Джонатан Садовски

Империя депрессии. Глобальная история разрушительной

Лоре, Риверу и Джулии

Jonathan Sadowsky

THE EMPIRE OF DEPRESSION

Печатается с разрешения Polity Press Ltd., Cambridge.

All rights reserved

© Jonathan Sadowsky, 2021

© А. И. Логинова, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Предисловие

Когда печаль становится болезнью?

Писательница Вирджиния Эффернан пережила болезненное расставание. Такое со многими случается. Бывает, что грусть долго не проходит. Однако в какой-то момент Вирджиния поняла, что к горю от потерянной любви добавилось что-то еще, некая болезнь. Хуже того – ее депрессия, казалось, росла сама по себе и уже никак не была связана с первопричиной.

Пытаясь понять, что же происходит, она задумалась: а не стал ли причиной ее состояния постоянный поиск счастья, – может, она впала в депрессию оттого, что ждала от жизни слишком много? Или, вероятно, с ней что-то не так (как часто думают о себе люди с депрессией)? Была ли депрессия оправданием тому, что ее карьера не задалась – или она просто лентяйка? Вопрос непростой, потому что избыточная самокритика – признак депрессии. Была ли депрессия оправданием ее лени? Или же сама постановка вопроса продиктована нежеланием работать?

Эти риторические вопросы совсем не новы. Однако потом в ее жизни произошел переломный момент – ей выписали антидепрессанты. Сидя в поезде, она высыпала таблетки на ладонь, задаваясь вопросом: неужели рана у нее внутри может затянуться при помощи препаратов?[1] В последние десятилетия этот вопрос мучил не одного человека. Вопрос, состоящий из страха и надежды. Если ответ «да», многие чувствуют облегчение. И дело не только в болезни, – но в потоке сомнений в том, что болезнь вообще реальна. Если препараты работают, значит, она существует. Тем не менее многие настороженно относятся к антидепрессантам, – и не только потому, что у них, как и у всех лекарств, есть побочные эффекты. Кажется странным, что твой собственный взгляд на мир – оптимистический или пессимистический, полный любви к себе или ненависти – результат химических процессов в организме. Такие риторические вопросы были актуальны и до эпохи антидепрессантов – связь настроения и физического состояния (духа и материи) многие века оставалась загадкой. И ничто так не сбивало человечество с толку, как ужасные страдания, на которые мы сейчас навешиваем ярлык «депрессия».

Эта книга о боли. Которая изолирует от общества. Которая напоминает о том, как трудно понять, где заканчивается душа и начинается тело. Которая появляется всегда и всюду, только лишь меняя свой облик и проявления в зависимости от того, где она находится. Боль, пожирающая надежду, истощающая удовольствия, устремления и даже обычную непринужденность. Один врач сказал, что существует лишь единственная болезнь хуже этой, и это – бешенство[2]. Возможно, он и не прав, но мало какой недуг обладает такой же суперсилой, как депрессия, который может лишать жизнь ценности, превращать золото в грязь.

Люди испытывают душевную боль на протяжении многих веков, поэтому мы вполне можем говорить об истории боли. История заключается в преобразовании форм и выражений, в многочисленных попытках выяснить ее источник, значение и суть, – попытках важных и полезных, но явно недостаточных, – а также в поисках средств облегчения этой боли, так и не увенчавшихся окончательным успехом.

В книге я затрагиваю несколько тем. Первая тема о том, что понятие депрессии формируется под влиянием истории и культуры, но сравнения во времени и пространстве возможны и необходимы. Вторая – о том, что не нужно выбирать, какой компонент преобладает в термине «депрессия» – биологический, психологический или социальный. Выбор главного компонента – ошибка, допускаемая даже в современное время. Депрессию часто называют «душевной болезнью». Порой критики психиатрии сетуют, что проблемы, обозначаемые этим термином, – это ненастоящие болезни. Меня же больше беспокоит второе слово – болит не всегда только «душа». Депрессия всегда затрагивает тело. Третья тема, а скорее даже проблема, – отношение к депрессии в обществе, которое до сих пор предполагает некое неравенство. На мой взгляд, многие специалисты ставят неверный вопрос выбора между медицинской и социальной составляющей депрессии. Здоровье, болезнь и лечение всегда находятся в социальном контексте, но от этого не меньше относятся к медицине. Я дописываю книгу, когда вокруг бушует эпидемия COVID-19, которая, помимо губительного воздействия на здоровье, вскрыла многие проблемы общества: классовое и расовое неравенство, несовершенство систем здравоохранения и медицинского страхования многих стран; а еще появились предвзятые нападки самих заболевших, – поиск виновных заново обрел актуальность, что, как давно известно историкам медицины, не сулит ничего хорошего. Депрессия точно так же привлекает внимание к проблемам общества. И точно так же, как и коронавирус, она от этого не перестает быть и чисто медицинской проблемой. Четвертое, что я считаю необходимым отметить, – это классические возражения историка против пренебрежительного отношения к прошлому. История депрессии по большей части писалась умными заинтересованными людьми, которые делали все возможное, используя имеющиеся знания, чтобы понять эту болезнь и успешно лечить людей. Как и в других областях медицины, находились те, чей чрезмерный энтузиазм только мешал делу. Многие другие, видя несовершенство психиатрической науки, высказывали здравые опасения[3].

Многие книги по истории психиатрии представляют собой перечень ее ужасных злодеяний. Психиатрия на самом деле многим навредила: изоляцией, стигматизацией, лечением инвазивными физическими методами или ошибочным решением полагаться исключительно на медикаменты. Даже терапевтические беседы, изначально считающиеся более гуманным способом лечения, могут носить абьюзивный характер или даже наносить вред. Но это не значит, что я высказываюсь против психиатрии. Это просто факты, полученные эмпирическим путем и описанные историками. Мы не можем не учитывать негативный опыт, но нам также нужно считаться и с тем, что психиатрия действительно помогала людям. Большая часть пациентов с депрессией лечатся добровольно. Они возвращаются к своим врачам потому, что лечение помогает: многие чувствуют себя лучше, другие в той или иной степени смогли вернуться к той жизни, какой хотели бы жить. А большинство из тех, кто не имеет доступа к лечению, очень бы желали его получить.

Я писал эту книгу, стараясь придать ей легкости. Совершенно унылая книга о депрессии может оказаться весьма тяжелой для чтения, а местами даже угнетающей. Но пусть непринужденный тон не вводит вас в заблуждение касательно серьезности темы. Тяжелые случаи депрессии пагубно сказываются на работоспособности, на отношениях с самыми дорогими людьми и физическом здоровье. А если депрессия приводит к суицидальным мыслям или попыткам самоубийства, то она представляет непосредственную угрозу для жизни. Но и менее серьезные случаи депрессии также весьма болезненны, к тому же им часто и вовсе не придают значения.

Многие современные историки подчеркивают новизну понятия «депрессия». За прошедшие сто двадцать лет представления о значении и лечении болезни сильно изменились. Существовало ли то, что мы теперь называем депрессией, повсеместно на всем протяжении истории человечества? – вопрос сложный, и я уделяю ему пристальное внимание. Часть вопроса состоит в том, была ли меланхолия – болезнь, известная со времен античности, от которой отказались только в XX веке, – тем же самым, что современная депрессия? Этому вопросу я посвятил вторую главу, однако вкратце могу сказать: нет, они не идентичны. Это маловероятно хотя бы потому, что ни тот ни другой термин не имеют однозначной, зафиксированной трактовки. Но между двумя понятиями совершенно точно существует историческая связь. История депрессии, не включающая в себя историю меланхолии, будет крайне неполной.

На протяжении всей истории изучения депрессивных заболеваний отмечалась в некоторых случаях связь с маниакальными состояниями. То, что современная психиатрия определяет как маниакально-депрессивный психоз (биполярное расстройство), раньше называлось маниакальной депрессией, что означало смену настроения, когда маниакальные фазы чередуются с депрессией. В некоторые времена такое состояние считалось просто еще одной формой меланхолии или депрессии, а иногда его использовали как общий термин для всех разновидностей депрессии. С исторической точки зрения было бы неверно вообще не упомянуть разного рода мании и маниакальные депрессии, но заострять особое внимание на этой теме я не планирую. Униполярные и биполярные расстройства имеют много общего в симптоматике и лечении. Некоторые сейчас считают, что это две разновидности одной и той же болезни. Существует даже мнение о том, что все аффективные расстройства (то есть расстройства настроения) и психозы взаимосвязаны между собой по спектру – от нескольких сотен до нескольких тысяч отдельных заболеваний[4]. Но я считаю необходимым сосредоточить внимание на каком-то одном из них, поэтому в фокусе моего внимания – униполярная депрессия.

В настоящее время, как и на протяжении истории медицины, к депрессивному состоянию относят множество различных диагностических терминов, которые отличаются по проявлению симптомов и схеме лечения. Мы можем говорить о «депрессиях» подобно тому, как некоторые утверждают, что шизофрения не является единообразным состоянием, в связи с чем предпочитают использовать термин «шизофрении». Я буду также исходить из многообразия депрессий и относиться к этому как к данности. Единство разнообразных болезней проистекает не из какой-то одной ключевой особенности, которую можно наблюдать во всех случаях. Единство спектра формируется из общего включения болезней и их симптомов во многовековые дискуссии относительно их значения и принадлежности[5].

Также в книге представлены многочисленные методы лечения. Способы борьбы с депрессией обычно разделяются на два вида: 1) лечение физическими, или соматическими, методами и 2) психологические методы, в большинстве своем представленные терапевтическими беседами того или иного рода[6]. И те и другие способы лечения аффективных болезней практикуются не одно столетие. В настоящее время среди физических методов лечения депрессии преобладают антидепрессанты, разработанные примерно семьдесят лет назад. В середине XX столетия стали применяться первые лекарства, получившие название «антидепрессанты», наиболее важными из которых являются две группы: первая – трициклические препараты, а вторая – ингибиторы моноаминоксидазы (ИМАО). Чуть позже появились селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС), такие как «Прозак», возвестивший начало эпохи антидепрессантов. Также важно упомянуть электросудорожную терапию (ЭСТ), изобретенную в Италии в 1930-е годы. ЭСТ применялась к куда меньшему числу пациентов – по большей части к тем, кому не помогли все прочие методы лечения. Подробнее о физических методах лечения, как широко используемых в настоящее время, так и об устаревших, а также о нескольких перспективных, я расскажу в пятой главе.

Терапевтические беседы можно разделить на два основных направления. Одно из которых – глубинная, или динамическая, психология, также называемая психологией бессознательного. Основывается она на понимании и проработке внутреннего конфликта. Большая часть специалистов, практикующих данный метод, так или иначе придерживаются концепции Зигмунда Фрейда, а также концепций и методик некоторых других известных специалистов, в частности Карла Юнга. Однако многие до сих пор не знают, насколько сильно изменилась психоаналитическая мысль со времен Фрейда. Об этих преобразованиях я рассказываю в третьей главе. Второе крупное направление называется когнитивно-поведенческой терапией (КПТ), задача которой – исправить логические ошибки в мышлении страдающего депрессией и дать толчок к изменениям в его поведении. Методы лечения, направленные на трансформацию мышления и поведения пациентов с депрессией, практиковались с античных времен (подробнее во второй главе), но во второй половине XX столетия они подверглись основательному переосмыслению и получили широкое применение (об этом я пишу в четвертой главе). Какая-то – а по-видимому, основная – часть психотерапевтов в своей практике объединяют телесно ориентированную инсайт-терапию, когнитивную деятельность и поведенческую терапию.

Стоит отметить, что ни один из вышеприведенных физических и психологических методов лечения не имеет ярых критиков. Я исследую и сами способы лечения, и их критику, а после озвучиваю свое мнение. Моя задача, как историка, состоит в том, чтобы помещать события в исторический контекст и тщательно проверять обстоятельства и известные факты; но ни нейтральности, ни объективности, если такое вообще возможно, она не предполагает. Одно из своих соображений я выскажу прямо сейчас: никакие огульные обвинения в адрес физических и психологических методов не являются для меня убедительными. Только конструктивная критика конкретных физических или психологических методов лечения может иметь некоторую ценность. Но я с осторожностью отношусь к аргументации, что физические методы лечения изначально плохи и небезопасны, или же что психологические методы ненаучны, потому что не физиологичны[7]. Эти суждения обычно продиктованы необоснованными философскими догмами или, что еще хуже, возникают из-за борьбы за влияние между сторонниками физических и психологических методов лечения.

Многие лекарства от депрессии помогают значительному числу людей, хотя нет единого средства, которое помогало бы абсолютно всем, поэтому некоторым людям приходится принимать несколько препаратов, прежде чем будет найдено эффективное для них лекарство. Я не стесняюсь давать оценку тому, насколько хорошо работают те или иные средства, а также какие они имеют недостатки, – и то и другое есть у каждого препарата и метода. Депрессия – это монстр, и, чтобы его победить, нам нужен целый арсенал различного оружия.

Мы можем говорить об империи депрессии в двух смыслах этого выражения. В первом случае мы имеем в виду империю потому, что в западной психиатрии и обществе термин «депрессия» стал преобладающим при описании психических расстройств, вытеснив всю остальную терминологию; это произошло постепенно: сильный толчок был дан в конце XX столетия, хотя началось все гораздо раньше. Во втором случае – когда этот терминологический сдвиг стал распространяться по всему миру, что тоже произошло в конце XX века. Повсеместно прежние формулировки, названия болезней и концепции душевных расстройств все чаще стали конкурировать с диагнозом «депрессия». Однако мы увидим, что болезни, возникшие в результате горя и скорби, окажутся не новыми во многих местах, взявших на вооружение новую лексику, и что прежние культурные и медицинские концепции не просто уступили место новой терминологии, а вступают в сложные взаимодействия с ней. Но чем эта книга точно не является – так это жалобами на гипердиагностику депрессии и превращением обычных жизненных состояний в медицинскую проблему. Теперь об этом явлении пишут многие, и в большинстве случаев в этом есть рациональное зерно. Опасность чрезмерной диагностики существует. Я уделяю ей внимание, однако пишу и о возражениях, и об альтернативных взглядах. Увеличение частотности диагностики – факт, но ни его причины, ни значение не являются очевидными. Есть три версии того, почему это происходит. Первая – случаев депрессии действительно стало больше. Или же столько же, сколько и раньше, но мы научились лучше ее диагностировать – это версия под номером два. А третья состоит в том, что произошел диагностический сдвиг – то есть случилось переименование состояний, которые ранее объяснялись другими болезнями или же вовсе не считались заболеваниями. При этом в каждом отдельном случае могут быть актуальны две версии или даже все три.

Многие жалобы на гипердиагностику депрессии и медикаментозное лечение обычных жизненных ситуаций печали и горя имеют под собой ничтожную фактическую основу, а также опираются на расширение критериев диагностики или же просто на количество проходящих терапию: якобы из этого следует, что диагноз ставится слишком многим. Напрямую редко утверждается, что многие из тех, кому поставлен диагноз «депрессия» не дотягивают до того, чтобы быть больными по-настоящему, какими бы критериями это ни определялось. Резкий рост числа диагностированных больных за короткий промежуток времени дает лишь почву для того, чтобы задуматься, существует ли чрезмерная диагностика, но сам по себе рост случаев не является доказательством гипердиагностики.

Постановка психиатрического диагноза всегда подвергалась объективной критике, потому что само по себе наличие диагноза может стигматизировать людей и отношение к ним в обществе. Все чаще обычные жизненные трудности превращаются в болезнь. Поэтому дискуссии о критериях депрессии носят чрезвычайно важный характер. Но за исключением маргиналов – противников психиатрии – большинство специалистов сходятся на том, что некоторые психические расстройства, такие как тяжелые психозы, являются заболеваниями. А другие, включая и многих психиатров, считают, что сейчас слишком часто начинают обычные жизненные невзгоды называть болезнями. Когда идет речь о постановке диагноза «депрессия», многое зависит от степени состояния. Подавляющее большинство полагает, что тяжелые и среднетяжелые случаи депрессии подлежат лечению. Также многие сомневаются, что лечение так уж необходимо всем тем, кто его получает. Но где же мы должны провести эту черту и установить границу степени тяжести состояния? Я не даю ответа на этот вопрос, но стараюсь показать то, насколько сложно найти решение, а также то, что вопрос этот не так нов, как кажется. История депрессии – это отчасти бесконечное перетягивание каната вокруг этой границы.

Некоторые утверждают, что депрессия и другие психические расстройства – не настоящие болезни. Часто такая позиция аргументируется отсутствием явного физического вреда или тем, что определения и критерии депрессии не точны и не постоянны. Совсем лишь немногие объясняют, зачем же нужны физические повреждения и четкие симптомы для того, чтобы депрессию признали заболеванием. Именно такое формальное отсутствие для многих является очевидной причиной для невключения депрессии в перечень заболеваний. Но это не так. Другие смещают акцент на то, что депрессия – общественно-культурная проблема. Это верно, но не отменяет того, что это одновременно и медицинская проблема.

Иногда, рассматривая важную проблему или значимое противоречие в науке о депрессии, я утверждаю, что истину мы не узнаем. Одна из задач гуманитарных наук – воспитание толерантности к неопределенности. Допускать ее наличие – вовсе не то же самое, что цинично и нигилистически признавать все знания несостоятельными. Там, где я считаю знание о депрессии обоснованным, я говорю об этом прямо. Социокультурные аспекты депрессии, вероятно, могут дать более определенные знания, нежели физиологические, даже несмотря на прогресс, достигнутый в понимании биологических аспектов депрессии в течение последнего столетия.

Я преподаю курс по истории депрессии уже не первый год и обратил внимание, что часто его выбирают те, кому был поставлен такой диагноз или те, кто подозревает у себя его наличие. Многие люди, кто решит прочесть эту книгу, могут оказаться в аналогичной ситуации. Я предупреждаю студентов, что курс не является терапией, не может и не должен ею быть, как и эта книга. В ней повествуется о спорах относительно того, действительно ли депрессия является настоящей болезнью и эффективны ли средства ее лечения. Но перед тем как углубиться в тонкости этих дебатов, мне бы хотелось сказать, что, на мой взгляд, ответ «да» – наиболее убедительный и безопасный ответ на оба вопроса. Если вы чувствуете, что вам требуется помощь, постарайтесь ее получить. Сомнения в том, больны вы или нет, вряд ли возымеют терапевтический эффект, а вот действенные методы борьбы с депрессией существуют, и есть большая вероятность того, что какой-нибудь из них вам поможет.

Депрессия затрагивает проблемы, известные каждому из нас[8]. Всем нам знакома печаль, и каждый сталкивался с потерей интереса к жизни, бессонницей и ухудшением аппетита, вызываемыми горем. Однако большинство считает, что иногда страдания – из-за серьезности, продолжительности и очевидной оторванности скорбящего от реальности – кажутся болезнью. Но когда? Прочие болезни, вероятно, даже абсолютно все известные человечеству заболевания, были не похожи друг на друга и имели различное значение в определенных эпохах и культурах. Сьюзен Зонтаг убедительно показывает, что СПИД и туберкулез – болезни, вызываемые известными инфекционными возбудителями, – затенялись культурой, подменялись метафорами и картинками-ассоциациями, влияющими на то, как они понимались и воспринимались в обществе[9]. Ассоциации имели влияние на людей, простиравшееся куда дальше, чем то, о чем нам повествует медицинская наука о физических последствиях болезни. Заболевания всегда встроены в общественно-культурную сферу и подвержены изменениям в зависимости от места и времени. Тем не менее лишь немногие из них так же изменчивы, как депрессия.

Ее непостоянство отражает непростую проблему: как же следует реагировать на неизбежные жизненные невзгоды? Большинство мировых религий и философских течений зачастую учат нас, что человеческая жизнь наполнена страданием. Как пел Пол Саймон в песне The Coast, печаль повсюду, куда ни повернись. Но когда печаль становится болезнью?

Благодарности

Прежде всего, выражаю благодарность моей семье. Отцу – за пятьдесят семь лет поддержки, одобрения моих начинаний и мудрых советов. Обычно только маленькие дети считают своих отцов лучшими людьми в мире, но я думаю так до сих пор. Риверу Садовски, Джулии Садовски, Нине Садовски и Ричарду Садовски – за то, что поддерживали меня и воодушевляли. Мою жену Лору, психиатра и психоаналитика по профессии, а также компетентного литературного редактора – за самую большую поддержку и за то, что она мой лучший читатель.

Благодарю троих сотрудников университета Case Western Reserve, чья помощь оказалась неоценимой. Алана Роке, ныне на пенсии, который никогда не переставал читать все, что я пишу, – за то, что этот проект он читал на всех стадиях – от идеи до готовой черновой рукописи. Эйлин Андерс-Фай, всегда готовую мне помочь, чьи заслуги слишком велики, чтобы их перечислять. И нельзя и пожелать лучшего друга и собеседника, чем Тед Стейнберг.

Также заслуживают особого упоминания двое моих коллег не из университета. Дэвид Уильям Коэн, мой наставник в аспирантуре, оставил неизгладимый отпечаток на работе; пусть сфера моих исследований и расходится с его собственной. Он мой интеллектуальный ориентир: даже после того, как он вышел на пенсию, я советуюсь с ним всякий раз, когда сталкиваюсь со сложной проблемой. Мои интересы теперь все чаще совпадают с интересами Лиз Ланбек – еще одного человека, который восхищает и вдохновляет меня; она также неоднократно и во многом поддерживала меня на протяжении моей карьеры.

Спасибо другим коллегам из университета Case Western Reserve, оказавшим мне разнообразную помощь: Марку Аулицио, Франческе Бриттен, Низ Девено, Кимберли Эммонс, Сью Хинц, Тине Хоу, Питеру Ноксу, Андреа Рейджер, Авиве Ротман, Маддалене Румор, Кэтрин Скеллен, Рене Сентий, Мэгги Уинтер, Энн Уоррен и Джиллиан Уайс.

Также благодарю других моих коллег как за конкретную, так и за более общую поддержку: Ану Энтик, Хьюбертуса Бюшеля, Стивена Каспера, Каролин Истмен, Марту Эллиот, Джереми Грина, Мэтью Хитона, Ванессу Хильдебранд, Нэнси Роуз Хант, Санджива Джайну, Ричарда Келлера, Бэррона Лернера, Бет Линкер, Эми Лутц, Слоуна Мэхони, Сару Маркс, Элизабет Меллин, Эмили Менденголл, Рэнди Натенсона, Дэниэла Пайна, Ханса Полса, Шэрон Шварц, Трайсу Шулман-Шай, Нину Струдер и Кэтрин Салливен. Элизабет Дарэм и Кэти Килрой-Мерек – моя особая благодарность за помощь и вычитку в невероятно короткие сроки.

На разных этапах работы мне помогали несколько научных ассистентов – в поиске и получении источников, а также чтении черновиков. Спасибо Бет Салем, Мэтью Йодеру, Суфье Бакши, Райли Симко, Кэт Реттинг и Шерри Болкевиц. На финальной стадии написания книги неоценимую помощь мне оказала Майя Делегал.

Два анонимных рецензента прочли аннотацию и черновик готовой книги – и я многим им обязан. Один из них отнесся к моему подходу одобрительнее, чем другой, но оба были вдумчивы, конструктивны, и их комментарии сделали книгу лучше.

