроль эти города, опасаясь их перехода к самоуправлению, городские жители воспротивились и потребовали большей независимости от наследственных правителей. В некоторых случаях эта проблема решалась мирно: возможность получения большей прибыли от региональной и междугородной торговли побуждала королей, герцогов и графов ослаблять свою власть над городами в обмен на сокращение налогов и сборов. «Коммуна» — корпоративный орган, состоящий из граждан, которые определяли порядок управления городом, — могла создаваться мирным путем в результате такого соглашения. Но со временем все больше городов начали стремиться к независимости, и руководителям приходилось решать, как позиционировать свой город по отношению к более крупным державам, таким как Священная Римская империя и папство. Даже после утверждения демократических систем правления городская политическая деятельность часто перерастала в вооруженную фракционную борьбу, и это наблюдалось на протяжении нескольких столетий. В таких ситуациях переход от наследственного правления к демократии или, по крайней мере, к выборной олигархии, очевидно, был невозможен без насилия.

Флоренция, где довольно поздно утвердилась крупная политическая сила, добилась независимости на фоне бурных конфликтов между региональной знатью, папами и императорами. Когда император Генрих V (1111–1125) отправил графа из Германии для захвата Тосканы, тосканцы восстали, убили графа в бою и основали независимую коммуну с центром во Флоренции, которую возглавила горстка элитных аристократических семей. Формально они оставались частью империи, но не подчинялись ни одному потомственному дворянину и поддерживали непростые отношения с императором. Широкая река Арно позволяла им участвовать в международной торговле и политике и процветать на протяжении XII века. Флоренция ненадолго теряла свою независимость во время завоеваний императора Фридриха Барбароссы, но к 1200 году коммуна вновь вернула себе власть над городом.

Вопросы управления интернациональным государством постоянно приводили к междоусобной фракционной борьбе между городами и внутри них. В конце XIII века род Данте Алигьери усилил свои позиции во Флоренции, а сам Данте первым в своей семье был избран на важную гражданскую должность. В то же время, к его несчастью, самые влиятельные семьи в городе раскололись на две враждующие фракции, разделенные в основном по линии поддержки папства и империи. Одна фракция поддерживала императора, другая — папство (хотя, может быть, этот раскол был только предлогом, и семьи просто боролись за власть над городом). Как бы то ни было, борьба ожесточалась, и флорентийцы, не примкнувшие ни к какой фракции, — а также, вероятно, и Данте, — пытались изгнать худших из негодяев. Фракция, к которой изначально примкнул Данте, пришла к власти и начала строить собор. Но к 1302 году другая фракция вернулась и отвоевала город, убивая и изгоняя своих противников, в числе которых был Данте.

В годы изгнания, в первой половине XIV века, Данте начал писать «Божественную комедию». Эта грандиозная поэма, разделенная на три части, написана на тосканском языке (народной версии итальянского) и повествует о видениях поэта, посетившего Ад, Чистилище и Рай. Первая песнь первой книги начинается с того, что поэт бродит в одиночестве в сумрачном лесу. Данте в изгнании. Но он поднимает глаза и видит восход солнца, а затем взбирается на холм в поисках света. Этот труд — кульминация многовекового развития, этот текст описывает феномен Светлых веков. Этот поиск света, увенчавшийся в конце концов успехом, — квинтэссенция средневекового нарратива. В гениальной поэме прослеживается долгая история взаимного влияния разных регионов, перемещение идей Аристотеля в Западную Европу и их влияние на христианскую теологию, а также средневековое понимание астрономии, математики и медицины.

Однако «Божественная комедия» — это не инертное размышление о теологии. Данте глубоко чувствует историю и опирается на классическое прошлое. Римский поэт Вергилий ведет Данте через Ад и Чистилище, в тексте есть и другие классические персонажи, как мифологические, так и исторические. В числе «добродетельных язычников», избежавших Ада, Саладин, Ибн Сина и Ибн Рушд восседают рядом со своими античными предшественниками. Мировоззрение не позволило Данте определить нехристианам место на Небесах, но он все-таки нашел им место вдали от вечных мук.