Часть книги была представлена на различных конференциях и семинарах: на историко-социологическом факультете Пенсильванского университета; на конференции «Прошлое мировой психиатрии» в Гронингенском университете (Нидерланды, ноябрь 2018 года); на конференции «Деколонизация безумия» в Лондонском университете (Биркбек, апрель 2019 года); на объединенном собрании Института Карла Юнга и Кливлендского психоаналитического центра (Кливленд, май 2019 года); на конференции «Психиатрия как социальная медицина» в Университете Джона Хопкинса (ноябрь 2019 года) и на заседании рабочей группы по биоэтике Университета Кейс-Вестерн Резерв. Спасибо всем участникам, которые комментировали и вдохновляли меня.

Спасибо Меган Галлахер и Кэти Нейхорс за то, что все шло как по маслу, и в особенности удивительную Бесс Уайс, которая делала все, что было в ее силах, и еще сверх того.

Спасибо Биллу Клэспи, Джен Старки и Эрин Смит из библиотеки Кевина Смита, всегда готовых обеспечить меня всем необходимым.

Спасибо Паскалю Паучерону из издательства Polity за интерес, поддержку и предложения, а Эллен Макдональд-Крамер – за решение логистических вопросов. Мне понравилось работать с этой командой.

Мои студенты, которым я преподаю курс социальных и культурных аспектов депрессии, за эти годы помогли мне обдумать ряд вопросов; особенная благодарность Каролине Слебодник и Таруну Джеллу. Также я благодарю студентов курса «Основы медицины как общественно-культурного явления», особенно Дишу Баргаву, Дами Ошин, Картика Равичадрана и Сару Сиддикви.

Депрессия – это то, что заставляет чувствовать себя мертвым при жизни[10].

1

Депрессия

Те, у кого никогда не было депрессии, лишь с большим трудом могут понять, что это такое, но она часто дурачит и тех, у кого она есть.

Чимаманда Нгози Адичи[11]

Представьте себе молодую женщину, проживающую в Филадельфии, иностранную студентку местного колледжа, которая впервые оказалась вдалеке от дома. Она находится в состоянии печали, близкой к отчаянию. Девушка чувствует себя изолированной, но при этом отклоняет приглашения куда-нибудь выбраться из дома. Она не видит смысла в том, чтобы что-то делать, и ее комната каждый день становится все грязнее. Является ли это случаем клинической депрессии?

Представьте и то, что сама студентка отрицает, что у нее депрессия, – что предположила ее тетя, врач, недавно перебравшаяся из Нигерии в США. Она просит тетю не называть свое состояние «по-американски». Ифемелу, героиня романа Чимаманды Нгози Адичи «Американха», полагает, что в ее положении такое состояние совершенно нормально. У нее нет денег, из-за отсутствия нужных документов она не может устроиться на работу, а любимые люди далеко. Кто бы не грустил, не чувствовал апатии и не желал скрыться от мира? Уджу, ее тетя, убеждена: у племянницы настоящая болезнь, – правда, в Нигерии о ней почти не говорят. Ох уж эти американцы, парирует Ифемелу, вечно бы им все назвать болезнью. Она считает, что как только найдет хорошую работу и обзаведется друзьями, от ее «симптомов» не останется и следа[12].

Спор между Ифемелу и Уджу может показаться новым явлением, характерным для современной Америки, стремящейся придать жизненным трудностям медицинские аспекты. Но сложности с определением момента, когда обычные жизненные проблемы превращаются в депрессию, существуют столько же, сколько сама болезнь. Можно ли провести четкую границу? Существует ли всего одна причина болезни, или все же их множество, и они, как и симптомы с проявлениями, определенно различные?

По данным Всемирной организации здравоохранения, депрессия в настоящее время – впервые в истории – стала основной нагрузкой на здравоохранение[13]. Согласно ВОЗ, во всем мире насчитывается более трехсот миллионов людей, страдающих депрессией; с 2005 по 2015 годы их число выросло на восемнадцать процентов. В период между 2011 и 2014 годами один из девяти американцев хотя бы раз принимал антидепрессанты[14]. Многие делали это, чтобы бороться с другими проблемами: бессонницей или болевым синдромом, – но и количество диагностированных депрессий росло как снежный ком.

Однако неясно, что стало причиной столь масштабного увеличения количества диагнозов. Действительно ли в мире стало больше страдающих депрессией? Если да, что же послужило причиной эпидемии? А может, врачи просто чаще стали распознавать депрессию? Если это так, то специалисты обнаруживают существующие случаи, или они изменили критерии диагностики? Или же, поскольку термин у всех на слуху, он стал влиять на то, как люди относятся к психическому стрессу – будь то глубокая скорбь или умеренная печаль? Как влияет на количество диагнозов само существование антидепрессантов? Все эти вопросы остаются без однозначного ответа, и мы можем сказать лишь одно: подсчет страдающих депрессией – это очень сложная задача.

У каждого из возможных объяснений есть сторонники и аргументы. Те, кто полагает, что депрессия стала встречаться чаще, указывают на то, что современный мир – отчужденное, полное стрессов место: имущественное расслоение, насилие и виртуальная изоляция, порожденная развитием социальных сетей[15]. Однако стал ли мир более отстраненным или депрессивным, чем был семьдесят пять или сто двадцать пять лет назад, – не совсем ясно. Уровень диагностики депрессии во время мировых войн, засилья западного империализма, расовой сегрегации и холокоста был ниже. Социологи начала XX века наперебой жаловались на то, каким изолированным стало современное урбанизированное общество. А философия той эпохи изощренно аргументировала утверждения о бессмысленности и бесцельности жизни.

Так что, вероятнее всего, мы наблюдаем не рост числа депрессий, а увеличение количества тех состояний, которые мы стали называть депрессией. Обычно к этой точке зрения прилагается критика фармацевтической индустрии, которая черпает выгоду в как можно более широком диагностировании депрессии. Но каким бы заманчивым ни казался этот аргумент, необходимо учитывать, что до наступления эпохи роста количества диагностированных специалисты по психическому здоровью ратовали за улучшение качества диагностики депрессии – болезни, выявляемой, по их мнению, недостаточно часто, и наносящей ужасный (и бессмысленный) урон людским страданиям[16]. С их точки зрения, истинные масштабы заболевания, которое имело место с давних пор, начали осознаваться только сейчас. Они призывали выявлять депрессию намного раньше, чем фармацевтические компании принялись зарабатывать деньги на продажах популярных антидепрессантов.

Систематизируя вышесказанное, можно утверждать: если какая-то болезнь стала выявляться чаще, чем прежде, этому есть три вероятных объяснения. Первое – то, что эпидемиологи называют приростом истинной заболеваемости: действительное увеличение числа заболевших. Второе – улучшение выявляемости. Если при подсчете страдающих той или иной болезнью считать тех, кто обратился к врачам, в результате выйдет лишь число обратившихся за медицинской помощью. Если опрашивать всех поголовно, данные выйдут более точными. Выявляемость станет лучше и в случае, если врачи и граждане будут демонстрировать большую осведомленность о заболевании, благодаря которой к специалистам обратятся больше людей. Но что, если изменился сам предмет подсчета? Это и есть третье объяснение – диагностический сдвиг. Диагноз теперь охватывает и те стрессовые состояния, которые раньше объяснялись иными болезнями, а может, и вовсе не считались таковыми. В спорах на предмет психического здоровья все три вероятных объяснения принято считать конкурирующими, – однако в каждом конкретном случае могут быть правдивы два объяснения, а то и все три.

Подсчет заболеваемости тем или иным недугом – дело непростое, даже если имеется устоявшееся определение и явные признаки, к примеру, выявляемые при анализе крови. В случае с депрессией задача еще сложнее. Подсчет страдающих депрессией – это сложная задача еще и потому, что трудно дать четкое определение болезни.

Депрессия в медицине является диагностическим термином. Приставка диа означает «отдельно», а гнозис – «знание». Диагностировать – значит выделять, отличать от прочих. В случае с депрессией это оказалось нелегко.

Что такое депрессия?

Немногим известно, что клиническая депрессия – это болезнь, связанная с необычайно угнетенным настроением. Это простое определение таит в себе множество сложностей и разночтений.

Рассмотрим клиническую депрессию, или большое депрессивное расстройство (БДР), в текущем, пятом издании Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-5). В данном руководстве БДР – основной диагноз для депрессивной болезни, хотя симптомы депрессии встречаются и при других расстройствах. Но DSM-5 не является истиной в последней инстанции при определении того, что же такое депрессия. Потому что, если судить по прошлому опыту, критерии определения и симптомы депрессии будут меняться. Положения DSM-5 уже вызывают разногласия. Многие исследователи и практикующие специалисты считают, что БДР включает слишком много подтипов депрессии[17]. Согласно одному из новейших учебников, «ни один практик или эксперт не считает БДР единой „болезнью“»[18]. Более точное определение болезни означает более эффективный план лечения. Однако в настоящее время не существует общепризнанной детальной классификации[19]. DSM-5 предписывает ставить диагноз БДР, если хотя бы пять из девяти симптомов сохраняются в течение двух недель. Вот эти девять симптомов:

1. Подавленное настроение большую часть дня, почти ежедневно.

2. Ощутимое уменьшение интереса или удовольствия от всех или почти всех видов ежедневной активности.

3. Значительная потеря веса без диет или набор веса; отсутствие аппетита или чрезмерный аппетит почти каждый день.

4. Изменение количества сна в течение дня – слишком мало или слишком много.

5. Замедление мышления и уменьшение физической активности (наблюдаемые другими, а не просто субъективные ощущения беспокойства или заторможенности).

6. Усталость и упадок сил почти каждый день.

7. Чувство собственной никчемности или чрезмерной и незаслуженной вины почти каждый день.

8. Снижение способности к умственной деятельности и концентрации, а также нерешительность, присутствующие почти каждый день.

9. Постоянные мысли о смерти, суицидальные размышления без четкого плана, попытка самоубийства или конкретный план свести счеты с жизнью.

Для постановки диагноза у пациента должен присутствовать любой из первых двух перечисленных симптомов, а если в совокупности с одним из них отмечаются еще четыре симптома, то наличие всех остальных не требуется. В руководстве также говорится, что симптомы должны доставлять максимальный дискомфорт или вызывать ухудшение самочувствия, а также не быть вызванными психотропными веществами или иной болезнью.

Время – ключевой фактор. Для постановки диагноза симптомы должны быть продолжительными. Но приведенный срок выбран весьма субъективно. Я не хочу сказать, что авторы руководства заблуждались, устанавливая определенное время. Потому что требовалось установить хоть какой-то временной промежуток, иначе люди начнут ставить себе диагноз из-за плохого настроения и потери аппетита в течение пары часов из-за очередного твита президента. (Со мной иногда такое бывает.) Однако точное время продолжительности симптомов не может быть установлено наукой. Возможно, исследователи будущего узнают о депрессии столько, что это позволит объективно оценить требуемое количество времени. Но я в этом сомневаюсь.

Также мы часто задаемся вопросом: а что, если симптомы оправданы некими событиями из жизни? Хотя в современной диагностике это не является фактором, но на протяжении всей истории западной медицины многие определения депрессивного состояния предполагали, что состояние человека должно быть несоизмеримо с его жизненными обстоятельствами[20]. Еще в Древней Греции во времена Гиппократа утверждалось, что меланхолия истинна лишь тогда, когда не является нормальной реакцией на обстоятельства. Несколько веков спустя (в I веке) самобытный врач Аретей Каппадокийский писал, что страдающие меланхолией пациенты «унылы и суровы, расстроены или беспричинно апатичны без очевидного повода»[21]. Классическая работа Фрейда на эту тему начинается с предпосылки о разнице между объяснимым горем и беспричинной меланхолией. В 1976 году один психиатр заметил, что депрессия отличается от обыкновенной грусти тем, что «кажется утрированной в сравнении с тем, что ее, предположительно, вызвало»[22]. Так мы подходим к еще одному важному фактору – критерию пропорциональности – чтобы человек мог считаться больным, его настроение и состояние должно быть несоразмерно ситуации, которая его породила. Критерий оставил глубокий след на западных концепциях депрессии как заболевания, пусть даже в настоящее время он перестал использоваться в диагностике. Вероятно и то, что критерий пропорциональности воздействует на время, в течение которого человек обращается за лечением: те, кто переживает потерю и вполне закономерно горюет, не сразу заметят, что с ними что-то не так и им уже требуется медицинская помощь – в отличие от тех, в чьей жизни не происходили травмирующие события. Мы видим отличный пример этому явлению в романе «Американха»: Ифемелу напоминает Уджу: да, она грустит, но разве для этого нет причин? При этом она не добавляет, что, если бы все было хорошо, ее состояние могло было быть депрессией. Хотя это сняло бы с термина обвинения в том, что любую печаль превращают в болезнь. Однако на практике критерий пропорциональности часто оказывается сомнительным. При издании DSM-5 из списка диагностических критериев БДР был удален симптом «исключение тяжелой утраты». В предыдущих изданиях симптомы, появившиеся в такое время, не учитывались при установлении диагноза. Некоторые психиатры обеспокоены тем, что, изъяв этот критерий, справочник относит к болезни нормальную, пусть и трагическую, жизненную ситуацию[23].

А что же с теми, кто страдает от потерянной любви? Скажем, вы очень любили человека, а он вас бросил, после чего вы наблюдаете у себя пять из девяти перечисленных симптомов. И специалисты, и обыватели обычно сходятся на том, что сердечные переживания лечить не нужно. Но что, если симптомы не проходят продолжительное время или становятся очень сильными? А если боль не проходит годами, тогда это можно считать болезнью? В какой момент это становится понятно? А что, если страдающего посетят суицидальные мысли? В таких ситуациях уже приходят мысли о необходимости медицинского вмешательства. Но насколько далеко от самоубийства нужно оказаться, чтобы точно знать: со мной все нормально, внимание врача не требуется?

Объективные ответы на эти вопросы найти тяжело. Как временной, так и пропорциональный критерий варьируются в зависимости от культурных норм, исторической перспективы и даже от одного человека к другому.

Что вообще делает что-то болезнью?

В диалоге Ифемелу и Уджу звучит неявный вопрос: что превращает что-либо в болезнь? Как нам найти ответ на эту загадку?

Один из вариантов ответа, предлагаемый противниками психиатрии и отвергающими «медицинскую модель»: наличие физических повреждений. Очень интересное и простое мнение. Людям нравится то, что есть что-то, что можно увидеть, – когда болезнь в прямом смысле слова становится очевидной. Но история медицины говорит нам о том, что все не так просто, как кажется на первый взгляд, и сам аргумент весьма спорный. Так, многие болезни, ранее таковыми не считавшиеся, сейчас никем не отрицаются. Возьмем, к примеру, болезни мозга – разве считалось старческое слабоумие болезнью прежде, чем Альцгеймер открыл патологию мозга? Если когда-нибудь будут установлены четкие биологические показатели депрессии, станет ли она волшебным образом болезнью, не являясь ею сейчас?

Другой вариант – называть болезнью нетипичные для человека состояния и поступки. Но ведь нетипичные состояния не всегда плохи? Не скажем же мы об очень совестливом человеке, что у него синдром избыточной нравственности. Правда, если это вызывает чрезмерные страдания, мы можем задуматься, что что-то не так. Вероятно, тогда стоит добавить, что нетипичное для человека состояние должно вызывать боль (дискомфорт) или ограничения в его повседневной жизни. Но под это определение подходит все что угодно: леворукость – в мире, созданном для правшей, или гомосексуальность – в обществе, где преследуются однополые связи. Психиатры пробовали объяснять гомосексуальность болезнью, отчасти надеясь, что это уменьшит стигматизацию. Результаты оказались ужасными[24].

Психиатр Нэнси Андреасен утверждала, что еще никому не удавалось дать «удачных, логичных и нетавтологических определений… болезни, здоровья, физического заболевания и психического расстройства»[25]. Я считаю, что она права.

При попытках отделить «настоящие» болезни от «мнимых» разверзаются бездны философских споров. По поводу одних состояний все единодушны: к примеру, рак – это заболевание, а леворукость – нет. В более неоднозначных случаях все куда сложнее. При достижении согласия страдающий получает «роль больного» и связанные с ней льготы (например, больничный) и обязательства (постараться поправиться), а сомнений в необходимости получения пациентом медицинской помощи не возникает[26]. Но такое согласие – результат общественного процесса. Даже при условии наличия четкого физического поражения решение о том, является ли оно признаком болезни или нет, принимается в результате общественного обсуждения.

Иногда люди пытаются расширять рамки общественного соглашения, добавляя болезни или удаляя их оттуда. Либертарианец и критик моральных и научных основ психиатрии Томас Сас, будучи известным поклонником критерия «связь с физическим состоянием», исключил из перечня болезней все психические заболевания и вообще стремился исключить психиатрию из медицины. Учитывая то, что во всем мире шли дискуссии относительно того, являются ли психотические симптомы и инвалидизирующий стресс признаками болезни, Сас имел большой успех в своих начинаниях. Но точно так же, как Томас Сас был волен подвергать критике медицинский статус психической болезни, другие специалисты свободно подтверждали его. И последние достигли куда больших результатов. Стоит отметить, что в своей победе всех обошли гей-активисты, которые успешно оспорили присвоение гомосексуальности статуса болезни. Они утверждали, что если они от чего и страдают, то не от своих сексуальных предпочтений, а от непринятия их обществом. Но называть их сексуальность болезнью тоже нельзя. В итоге эти дискуссии принесли много вреда, что отлично задокументировано.

Вдобавок все время появляются новые синдромы. Я вот всегда неулыбчив и хмур, когда встаю по утрам. Но нельзя же сказать, что я болен, правда? Но если я заявлю, что страдаю от «синдрома утренней хмурости» (СУХ), и множество людей со мной согласятся и подтвердят, что у них он тоже есть, то получится, что мы выявим новую признанную обществом болезнь. Иные возразят: ваш новомодный синдром есть не у всех – или спросят: а какова связь СУХ с физическим состоянием? Как сказала бы Ифемелу, героиня романа «Американха», как это по-американски – называть что-то болезнью только потому, что культурные ценности требуют, чтобы вы были радостны и бодры по утрам. Важно и то, скольких людей мне удастся убедить, а также и то, будут ли среди них врачи и страховщики. А если найдется какой-нибудь препарат, который сможет сделать вас радостным по утрам, мой успех будет еще более вероятным. Не самый реалистичный пример, правда? Но он близок к тому, что произошло с диагнозом «эректильная дисфункция»[27].

Если вы считаете, что общественное соглашение – плохой способ определять, что является болезнью, а что нет – вы вольны предложить объективные критерии. Но так, чтобы с ними были согласны все. Что ж, удачи!

Психиатрические диагнозы вызывают больше споров, чем диагнозы в любых других областях медицины. Названия меняют значение, выходят из употребления и иногда возвращаются. История психиатрии полнится случаями, когда диагнозы не несли никакого клинического назначения или же являлись благонамеренными, но тщетными попытками избавить от стигмы. Доказать, что любая болезнь из DSM – социальная конструкция, не составляет труда. Любые первокурсники колледжа обучаются этому за десять минут. К тому же психиатрический диагноз – это почти всегда в некоторой степени сокращение контекста, сложности и субъективного опыта. Всегда присутствует потенциальный вред – особенно возникновение основания для стигматизации. Однако эти недостатки характерны не только для психиатрии. Любой диагноз может стигматизировать – в большей или меньшей степени. А еще диагноз смещает фокус, оттягивая внимание от более широкого контекста. Говоря, что кто-то страдает туберкулезом, обычно не упоминают социальную природу медицинской проблемы: скажем, бедности или рода занятий[28]. Также не берется во внимание культурный контекст: значение термина и ассоциации с туберкулезом со временем менялись[29]. На протяжении работы над книгой я, как и вы, наблюдаю за катастрофическими последствиями эпидемии COVID-19. Вирус обострил существующее социальное неравенство и имеющиеся стигмы. Социальные аспекты не могут быть охвачены только диагнозом, и они также не делают болезнь менее реальной.

Несмотря на все то, чем обременен психиатрический диагноз, бесполезным он от этого не становится. Постановка диагноза ведет к вполне практическим действиям: лечению и страховому покрытию, а также к успокоению[30]. Смутное ощущение, что что-то не так, может здорово отравлять жизнь. Когда люди получают диагноз, это помогает им поверить, что их боль реальна, а это может стать первым шагом к тому, чтобы расценить ее как решаемую проблему. Также люди могут чувствовать себя менее одиноко, когда они знают, что их состояние знакомо другим.

Многие пишут критические отзывы на DSM. Часто – подчеркиваю, действительно часто, – в этих замечаниях справочник называют «Библией психиатрии». Называя справочник священным писанием, критики выражают неуважение. Такое сравнение совсем неудачное. На самом деле мало кто из психиатров считает справочник священным писанием, а большинство специалистов признают наличие у него недостатков[31]. Практикующие психиатры понимают, что DSM отражает далеко не все аспекты и тонкости психических расстройств[32]. Критика справочника необходима, но вовсе необязательно отрицать его полностью. Возможно, вместо справочника практикующим специалистам можно позволить использовать собственные, основанные на личном опыте, заключения для персонального подхода к составлению планов лечения. Многие в любом случае именно так и поступают, чтобы они ни писали в страховом заявлении. Однако отсутствие стандартного справочника приведет к путанице. Врачам будет трудно обмениваться опытом и проводить консилиумы, также затруднится проведение сравнительных исследований. Многие пациенты нуждаются в оплате лечения со стороны третьих лиц, и страховщикам требуется единая система классификации для назначения выплат.

Критики психиатрической диагностики указывают на дискредитировавшие себя диагнозы, тем самым заявляя о неправильности создания перечня болезней в целом. Гомосексуализм – самый яркий, но отнюдь не единственный, пример. В XIX столетии белый врач-расист заявил, что беглые рабы американского Юга страдали драпетоманией – болезнью, симптомом которой было желание стать свободным[33]. Истерия – диагноз, при помощи которого в свое время клеймили неугодных для мужчин женщин, что давало мужьям (или иным родственникам) основания для того, чтобы получить опеку над ними и распоряжаться их финансами. Довольно часто психиатрические диагнозы бывали связаны с политическими или культурными предрассудками. Но эти примеры не способны доказать, что психиатрические диагнозы не имеют значимости. Такие утверждения не менее категоричны и точно так же противоречат логике и фактам, как и уверения, что все они отлично обоснованы.

Итак, что насчет депрессии? Является ли она болезнью?

Словом «депрессия» мы называем как болезнь, так и настроение, знакомое каждому. Настроение проходит, чему часто способствуют простые вещи: пробежка, уборка в своей комнате, душ. Даже если оно задержится дольше, то может измениться в хорошую сторону по мере того, как жизнь станет налаживаться. Вернемся к примеру из «Американхи»: как только Ифемелу нашла хорошую работу и обзавелась друзьями, ее настроение стало намного лучше. Это не значит, что у нее не было клинической депрессии – из текста романа это выяснить не удается. Но те, кто никогда не сталкивался с депрессией, часто с трудом верят, что от нее нельзя легко избавиться и что может потребоваться медицинское вмешательство.

Не будь определение депрессии столь расплывчатым, понять, болезнь это или нет, было бы легче. Количество симптомов, способных считаться признаками депрессии, огромно. Я начал составлять список, включая в него всякий симптом, найденный мною в любом контексте, используемый как прошлом, так и в настоящем времени, как симптом депрессии. Получилось три группы:

1) аффективные/поведенческие: относящиеся к настроению и поведению;

2) психотические – изменения в восприятии реальности;

3) соматические, или физиологические.