«Ад» Данте, возможно, более всего волнует воображение читателя. Образы, которые мы встречаем в этой части, однако, не ограничиваются морализмом; Данте также выдает едкую политическую сатиру. Он десятками отправляет своих политических соперников и религиозных деятелей в ад и в конечном счете обретает знания об отношениях Бога и мира, о правосудии и политике. Самая горячая часть Ада предназначена для предателей. Двигаясь по девятому кругу, Данте встречает самых скверных представителей итальянских политических фракций — архиепископа, который предал своего сообщника, замуровал его вместе с сыновьями и обрек на медленную голодную смерть, монаха, который убил собственных гостей на пиру, а затем самого Сатану с тремя пастями, вечно грызущими Иуду, Брута и Кассия. Но в самый мрачный момент Данте прорывается вверх, буквально взбираясь по телу Сатаны, проходит через центр земли и оказывается на другой стороне, где его встречают мерцающие звезды над головой. Когда «Ад» с его хаосом и раздробленностью, грешниками и пытками остается позади, Данте видит свет и единство — как в этом мире, так и в следующем.

«Божественная комедия» в целом тяготеет к luce etterna — «вечному свету». Ад — это отсутствие света, и, проходя через него, Данте открывает для себя божественную любовь как источник света под покровом мерцающих звезд. Ад начинается с того, что Данте оказывается в полной темноте, и заканчивается тем, что он с Вергилием буквально выбирается из Ада, чтобы «вновь узреть светила».

Данте заканчивает каждую из трех книг словом «светила» (ит. stelle — звезды), символом божественной надежды. Раздел «Чистилище» завершается тем, что лирический герой очищен, возрожден и готов отправиться на Небеса: «Воссоздан так, как жизненная сила / Живит растенья зеленью живой, / Чист и достоин посетить светила». А затем в конце «Рая» Данте возвращается на землю, узрев вечный свет: «Но страсть и волю мне уже стремила, / Как если колесу дан ровный ход, / Любовь, что движет солнце и светила». Этот образ связывает всё — как жизнь, так и загробный мир. В конце концов, есть надежда; надежда есть всегда.

Это постоянное обращение к светилам, звездам обретает особый смысл, когда мы возвращаемся в конце Светлых веков в Равенну. Там, в древнем городе, среди сверкающих храмовых мозаик, изгнанник Данте мог долго созерцать сияющие изображения Бога и вечности. Он отправился в Ад, но вместе со своими проводниками прошел через Чистилище и, наконец, вознесся в Рай. Он узрел Небеса, полные птиц, цветов, природных красот и блеска. Возможно, Данте черпал вдохновение там, где мы начали эту книгу — среди мерцающих звезд мавзолея Галлы Плацидии. Мы никогда не узнаем, бывал ли он в этом храме, но мы знаем, что в кантике «Рай» он прервал повествование, чтобы обратиться к читателю напрямую: «Так устреми со мной, читатель, зренье / К высоким дугам до узла того, / Где то и это встретилось движенье; / И полюбуйся там на мастерство / Художника, который, им плененный, / Очей не отрывает от него». Он добавляет: «Итак, читатель, не спеши вставать, / Продумай то, чего я здесь касался, / И восхитишься, не успев устать».

Давайте расстанемся с Данте в Равенне, где он нашел последнее пристанище. Но прежде представим, как он, живой, пытается найти слова, чтобы описать божественные небеса. Давайте представим, как Данте, вдохновленный небесным видением, берет в руки перо и завершает свое путешествие через вечность словами о свете, который прошел сквозь тысячелетие и изливается на него с высоты.

Эпилог. Темные века

В 1550 году в городе Вальядолид, что в королевстве Кастилия, у собора собралась огромная толпа, чтобы послушать публичную дискуссию о том, что значит быть человеком. Если конкретнее, то обсуждался вопрос, чем — а не «кем» — были уроженцы так называемого Нового Света, и, следовательно, какие права на них имели монархи Испании и землевладельцы-колонизаторы. Сторону землевладельцев отстаивал известный гуманист Хуан Хинес де Сепульведа, преданный сторонник нового греческого учения, основанного Аристотелем. Сепульведа считал, что главная цель — вырваться из тьмы средневекового мира и восстановить свет античности. Ему оппонировал доминиканский монах из религиозного ордена, рожденного в горниле инквизиции и крестовых походов, Бартоломе де лас Касас — бывший землевладелец в Новом Свете, ставший убежденным христианином и получивший лучшее церковное образование.