Практически все диагностированные случаи депрессии включают аффективные и соматические симптомы. В психиатрии XX века психотические симптомы по большей части относятся к отдельным подтипам, хотя в описании меланхолии они преобладают.

Аффективные/поведенческие

• Подавленное настроение

• Потеря интереса к жизни

• Чувство вины

• Печаль

• «Чрезмерная» печаль

• Ожидание, что случится беда

• Зацикленность на определенных мыслях

• Изоляция от общества

• Чувство собственной никчемности

• Суицидальные мысли

• Трудности с концентрацией внимания

• Когнитивные дисфункции

• Нерешительность

• Возбудимость

• Ангедония (неспособность испытывать удовольствие)

• Раздражительность

• Чувство безнадежности

• Колебания настроения

• Напряженность/нервозность

• Слезливость

• Агорафобия[34]

• Ипохондрия

• Экзистенциальная тревога

• Снижение мотивации

• Подавление эмоций

• Чувство опустошенности

Психотические

• Бредовые идеи

• Обострение паранойи

• Воображаемая бедность

• Галлюцинации

Соматические/физиологические[35]

• Проблемы ЖКТ: метеоризм, запоры, боли

• Двигательная заторможенность

• Бессонница

• Ослабление полового влечения

• Уменьшение или увеличение аппетита

• Понурый взгляд

• Упадок сил

• Чувство тяжести в теле

• Уменьшение или прекращение менструальных выделений

• Напряжение, особенно в области головы и шеи

• Покалывание в конечностях

• Сердечные боли; боли в груди

• Бледность

• Потливость ладоней

• Затрудненное дыхание

• Головокружение

• Горечь во рту

• Шум в ушах

• Чувство затуманенности или дымки перед глазами

• Холодные ступни и ладони

• Трудности с глотанием[36]

Разнообразие симптомов, приведенных в списке выше, наводит на вопрос: неужели всегда и везде речь идет об одной и той же болезни? Тем не менее это все универсалии человеческого организма: тела (например, мозг, сердце, гормоны и гениталии) и ощущений (голод, удовольствие, интимность, скорбь, трепет и так далее). В различных культурах они варьируются, но даже при наличии множества вариантов могут быть понятны представителям другой культуры[37]. Практически во всех обществах есть понятие психической болезни или безумия[38]. Входит ли сюда депрессия? Похоже, она не проходит по критерию «связь с физическим состоянием». В отсутствии явных физических проявлений возможная универсальность депрессии, кажется, делает одну и ту же работу: если всегда и во все времена депрессия считается болезнью, то, должно быть, она и должна ею быть, – если же нет, то существует ли она на самом деле? Но перед тем как приступить к детальному рассмотрению вопроса универсальности понятия депрессии, заметим: этот критерий не более определяющий, чем пресловутая связь с физическим состоянием. Если болезнь существует лишь в определенное время и в конкретных местах, напрашивается только одно заключение: мы не можем сделать вывод, что ее не существовало. Заболевания, характерные для определенных периодов и эпох, не становятся менее реальными, чем остальные.

Депрессия повсюду?

Спор между Ифемелу и Уджу лишь вскользь затрагивал вопрос о том, когда то или иное явление считают болезнью, по большей части главной темой была роль культуры при принятии решения о постановке клинического диагноза. Исследователи психического здоровья ведут аналогичные дебаты уже как минимум сто лет. Подавленное настроение бывает у людей во всем мире. Везде ли депрессия считается болезнью – не совсем ясно. Депрессия была названа самым непростым психиатрическим диагнозом для кросс-культурного исследования[39]. Однако, на мой взгляд, это сильно сказано: а какой из диагнозов прост?

Интересными в контексте данного обсуждения являются еще два вопроса. Первый: является ли депрессия культурно-обусловленным синдромом западной цивилизации?[40] Культурно-обусловленный синдром – поведенческий синдром, характерный лишь для определенной культуры; локальный вариант проявления тревожных и депрессивных расстройств. К примеру, коро – характерный для некоторых азиатских регионов синдром, при котором люди считают, что их половые органы уменьшаются и скоро исчезнут, а также нервная атака – известное среди латиноамериканцев состояние с симптоматикой, включающей неконтролируемые вопли и ощущение нарастающего жара в груди[41]. Ифемелу в романе «Американха» аргументировала свое мнение тем, что депрессия является как раз таки культурно-обусловленным синдромом США.

Если же депрессия им не является, возникает второй вопрос. Получается, что в одних культурах депрессия имеет больше физических проявлений, а в других – настроенческих? И если так, на каких основаниях и то и другое называется «депрессией»?

Лично я думаю так: во-первых, депрессия не ограничивается западным миром, хотя в силу исторических причин западная медицинская культура уделяет депрессии большее внимание, чем медицина в других регионах. Во-вторых, отличительной особенностью депрессии как болезни может быть не столько культура Запада в целом, сколько сама психиатрия. Ведь именно психиатрия является особой культурной системой, включающей набор убеждений о депрессивной болезни, – не универсальных, но с каждым днем обретающих все более глобальное влияние.

Если рассматривать то, как изменились взгляды на депрессию в африканских странах, можно понять, насколько это сложная тема. В начале XX века западные психиатры уверяли, что депрессия в колониальной Африке редкость или что ее вовсе не существует. В 1960–1970-е годы, когда страны африканского континента лишь начали обретать независимость, стало регистрироваться больше случаев депрессии – кое-кто утверждал, что их столько же, сколько на Западе, а то и больше[42]. Что же это – рост числа заболевших, улучшение диагностики или диагностический сдвиг?

Диагностика, конечно, стала одним из факторов. Сначала в статистику вошли пациенты лечебниц, куда попадали нарушители общественного порядка, а не страдающие социальной аутизацией[43] или апатичностью, характерными для депрессии. Потому что колониальные психиатрические лечебницы были созданы не для лечения и скорее смахивали на тюрьмы для душевнобольных. Вероятнее всего, с началом эпохи независимости африканских государств данные изменились потому, что люди стали рассматривать больных в ином контексте и вне этих лечебниц.

Расизм также сыграл свою роль в занижении отчетных данных. Утверждение о том, что депрессия – явление исключительно западное, связано с историей западного империализма. Во времена трансатлантической работорговли европейские торговцы создали стереотипированный образ беззаботного чернокожего, которому неведомы меланхолия и психические заболевания[44]. Этот образ существовал наряду с тем, что работорговцы и рабовладельцы точно знали, что рабство может вызывать тяжелую меланхолию, – и отчасти служил им самоутешением. Те, кто перевозил рабов на кораблях, видели, что даже в жутких условиях меланхолия была неравномерной; в особо тяжких случаях они даже принимали некоторые меры для ее лечения[45]. Однако образ неунывающего чернокожего оказался очень живучим. А еще такой стереотип был необходим, чтобы позволять отрицать жесткость рабства, в некоторой степени умаляя человечность рабов. Позднее этот образ повлиял на взгляды специалистов, которые наблюдали за больными в колониях, в частности на их предвзятое отношение к реальным цифрам заболеваемости депрессией в Африке[46]. Депрессия, полагали они, не просто болезнь, а способность, присущая более цивилизованным людям. И ментальные болезни были не единственным предрассудком. Белые врачи считали, что рак у представителей негроидной расы встречается реже, чем у других народов[47].

Идея о том, что депрессии среди чернокожих редки, сохранялась в североамериканской психиатрии вплоть до XX века. В 1914 году врач психиатрической лечебницы штата Джорджия заявлял: «Негритянский ум недолго концентрируется на неприятном; он безответственный, бездумный… Депрессия редко встречается даже в тех обстоятельствах, что сокрушили бы ум белого человека»[48]. Отчет 1962 года на тему чернокожего населения Америки и депрессии продемонстрировал, какие изощренные расистские уловки использовали психиатры, не желая пересматривать свои предубеждения. В отчете утверждалось, что нет никаких доказательств того, что чернокожее население страдает депрессией меньше, чем белое. Но затем авторы предложили свои объяснения тому, почему возможны данные, при которых у негритянского населения показатели ниже. И использовали подобные спекуляции для подтверждения того, что уровень на самом деле невысок![49]

В то время как западный расизм оказывал влияние на восприятие депрессии, повсеместное распространение болезни в Африке занимало умы африканских исследователей. Нигериец Т. А. Ламбо, один из основателей африканской психиатрии, переменил мнение на ее счет: поначалу соглашаясь с тем, что она редка, и, наконец, решив, что дело в неверной диагностике[50]. Пациентам с депрессией, решил он, ставили диагноз «неврастения». Болезнь ввел в моду знаменитый невролог XIX века Джордж Бирд. Подобно депрессии, у нее было множество симптомов, включая подавленное настроение, мании, беспокойство, раздражительность, ухудшение интеллектуальных процессов, несварение желудка, истощение, бессонницу, слабость, невралгию, потерю веры и страх обнищания[51]. Многие из перечисленных симптомов в современной западной психиатрии могут также считаться признаками депрессии. Однако депрессия классифицируется как психиатрическая болезнь, которая может влиять на физическое состояние. Неврастения была ее противоположностью: Бирд полагал, что это физическое заболевание, которое может влиять на психическое состояние. Он считал, что неврастения – потеря нервной энергии, и призывал лечить ее медикаментозно[52]. К началу XX века на Западе постепенно перестали ставить диагноз «неврастения», но в некоторых азиатских и африканских странах он сохранился, а кое-где до сих пор в ходу.

В начале 1960-х годов Ламбо в составе интернациональной команды сравнивал понятие психической болезни у народа йоруба в Нигерии и в западной цивилизации. В языке йоруба нет точного соответствия понятию «депрессия»[53]. Хотя в рассказах йоруба об их бедственном положении часто встречались многие депрессивные симптомы, такие как упадок жизненных сил, непрерывный плач, особое беспокойство, ухудшение аппетита и потеря интереса к жизни[54]. Исследователи так и не пришли к выводу, имеется ли определяемая депрессия у народа йоруба, хотя симптомы, обычные в контексте западной цивилизации, повсеместно встречались и там. Многие нигерийцы продолжают считать, что в их стране нет депрессии, это все выдумки Запада. Многие другие оспаривают эту точку зрения (см. Рисунок 1)[55].

Изменение числа зарегистрированных случаев депрессии на африканском континенте показывает, что споры о количестве заболевших никогда не бывают только о цифрах. Они еще и о том, как терминология, культура и политика влияют на сбор данных[56].

Во многих языках, таких как йоруба, нет медицинского термина «депрессия»[57]. После самоубийства актера Робина Уильямса кенийский писатель Тед Маланда написал: «У меня в голове не укладывается, что депрессия – это болезнь. Всегда есть из-за чего переживать и печалиться! В самом деле: это такой пустяк, что африканские языки даже не удосужились придумать отдельное слово. Те, кто знает, как на их языке будет „депрессия“, сделайте шаг вперед»[58]. Играет ли это решающую роль в данном вопросе? Может, и нет. Если в культуре нет слова «малярия», но есть слово «жар», мы можем идентифицировать малярию, если найдем ее возбудителя, даже если ему нет названия. Но депрессия – не малярия, у нее не существует возбудителя, хотя в случае малярии человек считается больным. Неужели симптомы депрессии обретут статус болезни только тогда, когда общество объединит их в диагноз?

Рисунок 1. Эту картинку принесла на занятие, посвященное депрессии, студентка из Нигерии. Неясно, хотел ли художник изобразить депрессию; студентка сказала, что так депрессию видит она.

Источник: Peju Alatise, The Unconscious Struggle

Ифемелу сказала бы, что на Западе от тебя ждут, что ты будешь всегда счастлив, поэтому грусть сразу превращается в симптом болезни. В обществах, где принято считать, что жизнь непроста, могут распознавать депрессивное настроение, но не депрессию. Первая из четырех священных истин буддизма гласит: жизнь есть страдание. Пожалуй, в таком контексте говорить о депрессии и в самом деле не стоит[59]. Однако если дело действительно в этом, то никакой стресс для организма – будь то психическая, инфекционная или хроническая болезнь – не может считаться недугом. Но понятие болезни в буддистских обществах есть совершенно точно. В некоторых обществах даже имеется и долгая история того, что крайняя степень скорби и потеря интереса к жизни рассматривались как признаки болезни[60]. То же самое происходило и в других культурах, особенно не ожидающих, что жизнь должна быть счастливой. В Иране печаль – признак зрелости и серьезности, отдаленный от депрессии как болезни[61].

Печаль и утрата интереса к жизни – эмоциональные признаки. Физические признаки депрессии также существуют, и кросс-культурный спор включает и вопрос о том, не означает ли кажущееся отсутствие выявленных случаев депрессии в каком-либо определенном месте только то, что внимание обращалось лишь на физические аспекты? Это называется соматизацией, то есть обращением к телесному, физическому аспекту[62]. Идея соматизированной депрессии не нова. В западной психологии она известна с начала XX века под названием «замаскированная депрессия» – депрессия, не вызывающая очевидного подавленного настроения[63]. Это важно подчеркнуть, так как такая депрессия часто упускается из вида – лишь потому, что у человека болит спина или расстройство желудка, никто не станет говорить, что у него депрессия. Психиатры и антропологи сходятся на том, что, если депрессию подозревают из-за физиологических симптомов, она подтверждается лишь в случае, если при внимательном рассмотрении обнаруживаются признаки подавленного настроения или другие эмоциональные причины.

Антропологи обнаружили соматизацию депрессии в азиатских, африканских и латиноамериканских сообществах[64]. Но и в Соединенных Штатах жители сельской местности, представители различных рас и люди низших классов часто соматизируют депрессию[65]. Приходит человек к терапевту с жалобами на плохое самочувствие и, если при обследовании обнаруживаются иные депрессивные симптомы, уходит с диагнозом «депрессия»[66]. Городское обеспеченное белое население и в США-то в меньшинстве, а во всем мире и подавно. Если столько людей соматизируют депрессию, может, это и есть норма? А сам термин вводит в заблуждение тем, что предполагает, что основная часть депрессии приходится на эмоциональную сферу, а физиологические аспекты вторичны.

Может ли боль быть чисто физической или исключительно душевной? Возможно ли в принципе испытывать физическую боль, которая не отразится на психическом состоянии? И бывает ли так, что душа болит безо всяких физических ощущений? После многолетнего исследования случаев депрессии я не припомню ни одного, где совсем не было бы физических проявлений. DSM-5, с его требованиями о наличии у потенциального больного пяти из девяти симптомов, также предполагает, что для постановки диагноза хотя бы один симптом должен быть соматическим. Так как наличие только эмоциональных признаков не является достаточным для установленного порога в пять пунктов из девяти. А значит, западная психиатрия рассматривает и критерии телесности. Депрессия – всегда то, что испытывает и тело[67].

Куда сложнее ответ не на вопрос, имеет ли депрессия физические симптомы, а на обратный: может ли диагноз быть поставлен, если человек не испытывает грусти? Если этого нет, то диагноз «депрессия» может оказаться настолько притянутым, что вообще утратит смысл[68]. Возможно, депрессию смогут подтвердить позднейшие исследования. Один психиатр приводит описание пациентки, которая жаловалась исключительно на головные боли, а потом повесилась[69]. Из ее самоубийства врач сделал вывод о том, что у нее была депрессия. Еще один психиатр наблюдал пациентов с симптомами, включающими анорексию, бессонницу, импотенцию, нерегулярные менструации, но без очевидного подавленного настроения[70]. После электросудорожной терапии некоторые из них почувствовали улучшение. Если пациент без явных признаков депрессивного настроения получает лечение от депрессии, и оно помогает – означает ли это, что диагноз «депрессия» верен?

Методы и способы лечения помещают кросс-культурные различия в практическую плоскость. Кажется неверным отказывать больному в лечении лишь потому, что в родной культуре его ощущения иначе называются или не так обычно проявляются. Однако обеспокоенность распространением западной психиатрии как разновидности культурного империализма также не лишена оснований. Если клеить ярлыки одной культуры на другую, есть риск игнорирования опыта местного населения[71].

Возможным решением может стать использование местных выражений, так называемых идиом горя, которые у каждой культуры свои, вместо «универсальных» диагнозов. Есть надежда, что это поможет различить оттенки значения симптомов в каждом конкретном месте и времени[72]. К примеру, в языке панджаби (Пакистан) есть понятие «замершее сердце»: состояние, признаки которого, среди прочего, включают «ощущение себя слабым и несчастным», что отчасти совпадает со значением слова «депрессия»[73]. Физические проявления «замершего сердца» происходят в груди. Люди описывают свои ощущения следующим образом:

Когда я говорю, что у меня «замершее сердце», то я чувствую, как сначала оно бьется быстро примерно минуту, а следующую минуту – абсолютная тишина. Кажется, что оно сжимается, а все мое тело движется не так, как обычно.

Раньше я все время чувствовал что-то в своем сердце, мне казалось, что оно трясется… или сжимается… Приходилось вскакивать и ходить туда-сюда. Сидеть на месте было невозможно: ощущалось страшное волнение[74].

Другие описывали сухость во рту, полуобморочное состояние, головную боль и проблемы с дыханием. Какие-то из них совпадают с симптомами депрессии, какие-то – не особенно. Если вы назовете описанное состояние депрессией, а не «замершим сердцем», какие-то аспекты того, как видят проблему пакистанцы, могут быть утрачены. Их медицинская модель вращается вокруг сердца. Оно распределяет питание, кровь и дыхание; в нем живут эмоции и устремления. Западная психология помещает эмоции главным образом в мозг. Утрата контроля над сердцем, по мнению панджабцев, означает утрату контроля над собой, которая может случиться, если люди уделяют эмоциям чересчур много внимания[75]. Многие американцы, напротив, говорят, что человек «теряет себя», когда уделяет слишком мало внимания своим чувствам и эмоциям.

Когда симптомы состояний, известных в определенной местности, частично совпадают с общепринятыми депрессивными симптомами, вероятнее всего, это означает, что эти состояния отражают местные особенности восприятия депрессии, а не демонстрируют то, что ее не существует. Есть одно выражение, означающее подавленное настроение и встречающееся во многих местах, и оно буквально переводится на английский язык как «думать слишком много»[76]. В некоторых случаях значение выражения близко к понятию депрессии.

Упоминание о депрессии как о «западной болезни» поднимает другие проблемы. Что вообще такое западная культура? В американском обществе множество субкультур, и пациенты с депрессией не всегда имеют сходные понятия о своей болезни, хотя оцениваются они при помощи одних методических пособий. Европа – мультикультурный континент, где также существуют различия в том, как воспринимаются состояние аффекта и печали[77]. А каковы вообще границы «Запада»? Описание диагноза «меланхолия», присущее античной традиции, было позаимствовано мусульманскими авторами в эпоху Средневековья. Великий персидский ученый Авиценна в своем труде XI столетия «Канон врачебной науки» посвятил меланхолии целый раздел. Подобно большей части достижений классической античности, эта традиция передалась в Европу во времена Возрождения.

Единственным, по моему мнению, бесспорным фактом в дискуссии о депрессии и культуре является факт существования депрессии как болезни. Заболевания, обусловленные культурой, так же реальны, как и все прочие. Часто мы относимся к тому, что зовется избитым околонаучным выражением «социальная конструкция», как к чему-то не особенно реальному. Но ведь наши дома, налоговый кодекс и Интернет – такие же социальные конструкции! Их не существовало в природе, их придумал человек, – но они реальны[78].

Аргументы об отсутствии депрессии где бы то ни было вызывают вопрос: а все ли знают, куда смотреть и что искать? Аргументы в защиту того, что депрессия существует повсеместно, вызывают вопрос: не лучше ли для описания подобных состояний человека подходят местные термины? Но точно известно одно: термин «депрессия» быстро становится универсальным. С расширением охвата западной психиатрии – до уровня, который теперь впору называть «космополитическим», – люди во всем мире стали пользоваться ее терминологией для описания стрессового состояния.

Культурные различия касаются не только самого существования депрессии и уровня заболеваемости. Западная психиатрия часто рассматривает тревогу и депрессию как разные состояния, которые могут сопутствовать друг другу[79]. Во многих других местах тревога и депрессия более или менее сливаются в одно понятие[80]. В различных культурах по-разному объясняется и сама депрессия. На Западе недавно она рассматривалась как болезнь, имеющая физиологические причины, такие как генетическая предрасположенность или биохимические процессы в головном мозге. Критики указывают на то, что это может отвлекать внимание от психологического и социального аспектов. Однако во многих культурах такого нет. В мировой практике принято рассматривать депрессию одновременно как психологический, социальный и физиологический феномен.

Модель депрессии в западной психиатрии предпочтительнее рассматривать не как образец и некую «норму», от которой существуют отклонения в других странах, а как отдельный набор культурных особенностей. В западном взгляде на депрессию выделяются четыре пункта. Первый – преобладание эмоциональных симптомов над физиологическими. Второй – отделение депрессии от тревожности[81]. Даже на Западе это произошло далеко не сразу[82]. Третий – западная медицинская традиция делает упор на критерий пропорциональности. Большинство же культур считают жизненные трудности очевидной причиной депрессии. Четвертая особенность заключается в необычайном акценте на физиологические симптомы депрессии, во всяком случае, в последние десятилетия, даже несмотря на то, что западная психиатрия подчеркивает, что настроение первично, а физиология вторична[83]. Упор западной психиатрии на индивидуальные биологические особенности приводит к тому, что пациент рассматривается вне социального контекста. Тогда как во всем мире предполагают, что депрессия возникает из-за социальных условий, а не главным образом по биологическим причинам.

По мере повсеместного распространения западных взглядов и практик мы можем наблюдать, насколько это приносит пользу, а также есть ли от этого вред и насколько он ощутим. Очевидной выгодой стало распространение эффективных методов лечения за пределы культуры, в которой они появились. Однако в той степени, в какой концепция депрессии признает ее биологическим и индивидуальным недугом, это может привести к утрате внимания к взглядам на нее как на социально значимую болезнь.

Вопрос о новизне депрессии создает схожие трудности. Некоторые считают, что клиническая депрессия была с человечеством в течение всей его истории. Одна ассириолог[84], боровшаяся с собственной депрессией, находит свидетельства своей болезни в текстах Древней Месопотамии, которым не одна тысяча лет[85]. Возможно, отчаяние и вина, сгубившие ветхозаветного царя Саула, тоже были симптомами клинической депрессии[86]. Однако некоторые историки настаивают на том, что депрессия – новая категория заболеваний[87]. Аргумент о новизне заболевания порождает сомнения в ее подлинности. Но их не должно быть. Депрессия может быть новым и культурно-обусловленным явлением, но от этого она не перестает быть болезнью.

А что, если это дар?

В романе «Американха», когда Уджу, тетя главной героини, говорила о депрессии, она не считала, что описывает некую уникальную способность. Однако есть и те, кто полагает: каким бы несчастным ты ни чувствовал себя во время депрессии, она в некотором роде дает некоторые преимущества. У многих одаренных людей, вошедших в историю, прослеживаются симптомы депрессии. Существует мнение, что меланхолия Авраама Линкольна дополняла его политические дарования и помогала ему так хорошо понимать других[88].