Сепульведа утверждал, что испанская власть в Северной и Южной Америке имеет неограниченную область действия, поскольку, следуя Аристотелю, местные жители — это «варвары», не знавшие цивилизации. Их низкие рациональные способности, согласно Сепульведе, проявляются в демоническом язычестве и служат оправданием завоевания. Варваров нужно просветить и обратить в христианство. Однако де лас Касас считал это неоправданной и незаконной жестокостью. Ссылаясь на идею convivencia, монах утверждал, что коренные жители Северной и Южной Америки, будучи политеистами, ничем не отличаются (в глазах христиан) от мусульман и евреев в Европе, поэтому имеют такое же право на мирную жизнь, как и любые другие народы. В действительности, продолжал он, попытка обратить туземцев в христианство силой навлечет проклятие и на их души, и на души самих испанцев. Обращение в христианство (которое де лас Касас действительно поддерживал) должно происходить только путем мирной проповеди.

Сама дискуссия, проходившая перед советом богословов и представителями короля, формально завершилась без резолюции. Никакого официального решения вынесено не было. В краткосрочной перспективе де лас Касас, казалось, победил. Испанская корона расширила прямой надзор за землевладельцами и взяла на себя ответственность за благосостояние местных жителей. В более долгосрочной перспективе окончательную победу следует присудить Сепульведе. Роль монахов в защите аборигенов постепенно ослабевала, и землевладельцы расширяли свою власть в ущерб коренному населению. Пожалуй, еще важнее то, что на протяжении XVI века аристотелево понимание «варварства» овладело умами европейцев — его использовали католики и протестанты в своих религиозных войнах, оправдывая насилие как против коренных жителей Америки, так и друг против друга.

В сущности, это была дискуссия о Средневековье и Новом времени, о религии и секуляризме. Сепульведа представлял современный ему секуляризм, оправдывая идеями Аристотеля и естественного права колонизацию и угнетение во имя централизации государства и «прогресса». А за мир и терпимость высказался де лас Касас, средневековый священник. Он выступал за потерянный мир, за Светлые века, хотя сам тогда и не знал этого.

Исход дискуссии в Вальядолиде в 1550 году, возможно, лучше, чем что бы то ни было, знаменует триумф Нового времени.

Светлые века завершились в середине XVI века, но на самом деле закат начался гораздо раньше. Безусловно, к историческим периодам в строгом смысле неприменимы понятия «начало» и «конец», мы знаем, что многие изменения накапливаются постепенно и меняют существующую картину мира. И в какой-то момент становится ясно, что все качественно отличается от того, что было раньше. В 1370-х годах по меньшей мере один человек — поэт Петрарка — был уверен, что новая эра пришла на смену эпохе тьмы.

Петрарка писал на тосканском диалекте (языке Данте) потрясающие стихи, в которых прославлял земную красоту и активно пользовался религиозными аллегориями. Но кроме того, он писал прозу на латыни. На языке Цицерона он жаловался на своих критиков и восхвалял себя как создателя Новой эры — новой эпохи культурного и интеллектуального труда. Словом, считал, что стоит у истоков Ренессанса.

Но не все с ним соглашались. В «Апологии», адресованной его французским критикам, он жаловался на интеллектуальную среду, которая ему предшествовала, отмечая, что искусство и мысль, ею порожденные, были окутаны «тьмой и густым мраком». Это были «темные века». Он охарактеризовал классическое прошлое как эпоху «чистого сияния», а в одном из писем утверждал, что античность «была более благоприятной эпохой, и, вероятно, она наступит снова; здесь же, в центре, в наше время, слились несчастья и бесчестие». Петрарка надеялся, что живет в конце этой срединной — или средневековой — эпохи.

Впрочем, идея «темной эпохи» не была чем-то новым в конце XIV века. Мыслители предыдущих столетий серьезно интересовались структурой и организацией времени. Общая модель, считали они, изложена в Священном Писании: мир неизбежно движется к беспорядку и хаосу перед окончательным завершением — от хорошего к плохому, а затем, наконец, снова к хорошему. Но Петрарка мыслил иначе. Согласно распространенному мнению, период, который мы сейчас называем Возрождением, был поразительно успешным. Петрарка и его современники утверждали, что знания древности были утеряны на тысячу лет, но теперь их восстанавливали, возрождали, переносили в Италию XIV и XV веков. Это был одновременно и политический, и культурный аргумент; Петрарка мечтал, чтобы флорентийцы были преданы Флоренции так же, как «идеальные» римляне, готовые умереть за свою республику, были преданы Риму. Но он смог начать эту кампанию только благодаря многовековой традиции прочтения классических текстов и знаний. Поэзия Петрарки не образовалась на пустом месте, он опирался на развитие народных литературных традиций, в которое внес весомый вклад, например, Данте. Безусловно, существовали новаторские художественные течения, которые занимались адаптацией классических норм к Италии конца XIV и XV веков, но и они зависели от более ранних традиций.

Более того, Петрарка и его последователи — «гуманисты» — считали свою миссию важнейшей не потому, что они жили в золотой век искусства и красоты, а потому, что «все вокруг ужасало». Италию охватили войны и болезни, фракционная борьба и внутренние раздоры, растущая тирания, неприкрытая коррупция. В 1506 году флорентийский генерал-капитан убедил Макиавелли вернуться к проекту написания истории Флорентийской республики. «Без добротной истории тех времен, — писал капитан-генерал, — будущие поколения никогда не поверят, насколько было плохо, и никогда не простят нам того, что мы так быстро потеряли так много».

Но точно так же, как мы не можем отделить гуманизм эпохи Возрождения от средневековой интеллектуальной жизни, мы не можем рассматривать ужасы эпохи Возрождения в отрыве от средневековых практик. Знаменитые произведения искусства эпохи Ренессанса требовали огромных вложений от мира, в котором неравенство становилось все более заметным. Современные ученые, например, считают, что моделью Моны Лизы да Винчи была жена работорговца. Мы можем смотреть на «Джоконду», восхищаться ее улыбкой и гениальностью Леонардо, но при этом мы не вправе игнорировать тот факт, что богатство ее класса, по крайней мере отчасти, было связано с массовой торговлей людьми. В каждом средневековом сообществе существовали несвободные люди. Несвобода могла означать разные вещи и характеризовалась широким спектром прав и обязанностей — или их отсутствием. Рабство было более распространено в урбанизированном Средиземноморье, чем где-либо еще, но сам принцип покупки и продажи людей был известен еще в древности и сохранится в Новое время. В эпоху позднего Средневековья через порты Черного моря новые волны порабощенных народов хлынули в Средиземноморье и Европу и влились в торговую культуру, общую для христиан и мусульман, итальянцев и египтян. Помимо прочего, в Средневековье сформировались фундаментальные идеи о расовых различиях, на которые опиралась трансатлантическая работорговля. Обратившись к работам таких ученых, как Джеральдин Хенг, Дороти Ким, Сьерра Ломуто, Корд Уитакер, мы увидим, что корни современной идеи превосходства белой расы проистекают не из фантазий о «расово чистой Европе» (никогда в истории она не была такой), а скорее из опыта столкновений христиан с евреями, мусульманами и монголами.

Современные темные века

В этой книге мы старались показать средневековый мир, наполненный светом. Солнечный свет проходит через витражное стекло. Огонь пожирает книги, которые считаются еретическими, но являются священными для иудеев. Усыпанные драгоценными камнями золотые реликварии сверкают, когда их поднимают перед войсками, отправляющимися на войну. Пожары пожирают города. Пряности, изысканные тексты, древние знания, музыка и изобразительное искусство — все это распространяется по обширному средневековому миру, вдохновляя и просветляя. Порабощенные люди вынуждены покидать свои дома и служить товаром — ими торгуют, возможно, неподалеку от центров, где ученые — христиане, мусульмане и иудеи — вместе трудятся над переводами работ Аристотеля. Африканцы живут в Британии, евреи соседствуют с христианами, султаны и монахи ведут богословские дебаты; периодически все эти люди нападают друг на друга. Наши Светлые века — эпоха не идеальная, в ней со светом соседствует горе и грязь. Рассматривая Средневековье именно так, мы считаем, что максимально близки к истине.