Есть три вопроса, при помощи которых эту гипотезу можно подвергнуть сомнению. Первый: а какие еще болезни были у многих одаренных людей? Ведь если какая-то болезнь достаточно распространена, то велик шанс, что многие заболевшие ей люди будут одаренными. Второй: у скольких людей с депрессивной симптоматикой нет особенных талантов – и, поскольку они не такие одаренные, мы про них так и не узнали? Третий: скольким одаренным людям клиническая депрессия помешала развивать таланты?[89]

Встречается и мнение, что, помимо наличия у людей с депрессией творческих способностей, люди с депрессией лучше понимают реальность[90]. В исследованиях это называется «депрессивным реализмом». Вот как пишет об этом Сюзанна Кейсен, автор «Прерванной жизни»: «Я противница оптимизма во многом потому, что он неверен. Вероятность того, что что-то пойдет не так, в целом куда больше»[91]. Кое-кто из страдающих депрессией в самом деле утверждает, что ценит дарованную болезнью проницательность. Но если это и дар, то послан вместе с проклятием.

Разум и тело

По мере необходимости повторяйте: «биологическая и психологическая модели дополняют, но не исключают друг друга».

Слишком многие пытаются убеждать, что депрессия – явление или чисто биологическое, или исключительно психологическое. Физиологическое понимание депрессии не доказывает, что психологические или социологические ее аспекты неверны. Психологическое или социологическое толкование депрессии не подрывает биологическую концепцию.

В СМИ то и дело появляется информация о новейших исследованиях, согласно которым причиной депрессии могут стать генетические особенности, вирусы, кишечные бактерии или какие-либо еще биологические факторы. Какими бы качественными ни являлись эти исследования, это вовсе не означает, что они не соответствуют и отменяют психологический подход. Воспаление может начаться из-за стресса. Гены могут стать причиной уязвимости, которая проявляется при определенных событиях в личной жизни. В такой формулировке разве не кажется более очевидным, что биологические и психологические факторы не являются взаимоисключающими, правда? Но многие в ответ на очередное исследование о биологических факторах утверждают: «Ну вот и Фрейд!» Это логическое заблуждение. Иными словами, это неверно. Биологическая и психологическая модели дополняют, но не исключают друг друга!

Вне зависимости от причин депрессия имеет психологическое наполнение – проблемы в семье, на работе, навязчивые мысли и т. д. Психология может разбираться в их решении вне зависимости от степени биологичности причин депрессии. Таким образом, биологическая и психологическая модели являются взаимодополняющими и не противоречащими друг другу.

Лечение физическими методами может помочь даже в случаях, когда причина небиологическая. Эффективность электрошоковой терапии, антидепрессантов или других физиологических способов лечения не должна позволять делать однозначные выводы о причинах болезни. Лечение мозга может помочь болезни, вызванной психологическими причинами. Что опять же доказывает то, что одна модель без другой существовать не может.

Можно одновременно лечить и тело, и разум. К примеру, сочетание антидепрессантов и психотерапии эффективнее, чем эти методы по отдельности[92]. Они могут воздействовать на различные аспекты проблемы, но, возможно, оттого такая комбинация и является результативнее, ведь каждая сторона проблемы предполагает необходимость отличной друг от друга работы над ними. И вновь повторим: биологическая и психологическая модели дополняют, но не исключают друг друга.

Рассмотрим мемуары страдавших душевной болезнью Кей Рэдфилд Джеймисон и Элин Сакс[93]. Джеймисон страдала от биполярного расстройства, Сакс – от шизофрении. Однако обе девушки пришли к пониманию того, что их болезнь одновременно и телесная, и душевная.

Джеймисон начала испытывать резкие колебания настроения в юности. Поначалу она не желала лечиться: не хотелось лишаться приподнятого настроения, которое придавала болезнь. Но оказавшись на грани из-за чрезмерных трат и саморазрушительного поведения, она обнаружила, что лекарственная терапия ей жизненно необходима. Будучи научной сотрудницей, занимавшейся биполярным расстройством, Джеймисон вплотную занялась изучением генетики этой болезни. Но ни это, ни надежда на таблетки не помешали ей обнаружить, что после инсайт-ориентированной психотерапии ей становится легче.

Сакс начала испытывать страшные психотические срывы, будучи студенткой юридического факультета. Она обратилась за помощью к психоанализу и выяснила источник и значение своих галлюцинаций. Однако лекарства принимать не спешила, опасаясь, что прием препаратов будет означать, что она действительно больна, а ей этого не хотелось. Но одного психоанализа оказалось недостаточно. Сочетание лечения и достаточной поддержки общества позволили ей стать профессором права. Эффективность препаратов не заменила ей психоаналитической поддержки, и она сама стала психоаналитиком. Важность социальной поддержки не заставила ее начать недооценивать медикаментозное лечение или вовсе отказаться от него.

Доказательства того, что причины депрессии одновременно кроются и в биологической, и в социальной сферах, столь обширны, что сомнению не подлежат. Из всех загадок, которыми окружена болезнь, есть один доказанный факт: она не имеет исключительно биологической или только психологической природы. Единственное, что остается непонятным, – то, как люди к этому относятся. Эффективность медикаментозного лечения депрессии не может развеять сомнения скептиков, продолжающих настаивать на том, что лучшие от нее средства – психотерапия или реформирование общества. Равно как и польза психотерапии и социальная подоплека причин заболевания никак не может разубедить тех, кто сводит недуг исключительно к биологии. Разного рода любителям упрощать случалось добиваться своего, особенно на протяжении прошлого столетия. Депрессия – сложная проблема. У нее множество причин, а значит, и бороться с ней необходимо с помощью разных средств.

Именно этим депрессия и отличается от меланхолии. Медицинские идеи, лежащие в основе содержания учения о меланхолии, никогда не были только психическими или только физическими. Душа и тело постоянно влияют друг на друга. Как мы могли об этом забыть?

2

Чересчур сухо и слишком холодно

Каким докучным, тусклым и ненужным Мне кажется все, что ни есть на свете!

У. Шекспир, «Гамлет, принц Датский»[94]

Меланхолия: эпидемия раннего нового времени

Изображая меланхолию в своих пьесах, Уильям Шекспир демонстрирует зрителю, что хорошо знаком с этой темой. В эпоху Возрождения меланхолия захватила внимание огромного количества людей в Европе. Она поставила множество вопросов, так же как и сейчас это сделала депрессия. К примеру: где грань между болезнью и обычной скорбью? Соразмерна ли меланхолия Гамлета происходящим с ним событиям? А Офелии? Настолько по-разному выражаются душевные терзания героев! У Гамлета нет иллюзий, однако его гложет тяжелая меланхолия, вызывая в нем отвращение к жизни. Он впервые говорит вслух о суицидальных мыслях. У Гамлета серьезные проблемы. Он оплакивает отца и расстраивается из-за того, что мать не спешит следовать его примеру. Выслушав указания призрака своего отца, герой пьесы погружается в сомнения относительно того, как ему следует поступить. Он затравлен. Ему неплохо удается прикинуться безумцем, но многим зрителям приходит в голову мысль: перед нами не просто страдающий, а больной человек. Многие решили, что его апатия может объясняться лишь болезнью[95]. У Офелии тоже настоящие проблемы – она чувствует, что Гамлет отвергает ее и скорбит об отце. Но Офелия не только горюет: ее мысли путаны, – бессвязные и обрывочные слова и странное поведение говорят о «безумии» куда сильнее. Но Шекспир не поясняет зрителю истинные причины и выражается весьма туманно[96].

Меланхолия Макбета кажется сопоставимой с меланхолией Гамлета и Офелии, по крайней мере, в финале драмы. Слова усталости, отчаяния и тщетности найти что-то ценное в жизни звучат как глубокая меланхолия:

Мы дни за днями шепчем: «завтра, завтра».

Так тихими шагами жизнь ползет

К последней недописанной странице…

Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит[97].

Хотя Макбет совершал ужасные поступки. Так что жизнь, лишенная смысла, кажется вполне ему подходящей.

В своем искреннем рассказе о жизни на «Прозаке» Элизабет Вурцель писала: «Не могу избавиться от мерзкого ощущения, возникающего всякий раз, когда оказываюсь в переполненном автомобиле, где все, кроме водителя, принимают „Прозак”»[98]. С тех времен, когда она написала книгу, то есть с 1994 года, убеждение, что депрессия повсюду, распространяется все больше и больше. Но когда английский писатель Роберт Бёртон в 1621 году опубликовал свое фундаментальное исследование о меланхолическом недуге, он думал примерно так же, как и многие его современники[99]. Один автор XVI века заявлял, что меланхоликов слишком много, чтобы их сосчитать. Другой отмечал, что тех, у кого нет меланхолии, можно пересчитать по пальцам[100]. Речь шла об Англии, но аналогичные мнения широко распространились по всей Европе[101].

В ту пору, как и сейчас, восприятие действительности могло не отражать реальность. Ренессансное увлечение меланхолией могло быть культурной тенденцией, не зависящей от истинного количества страдающих, которое мы в принципе не можем знать. Кто-то винил протестантских реформаторов, другие – рост числа ведьм и одержимых демонами. А третьи беспокоились о падении нравов[102]. (Людей во все времена беспокоит ослабление морали.) А вот фармацевтические компании никто не обвинял в распространении болезней, потому что их в то время еще не было.

Роберт Бёртон в своей книге «Анатомия меланхолии» попытался исследовать недуг со всех сторон: причины, симптомы и лечение. Он основывался на гуморальной теории тела, которая преобладала в европейской медицине с античных времен и была актуальна до конца XIX – начала XX века. Европейские взгляды на меланхолию, начиная от античной Греции до раннего Нового времени, преимущественно принадлежали гуморальной теории. Здоровье человека базировалось на балансе четырех телесных жидкостей: крови, лимфы (флегмы), желтой и черной желчи[103]. Само слово «меланхолия» порождено гуморальной теорией. Греческое слово melankholia означает избыток черной желчи. У авторов книг по медицине не было единого мнения о том, почему вообще может возникать избыток желчи. Как и по вопросу о том, что с этим делать. Но большинство разделяло изначальный посыл: меланхолия вызывается дисбалансом жидкостей в организме. Как говорит один из историков гуморальной теории: «Человек, не состоящий из жидкостей, был бы тогда так же немыслим, как сегодня человек, не состоящий из клеток»[104].

Закат гуморальной теории начался в XVIII столетии. В эпоху Возрождения она оспаривалась механистическими представлениями о строении и работе тела, а открытие микробов и развитие микробной теории XIX века окончательно добили ее. Современные концепции строения и функционирования тела, а также причин, вызывающих болезни, фундаментальным образом отличаются от убеждений Бёртона и его современников.

Меланхолия и депрессия

Меланхолия была болезнью, характеризующейся упадком сил, беспричинным страхом, а иногда и уходом от реальности в мир иллюзий. То есть тем, что мы теперь именуем депрессией?[105] Но такая постановка вопроса является новой, и появилась она примерно во время выпуска в открытую продажу «Прозака». До начала 1990-х годов почти каждый, кто писал об этом, будь то психиатр или историк, предполагал, что депрессия – это новое название меланхолии[106].

Напрашивается логичный вывод: если меланхолия и депрессия не связаны, значит, последняя – новое явление, появившееся на рубеже XX века, следовательно, эта глава не имеет отношения к этой книге. Пожалуйста, все же прочтите ее. Я постараюсь вас убедить в обратном. Но и одним и тем же меланхолия и депрессия быть не могут, поскольку четкого и устойчивого определения не имеет ни то ни другое понятие. Несмотря на расплывчатость и неопределенность современных определений депрессии, у меланхолии их, вероятно, было и того больше.

Порой меланхолия порождала оторванность и решительный уход от реальности, а не просто чересчур мрачные представления о действительности. Современная психиатрия считает, что уход от реальности может быть симптомом некоторых депрессивных расстройств, к примеру, психотической депрессии[107]. Меланхолия – собрание многих, очень многих симптомов. Но во всех описаниях встречаются слова страх и скорбь[108].

Меланхолия ассоциировалась с мужчинами, современная депрессия – с женщинами (см. Рисунок 2)[109]. Вовсе не факт, что мужчины страдали от меланхолии больше женщин. Что-то отдаленно напоминающее реальные статистические данные для какой-либо из стран появилось лишь к XX столетию; но даже в тех редких примерах, когда данные о количестве меланхоликов все же сохранились, по половому признаку они разделяются примерно поровну[110]. Статистика больных депрессией в последние десятилетия показывает, что женщин среди них больше, – хотя трактоваться эти цифры могут по-разному. Расхожий образ страдающего меланхолией в культуре, однако же, мужской, а «депрессивными» людьми являются преимущественно женщины. Человек, страдающий меланхолией, представляет собой фигуру героя, романтика, гения. Менее возвышенный термин «депрессия» вошел в обиход тогда, когда образ страдающего ею человека в культуре стал женским[111].

Сказать, что меланхолия – это депрессия, мы не можем. Однако в наших силах рассмотреть «семейное сходство». Какие-то описания меланхолии резко контрастируют с современной депрессией. Другие выглядят схоже. Сравнения вовсе не требуют быть одним и тем же. Между меланхолией и депрессией определенно существуют последовательные связи, пусть даже полностью они и не дублируют друг друга. Видеть разницу между историческими эпохами – значит начать постигать историю. И это не единственная сторона вопроса.

Мы знаем, что два термина имеют историческое родство, потому что врачи нарочно стали использовать термин «депрессия», чтобы заместить им термин «меланхолия». В 1904 году психиатр Адольф Майер рекомендовал эту замену потому, что «меланхолией» слишком часто называли болезнь без видимой причины. В последовавшие десятилетия его призыву постепенно внимало все больше врачей. Также продолжались дебаты насчет причин, значения и лечения меланхолии, что очень схоже с современными спорами относительно депрессии. Многие из них относятся к характерному для Запада дуализму «тела и души»: идее о том, что душевное – это не физическое, что душа отдельно, а тело отдельно[112]. Согласно концепции, тело и душа могут взаимодействовать, однако как именно – совершенно неясно. Социальные и гуманитарные исследования о человеческом теле, болезнях и исцелениях показывают, насколько этот дуализм является просто культурным явлением, абсолютно далеким от того, что свойственно человеку на самом деле[113]. В любом контексте ментальная активность имеет телесное воплощение, и лично я вижу это так: дух – это нечто, присущее телу, а не нечто, от него отдельное.

Но это разделение глубоко укоренилось и до сих пор проявляется как в научных исследованиях, так и в медицинских учреждениях, а также является популярным стереотипом.

На протяжении большей части европейской истории греческий термин melankholia (то есть избыток черной желчи) и понятие «меланхолия» попеременно использовались врачами при постановке диагноза[114]. Термин «депрессия» появился в XVII столетии и сперва означал лишь изменения в настроении. Но на рубеже XX века термины «меланхолия» и «депрессия» начали меняться местами. Депрессией могли описывать настроение, но все чаще ею называли состояние болезни. Термин «меланхолия» иногда применялся специалистами для обозначения депрессии определенного типа: тяжелой, часто психотического типа и с очевидными биологическими причинами. В этой главе я использую понятие «меланхолия» для обозначения болезни, если только не поясняю контекст, при котором еще использовался данный термин[115].

Рисунок 2. Эта картина считается самым наглядным живописным воплощением меланхолии. Заметим, что, хотя символическая сущность болезни – женского гендера, на протяжении почти всей истории западной цивилизации страдающего ею изображают мужчиной. Источник: Альбрехт Дюрер, «Меланхолия», 1514 (Wikimedia Commons)

Чересчур смрадная даже для мух: черная желчь в античности

Если вы уже жили в 1980-е годы, то могли слышать, что депрессия вызывается «химическим дисбалансом»[116]. И нет, это не было каким-то завуалированным отчетом о результатах научных изысканий: фраза вовсю появлялась в прессе и телерекламе лекарств. Тогда начали использовать названия химических веществ, по сути, просто заменив наименования жидкостей в организме, – именно такую идею и продвигала гуморальная теория тела в свое время: болезнь – результат дисбаланса жидкостей в организме. В случае меланхолии – избытка черной желчи, жидкости, ассоциируемой с холодом и сухостью. Искусственно вызванный приступ рвоты в попытке избавиться от излишков желчи считался обычным лечением. Не все исследователи меланхолии до настоящего времени были сторонниками гуморальной теории, но все же именно эта парадигма была самой влиятельной со времен Галена во II веке и вплоть до XX века[117].

У каждой жидкости была естественная функция в организме. Когда пропорции какой-либо из жидкостей нарушались, человек заболевал[118]. Каждая из четырех жидкостей соответствовала темпераменту: желтая желчь – холерическому, кровь – сангвиническому, слизь – флегматическому, а черная желчь – меланхолическому[119]. Также четыре жидкости соотносились с четырьмя сезонами, стихиями и периодами жизненного цикла. В каждом человеке из-за врожденных особенностей, или же в силу привычек, или под воздействием окружающей среды мог нарушаться баланс. И главной задачей врача было восстановление баланса жидкостей пациента.

Гален посвятил доказательству существования черной желчи целую книгу. Он считал, что она поступает в почки и внутренние органы из печени. Появляется в рвоте и фекалиях, вызывает рак и сибирскую язву[120] и столь смрадна, что «ни мухи, ни другие твари не пожелали бы ее коснуться…»[121].

На протяжении большей части античной истории под безумием подразумевали три состояния[122]. Френит – лихорадочный бред, вызываемый воспалением мозга. Мания – бред без горячки. Меланхолия была третьей. Термин отличался той же многозначностью, какая теперь характерна для депрессии: в широком спектре случаев, относящихся к нормальной жизни, так называлось настроение, или темперамент, но при некоторых обстоятельствах, – если она бывала сильной или не имела явной причины, – название относилось к болезни[123].

В ранней древнегреческой литературе меланхолия – часто болезнь гнева. В более поздней литературе акцент смещается на уныние[124]. Гиппократ развивал гуморальную теорию около 400 года до н. э. Избыток черной желчи вызывал симптомы, сейчас ассоциируемые с депрессией: упадок настроения, снижение аппетита, бессонницу и чувство усталости от жизни[125]. Стать причиной дисбаланса могло все, что высушивает или охлаждает тело. Поддержание баланса – дело нелегкое. Даже процесс старения оказался способным охладить тело и вызвать меланхолию. Также меланхолию могло спровоцировать наступление осени или прием определенных продуктов[126]. Гиппократ и многие авторы после него делали акцент на критерии пропорциональности: эмоции должны быть неоправданно сильны для внешних обстоятельств[127].

«Проблемы», написанные Аристотелем или же одним из его учеников, описывают черную желчь как смесь холодного и горячего – горячее проявлялось в маниакальной фазе болезни[128]. Перечисляемые в «Проблемах» симптомы обширны и включают отчаяние, медлительность, социальную замкнутость, мании и суицидальные наклонности, а также эпилепсию, кожные язвы, пораженные варикозом вены, необъяснимую веселость и чрезмерную уверенность в себе. Именно «Проблемы» породили распространенный миф о связи меланхолии и гениальности. Если верить этому труду, абсолютно все великие мужи были подвержены недугу.

Менее широко известный Руф Эфесский оставил огромный след в античном учении о меланхолии. Благодаря своему влиянию на Галена он стал важной частью европейской медицинской науки на весь период господства гуморальной теории[129]. Руф употреблял термин «меланхолия» для обозначения темперамента, настроения, заболевания[130]. Некоторые люди бывают склонны к меланхолии по своей природе[131]. Все, что охлаждало или высушивало тело, способствовало болезни[132]. Нагрев желчи, однако, также мог привести к болезни, поскольку после него она чернела. Физическое состояние могло объяснять характер галлюцинаций: у человека, воображавшего себя керамической урной, так выражалась сухость[133]. Другой «фактор риска» показался важным писателям будущего: чрезмерное усердие в учебе, слишком большое внимание книгам[134]. Это утверждение многократно повторялось в течение всей эпохи Возрождения[135]. Меланхолия порождала социальную замкнутость или даже враждебное отношение к обществу[136]. Она вызывала и физические ощущения, к примеру, тяжесть во всем теле[137], а еще сонливость, снижение аппетита и расстройство памяти. Но есть два наиболее часто проявляющихся симптома меланхолии, которые не зависели от смещения основного акцента и характеристики состояния: страх и уныние[138].

Поскольку меланхолия стала болезнью как ума, так и тела, у античных врачей имелись средства лечения как физического, так и психического здоровья[139]. Некоторые способы психологического лечения очень напоминают нынешние когнитивные техники; указания на ошибки в суждениях и осторожные намеки меланхолику на то, что причин для его скорби нет[140]. Другие теперь именуются «поведенческими» приемами (так, Гален предлагал физическую активность и исключение из рациона вин темного цвета и выдержанных сыров)[141]. Физические средства включали в себя применение целебных трав и массаж. Руф предлагал умеренное употребление вина: оно могло согреть тело и сварить сырые жидкости[142]. Секс также считался хорошим средством. Половой акт был лекарством у некоторых античных авторов; по словам одного из них, он «высвобождает и успокаивает»[143].

При выборе методов лечения, как в настоящее время, так и тогда, специалисты, уповающие на психологические причины болезни, отдавали предпочтение тем методам, которые подразумевали разговоры и изменения в поведении, а те, кто считал, что она возникает по биологическим причинам, выбирал физические способы[144]. Однако при обсуждении душевных аспектов болезни не делался упор на рефлексию. Глубокий анализ психики больного не являлся частью постановки диагноза или лечения.

Болезнь и грех: «самый жестокий из демонов» Средневековья

Меланхолия была вопросом тела и ума, но являлась ли она одновременно и вопросом морали? В христианском Средневековье симптомы меланхолии назвались «апатией» и ассоциировались с унынием. Которое, разумеется, грех, вдобавок смертный. Меланхолия также нарушала христианскую заповедь «всегда радуйтесь»[145], хотя апостол Павел полагал, что грусть в небольших количествах, если она ведет к раскаянию, тоже нужна[146]. Причины болезни все еще помещались в гуморальную и физическую плоскость. Однако исследователи стали уделять больше внимания тому, насколько повинны сами страдальцы в своих страданиях. То есть задаваться вопросом, который, часто в завуалированном виде, дожил до эпохи депрессии.

«Апатия», согласно учению отца египетского монашества Евагрия Понтийского, была искушением. В конце III века он поселился в пустынях к юго-западу от Александрии и следующие семнадцать лет прожил среди колонии пустынников[147]. Апатия, по его словам, была демоном, и самым угнетающим из них. Он может напасть на душу монаха между четырьмя и восемью часами и сделать «солнце медленным и неподвижным, словно бы день длится пятьдесят часов»[148]. Сила демона такова, что он вполне может отвратить от монашества. Один влиятельный монах, Иоанн Кассиан, в особенности связывал апатию с ленью[149]. Упадок духа тоже считался признаком апатии. Кассиан описывал апатию как «усталость или душевную скорбь», которая «сродни упадку духа»[150].

В Средние века списки грехов росли и множились, но уныние включалось в каждый. Грех также считался недугом. Исповедь была одной из форм исцеления, а епитимья – лекарством для души.

Термин «меланхолия» никуда не делся. Еврейский философ Маймонид, находящийся под влиянием Руфа Эфесского, тоже писал о меланхолии. Маймонид видел связь между ней и системой пищеварения и считал, что первая связана с сухостью экскрементов[151]. Он также заметил, что она может переходить в манию.