История «темных веков» — изолированной, дикой, примитивной средневековой Европы — продолжает проникать в массовую культуру. Этот миф за долгие века принес немало вреда. Петрарка и его современники, возможно, заложили фундамент представления о средневековом мире как о темной и отсталой эпохе, а Просвещение XVII и XVIII веков возвело то здание, в котором мы живем до сих пор. Именно тогда граждане монархических европейских держав попытались понять, кто они есть, обратившись к своим корням. Они исходили из идеи, что их мир «лучше» прежнего, Европа выбралась из тьмы на свет. Противопоставление темного и светлого отражает и оценочное суждение ученых, отдававших предпочтение белой коже. В конце концов, европейские страны — это были страны, которыми правили богатые белые люди в интересах других богатых белых людей. Занимаясь историей, они игнорировали тех представителей человечества, которые действовали, думали и выглядели по-другому. Так было даже в регионах с самым смешанным населением — в центре Европы и Средиземноморье, о которых мы попытались рассказать в этой книге. Но на самом деле историю творили люди, говорившие на десятках языков, включая арабский, тюркский и иврит. Люди разного происхождения и статуса и разного пола — среди них было множество влиятельных и блестящих женщин.

Истории о европейской древности изначально были национальными легендами, но мыслители XVIII и XIX веков привыкли воспринимать сквозь эту призму германские народы IV века — как своих «чистых белых предков» с особым культурным наследием, достойным почтения. В сочетании с научным расизмом, международной работорговлей и колониализмом этот подход стал менять понимание прошлого. Отдельных наций больше не существовало, так же как и просто «Европы», из-за необходимости учитывать и Северную Америку. Новые мыслители использовали термин «Запад», который охватывал общее наследие, объяснявшее, почему белые люди должны править миром. Таким образом, история западной цивилизации обрела «непрерывную» генеалогию — от Греции до Рима, от германских народов до эпохи Возрождения, от Реформации до современного белого мира. Между эпохами, где-то в середине, был период заблуждений и суеверий (протестантские историки Северной Европы подразумевали под этим католицизм).

Все это привело к тому, что к 1900 году европейские лидеры довольно часто пытались подкрепить свой политический нарратив ссылками на Средневековье. Кайзер Вильгельм II, например, отправился со своей женой в Иерусалим в 1898 году в облачении крестоносца. Он даже заставил хозяев снести часть городских стен, чтобы войти в город в том же месте, что и император Фридрих II в XIII веке. Во время Первой мировой войны несколько британских изданий назвали взятие Иерусалима генералом Алленби в 1917 году «завершением» неоконченного Третьего крестового похода короля Ричарда I. Практически любая европейская нация могла рассказать о себе подобные истории и оправдать средневековым прошлым свои колониальные амбиции и политические притязания. Разумеется, в этом участвовали и Соединенные Штаты, используя искусственно сконструированное «англосаксонское» наследие и воображаемое благородное рыцарство конкретного класса и расы. Неслучайно члены Ку-клукс-клана называли себя «рыцарями», а термин «англосакс» со времен Томаса Джефферсона использовался для обозначения расовой категории, которая «облагораживала» белых американцев. Как показал в своих работах Мэтью Х. Вернон, а за ним и другие исследователи, такое положение дел постоянно оспаривали чернокожие американцы, справедливо утверждавшие, что средневековый мир принадлежал и им в том числе. Средневековое наследие в XVIII и XIX веках стало фундаментом для создания «удобного» прошлого, служившего потребностям империализма. Ученые XX века нередко участвовали в этой работе, с готовностью создавая национальные нарративы, которые включали — и часто поддерживали — эти колониальные идеалы.