Святая Хильдегарда Бингенская, монахиня XI столетия, чьи взгляды намного опередили эпоху, много писала на медицинские темы и даже разработала теорию о связи греха с телесными жидкостями. Желчь после совершения первородного греха в Эдеме стала темной. Хильдегарда писала: «Черная желчь… порожденная из адамова семени, пораженного дыханием змия – с тех пор, как Адам послушал его совета и вкусил запретной пищи»[152]. Черная желчь есть в каждом; она является причиной скорби и безнравственности человечества, а также невозможности обрести радость бытия в этой жизни или даже надежду на следующую[153].

Будучи сторонницей гуморальной теории, Хильдегарда считала, что не у всех возникают проблемы со злополучной жидкостью. По ее мнению, у некоторых была врожденная склонность к меланхолии; это мужчины, чей «мозг заплыл жиром. Все оболочки, окружающие мозг и кровеносные сосуды, мутны. Лица людей темны, даже глаза их подобны огню и глазам змеи. У них плотные, крепкие кровеносные сосуды и густая черная кровь»[154].

Описание подобных мужчин пестрит сравнениями с животными: «с женщинами они безудержны, точно ослы», относятся к ним «с ненавистью и смертельной злобой, точно хищные волки». Другие избегают женского общества, «но в сердце своем так же жестоки, как львы, и ведут себя соответственно своим душевным склонностям». Меланхолик похотлив, и секс может облегчить его болезнь[155].

Взаимное воздействие тела и души и сочетание естественных и сверхъестественных причин продолжили оставаться в дискурсе до конца Средневековья. Фламандский живописец Хуго ван дер Гус испытывал помутнение рассудка – уныние и суицидальные мысли – пока в 1477 году не ушел в монастырь близ Брюсселя[156]. Один из художников той поры предполагал, что безумие стало естественным результатом употребления пищи, которая вызывает меланхолию и, возможно, того, что сегодня мы называем стрессом. Но также он предположил, что это было божеским наказанием за то, что он возгордился своей славой и свершениями. И эти суждения не противоречили друг другу, ибо «…болезнь – дорога с двусторонним движением – от души к телу и обратно»[157].

На закате Средних веков все больший упор делался на тело и меньший – на грех[158]. Поэтому в эпоху Возрождения термин «меланхолия» постепенно вытеснял понятие «уныние».

Эпидемия раннего Нового времени

…ибо если душа тревожна и печальна, это ведет к телесной слабости… Душевные болезни действительно существуют.

Мартин Лютер[159]

Раннее Новое время – период между Средневековьем и индустриальной эпохой – видело много социальных изменений: купеческий капитализм, возрожденный интерес к античным авторам в эпоху Ренессанса, протестантскую Реформацию и появление желающих оспорить авторитетные работы. Однако со времен Средневековья до раннего Нового времени лечение безумия не особенно изменилось[160]. Для многих авторов того периода исследования психической или физической природы меланхолии были тесно связаны с гуморальной теорией.

К концу XVI столетия меланхолия стала характерной болезнью эпохи; ученые мужи посвятили ей несколько книг, самая известная из которых написана Бёртоном[161]. Английская литература Елизаветинской и ранней Тюдоровской эпохи полна персонажей, страдающих меланхолией[162].

Многие авторы, писавшие о меланхолии и депрессии, страдали ими и сами. Марсилио Фичино, католический богослов XV века и видный деятель итальянского Возрождения, полагал, что благодаря влиянию звезд и планет каждый человек рождается с определенным темпераментом, который жизненные привычки могут улучшить или усугубить[163], а все носители меланхолического темперамента (включая и его самого) рождены под негативным влиянием Сатурна. Фичино придерживался гуморальной теории, но его труды были достаточно гибкими. К примеру, он считал, что Сатурн и Меркурий – сухие и холодные планеты – толкают людей на путь науки, поэтому больше всего меланхолии подвержены ученые. Хотя и сам образ жизни людей науки вызвал холод и сухость. По мнению автора, философы также подвергаются особому риску[164].

Еда представляла особую проблему. Всякий, кого вгоняет в тоску длинный список того, что современная наука о правильном питании велит избегать, точно так же пришел бы в уныние, прочитав советы Фичино по поводу диеты при меланхолии. Действие черной желчи, писал он, усугубляется сытной, сухой или жесткой пищей, которая охлаждает кровь, а также обжорством и чрезмерным потреблением вина. Меланхоликам требовалось избегать чрезмерно соленой пищи, горькой или несвежей пищи, подгоревшей пищи, жареной на вертеле или же в масле крольчатины и говядины, выдержанных сыров, маринованной рыбы, бобовых, чечевицы, капусты, горчицы, редиса, чеснока, лука, ежевики и моркови[165]. К счастью, есть и блюда, способные облегчать воздействие меланхолии: фрукты и другие сладости[166].

Еда и наука были не единственными опасностями для людей, склонных к меланхолии. Фичино предостерегал от всего, что способно утомить человека и охладить его тело. Но и то, что согревает, тоже представляет опасность – ведь оно может высушить! Он предостерегал от темных эмоций: злости, страха, горя и скорби. А еще от темноты в буквальном смысле слова. И того, что высушивает тело: недостатка сна, беспокойства, рвоты, мочеиспускания, физических упражнений, поста, холодного сухого воздуха и частого секса[167]. К этому моменту вы, должно быть, задумались: а можно ли вообще было избежать того, чтобы стать меланхоликом? Но подождите, мы еще не добрались до учения Бёртона.

Немецкие взгляды XVI века на безумие, включая меланхолию, можно понять, сравнив две известные фигуры: Мартина Лютера и Парацельса[168]. Лютера безумие очень увлекало. Он обвинял в нем оппонентов в теологических спорах (те, в свою очередь, отвечали ему тем же) и имел обширную систему взглядов касательно меланхолии. Лютер полагал, что меланхолия вызывает невнимательность. Это помогало находить смысл в странных историях из еврейской Библии: Лот из-за рассеянности занимался сексом со своими дочерями, Исаак даровал право первородства гладкокожему Иакову, а не волосатому Исаву, потому что Иаков, чтобы обмануть отца, накинул на плечи овечью шкуру. Как такое могло произойти? Согласно Лютеру, то, что у Исаака было плохое зрение, – объяснение недостаточное. Он считал, что Лот и Исаак страдали меланхолией.

Лютер полагал, что меланхолия совмещала физическое и душевное. Он считал ее «по большому счету, телесным недугом»[169]. Но болезни тела могут иметь причины, кроющиеся в психике, а их исцеление – духовную основу. Однако Лютер не считал меланхолию однозначным злом. Он не доверял духовному аспекту. Внутренний конфликт являлся признаком здорового ума и мудрости. Подавленное настроение означало, что человек знает о несовершенствах мира и человечества, а печаль говорила о наличии совести. Возможно, его это утешало, – он ведь часто мучился от повышенной тревожности и приступов глубокой скорби.

Парацельс был врачом и философом эпохи Возрождения, а также тем, кто прервал господство гуморальной теории Галена[170]. В ранних работах он делал акцент на рациональное мышление и материализм, но позднее его взгляд на мир стал более христианским, библейским. Он разделял пять видов безумия, включая и меланхолию. Подобно сторонникам гуморальной теории, он полагал, что ее причины кроются одновременно во врожденном темпераменте и жизненных перипетиях. Его восприятие меланхолии отличалось от Лютера, но в чем-то они сходились. К примеру, в том, что меланхолия может быть результатом одержимости демонами. А также оба придерживались двойственных взглядов на моральный аспект. Считая, что грех – это болезнь, они также думали, что болезнь может быть наказанием за грех. И оба полагали, что тело и душа взаимосвязаны и едины. Нельзя изменить одно, не изменив второе.

Чтобы утешить друга, в 1585 году врач и священник Тимоти Брайт написал популярную книгу о меланхолии. Брайт хотел начисто исключить связь между меланхолией и грехом. Меланхолия могла иметь как физические, так и психологические причины и даже являться результатом одержимости Сатаной, но никак не Божьим промыслом[171]. И в качестве средств лечения он упоминал хорошую диету, физические нагрузки, уход за собой, отдых и сон.

Роберта Бёртона же на написание книги мотивировала его собственная меланхолия, а сам процесс создания книги послужил для него терапией[172]. «Анатомия меланхолии» пользовалась популярностью: при жизни автора ее переиздавали шесть раз[173]. Труд вышел весьма педантичным: Бёртон изучил множество материалов по теме. Симптомы меланхолии включали беспокойство, пугливость, печаль, мрачность, нетерпение, неудовлетворенность, эмоциональную неустойчивость, подозрительность, плаксивость, постоянные жалобы, агрессивность, избегание общества, апатичность, невозможность испытывать удовольствие, бессонницу, суицидальные мысли, наваждения и галлюцинации[174].

При рассмотрении взглядов Бёртона на меланхолию нужно иметь в виду, что он подражал авторам прошлого. Он перечислил множество причин возникновения меланхолии, вероятно, потому, что указал каждую, что когда-либо встречал в других работах. Современные студенты-медики рискуют заработать «синдром студента-медика», когда переизбыток информации о болезни и ее причинах может привести к ипохондрии. Многие читатели Бёртона, узнавая, какие обстоятельства могут вызвать меланхолию, вероятно, испытывали схожие чувства. Я назову многие, но не все, указанные им причины. Потому что в моем контракте на книгу есть ограничение по количеству слов.

Подобно Хильдегарде Бингенской, Бёртон видит корни человеческих невзгод в первородном грехе, а некоторую часть меланхолии как неотъемлемую часть бытия человека[175]. Среди причин встречается и божественное вмешательство, или сверхъестественные действия других существ: ангелов, святых, ведьм или волшебников[176]. Бёртон также придерживался гуморальной теории – по его мнению, нарушение баланса жидкостей могло быть вызвано чем угодно: планетами, климатом, другими болезнями, чрезмерным усердием в науках, отсутствием общества, старостью и, например, наступлением осени. Бёртон считал, что мужчины болеют меланхолией чаще, но женщины страдают сильнее[177] – вспомним Гамлета и Офелию.

Ну и пища, разумеется. Список опасных продуктов огромен: говядина, свинина, козлятина, оленина, зайчатина и мясо хорька. Под запретом употребление павлинов, голубей, уток, гусей, цаплей и журавлей, «все те… птицы, которые поставляют сюда зимой из Скандинавии, Московии, Гренландии, Фрисландии, полгода лежащих под снегом и скованных льдами». В список входит и всякая рыба, такие сорта как угорь, минога и раки, как и любая другая рыба, живущая в стоячей или мутной воде. Не разрешается также молоко и все, что из него делается – масло, сыр, творог. Из списка почему-то была исключена молочная сыворотка, а еще молоко ослиц. Употребление огурцов не допускалось вообще, помимо него Бёртон запретил и бахчевые культуры: тыквы, дыни и «особенно капусты». Добавим еще корнеплоды: лук, чеснок, шалот, репа, морковь, редис и пастернак. И фрукты: груши, яблоки, сливы, вишня, клубника. Вредны также бобовые и горох: от них темнеет и густеет кровь. От специй в голове начинается жар: нельзя есть перец, имбирь, корицу, гвоздику и мускатный орех. Также мед и сахар, хотя мед иногда разрешался. Темные вина и крепкие густые напитки, а еще сидр и горячие, крепкие и сладкие напитки. Пиво можно, но не совсем свежее и не совсем застоявшееся, пахнущее бочонком, не совсем резкое и кислое[178]. Только и оставалось, что спрашивать: а что, собственно, можно? Ну кое-что можно, например листовой салат[179]. От того, что Бёртон добавлял, что чересчур много или мало есть – тоже вредно, так как это вызывает меланхолию, – лучше не становилось[180].

Но при составлении списка продуктов, приводящих к меланхолии, Бёртон только входил во вкус. Далее следовали: дурной воздух, холодный, спертый воздух, туман, пелена, болотные испарения[181]. Предваряя современные сезонные аффективные расстройства, под запретом была чрезмерная темнота: облачные дни, ночи, подземные помещения[182]. Физическая активность хороша, но только если она умеренная[183].

Бёртон утверждал, что диагноз «меланхолия» должен ограничиваться случаями, когда она кажется не оправданной жизненными обстоятельствами[184]. Но, парадоксальным образом, в число таковых он включал: праздность и уединение; оскорбления и обиды; утрату свободы, рабство, тюремное заключение; бедность; потерю друзей; неудачный брак; позор; немощь[185]. Бёртон учитывает критерий пропорциональности, но применяет его бессистемно.

Важное влияние оказывают хобби и образ жизни. Не поощрялись ни чрезмерные чувственные удовольствия, ни увлечения азартными играми[186]. Он вторил Фичино, предостерегая от чрезмерного сидения над книгами, зная это по собственному опыту[187].

Но и лекарств от меланхолии было предостаточно. Они включали молитву, смену рациона, физическую активность, музыку и приятную компанию[188]. Но Бёртон не считал, что меланхолия могла быть полностью излечима. Облегчение, считал он, вполне возможно, но вполне вероятны и рецидивы. Автор настаивал, чтобы страдающие меланхолией постоянно следили за здоровьем[189]. Подобно большинству современных специалистов, он заявлял, что пациент должен сам хотеть исцеления[190].

Роберт Бёртон считал: меланхолия совершенно точно является физическим состоянием. Но меланхолия как сама порождала эмоциональное нездоровье, так и порождалась им. Одной из ответственных за это эмоций была, естественно, скорбь, которая остужает сердце, лишает сна и сгущает кровь. Скорбь может вызвать «усталость от жизни; человек плачет, воет и рычит от душевной боли»[191]. Другими эмоциями были стыд, злость, беспокойство, алчность, гордость и себялюбие[192]. Бёртон пояснял: «Когда тело воздействует на разум посредством дурных жидкостей, смущая чувства, посылая ядовитые испарения в мозг… бередя душу… страхом, скорбью и так далее… так что, с другой стороны, душа… воздействует на тело, отчего возникают… меланхолия, отчаяние, жестокие болезни, а порой и сама смерть»[193].

«Анатомия меланхолии» стала точкой наивысшего расцвета гуморальной теории. Скоро после опубликования книги она стала медленно терять позиции. Открытие Уильямом Гарвеем кровообращения (через семь лет после выхода первого издания «Анатомии меланхолии») и накопление знаний о Вселенной и теле, управляемыми законами математики и механики, подорвали большую часть фундаментальных положений гуморальной теории[194]. А при исследовании психических заболеваний процессы функционирования мозга привлекали все большее внимание[195].

Новейшие медицинские концепции принесли огромный вклад в здоровье человека со второй половины XIX века, когда понятие о микробах стало успешно применяться для объяснения, предотвращения и лечения инфекционных заболеваний. Многие надеялись на схожий прогресс в лечении психических заболеваний, но путь к этому успеху был несколько иным.

Поменяться местами: от меланхолии к депрессии

Медленный переход от меланхолии к депрессии начался в XVIII веке. Знаменитый английский писатель Сэмюэль Джонсон, сам страдавший болезнью, употреблял оба термина в XVIII веке, говоря о своей «злой меланхолии»[196]. К XIX веку термин «депрессия» стал означать общий упадок работоспособности. К середине столетия понятие «психическая депрессия» означало психическую болезнь. Скоро уточнение «психическая» отпало.

С закатом гуморальной теории характер симптомов мало изменился: преобладали уныние и беспричинный страх без лихорадки[197]. Важный британский справочник XIX столетия называет меланхолию одной из основных форм психических заболеваний и перечисляет утрату интереса, апатию, леность, избегание общества, суицидальные наклонности, пугливость, мрачность, слезливость, бессонницу, тревожные сны, ухудшение «функционирования матки» у женщин и утрату интереса к сексу у мужчин в качестве симптомов[198]. При взгляде на список трудно не заметить сходство с современными симптомами депрессии.

Филипп Пинель, врач и основоположник психиатрии во Франции, описывал страдающего меланхолией как человека «тихого, подозрительного и любящего уединение»[199]. Критерий пропорциональности также широко применялся[200]. Ученик Пинеля, Жан-Этьен Эскироль, подчеркивал, что при меланхолии у страха нет очевидной причины, а также что пациенты сами понимали, что их опасения могут быть и необоснованными[201].

До Адольфа Майера термин «меланхолия» стал смущать многих. Эскироль не одобрял его по двум причинам. Первая – это его происхождение из гуморальной теории, так как он считал ее устаревшей. Вторая – то, что значение слишком широко трактуется и может означать в том числе и специфическое настроение, а значит, оно лишено точности, – хотя впоследствии о термине «депрессия» станут говорить то же самое.

Джордж Бирд полагал, что неврастению нельзя считать меланхолией, потому что это новая болезнь, порожденная модернизмом. Но симптомы неврастении часто включают симптомы, характерные для депрессии[202]. На это пересечение тогда обратили внимание многие врачи[203]. Перед тем как создать психоанализ, Фрейд считал неврастению разновидностью депрессии. Будучи к тому моменту уже осведомленным о роли секса, он полагал, что снижение сексуальной энергии по причине мастурбации вызывало неврастению[204].

Влиятельный немецкий ученый конца XIX – начала XX века Эмиль Крепелин заложил основы современного понимания психиатрического диагноза. Даже с учетом всех изменений, произошедших после Крепелина, сегодняшняя процедура диагностики по большей части основывается на открытом им различии между маниакально-депрессивным расстройством (ныне известным как биполярное расстройство личности) и преждевременным слабоумием (теперь называемым шизофренией). Эмиль Крепелин составил детальное описание симптомов и течения болезни, не рассуждая о ее причинах. Он использовал термин «маниакальная депрессия» как обобщающее понятие для психических болезней, затрагивающих проблемы с настроением[205]. Также он ввел термин «пресенильная депрессия» для депрессий, случающихся в пожилом возрасте, часто с параноидальными элементами[206]. А еще он отделил тревожные состояния от депрессивных[207]. Неясно, помогло ли это диагностике: слишком уж часто тревога и депрессия приходят вместе.

В 1904 году, по прошествии почти что двух веков после упадка гуморальной теории, вышел манифест младшего современника Крепелина, Адольфа Майера. Он полагал, что «меланхолия» и «депрессия» были большими категориями и предлагал говорить о «депрессиях» во множественном числе. Майер предпочитал термин «депрессия», поскольку считал, что это более «непритязательный» термин[208]. Подобно Эскиролю, он считал, что термин «меланхолия» слишком перегружен культурными смыслами.

Но термин «меланхолия» ушел из клинических описаний далеко не сразу. Попеременно с «депрессией» он использовался до середины XX века, хотя постепенно вытеснялся ею. Некоторые психиатры основывались на том, что у более старого термина больше ассоциаций с бредом и галлюцинациями, и применяли его в подобных случаях, еще пользовался популярностью производный термин «меланхолическая депрессия»[209]. В 1950-х годах термины «меланхолия» и «депрессия» поменялись местами. Ранее меланхолия была клиническим синдромом, а депрессия – настроением, после – ровно наоборот (см. Рисунок 2).

Рисунок 3. График показывает изменение частотности употребления терминов «меланхолия» и «депрессия».

Источник: Google Ngrams

Диагностический сдвиг – прекращение использования или переименование прежних диагнозов, поддержка новых диагнозов – некогда занимал десятилетия, если не века. Теперь же он случается каждые несколько лет.

Делает ли вас кража канцелярских принадлежностей плохим человеком? Размышления о вине

Красть канцелярские принадлежности с работы – не дело. Но мало кто скажет, что это делает человека плохим. Однако, если человек находится в депрессии, его будет трудно убедить в обратном.

Пример взят из очерка о клинической депрессии из популярной книги о психиатрии. После полученной травмы одна женщина-секретарь стала испытывать трудности при выполнении рабочих обязанностей. Вскоре она начала терять вес, у нее появились бессонница и апатия, пропал интерес к тому, что прежде очень интересовало ее; она стала ощущать беспокойство и тревогу, а также начала думать о собственной никчемности.

Ее мужа особенно озадачил один симптом: чувство вины. Она таскала домой канцелярские принадлежности для собственного использования и чувствовала огромные угрызения совести. Муж считал, что начальство вряд ли придаст этому значение, и оказался прав, – когда она призналась, босс ответил, что знает, что сотрудники иногда берут домой ручку или коробок скрепок, и ничего страшного в этом нет. Но даже после разговора с начальником она ужасно переживала, как будто это было смертным грехом[210].

Супруга героини это, может, и поразило, но человек с депрессией вряд ли бы удивился. Беспрестанное самобичевание несоразмерных с виной масштабов – обычный симптом депрессии. А для меланхолии? А присутствует ли этот симптом депрессии во всех случаях, где она была обнаружена?

Мы уже обратили внимание, что некоторые считают депрессию современной западной болезнью, тогда как другие думают, что она встречается повсеместно. С описанным симптомом та же история: не появился ли он на Западе в новейшее время?[211] В самом начале XX века в своей работе о меланхолии Фрейд назвал чувство вины определяющим признаком. Однако, как и в случае с депрессией, присутствие вины как симптома может зависеть от того, каким образом ее определяют и как называют, обнаружив ее признаки.

Если вина при депрессии действительно порождение западной культуры – отчего так? Возможно, дело в «культуре вины» – в культуре, в которой моральные ориентиры определяются внутренними ограничениями больше, чем страхом потери репутации в обществе[212]. Существуют предположения, что сама «культура вины» возникла в западном обществе в период раннего Нового времени[213]. При наличии более широкого культурного контекста, уже включающего в себя концепцию вины, в случае психического заболевания она заявляет о себе особенно ярко. Это чувство у любого страдающего депрессией может усугубляться настолько, что он предается яростному самобичеванию из-за любой мелочи, вроде украденной коробки скрепок.

Чувство вины у меланхоликов может быть и не таким уж и современным. В Средневековье покаяние считалось единственным возможным средством от апатии[214]. Хильдегарда Бингенская ассоциировала чувство вины с меланхолией[215]. Фламандский живописец XV века Хуго ван дер Гус испытывал упадок сил и суицидальные мысли в сочетании с осознанием, что он навеки проклят[216]. Если это не ощущение вины, то тогда что? Позднее, в 1586 году, но все еще достаточно рано для широкого распространения, Тимоти Брайт в своем «Трактате о меланхолии» нарочно разграничивает угрызения совести меланхолика и здорового человека, а голландский психиатр Иоганн Вейер в 1598 году пишет о муках совести меланхолика[217].

А что же с чувством вины как симптомом современной западной депрессии? Вопрос непростой – равно как и вопрос о том, является ли депрессия болезнью Запада. Точно так же, как некоторые колониальные психиатры считали, что в Африке депрессии редки, кое-кто думает, что и вина редко является симптомом болезни. Это утверждение – часть расистского представления о безмятежных душах туземцев. Другие, те, кто утверждал, что в Африке депрессия тоже не редкость, сталкивались с этим симптомом[218]. Психиатр и антрополог Маргарет Филд во время экспедиции в святилище врачевателей в Гане обнаружила, что большинство случаев депрессии сопровождались мыслями о собственной вине. Помимо самобичевания, симптомы также включали плаксивость, бессонницу и апатию[219]. Пациентами были те, кто обвинял себя в колдовстве. Это они, по их собственным словам, были повинны в смерти родных, в гибели урожая от болезней и, к примеру, в автомобильных авариях. Филд нашла сходство с пациентами, которых видела в лондонских клиниках, безо всякой причины признающихся в ужасных преступлениях. Мысль Филд была не нова. В Англии раннего Нового времени считалось, что оговорившие себя ведьмы в действительности страдали меланхолией[220].

Индийские исследователи в 1970-х годах выражали удивление рекордно низкому уровню вины как симптому депрессии, поскольку совокупность индийских культур имеет обширные культурные склонности к вине[221]. Но чувство вины может и не проявиться при обезличенном опросе и проявиться лишь при дальнейшем углублении в терапию[222]. Другие ученые находили у индийцев симптомы вины, часто относящиеся к дурным поступкам из прошлого воплощения[223]. Чувство вины как симптом депрессии кажется не таким уж редким за пределами Запада, но смысл, вкладываемый в понятие вины, варьируется в зависимости от культуры[224]. Кажется, можно говорить об «идиомах вины» точно так же, как и об «идиомах горя».

Запад бахвалится, что концепция «культуры вины» – его личная придумка. Как и сама депрессия, чрезмерная вина необъяснимым образом превозносилась в колониальном мышлении: она была не только разрушительным симптомом болезни, но и признаком культурных достижений. Теоретик антиколониализма и психиатр Франц Фанон заметил, что французские коллеги считали, что алжирцы не способны на подлинную меланхолию, только лишь на «псевдомеланхолию»[225]. Психиатры считали, что жители Алжира не чувствуют вину как симптом, поскольку направляют всю агрессию вовне. Утверждение, что алжирцы способны лишь на «псевдомеланхолию», – не что иное, как завуалированный посыл: они не являются цивилизованными людьми.

Врачи, психотерапевты и публицисты продолжают спорить о телесном и психическом, генетике и травматике, о медикаментозной терапии и психотерапевтических практиках. Эти дискуссии часто предполагают ложный выбор. Однако стоит помнить: медикаменты, как и психотерапевтические практики, помогают; как генетическая предрасположенность, так и жизненные обстоятельства могут влиять на причинную обусловленность. По каждой точке зрения то и дело появляются догматические утверждения. Но их не следует допускать.

Лечение депрессии как физического состояния теперь кажется, – во всяком случае для горячих приверженцев биологической модели депрессии, – переходом на более просвещенный уровень, нежели моралистические или психологические уровни, характерные для прежних эпох. Но при обсуждении меланхолии затрагивался и телесный, и психический аспект. Даже моралист Мартин Лютер видел физическую природу безумия. В прежние времена люди хорошо понимали то, о чем нынешнему поколению приходится беспрестанно себе напоминать: телесное не означает только телесное, а психическое – исключительно психическое.

Подход сторонников гуморальной теории может казаться странным и антинаучным. Их наблюдения и догадки легко недооценивать. Важным инструментом науки является редукционизм – поиск единственной причины болезни. Этот инструмент помог добиться большого прогресса в деле лечения инфекционных болезней, как только подтвердилась микробная теория. Но доктрина единственной причины оказалась чересчур опасным инструментом. Она всегда оставляла в тени социальные причины болезней, – а у всякой болезни, даже инфекционной, они есть. Доктрина единственной причины не отражает сложного взаимодействия телесного и психического, имеющего место в случае любой болезни, включая те, что мы называем «психическими»[226].

Сторонники гуморальной теории не знали того, что знаем мы. Они не слышали о нейротрансмиттерах, не знали о двойной спирали ДНК и геноме. И даже представить себе не могли, насколько исследование методом случайной выборки – суровое испытание. Несмотря на отсутствие этих преимуществ, они заметили и то, что кто-то обладал врожденной склонностью к меланхолии, и то, что многое зависело от обстоятельств и образа жизни. И обращали внимание, что перемены в жизни, в частности физические упражнения, могут помочь. Кто-то из них отмечал социальный фактор болезни. Даже не обладая результатами сложных социальных анализов классового общества, Бёртон смог догадаться, что бедность влияет на заболеваемость депрессией.

Психоаналитики и прочие исследователи подсознательного сыграли двоякую роль в спорах о том, что первично – сознание или материя. Кое-кто из них придерживался строго психологической точки зрения. Большинство же, однако, верили во взаимосвязь психологии и физиологии.

Когда Фрейд и его последователи обратили научный взор на депрессию, чувству вины стало уделяться особое внимание. Для Фрейда вина была не просто одним из симптомов, а главным из них. Исходной точкой его исследований стало отделение меланхолии (болезни) от скорби (нормальной реакции на жизненные трудности). Он задавался вопросом, можем ли мы использовать горе для понимания меланхолии? Возможно, внешнее сходство может стать ключом для поиска более глубинных аналогий, которые могут быть найдены лишь при изучении бессознательного.

3

Гнев, обращенный внутрь

– Сколько нужно психиатров, чтобы поменять лампочку?

– Один, если лампочка готова меняться.

Шутка старая, да, но смешная же? Она описывает клише из мира психотерапии, а еще говорит о чем-то нелогичном: разве человек, пришедший на сеанс, может не хотеть изменений? Ведь люди приходят к психотерапевту добровольно, чтобы улучшить свою жизнь. Больные депрессией действительно очень страдают. Конечно же, они хотят избавиться от страданий – или, по крайней мере, так думают.

Суть как раз в том, что они «думают, что хотят». Да, обратившиеся за терапией сознательно хотят меняться. Но не все определяется сознанием. У каждого психотерапевта были пациенты, которые утверждали, что хотят измениться, но на деле не предпринимали никаких шагов. Это объясняется бессознательным. Психология бессознательного, или динамическая психология, как раз и ищет способы решения подобных проблем.

Для Фрейда бессознательное и являлось ключом к разгадке причин возникновения чувства вины, ответом на вопрос, почему страдающие депрессией считают себя ужасными людьми, утащив из офиса коробку скрепок? На тему вины при депрессии Фрейд сделал смелое предположение. Он сказал, что в некотором роде эти самообвинения – правда, хотя не в том смысле, какой представлялся больным. Он и другие психоаналитики предполагали, что самообличение происходит от гнева и обвинений других людей, которые стали направлены на себя самого. А значит, депрессия выражала «гнев, обращенный внутрь». Этим расхожим выражением депрессия описывалась всю первую половину XX столетия (точно так же, как во второй половине века она объяснялась «химическим дисбалансом»). Значит, вина – не просто один из многих симптомов депрессии, а ключ к ее загадкам.

Не только психоаналитики акцентировали внимание на чувстве вины при депрессии. Она же лежит в центре трудов родоначальника французской психологии Пьера Жане[227]. Крепелин считал, что вина важна в прогностическом смысле: если одним из симптомов депрессии являлась вина, риск того, что болезнь приобретет хроническую форму, возрастал. Таким образом, вина способна разгадать все тайны депрессии.

Зародился психоанализ в конце XIX века и изначально представлял собой маргинальное движение, которым занимался Фрейд с компанией единомышленников. Интересно то, что движение коренным образом изменило взгляд на сознание во всем мире, а исходил он от небольшой группы людей, еженедельно собирающихся в доме Фрейда в Вене. Психиатры того времени скептически отнеслись к затее, хотя многим было любопытно узнать о бессознательном и потенциале терапевтических бесед. К середине столетия влияние психоанализа широко ощущалось не только в психиатрии и лечении психических болезней, но и в других сферах медицины, например в педиатрии. Также психоанализ надолго изменил наше представление о сознании. Всякий раз, говоря про чьи-то «проекции» или «отрицание», мы пользуемся психоаналитическими представлениями о подсознательном.

Популярность психоанализа в какой-то момент начала работать ему во вред. Хотя многие психоаналитики придерживались широких взглядов касательно других возможных причин болезни и оспаривали теории Фрейда, некоторые их коллеги полагали, что психоанализ – единственный способ достижения психического здоровья. Отсутствие гибкости стоило движению многих проблем: медицинских, научных и политических, накопившихся ко второй половине XX века. В 1970-х годах психоанализ стал терять влияние: под сомнение была поставлена научность подхода; некоторые феминистки второй волны объявили психоанализ бастионом патриархата, и, хотя в нем есть и феминистские направления, эти претензии не лишены оснований. Структурные изменения в медицинской страховке сделали психоанализ, и без того достаточно недешевый, и вовсе недоступным. Стандартом проверки эффективности лечения стали статистические оценки, полученные методом случайной выборки, а к психоанализу их применить было трудно. Появившееся медикаментозное лечение хоть и имело свои недостатки, но было дешевле и легче на практике, чем психоанализ[228]. Кроме того, лекарства, наряду с новыми формами психотерапии, имели преимущества при проведении клинических испытаний. Когда наиболее экстравагантные заявления психоанализа были признаны несостоятельными, наступило разочарование – в особенности с появлением новых доступных способов лечения. Разочарование побудило некоторых сделать поспешные выводы о том, что психоанализ бесполезен. Схожую динамику мы теперь наблюдаем и в случае с антидепрессантами. Сначала на них возлагались чрезмерные надежды, а теперь появляются утверждения, что они бесполезны. Это не так – ни в случае антидепрессантов, ни в случае психоанализа. Однако необходимость защищаться возымела на психоанализ оздоравливающий эффект – он стал менее догматичным и более открытым для других подходов.

О закате психоанализа объявлялось неоднократно, но пока что этого не случилось. Фрейдистский подход действительно сдал свои позиции как в психиатрической профессии, так и в академической психологии. «Полномасштабный» психоанализ – то есть несколько сессий в неделю на кушетке – в настоящее время практикуется нечасто. Он дорого стоит и требует много времени, хотя те, чьи психологические проблемы глубоко укоренены и кому нужна длительная работа по «перенастройке», многое теряют из-за недоступности такой терапии. Психодинамическая терапия – куда менее интенсивная, чем психоанализ, но основанная на тех же идеях, – имеет более широкое применение; ее принципами пользуются всякий раз при применении психотерапии. К примеру, во многом на ее основе построена клиническая социальная работа.

Исследователи, упоминаемые в этой главе, применяли различные подходы и не всегда были привержены идеям Фрейда. Все они практиковали глубинную психологию, которую определяло погружение в подсознательное. Исследователи подсознательного убеждены, что подсознание имеет большое влияние, порой осуществляемое неочевидными путями, частично и косвенно в виде снов или оговорок. Психология подсознательного делает упор на внутренний конфликт как на источник психологических проблем. Также она работает с переносом – тенденцией рассматривать других людей сквозь призму бессознательных страхов или желаний относительно того, кем они могут являться, нежели того, кто они есть на самом деле. В терапии для психоаналитика это обычно означает связь с паттернами, заданными ориентированием пациентов на своих родителей. Трактовка и проработка переноса, вероятнее всего, и есть вернейший способ добраться до подсознательного. Узнать о нем – в некоторой мере взять его под контроль, избавив пациента от ненужных страданий. Карл Юнг, последователь Фрейда, отделившийся от психоанализа как направления, но придерживающийся психологии бессознательного, выразился так: «Пока мы не сделаем подсознательное осознанным, оно будет управлять нашей жизнью и называться судьбой».

Большинство людей признают существование подсознания, периодически замечая различные мелочи, например, когда просыпаешься утром с пониманием того, как решать сложную проблему, над которой безрезультатно бился вчера. Психоаналитик Джулия Сегал приводит другой пример: когда мы читаем «Гордость и предубеждение», то понимаем, что Элизабет Беннет влюблена в мистера Дарси раньше, чем она сама понимает и признает это[229]. Мы видим, что люди могут не осознавать того, что очевидно окружающим.

Заголовки «Фрейд умер» неоднократно появлялись в популярных изданиях начиная с 1939 года, когда в газетах появился его некролог[230]. Многие считают, что все идеи Фрейда развенчаны, а его психология устарела. Фрейд действительно во многом ошибался. Как и Исаак Ньютон, как и многие другие ученые, совершившие революцию в той или иной сфере. Воззрения Фрейда касательно женской психологии печально прославились своей ошибочностью. Его движение могло бы избежать заслуженной критики от феминисток, если бы его участники приняли к рассмотрению поправки касательно гендерных ролей, предлагаемые психоаналитиком Карен Хорни с самого начала 1920-х годов[231]. Но это относится и к другой проблеме: Фрейд часто относился к своему движению как к чему-то вроде культа. Главные отступники объявлялись еретиками, а их сторонники изгонялись[232]. Однако психоанализ – обширная сфера со множеством подходов к психологии личности.

Люди порой странно относятся к Фрейду и психоанализу. Однажды я беседовал о психоанализе с психоаналитиком и ученым. Она сказала, что применяет в своей работе психоаналитические идеи, но не обозначает их подлинными названиями, иначе не сможет публиковаться в профильных изданиях. Задумайтесь над тем, что это говорит о состоянии современной науки: идеи, применяемые в работе, могут пройти экспертную проверку, но лишь завуалированно, чтобы скрыть использование «немодной» теории, исходящей от самого известного в истории исследователя психологии[233]. А когда я дал на занятии задание по изучению работы Фрейда «Скорбь и меланхолия» – его основной труд на тему депрессии, – мои студенты нашли изложенные в ней мысли странными. Кое-кто даже спросил, почему Фрейд «так одержим матерями». Я ответил, что разве это неразумно – считать, что психическая жизнь человека на глубинном уровне формируется, в том числе тем, кто закрывает большинство его потребностей в первые годы жизни, а это чаще всего делает мать? Тогда чтение обрело для студентов смысл.

Существует один важный вопрос о наследии Фрейда: может ли проникновение в сферу бессознательного способствовать улучшению психического здоровья и даже лечить заболевания? Практика показывает, что психотерапия работает, однако не все ее многочисленные формы стремятся проникнуть в бессознательное. Выделить то, что больше всего помогает в различных психотерапевтических методиках, оказалось делом непростым. Динамическая терапия в фрейдистских традициях как минимум так же эффективна, как прочие разновидности, а некоторые исследования показывают, что улучшения носят более долговременный характер[234]. Те, кто говорит, что динамическая терапия оказалась неэффективной, просто дезинформированы.

Но на самом же деле психоаналитическое исследование депрессии начал не Фрейд. А его коллега Карл Абрахам.

«Абрахамическая традиция» науки о депрессии

Говорят, депрессия – это гнев, обращенный внутрь. Не знаю, насколько это так, но нет смысла отрицать, что события моего детства во многом повлияли на мою уязвимость к депрессии.

Мери Нана-Ама Данкуа[235]

Ключевая идея психоаналитической мысли касательно депрессии такова: депрессия – это гнев на других, обращенный внутрь себя. Фрейд создал множество аспектов психоанализа: основы теории сновидений, знаменитую теорию психического развития с оральной, анальной и фаллической стадиями и эдиповым конфликтом, трехчастную модель динамики человеческой психики: Ид, Эго и Супер-эго. Многое из вышеперечисленного уходит корнями в его работу с пациентами с «истерией» – во времена Фрейда такой же часто используемый термин, как сейчас «депрессия». Идея о депрессии как о «гневе, обращенном внутрь», впервые получила оформление в работах коллеги Фрейда Карла Абрахама, берлинского практикующего психиатра[236]. Идеи Абрахама касательно депрессии были подкреплены куда более обширным клиническим опытом, нежели соображения Фрейда[237]. А теперь у них куда больше эмпирических доказательств[238].

Поначалу Фрейд считал, что депрессия имеет физиологическое происхождение[239]. Его коллега Вильгельм Штекель ранее провел работу по исследованию депрессии, переместив акцент в психологическую плоскость. Штекель думал, что чувство вины при депрессии возникает из-за желания смерти других людей. А оно как раз таки и обращалось внутрь, потому что совесть запрещала адресовать их истинным целям[240]. На этом положении Абрахам и построил свою теорию.

Абрахам был ведущей фигурой психоанализа в Берлине, а к началу 1920-х годов Берлин превзошел фрейдовскую Вену как центр развития психоаналитического движения. Он проанализировал труды множества влиятельных психоаналитиков, включая работы Карен Хорни и Мелани Кляйн, которые раньше других отступили от теории Фрейда[241]. Хорни фактически была первой, кто заявил, что представления Фрейда о гендере никуда не годятся, после чего она получила широкое признание как создательница феминистской традиции в психоанализе. Кляйн – основательница детского психоанализа и новатор теории и клинических техник. Да и сам Карл Абрахам высказывал независимые от Фрейда суждения.

Абрахам учился на психиатра, в отличие от Фрейда, который был неврологом. Когда Абрахам был маленьким мальчиком, его мать перенесла несколько тяжелых потрясений. Ее сестра Роза умерла в возрасте немногим старше двадцати, когда мальчику исполнился год, а в следующем году умер и муж Розы. Почти в это же самое время мать Абрахама упала с лестницы, и у нее случился выкидыш, – и она до самой смерти переживала эту потерю. Детство Абрахама было омрачено материнской скорбью. Сквозь все его работы на тему депрессии проходят проблемы, с которыми сталкиваются дети, чьи матери не могут уделять им достаточно внимания. Вероятно, он сам страдал депрессией. Отправляя Фрейду свою первую работу – психоаналитическое исследование итальянского художника XIX века Джованни Сегантини, он предупредил Фрейда, что за ней стоят «некоторые личные комплексы»[242].

Абрахам рассматривал картины Сегантини, сопоставляя их с биографией художника[243]. Когда ему исполнилось шесть месяцев, умер его брат, а мать оказалась прикованной к постели. К пяти годам он лишился обоих родителей и жил со сводной сестрой, которая дурно с ним обращалась. В итоге он попал в исправительный дом. Абрахам заявил, что Сегантини всю жизнь страдал депрессией[244]. Что неудивительно, учитывая то, что ему пришлось вынести с детства. Но Абрахам полагал, что дело не только и не столько в утратах и скорби. Он также утверждал, что Сегантини злился на то, что его оставили. Гнев обратился внутрь, в результате возникла депрессия. Но почему?

Многие картины Сегантини изображают матерей с детьми, но их можно разделить на две группы. В первой – любящие, заботливые, во второй – зловещие и отрешенные женщины. Одна из картин, «Плохие матери», привлекла внимание Абрахама больше прочих (см. Рисунок 4).

Женщина парит в воздухе возле дерева в пустынном зимнем пейзаже, а младенец пытается сосать ее грудь, но она не смотрит на него, мать отвернула голову и закрыла глаза. Она может мечтать, спать или даже быть мертвой. Женщина не держит ребенка, – одна ее рука тянется к дереву, вторая лежит на талии. Несмотря на то, что вокруг зима, на ней почти ничего нет, – лишь тонкие лохмотья в форме платья, а руки и грудь открыты. Младенец хочет получить хотя бы материнское молоко – раз уж материнского тепла ему не видать.

Рисунок 4. Джованни Сегантини, «Плохие матери», 1894.

Карл Абрахам противопоставил эту картину тем, на которых изображены заботливые матери. Контраст защищал от боли и агрессии на мать художника, которые, будучи обращены на себя, и вызывали депрессию.

Источник: Wikimedia Commons

Абрахам недоумевал: почему Сегантини писал столь разные материнские образы, так жестко разделяя их на две группы? Абрахам решил, что это два подхода к образу матери Сегантини, которые должны быть отделены друг от друга. Резкий контраст визуальных образов, изображаемых им, отмечает это разделение. Психоаналитики называют психическое разделение материнской фигуры (и всего остального в принципе) на плохое и хорошее расщепление. Чем сильнее двойственность переживания, тем сильнее оно само. Чувство гнева на того, кого одновременно любишь всем сердцем, перенести тяжело. Расщепление борется с переживаниями, разделяя чувства на «только хорошие» и «исключительно плохие». Вы можете найти нового друга, который сначала будет считать вас лучшим в мире, а потом разочаруется, отвернется от вас и будет видеть только ваши худшие свойства. Так работает расщепление в обычной жизни. Еще пример: те, кто считал психоанализ лучшим способом понимания человеческой психики, а потом решил, что он и вовсе лишен достоинств. В действительности вещи, явления, люди, родители, коллеги, политические партии и их лидеры, религии и интеллектуальные движения не бывают однозначно хорошими или однозначно плохими, в них есть и то и другое. Расщепление не позволяет увидеть всей этой сложности в целом.

Картины Сегантини напомнили Абрахаму то, что он часто видел у депрессивных пациентов. Их детство было омрачено матерями, неспособными уделять им внимание из-за личной скорби или болезни. (В Англии XVIII века Роберт Бёртон полагал, что недолюбленность в детстве способствует развитию депрессии. С другой стороны, если верить Бёртону, проще найти то, что ей не способствует.) По Абрахаму, отсутствие материнского внимания ставит ребенка в трудное положение. Он любит мать и нуждается в ней, но мать также больше всех отказывает ему в том, что нужно. После отказа появляется желание мстить, но такие чувства в адрес любимого и необходимого человека трудно вынести, и они ведут к самобичеванию. Абрахам решил, что все дети рождаются с агрессивными тенденциями, которые могут усиливаться из-за желания отомстить, вызванного тем, что они не получили должного внимания. Желание мести обращается внутрь самого желающего, что и порождает его депрессию.

По мнению Абрахама, это само по себе к клиническому заболеванию не приводит. Но если впоследствии люди страдают от подобных разочарований, – скажем, их бросает любимый человек, и они могут реагировать схожим образом, обращая недовольство внутрь себя. Оттого-то страдающие депрессией не просто чувствуют себя несчастными, а еще думают, что вообще не заслуживают счастья. И ощущают вину, несоразмерную ни с одним преступлением. В контексте шутки про лампочку, приведенной в начале главы, пациенты не готовы меняться. И теория Абрахама объясняет почему. Если пациент страдает от подсознательных угрызений совести, он сознательно хочет прекратить мучения, но подсознательно считает, что их заслуживает.

Абрахам также верил во врожденный фактор склонности к депрессии, в то, что теперь мы именуем «генетической предрасположенностью»[245]. Психоаналитиков принято упрекать в игнорировании биологической стороны вопроса, однако многие из них видели сложную взаимосвязь телесного и ментального – и куда чаще, чем некоторые психиатры, которые видят исключительно физиологию, не желая принимать во внимание психологический аспект.

Агрессия ребенка, полагал Абрахам, проявляется в том, что он кусает сосок материнской груди – импульс, названный им «каннибалистическим»[246]. Именно этим, по мнению Абрахама, объясняется снижение аппетита у пациентов с депрессией. Это одно из психоаналитических толкований, которые покажутся скептикам притянутыми за уши. Британский психоаналитик Дариан Лидер замечает, что каким бы странным ни казалось заявление о каннибалистических наклонностях в адрес тех, кого мы любим, достаточно вспомнить, как влюбленные в порыве чувств говорят «так бы тебя и съел», – и, возможно, оно перестанет казаться чем-то из ряда вон выходящим[247].

Наблюдая за стереотипами поведения пациентов с депрессией, Абрахам выстроил на их основе свою теорию депрессии. Но он не взял во внимание то, что существует множество причин, приводящих к депрессии. Также он использовал небольшую выборку для того, чтобы доказать, что психоаналитический подход к лечению имеет высокую эффективность в то время, когда способов лечения депрессии было мало[248]. Абрахам был дипломированным психиатром, наблюдавшим депрессию и ее лечение и за пределами своей частной практики, так что его выводы вряд ли были безосновательны. Делать громкие заявления на основании небольшой выборки в начале XX века было обычным делом. Те, кто разработал первые методы соматического лечения психиатрических проблем, включая электрошоковую терапию, также заявляли об их успешности, основываясь на очень небольшом количестве пациентов.