Все эти идеи сохранились в новое время, в наш собственный темный век. Сторонники превосходства белой расы продолжают обращаться к средневековой европейской истории, чтобы рассказать о белом человеке, утраченном величии и необходимости проливать кровь. Мы наблюдаем, как по всей Европе они косплеят крестоносцев на антииммигрантских митингах, размахивают раскрашенными щитами с надписью Deus Vult[8] на манифестациях в Вирджинии, размещают посты со своей воображаемой родословной, восходящей к рыцарям-тамплиерам в Норвегии, ссылаются на сражения мусульман и христиан, чтобы оправдать резню в Новой Зеландии. Эти люди хотят вернуться в воображаемое Средневековье. Где бы вы ни встретили сторонников превосходства белой расы, вы обязательно найдете попытки обратиться к Средневековью — и почти всегда следствием будут убийства.

Борьба с «темными веками» по-прежнему исключительно важна, но не только потому, что у людей сложилось ложное представление о средневековом мире. Эта борьба критически важна потому, что в основе всех представлений о Средневековье лежит пустота. То есть темнота Темных веков подразумевает вакуум, пустое, почти безграничное пространство, в которое мы можем поместить собственные предубеждения. Темные века трактуют как угодно, как «оправдание» и «объяснение» идей и действий, корни которых якобы восходят к столь давним временам.

Мы написали эту книгу в период великих волнений, в разгар пандемии, радикального изменения климата и широкомасштабных политических потрясений. Работать над книгой пришлось в основном дома из-за карантина, и мы неоднократно наблюдали, как средневековый мир вторгается в современность — как «чума», «крестовый поход» и «апокалипсис» становятся обычными терминами для описания текущих событий. Порой так сложно устоять перед искушением пожаловаться на наступление Темных веков! Так и хочется назвать экономические системы эпохи гипермодерна «феодальными» или сравнить коронавирус с чумой. Мы возвращаемся к комфортной концепции «Темных веков», чтобы дистанцироваться от того, что нам невыносимо видеть в нашем собственном мире. Это попытка провести хотя бы какую-то границу между «тогда» и «сейчас», между ужасом и надеждой.

Но мы не можем с этим мириться. Упрощенное восприятие прошлого вредит не только этому прошлому — но и настоящему. Прикрываясь тем, что сейчас все в точности как тогда, мы оправдываем свое нежелание понять, как и почему происходит то, что вызывает у нас сожаление (или, напротив, восхищение). И наша работа как историков заключается в том, чтобы постоянно напоминать: любое упрощение служит целям какой-то пропаганды. Задача историка — всегда говорить: «всё гораздо сложнее». Это правда: всё всегда гораздо сложнее, чем может показаться.

Мы надеемся, что книга, которую вы держите в руках, справится с этой задачей, пролив свет на историю эпохи, которую мы именуем Средневековьем. Мы начали с Галлы Плацидии, с древности и Рима (который не пал). И завершили свое повествование Данте, которого, возможно, вдохновила та же храмовая мозаика с изображением звезд, которую Галла Плацидия рассматривала почти тысячелетием раньше. Возможно, оба они по-своему восхваляли «любовь, что движет солнце и светила». Мы видели, как на всем протяжении того тысячелетия люди поддерживали репрессивные системы и сопротивлялись им, создавали красоту и порождали ужас, пересекали и устанавливали границы. Они любили и ненавидели, ели и спали, плакали и смеялись, защищали и убивали. Жизнь средневековых людей не была одноцветной. И мы надеемся, что наша книга позволит вам почувствовать всю красоту и весь ужас той эпохи. Чтобы выйти из темноты, нужен свет. Прошлое показывает нам возможные миры, пути, которые люди не выбрали и которые в итоге прошли. Мы надеемся, что более светлая история Средних веков откроет перед нами больше путей уже в нашем, современном мире.

Пусть «Светлые века» освещают наш дальнейший путь!