Фрейд употреблял старое слово «меланхолия», тогда как Абрахам писал о «депрессии», – хотя оба описывали сходную клиническую картину. Зигмунд Фрейд также часто принимался за темы, изначально избранные его последователями или оппонентами, а затем давал собственную оценку, маркированную «мнением основателя и лидера движения». Если «Скорбь и меланхолия» Фрейда была задумана как определяющий труд на тему меланхолии в ответ Карлу Абрахаму, то своей цели работа, по большому счету, достигла. Многие психоаналитики считают «Скорбь и меланхолию» шедевром, и она послужила пробой пера для дальнейших исследований депрессии[249].

Меланхолия Фрейда во многом походила на то, что мы теперь называем депрессией[250]. Меланхолики, по его словам, страдают от печали, неведомой при нормальной жизни, и от утраты интереса к жизни и окружающему миру. Источники радости и удовольствия кажутся иссякнувшими или тщетными – «докучными, тусклыми и ненужными», как говорил Гамлет. Больные лишались сна и аппетита[251]. Фрейд начал с того, что описал сходство со скорбью. Но он был не первым, кто говорил об этом, и не первым, кто отметил очевидное отличие: печаль, вызванная скорбью потери, вполне нормальна: ее тяжело переносить, но это не болезнь, и случается со здоровыми людьми. Фрейд применял критерий пропорциональности. Симптомы демонстрировали болезнь тогда, когда ничего в окружающей реальности им не соответствовало. Еще он заметил, что характерной для депрессии низкой самооценки при скорби чаще всего нет.

Фрейд задавался вопросом: может ли скорбь, которую мы считаем нормальной, помочь в раскрытии сущности той, что считается болезнью? Может ли разница между скорбью и меланхолией говорить о сходстве их происхождения? Если это так, то причина меланхолии может быть скрытой. Многие идеи Фрейда, подчерпнутые им из его работы с пациентами, получили развитие в виде его знаменитой теории сновидений, оговорок и других аспектов общей психологии. Он часто искал в ментальных недугах ключи к пониманию психики здоровых. В «Скорби и меланхолии», однако, он поступил наоборот – исследовал нормальное состояние скорби, чтобы понять природу болезни.

Скорбь определялась Фрейдом как приспосабливание к реальности потери. Воспоминания о потерянном человеке хранятся в памяти, и это часто болезненно, но постепенно они утрачивают эмоциональную силу. Теряется и интерес к жизни. Возможно, меланхолия тоже возникает из-за потери, но неосознанной. Но потери чего? Фрейд решил обратиться за ответом к чувству вины.

Психоаналитик полагал, что мысли о вине отметать бесполезно. Он считал, что самообвинения имеют значение, но не то, которое человек приписывает им сознательно. Если хорошенько к ним прислушаться, говорил он, часто можно узнать, что они направлены на того, кого человек любит или любил, но потерял. При этом речь может идти не о фактической кончине или разрыве, а о простом разочаровании в отношениях. И потом Фрейд сделал шаг, которого не сделал Абрахам. Он счел, что первая реакция на потерю – «поглотить» потерянного человека. Это и есть интроекция – бессознательное поглощение собой объекта, к примеру любимого человека[252]. Интроекция – противоположность более известного процесса проекции – вытеснение в себе нежелательных личностных качеств путем видения их в других. Можно не любить в себе жадность, агрессивность или другие неприятные черты, и чтобы избавиться от вины, мы представляем, что это другие люди жадные или агрессивные.

В случае интроекции мы вбираем в себя другого и делаем его частью себя. Это еще одна идея психоанализа, которая может показаться странной, но вспомните, как мы говорим об усопшем: «он всегда будет жить в моей памяти».

Фрейд разделял взгляды Абрахама на то, что любимые также являются объектом агрессии: сильные чувства к кому-либо также носят двойственный характер. В конце концов, те, кого мы сильнее всего любим, разочаровать нас могут сильнее всего. Если мы считаем, что любимый человек что-то у нас отобрал, мы считаем ворами себя. Потому-то и возможно самобичевание после кражи из офиса коробка скрепок. Другим кажется, что это пустяк; однако чувства страдающего депрессией порождены ощущением, что у него отобрали нечто, в чем он остро нуждался. Кража коробка скрепок – символический маркер какой-то действительно важной вещи, ощущаемой как украденной. Первоначальная цель, на которую направлено желание наказания, тот самый реальный вор, была интроецирована и теперь является частью личности самого человека. До тех пор пока она остается в подсознании, она не подлежит рациональному обсуждению; оттого-то Фрейд и считал, что опровергать ее бесполезно.

Степень предполагаемого неприятия биологического аспекта депрессии в психоанализе преувеличена, местами очень сильно[253]. На первой же странице «Скорби и меланхолии» Фрейд заявляет: многие случаи депрессивной болезни могут иметь биологическую природу[254]. Он же пытался объяснить и те болезни, что не имеют таковой. Да, некоторые психоаналитики не принимали во внимание биологию, но они в меньшинстве. Фрейд и большинство его последователей полагали, что тело и психика сложным образом взаимосвязаны, но заостряли внимание на ментальных аспектах, так как биологических знаний того времени просто было недостаточно.

Самым большим отходом Фрейда от Абрахама стал упор на интроекции. Хотя Фрейд как-то написал Абрахаму, что тот все же скоро согласится с учителем[255]. И оказался прав. Спустя несколько лет после выхода «Скорби и меланхолии» Абрахам вернулся к теме, принимая во внимание концепцию интроекции. Новая работа Абрахама была пронизана почтительным отношением к Фрейду, хотя и не без укола в адрес учителя: мол, тот воспринимает меланхолию интуитивно, а не посредством углубленного клинического опыта[256]. Теперь Абрахам отдавал Фрейду должное, замечая, что депрессия не просто гнев, обращенный внутрь, а еще и направленный на интроецированный объект.

Мелани Кляйн, ученица Абрахама, стала следующей важнейшей фигурой в науке о депрессии. Кляйн направила идеи Фрейда по траекториям столь новым, что кое-кто задавался вопросом, а стоит ли их относить к фрейдизму? Сама Кляйн настаивала, что это он и есть – в отличие от других радикальных новаторов, которые отстранялись от фрейдизма, чтобы сохранить свое место в кругах психоаналитиков.

Кляйн родилась в Вене в 1882 году и много страдала в течение жизни. В детстве она лишилась брата и сестры, а ее муж вскоре после свадьбы стал заводить интрижки. Большую часть времени, от двадцати до тридцати лет, она страдала от собственной депрессии. С ранних лет она интересовалась медициной и стремилась в интеллектуальные круги; сначала она работала в Будапеште с психоаналитиком Шандором Ференци, ближайшим соратником Фрейда. После Мелани переехала в Берлин и работала с Абрахамом, но из-за роста немецкого антисемитизма уехала оттуда и отправилась в Великобританию, где стала, вероятно, самым влиятельным британским психоаналитиком и основателем школы психоанализа и теории объектных отношений. Она первая начала заниматься психоанализом детей и прославилась изобретением «игрового» метода: дети играли в ее присутствии, а не сидели на кушетке, как взрослые, потому что такие приемы были для них настоящим испытанием. В отличие от многих, Кляйн делала большой упор на роль матери в развитии ребенка, противопоставив ее роли отца. Кляйн сама была матерью, что значительно помогло ей продвинуться в этом вопросе.

Кляйн разделяла мнение Абрахама о причинах агрессии младенцев. Она полагала, что двойственные чувства к матери становились моделью для иного расщепления, с которым может столкнуться человек в дальнейшей жизни. Двойственность чувств в отношении матери была неизбежной и одновременно сильной, поскольку мать могла и дать больше всех, и отнять тоже. Это, по ее мнению, являлось общей проблемой человечества; а если ее не решить, она может привести к психическим заболеваниям.

Кляйн разработала теорию психологических позиций: параноидально-шизоидной и депрессивной. Данные позиции изначально представлялись как стадии развития ребенка, но, в отличие от представителей многих других психологических систем, Кляйн полагала, что люди их проходят нелинейно, а циклически в течение всей жизни. Первые пять месяцев жизни ребенка он проходит параноидально-шизоидную позицию. Параноидальная она потому, что младенец проецирует деструктивные импульсы на мать и остальных окружающих его людей, таким образом воображая собственное преследование. Проецирование агрессии на окружающий мир объясняет и детские ночные кошмары вроде чудовища под кроватью[257]. Шизоидная часть – это расщепление. Необходимость поддержания двойственного отношения к тем, кто растит ребенка, приводит в фантазиях к расщеплению их на только хороших и только плохих, к невозможности видеть воспитателей цельными и сложными. В депрессивной позиции ребенок получает возможность рассматривать мать как цельную личность. И от этого испытывает угрызения совести из-за деструктивных фантазий: он понял, что они направлены на любимый объект. С угрызениями совести приходит желание компенсировать ущерб. Параноидально-шизоидная и депрессивная позиции имеют разные основания для тревоги. При первой – преследовать и уничтожить. Во второй – беречь любимый объект[258].

Депрессивная позиция имеет угнетающий эффект, но сама по себе клинической депрессией не является. Депрессивная позиция – нормальная и здоровая стадия роста. Агрессивность и следующие за ней угрызения совести универсальны. Особенно порождает депрессивную позицию отнятие от груди, ощущаемое, как потеря[259]. Материнская грудь символизирует любовь, безопасность и все хорошее на этом свете. Однако в случае, если агрессивные импульсы чрезмерны, это может привести к клинической депрессии, если конфликт должным образом не разрешится. Проработка депрессивной позиции означает появление терпимости к страху и чувству вины. В этом может помочь мать, способная выдержать периодическую агрессию и печаль[260]. Она служит ребенку доказательством того, что фантазии о разрушении не влекут за собой настоящего вреда[261]. Рост навыков, расцвет творческих способностей и способность контроля над враждебными импульсами – все это увеличивает созидательные способности ребенка и помогает бороться с депрессивными чувствами[262].

Депрессивная позиция не просто не ведет к болезни – это потенциальный путь к психическому здоровью. Она позволяет видеть объекты целиком (избавляет от расщепления) и заниматься созидательным трудом. Однако если на этом этапе возникнут проблемы, это может привести к психическому заболеванию, проявляющемуся в чрезмерном самобичевании или же отчаянных попытках отрицания вины. Желание восторжествовать над родителями приводит к возрождению вины за агрессию в раннем возрасте[263]. Оттого-то депрессия и появляется в неожиданное время: когда человек переживает успех, а не испытывает неудачи.

Штекель, Абрахам, Фрейд и Кляйн имели собственные идеи и ключевые акценты. В совокупности они формируют теорию депрессии, согласно которой депрессия – гнев, обращенный внутрь. Другие психоаналитики более позднего времени дополнили ее. Одним из них был Отто Фенихель, венский последователь Фрейда, эмигрировавший в США[264].

Фенихель принял идею «гнева, обращенного внутрь». По его мнению, депрессии способствуют три вещи: 1) потери в детском возрасте; 2) потери в более сознательном возрасте, которые служат причиной депрессии, вызывая в памяти ту, раннюю потерю; 3) конституциональный фактор, то есть некая врожденная склонность[265]. Психоаналитики работали во времена, когда знаний о генетике было крайне мало, но, подобно сторонникам гуморальной теории, отмечали наследственный характер болезней.

Фенихель не разделял оптимизма Абрахама по поводу психоаналитического лечения депрессии. Работая в 1940-х годах, за десятилетие до изобретения первого препарата, названного антидепрессантом, он говорил в защиту метода лишь то, что «почти ничего больше и нет», с учетом рискованности шоковой терапии, – хотя признавал, что некоторым пациентам она помогает. Фенихель считал, что те больные, кому нельзя помочь на глубинном уровне, могут испытать облегчение после посещения психоаналитика хотя бы оттого, что смогут выговориться и частично снять груз со своей души.

В последние десятилетия XX века французский психоаналитик Андре Грин придал иную направленность наследию Абрахама. Грин разделял интерес Абрахама к матерям, эмоционально недоступным для детей. Он назвал их «мертвыми» – не в буквальном смысле, а в том, что дети проживают эмоции, связанные с отсутствием матери, аналогичные тем, что испытывают люди после смерти любимого человека. Это те самые матери, которые переживают страшную потерю, когда ребенок еще мал. Скорбь матери лишает детей реализации возможности радовать мать, какая есть у других детей. Во взрослом возрасте эти пациенты, даже обращаясь за лечением, непохожи на страдающих депрессией, хотя депрессивные тенденции могут проявиться в процессе.

Андре Грин считал, что депрессия матери вызывает «пустоту» в сознании ребенка[266]. Пустота возникает из-за беспокойства, испытываемого такими детьми из-за утраты материнской любви. От этого дети «отзывают» свою собственную любовь и замыкаются в себе. Тогда ребенок становится особенно уязвим для «зловещей черноты депрессии»[267]. После чего начинается поиск компенсаций. Скажем, возникает привязанность к отцу, хотя часто к этому моменту разрыв в отношениях с отцом тоже уже достаточно велик. Значимая для обычных детей деятельность, обычно вполне здоровая и интересная, становится чрезмерно навязчивой. Игра ощущается не как свобода, а как принуждение к воображению, а интеллектуальный рост становится мощным двигателем для свершений, а не дарит радость новых открытий. К таким людям может прийти внешний успех: достижения на работе, брак и дети, но при этом внутри у него – зияющая пустота. Оттого он и оказывается в кабинете психоаналитика.

Бестселлер швейцарского психоаналитика Алис Миллер «Драма одаренного ребенка и поиск собственного Я», написанный в конце 1970-х годов, также имеет родство с идеями Абрахама; но, скорее, в аспекте темы эмоционально холодных родителей, нежели «гнева, обращенного внутрь»[268]. Миллер видела множество пациентов, чьи родители уделяли им внимание, и даже хвалили и восхищались. Это делало их депрессию загадочной, но Миллер выяснила: такое внимание происходило по большей части из-за желания закрыть посредством достижений ребенка собственную неуверенность в себе, а не из потребностей самого ребенка. Подобно Абрахаму и Грину, она обнаружила, что часто сами родители страдали депрессией. Дети начинали чувствовать родительскую неуверенность в себе и делали то, что от них требовалось, служа своего рода живыми антидепрессантами. Такое отчуждение собственных потребностей приводило детей во взрослом возрасте к депрессии, сменяющейся чувством собственного величия как с защитой от нее же. Как мы позже увидим из мемуарной литературы о депрессии, это будет перекликаться с историями многих страдающих депрессией взрослых. Как писала одна мемуаристка после прочтения «Драмы одаренного ребенка…»: «Как многие трудоголики и достигаторы из семей среднего класса, я почувствовала, что Миллер написала обо мне»[269].

Альтернативные мнения и теории депрессии

Не все исследователи влияния подсознания на депрессию восприняли идеи Абрахама и Фрейда. Шандор Радо, проходивший психоанализ у Абрахама, полагал, что депрессия – удел тех, кто слишком зависит от любви других. Дети желают родительской любви, но неизбежно шалят, и понесенное за шалости наказание может ощущаться как лишение любви. Они могут научиться отражать наказание угрызениями совести и упреждающим самобичеванием. Начаться это может сознательно, но со временем стать подсознательной привычкой. Депрессия, согласно теории Радо, – это такой способ сказать миру: пощадите меня, я и так уже страдаю достаточно[270].

Эдвард Бибринг, еще один участник венского психоаналитического кружка, эмигрировавший в Соединенные Штаты, полагал, что не всякая депрессия предполагает аутоагрессию, равно как и не всякий случай аутоагрессии вызывает депрессию. Вместо этого Бибринг делал упор на беспомощности – чувстве, которое приходит, когда не исполняются желания. Оно может возникнуть от чего угодно: от того, что не получилось заинтересовать объект симпатии, до невозможности влиять на политические события. Эдвард, будучи еврейским психоаналитиком, стал свидетелем аннексии Австрии в 1938 году и глубоко прочувствовал беспомощность на себе. Но для Бибринга беспомощность, приводящая к депрессии, не являлась исключительно реакцией на жизненные перипетии. Депрессивные чувства обретали силу, вновь вызывая младенческий страх лишиться еды – это довольно распространенное явление: младенцы не могут добывать еду самостоятельно и часто не могут или не умеют получать то, что хотят[271]. Тема беспомощности так остро встает для Бибринга еще и потому, что во время написания работы он страдал от болезни Паркинсона. Психоаналитик умер в 1959 году в возрасте шестидесяти четырех лет.

Несколько лет спустя американский психолог Мартин Селигман применял электрический ток в опытах с собаками и установил, что те из них, кто не знал предсказуемого способа избежать удара током, испытывают нечто, схожее с человеческой депрессией. Как и Бибринг, он предположил, что чувство беспомощности, испытанное в детстве, может во взрослом возрасте сделать человека предрасположенным к депрессии[272]. Он назвал свою теорию «выученная беспомощность», и она стала очень популярной в науке о депрессии. Несмотря на глубинное сходство с теорией Бибринга, свои воззрения Селигман преподнес как неслыханную интеллектуальную смелость и радикальный отказ от господствовавшей в то время психоаналитической теории[273].

Эдит Джейкобсон также полагала, что ранние психоаналитические теории уделяли слишком много внимания чувству вины и нападкам на самого себя. Однако Эдит считала, что Библинг зашел слишком далеко, вовсе отрицая их важность, и что он чересчур упирает на беспомощность. Джейкобсон была еврейкой, родившейся в Германии в 1890-х годах, когда психоанализ только-только зарождался, и стала врачом тогда, когда в профессию могли попасть совсем немногие женщины. Она начала изучать психоанализ в 1920-х годах, и сама стала пациенткой Фенихеля. А в 1930-х годах Эдит уже была видным психоаналитиком и активной деятельницей левого движения. Нацисты давили на нее, требуя раскрыть имена коммунистов, находившихся у нее в терапии. Она отказалась, за что ее посадили в тюрьму. Ей удалось спастись, после чего она эмигрировала в Соединенные Штаты, где еще несколько десятилетий лечила страдающих депрессией. Ее работы по данному вопросу подкрепляются обширной клинической практикой[274]. Отделяя депрессию от печали, Джейкобсон обратила внимание, что многие пациенты желали грустить, потому что видели в этом путь к возможности снова ощущать эмоции, чтобы испытать облегчение от «мертвенности» депрессии. Она делала упор на неспособность матери понять и принять ребенка. Также Эдит считала, что многие депрессии, особенно психотического типа, очевидно, имеют и биологические корни[275].

В 1950-х годах в Вашингтоне (округ Колумбия) группа психоаналитиков под руководством Фриды Фромм-Райхман предположила, что зависть и страх зависти – ключевые элементы депрессии. Они описали «синдром Иосифа», по имени библейского персонажа, при котором именно любимый ребенок родителей, как ни странно, более склонен к депрессии. Такие дети боятся агрессивной зависти братьев и сестер, и поэтому не уделяют себе достаточно внимания, прячут свои таланты, и это проникает в глубь их личности. Запрещая себе развивать свои задатки, они могут начать думать, что не имеют таковых вовсе. У таких людей может развиться депрессия в неочевидный период жизни (скажем, после повышения на работе)[276].

Карл Юнг: депрессия как возможность

Большинство согласится с тем, что депрессия – это плохо. Неужели в ней есть что-нибудь хорошее? Карл Абрахам полагал, что она удовлетворяла потребность в самобичевании. Прискорбная форма «добра». Швейцарский психотерапевт Карл Юнг отнесся к депрессии более благосклонно. Он полагал, что она может способствовать личностному росту и творческому импульсу.

Работая некоторое время вместе с Абрахамом в психиатрической лечебнице, Юнг разработал свои идеи бессознательного, во многом параллельные с идеями Фрейда. Встретившись лично, они начали интенсивно переписываться и сотрудничать. Отчасти из-за большого числа евреев среди своих последователей и опасения, что все движение будут называть «еврейским», Фрейд нарочно выбрал швейцарца Юнга своим преемником на посту лидера[277].

Но ничего не вышло. Юнг продвигал идеи, которые, по мнению Фрейда, слишком отличались от психоанализа. Швейцарец сомневался в том, стоит ли отдавать сексуальности центральное место в своих воззрениях так, как это делал Фрейд. Либидо, определяемое Фрейдом как «сила человеческой сексуальности», Юнгом определялось куда шире – как «любая психическая энергия», или «эмоциональная вовлеченность», которая может включать в себя и сексуальность, и другие аспекты личности. Также Юнг гораздо свободнее мыслил о духовной природе человека, тогда как воззрения Фрейда по данному вопросу граничили с мистицизмом. Поначалу Зигмунд Фрейд терпел небольшие расхождения; но в какой-то момент отступление преемника от основ психоанализа уже зашло слишком далеко. Юнг продолжал развивать собственную психологию бессознательного, – отдавая должное Фрейду, он все же признавал его идеи ограниченными.

Карл Юнг начал с того, что придал понятию «депрессия» двойное значение: настроение и болезнь[278]. В первом случае люди стараются ее игнорировать. Депрессия становится болезнью, отмеченной обесцениванием себя, в тот момент, когда у человека утрачивается мотивация меняться из-за снижения «психической энергии». Юнг верил, что у людей существует ограниченный запас психической энергии, распределенный между сознательным и бессознательным. При депрессии эта энергия буквально отворачивается от мира и уходит в бессознательное. «Психическая энергия» не может быть исчисляемой подобно, скажем, электроэнергии, – но если так, откуда мы знаем, что она существует? Однако любой, кто сталкивался с депрессией как пациент или же как врач, может описать уменьшение энергии и жизненных сил, не объяснимое никакими физическими параметрами: ни количеством потребляемых калорий, ни отсутствием двигательной активности, ни недостатком сна. Сколько бы ни спал страдающий депрессией человек, ему всегда мало, и наутро он всегда просыпается без сил.

Но почему вся эта энергия поглощается подсознанием? Депрессия, считал Карл Юнг, – знак того, что человеку требуется уделить внимание бессознательному, которое машет рукой и говорит: «Эй, перестань носиться с внешним миром, посмотри на меня, мне есть что тебе сказать». Юнг делал упор на творческий потенциал бессознательного и видел в депрессии возможность личностной трансформации. Человеку требовалось заглянуть вглубь себя, отыскать то, куда уходит психическая энергия; часто это проявлялось в виде фантазий или образов.

А значит, депрессия, несмотря на всю свою болезненность, может приводить к личностному росту. Увлеченный мифологией Юнг сравнивал депрессию с сошествием героя в нижний мир для борьбы с чудовищем, приводящим к символической смерти самого героя. Юнг считал, что в действительности так умирают установки депрессивного состояния. Склонность считать себя вечной жертвой, к примеру, может и исчезнуть, – но только если считаться с темнотой бессознательного. Страдающие депрессией могут настолько замыкаться в себе, что не замечают возможностей, предлагаемых депрессией. Лампочка должна захотеть меняться.

Был ли Юнг прав в том, что депрессия – это возможность? Социолог Дэвид Карп при написании своей книги о тех, кто принимает антидепрессанты, опрашивал людей, задавая вопрос: видели ли они положительные стороны своего состояния? Почти все респонденты сказали, что стали более осознанными, чувствительными и проницательными[279]. Самому Карлу Юнгу, однако, депрессия виделась тупиком. Путем к творческому росту и раскрытию потенциала она становилась лишь будучи преодоленной.

Юнг, как и Фрейд, редко задумывался над тем, почему у одних депрессия бывает, а у других нет. Как и Абрахам, Юнг осознавал вероятность врожденной склонности, но полагал, что терапия не должна зацикливаться на причинах; скорее, требовалось уделить внимание дисбалансу психической энергии. Честный взгляд на фантазии, ассоциируемые с депрессией, мог избавить пациента от всепоглощающего внимания к подсознанию и высвободить психическую энергию для использования во внешнем мире.