Благодарности

Сложно перечислить тех, перед кем мы в долгу за эту книгу. В первую очередь мы благодарим нашего литературного агента Уильяма Каллахана и нашего блистательного редактора из издательства Harper Сару Хауген. С их помощью эта книга стала намного лучше, чем была изначально в наших замыслах. Мы также искренне признательны (в алфавитном порядке) Роланду Бетанкуру, Сесилии Гапошкин, Монике Х. Грин, Руту Каррасу, Николь Лопес-Янцен, Дэниелу Меллено, Джеймсу Т. Палмеру, С. Дж. Пирсу, Мэри Рамбаран-Олм, Энди Ромиге, Джею Рубенштейну, Андреа Стерку, Тонии Триггиано и Бретт Уэйлен, Колину Хо и Рейчел Шайн, которые ознакомились с отдельными главами и поделились своими замечаниями и предложениями в процессе работы над рукописью. Ошибки и опечатки, безусловно, остаются на нашей совести.

Мы также выражаем благодарность нашим замечательным прошлым и нынешним коллегам из Политехнического университета Виргинии, Университета Миннесоты и Доминиканского университета. Пожалуй, еще в большей степени мы признательны нашим учителям и студентам. Концепция «Светлых веков» родилась в учебной аудитории, в ходе наших излюбленных бесед во время и после занятий, когда наши преподаватели щедро делились своими знаниями и поощряли наши интересы и когда мы сами получили возможность передавать эти знания, задерживаясь после лекций и отвечая на вопросы пытливых студентов. Мы надеемся, что эта книга даст ответы на ряд вопросов и вдохновит на многие другие.

В заключение мы выражаем нашу глубочайшую и самую теплую благодарность нашим семьям, которые неизменно поддерживали нас и проявляли непоколебимое терпение, пока мы мысленно проживали это тысячелетие. Эта книга, в которой мы стараемся пролить свет на прошлое в надежде показать возможные миры, способные помочь нам на пути к лучшему будущему, им и посвящается.

Комментарии

1

Здесь и далее указаны годы правления. — Примеч. пер.

2

Толкование Нового Завета, согласно которому завет между Богом и христианами был «замещением», «исполнением» завета с народом Израиля — то есть с иудеями. — Примеч. ред.

3

Цит. по: https://www.vostlit.info/Texts/rus/Nithard_3/text4.phtml?id=12850 (пер. А.И. Сидорова). Текст приводится по изданию: Историки эпохи Каролингов. М.: РОССПЭН, 1999.

4

В Крайстчерче, Новая Зеландия, 15 марта 2019 года произошло два террористических акта. Националист Бендон Харрисон Таррант открыл стрельбу во время пятничной молитвы сначала в одной, а затем в другой мечети. Погиб 51 мусульманин. — Примеч. ред.

5

Цит. по: Нуланд Ш. Б. Маймонид. М.: Книжники: Текст, 2010.

6

Цит. по: Ювалова Е. П. Сложение готики во Франции. СПб.: Государственный институт искусствознания МК РФ, 2000.

7

Булла — папский документ. Изначально это слово использовали для печати, которой скрепляли документы, а позже так стали называть важные указы папы. — Примеч. ред.

8

Этого хочет Бог (лат.).

Content

Мэтью Гэбриэль, Дэвид М. Перри
Светлое Средневековье. Новый взгляд на историю Европы V–XIV вв.

Введение. Светлые века

Глава 1. Звезды над Адриатикой

Глава 2. Мозаики нового Рима

Глава 3. Рассвет в Иерусалиме

Глава 4. Золотая курица и стены Рима

Глава 5. Солнечный свет на северном поле

Глава 6. Бивень из слоновой кости

Глава 7. Корабль, пылающий на Волге

Глава 8. Золотая девочка из Франции

Глава 9. Сокровища небесного Иерусалима

Глава 10. Башни в городе трех религий

Глава 11. Божественный свет, отражающийся от Нила

Глава 12. Сияющая белая лань

Глава 13. Города в огне

Глава 14. Витражи и запах горящих книг

Глава 15. Снега восточной степи

Глава 16. Тихие свечи и падающие звезды

Глава 17. Звезды над восьмиугольным куполом

Эпилог. Темные века

Современные темные века

Благодарности

Комментарии