Психоанализ во времена «сломанного мозга»

Интересно, если бы «Прозак» существовал в годы работы Зигмунда Фрейда, прописывал бы он его своим пациентам? Вкратце расскажу показательный случай, произошедший в 1970-е годы: в эпоху доступности антидепрессантов врач Рафаэль Ошерофф проходил лечение от тяжелой депрессии исключительно методом психоаналитических сеансов. После выписки из клиники он подал на больницу и врачей в суд и выиграл дело, – аргументируя свой иск тем, что не получил надлежащего лечения. Сопротивление психоаналитиков физическим методам лечения стало актуальной темой, и пример с Рафаэлем – яркое тому подтверждение.

Однако весьма вероятно, что Фрейд не просто был бы открыт новым физическим способам лечения, но горячо рекомендовал бы их. Карьеру врача Фрейд начинал как невролог и очень рассчитывал на терапевтическую силу лекарств[280]. В конце жизни он настаивал, что наука обязательно найдет биологические причины психических заболеваний[281]. Вероятнее всего, как и многие его последователи, он думал, что открытие физиологических предпосылок – лишь первый шаг, а более глубокому воздействию поможет динамическая психотерапия.

В 1970-х годах, когда в сфере психического здоровья акцент снова сместился на биологию, перед психоаналитиками встал непростой выбор. Разумеется, психотерапия, по большей части представленная психоанализом, никуда не делась. Но среди психиатров, а затем и широкой публики, стало крепнуть убеждение, что депрессия – результат расстройства умственной деятельности. Подробнее расскажу об этом в следующих главах, пока же назову три главных причины. Первая – антидепрессанты; их очевидная эффективность заставила многих думать, что причины депрессии кроются в биологии человека. Отмечу любопытный факт: физические методы лечения депрессии существовали не одно столетие, но прежде никто не предлагал из-за них искоренять психологию. Вторая – развитие генетики. Появилось больше научных доказательств наследственного характера однополярного депрессивного расстройства. И последним фактором стал выход третьего, уже переработанного издания Диагностического и статистического справочника по психическим расстройствам (DSM-III). Новое руководство избегало упоминания о причинах как депрессии, так и многих других психических недугов, заостряя внимание на их описании. Справочник лишил диагнозы психоаналитической терминологии, а описательный характер, вероятнее всего, привлекал сторонников биологического подхода к психологии. Сам по себе биологический подход был не нов, однако прежде не было столь агрессивного упора на то, что только он имеет значение.

Психоаналитикам пришлось отреагировать. Кто-то из них перестроился и стал заниматься биологической психиатрией. Другие, напротив, сфокусировались исключительно на психологических причинах и способах лечения. Но большая часть трудов психоаналитиков о депрессии с 1970-х годов и по настоящее время говорит об избрании третьего пути: согласие с биологическим методом и одобрение его. Специалисты не считали, что новые биологические методы опровергают психоанализ или делают его устаревшим, – они видели их взаимодополняющими.

Сильвано Ариети и Жюль Бемпорад, написавшие в 1978 году учебник о депрессии с точки зрения психоанализа, сообщали о высоких результатах применения антидепрессантов, хотя полагали, что большинству пациентов также понадобится и психотерапия[282]. Психолог Нэнси Мак-Вильямс, автор учебника психоаналитической диагностики, также поддерживала применение лекарственных средств. Мак-Вильямс утверждала: самые тяжелые пациенты с депрессией включали «страдающих галлюцинациями и безжалостно ненавидящих себя душевнобольных, которые до изобретения антидепрессантов потратили бы годы работы самоотверженного психотерапевта, по-прежнему свято веря, что, разрушив себя, спасут мир»[283]. Она также признавала генетическую предрасположенность к депрессиям. Но психоаналитики твердо стояли на том, что значение симптомов нельзя списывать со счетов, и винили сторонников исключительно биологического подхода в отрыве от субъективного опыта.

Присутствие физических проявлений при депрессии также не означает, что причина кроется исключительно в биологии пациента. Британский психоаналитик Джон Боулби, имевший огромное влияние на протяжении многих десятилетий, опубликовал в 1980 году последний том своей трилогии о привязанности и утрате. По мнению Боулби, химические изменения в мозге не предполагают того, что последовательность «причина – следствие» звучит как «сначала биохимия, потом настроение»[284]. Он обнаружил, что люди с депрессией часто имели тяжелые отношения с родителями; им порой твердили, что они недостойны любви или что они недостаточно хороши; встречались также случаи действительной потери родителя в детстве[285]. Ариети и Бемпорад в своем учебнике подчеркивали, что текущие знания о генетике и биохимии мозга далеки от неоспоримых, – что в перспективе оказалось очень разумным аргументом, поскольку они до сих пор не являются таковыми[286]. Также авторы утверждали, что эффективность лекарств не означает, что психотерапия не имеет значения, – скорее, физические изменения при депрессии можно лечить отдельно[287]. Учебник психоанализа 2004 года расхваливал кратковременную терапию, когнитивную психотерапию и препараты, однако констатировал, что лечение депрессии – задача не из простых (что верно и по сей день). Также в нем утверждалось, что в легких случаях и случаях средней тяжести помогает психодинамическая терапия и что она также может помочь пациентам с биполярным расстройством и большим депрессивным расстройством, если им облегчить симптоматику с помощью медикаментов[288].

Юлия Кристева, философ и психоаналитик из Болгарии, с 1960-х годов работавшая во Франции, рассматривала гендерное соотношение в депрессии сквозь призму психоанализа[289]. Те, кто занимался психическим здоровьем, десятилетиями задавались вопросом: отчего женщинам чаще, чем мужчинам, ставят диагноз «депрессия»? То ли женщины больше подвержены депрессиям, нежели мужчины, а может, у женщин депрессия просто чаще диагностируется? А если женщины действительно больше страдают от депрессии, то почему? Или все же дело в диагностике?[290] Некоторые психоаналитики-феминистки, опираясь на идею интроекции, предположили: дело в самоидентификации – мальчики меньше подвержены интроекции матери, потому что они другого пола[291]. Девочки соотносят себя с матерями, глубже вбирают их в себя и направляют гнев на интроецируемые объекты.

По словам Кристевой, основная задача для маленьких детей – обрести автономность[292], что, в свою очередь, требует психического матрицида[293]. Девочкам, которые идентифицируют себя с матерью, это сделать значительно труднее. Меланхоличная девочка, которая не смогла убить мать, должна убить себя. Иными словами, мать как потерянный объект утрачена не до конца. Кристева видит психоанализ как шанс облечь опыт в слова и интерпретировать их как антидепрессант. Это может выглядеть как чисто психологическая теория, но Юлия, чья книга вышла в тот же год, когда был одобрен «Прозак», также была сторонницей применения медикаментозной терапии аффективных расстройств[294].

Самой амбициозной попыткой интеграции биологии в психоанализ стало создание нейропсихоанализа. Ведущей фигурой направления стал южноафриканский нейропсихолог и психоаналитик Марк Солмс. Суть его теории заключалась в том, что и нейропсихология, и психоанализ исследуют мозговую активность, просто с разных сторон: неврология рассматривает объективный, физический процесс, а психоанализ – субъективный[295]. При таком подходе ум и мозг не являются разными явлениями по отношению друг к другу, а представляют собой разные способы рассматривать и объяснять одно и то же.

Нейропсихоанализ депрессии предполагает, что эмоции являются функциями. Солмс и его коллеги утверждают, что у мозга имеется «поисковый» механизм, побуждающий животных искать пищу, секс и другие удовольствия. Эмоции, запускающие поисковый механизм в мозге, необходимы для начала взаимодействия с внешним миром. У Боулби они позаимствовали концепцию, согласно которой из-за недостатка привязанности или социальной дезадаптации[296] следует «протестное» поведение. Животное будет стараться воссоединиться с «потерянным» объектом. Но если попытки будут безуспешными, оно прекратит попытки, отчего система поиска в мозгу заглушается, а это приводит к чувству опустошения, омертвения и безнадежности. Антидепрессанты потери не вернут, но они все же работают, потому что воздействуют на мозговые процессы. Причина, по которой одни испытывают после потери здоровую скорбь, а другие впадают в депрессию, может крыться в том, что ей ранее предшествовали другие, неразрешенные потери, что приводит к чувству безнадежности. Многие из этих идей вторят воззрениям аналитиков вроде Абрахама или Бибринга, не заставших эпоху антидепрессантов[297].

Отто Кернберг также применял идеи нейропсихоанализа для лечения депрессии. В свое время Кернберг, один из наиболее выдающихся американских психоаналитиков, подобно другим, вместе с семьей бежал из Вены от нацистов. Он рассматривал депрессию в эволюционных терминах и тоже вдохновлялся идеями Боулби. Депрессия развивается для того, чтобы наконец стихла сепарационная тревога. Для детенышей животных продолжительная тревога может быть опасна. Как и большинство психоаналитиков, Кернберг считал младенческий возраст основополагающим. Длительная разлука малыша с матерью сперва вызывает гнев, затем отчаяние. Эти эмоции провоцируют выброс в кровь большого количества кортизола, который, как выяснилось, сопровождает депрессию. Генетические факторы, по мнению психоаналитика, превалируют в тяжелых случаях, а в более легких – дело в жизненных обстоятельствах. Он полагал, что сложные случаи депрессии лучше всего лечить медикаментозно и с применением электросудорожной терапии, а более простые – психотерапией, с возможным применением медикаментозной терапии. Кернберг считал, что психоанализ предоставлял нейробиологии способ «рассмотрения высших символических функций, не сводимых к нейронным связям неокортекса», а нейробиология, в свою очередь, обеспечивала психоанализ возможностью обосновать свои теории биологическими данными[298].

Прискорбный случай: уроки Ошероффа

Вернемся к истории Рафаэля Ошероффа. Он был успешным врачом, а в 1978 году впал в серьезную депрессию. Сначала его лечили трициклическими антидепрессантами. Их прописал Нейтан Клайн – один из пионеров лечения антидепрессантами. Помогают ли трициклики – неизвестно, единого мнения на этот счет нет[299]. Ошерофф самовольно решил изменить дозировку, и его состояние ухудшилось. В начале января 1979 года он стал пациентом «Честнат Лодж» – респектабельной психиатрической лечебницы в Роквилле, Мэриленд, близ Вашингтона.

В «Честнат Лодж» практиковали исключительно психоаналитический подход. Там работали два известнейших психоаналитика – Фрида Фромм-Райхман и Гарри Стек Салливен, – которые придерживались необычной точки зрения: психодинамические методы могут помочь даже в очень тяжелых случаях, вплоть до психозов. Напомню, что в этом сомневался сам Фрейд. В клинике также не использовали шоковую терапию, даже в то время, когда она уже была доступна. Препараты рассматривались как некое принуждение, химическая смирительная рубашка, лишь маскирующая психологический конфликт, ставший причиной заболевания[300]. Врачи «Честнат Лодж» сочли, что причиной симптомов Ошероффа является расстройство личности нарциссического типа[301]. Они лечили его много месяцев, применяя исключительно динамическую психотерапию. Его состояние продолжало ухудшаться. Тем временем госпитализация мешала ему вернуться к врачебной практике и тем лишала приличного дохода. В контракте Ошероффа было указано, что если врач в течение полугода не вернется к работе, то тот будет расторгнут. Доктор из «Честнат Лодж» развеял опасения Рафаэля: не переживайте, ваш контракт символизирует «гигантскую грудь, призванную возродить то обожание, которое он получал от матери»[302]. Ошерофф попросил медикаментозное лечение, но не получил его.

Спустя какое-то время Рафаэль потерял терпение и надежду на выздоровление в «Честнат Лодж», и его мать устроила ему перевод в «Силвер Хилл» – лечебницу в Коннектикуте, где в терапии применялись и антидепрессанты[303]. Он быстро пошел на поправку, но вся его прошлая жизнь была разрушена. За время госпитализации он был объявлен недееспособным. В больнице, в которой он практиковал, его лишили всех привилегий; ему запретили видеться с детьми. В 1982 году он подал иск к «Честнат Лодж». Дело было выиграно в апелляционном порядке путем внесудебного урегулирования. В свете новых времен символичным стало то, что лечебница «Честнат Лодж» вскоре закрылась, здание стало многоквартирным домом, а после и вовсе было снесено[304].

Однако призраки прошлого порой переживают места, которые их породили. Дело Ошероффа еще долго преследовало психиатрию после того, как было закрыто. Разделившемуся сообществу требовалось решить, какие уроки можно было извлечь из случившегося. Джеральд Клерман, знаменитый психиатр, вставший на сторону Рафаэля, считал, что дело тут в доказательствах, в частности в том, что можно отнести к доказательствам в конкретном случае. Клерман не был противником психотерапии и сам стал ведущим разработчиком нового метода, получившего название межличностной психотерапии. Но, по его словам, стандартом оценки лечения является рандомизированное контролируемое исследование, что справедливо для любой области медицины. Клиника «Честнат Лодж» занималась недобросовестной практикой, поскольку ее методы лечения нельзя отнести к доказательной медицине, следовательно, они не соответствовали стандартам[305].

Другим возможным уроком «дела Ошероффа» могла стать правота биологической школы психиатрии и доказанная бесполезность психоанализа. Это, безусловно, вызвало беспокойство многих психоаналитиков[306]. Однако скорее вывод звучал так: догматизм, безусловно, вреден. Самая большая ошибка «Честнат Лодж» заключалась не в том, что его лечили психотерапией, а в том, что кроме психотерапии ничего не применяли; в особенности в свете того, что его случай был достаточно тяжелым, таким, который многие психоаналитики не стали бы лечить исключительно разговорной терапией. Отказ врачей «Честнат Лодж» принимать во внимание биологический аспект его болезни противоречил базовым принципам психоаналитических теорий депрессии. Клерман был прав: решение лечить Рафаэля Ошероффа исключительно психотерапией не соответствовало стандартам лечения как общей психиатрии, так и стандартам психоаналитического лечения.

Интерпретация проблем Ошероффа при помощи образа гигантской груди также абсолютно неверно. Да, деньги и успех имеют символическое значение вдобавок к сугубо практическому. Понимание этого значения может иметь терапевтический эффект. В этом же случае врач использовал символическую трактовку, чтобы отмахнуться от опасений пациента, а не чтобы их понять.

А что, собственно, с первопричиной попадания Ошероффа в «Честнат Лодж»? Он намеренно снизил дозировку трициклических антидепрессантов вопреки предписаниям Клайна. Может, его беспокоили побочные эффекты? Пациенты часто испытывают двойственные чувства к антидепрессантам: отчасти из-за побочных эффектов, а отчасти потому, что они могут помочь пациенту понять его недуг. И в «Честнат Лодж» он обратился не просто так. Возможно, он желал лучше понять причины своей болезни и ее симптомов? Психоанализ вполне способен дать такое понимание. При этом, если медикаментозно облегчить симптоматику, этого понимания можно добиться куда проще и быстрее.

История Ошероффа преподносит еще один урок. В 1970-х годах наблюдался резкий рост числа диагностированных депрессий. Многие критики тогда опасались гипердиагностики и ее последствий. Однако случай с Рафаэлем демонстрирует еще одну грань данной проблемы. В «Честнат Лодж» увидели депрессивную симптоматику, но настаивали на том, что личностное расстройство, которое, по общему мнению, тяжело поддается лечению любыми методами, было главным диагнозом. Имелось ли у Ошероффа расстройство личности или нет, мы не знаем, но постановка диагноза «депрессия» стало ключом к успешному лечению.

Какими бы ни были достоинства биологии и недостатки психоанализа, отказ от последнего несет определенные потери. Описание депрессии, исследование травм и потерь, а также источников навязчивого чувства вины, – все это отодвигается в биологической модели депрессии на задний план. Психоанализ предоставлял метод и пространство для этих исследований. Если психологический компонент вовсе не важен, то и они не имеют значения. Но для страдающих депрессией все это не пустой звук. Кому-то может быть неинтересно копаться в своем внутреннем конфликте и просто хочется получить медикаментозную терапию или ЭСТ. Другие не одобряют такой подход. Психоанализ продолжает иметь значение, потому субъективный мир самого пациента не утрачивает своей ценности и актуальности.

При становлении психоанализа депрессия не являлась его основным объектом изучения. В обширном письменном наследии Фрейда ей уделялось крайне мало внимания. Интерес к депрессии у поздних психоаналитиков, таких как Грин, Джейкобсон и Кристева, во многом обусловлен ростом внимания к диагнозу. Спустя столетие после публикации «Скорби и меланхолии» Зигмунда Фрейда депрессия постепенно очутилась в центре внимания тех, кто занимался психическим здоровьем, а вскоре и широкой публики.

Задачи определения депрессии и ее границ, а также поиска консенсуса по вопросу того, чем она является, а чем нет, становились все насущнее. Появились связанные проблемы измерения количества случаев депрессии как у отдельных индивидов, так и в рамках населения регионов, и все это несмотря на то, что точного определения не было. В то же самое время лекарственная терапия все сильнее опиралась на результаты рандомизированных исследований проверки эффективности препаратов. Высказывание Джеральда Клермана о том, что лечение в «Честнат Лодж» не было основано на принципах доказательной медицины, появилось как раз в тот момент, когда он и его коллеги из других больниц создавали новые психотерапевтические методы, которые были менее открытыми, чем традиционный психоанализ, а следовательно, более подходящими для изучения в клинических испытаниях. Медицинская наука стала больше опираться на цифры, нежели на конкретные случаи, так что задачи тщательного определения и измерения депрессии стали все насущнее. Результаты получились спорными.

4

Диагноз набирает обороты

Нет более размытой категории, чем «депрессия», угрожающей напрочь стереть оттенки смысла слов вроде «грусть», «печаль», «отчаяние», «мрачность», «пессимизм» и так далее.

Дерек Саммерфилд[307]

Психиатры сами не могут порой определить, где заканчивается несчастье и начинается депрессия.

Нэнси Андреасен[308]

Размытые границы

В 1961 году художник Марк Ротко стал звездой. Проживший большую часть жизни малоизвестным художником со скромными средствами, он удостоился персональной выставки в Музее современного искусства в Нью-Йорке (МОМА), а через несколько дней был приглашен на церемонию инаугурации президента Джона Кеннеди, где сидел рядом с экономистом Уолтом Ростоу. (Рассадка была в алфавитном порядке. Увы, данных о том, о чем беседовали Ротко и Ростоу, не сохранилось.) Ротко разработал узнаваемый стиль: нагромождение цветных полей с размытыми границами, его картины стали знакомыми всем и каждому. После нерегулярных заработков учительским трудом он стал продавать картины за несколько тысяч долларов и получать заказы от Британской галереи Тейт и Гарвардского университета. На открытии персональной выставки в МОМА он казался довольным и охотно общался с гостями. Но в пять часов утра на следующий день он явился домой к другу в состоянии полного отчаяния, поскольку был убежден, что на выставке все поняли, что он пустышка и ничего не стоит[309].

Синдром самозванца – явление нередкое. Успех может вызвать не меньший стресс, чем неудача или потеря. К тому же у Ротко всегда была мрачная сторона характера – то ли из-за бегства в совсем юном возрасте от преследования евреев в Восточной Европе, то ли из-за положения аутсайдера-иммигранта, или же внутреннего устройства личности. Всегда окруженный друзьями, порой весьма общительный, он ощущал себя одиноким. Знавшие его люди рассказывали, что ему ничего не стоило впасть в уныние и отчаяние. Вполне возможно он был ипохондриком, а также был раздражительным и склонным к мрачным раздумьям. Марк считал себя гением, но все равно терзался сомнениями по поводу творчества. Близкий друг сказал о нем: «Внутри у него, в самом центре, был вакуум»[310].

В 1960-е годы его близкие люди стали говорить о его «депрессиях». За несколько недель до выставки в МОМА он запил, набрал вес, а его давление подскочило до угрожающих значений. Трудно сказать, когда Ротко и его близкие задумались, что это может быть медицинской проблемой, а не просто плохим расположением духа. Это и есть та загадка, которая отражала тенденции общества в целом: случаев клинической депрессии стало больше, – но оттого ли, что на самом деле стало больше больных людей, или мы просто научились ее распознавать?

В эти поздние годы его картины, всегда поражавшие зрителя буйством красок, стали темнеть. Его последние картины часто были черно-серыми (см. Рисунок 5). Кое-кто решил, что это выражение депрессии. Ротко отрицал, что его картины отражают его внутреннее состояние. Он ненавидел простые объяснения своим работам – да и вообще никакие не любил. Одна женщина хотела купить его картину и расстроилась, когда он предложил ей работу в темных тонах. Она-то рассчитывала на радостные цвета: желтый, оранжевый и красный. Ротко ответил: «Красный, оранжевый и желтый – это ли не цвета адского пламени?»[311] Последние работы, по его словам, не являлись отражением его мрачнеющей психики.

Рисунок 5. Без названия. Акрил, холст, Ротко, Марк (1903–1970). В последних работах Марк Ротко избегал ярких красок. Многие задавались вопросом: изображают ли они депрессию – предположение, демонстрирующее рост осведомленности о депрессии во второй половине XX века

Картина хранится в галерее Тейт.

К концу 1960-х годов Марк Ротко отметил у себя появление нескольких новых факторов стресса. Новое движение, поп-арт, отвлекало внимание публики от Ротко и художников его поколения. Сам Марк был невысокого мнения о новых дарованиях, но знал, что отныне в моде будут они. В 1968 году у него обнаружили аневризму, возможно, связанную с высоким давлением. Лечащий врач велел ему бросить пить и курить, а также пересмотреть рацион питания. Для Ротко, который любил вкусно и много поесть, а также злоупотреблял табаком и алкоголем, это стало ударом. Он постепенно стал импотентом, и позднее в том же году развелся со второй женой. К началу 1970-х годов психиатр по имени Бернард Шенберг заподозрил у Ротко депрессию и порекомендовал срочно начать терапию. Художник отказался.

Когда Ротко был на пике своей славы, его мастерская в центре Манхэттена находилась в двух кварталах от кабинета психиатра Натана Клайна. Клайн не был так знаменит как Ротко, но вполне преуспевал как специалист. Натан родился в Нью-Джерси в семье владельцев бакалейной сети, его мать получила профессию врача тогда, когда мало кто из женщин мог этим похвастаться. Клайн изучал психологию в Гарварде и в 1943 году получил диплом врача. Если Марк Ротко слыл мрачным человеком, Натан Клайн отличался жизнерадостным темпераментом. Один историк сказал: «Клайн был необычайно красочной фигурой в зачастую сером мире академической психиатрии». Он выделялся среди других врачей подобно ранним работам Ротко среди более поздних полотен. Один из коллег Клайна назвал его частную практику «чем-то вроде голливудского фильма»[312]. Высокий уровень энергии в нем сочетался с терапевтическим оптимизмом, что поспособствовало его активному участию в популяризации как антипсихотических средств, так и антидепрессантов. В поисках альтернативы унылой атмосфере психиатрической клиники и затяжным психоаналитическим сеансам, Клайн возлагал надежду на силу лекарств, вследствие чего стал одним из самых влиятельных сторонников психофармакологии.

Натан Клайн, подобно Карлу Юнгу, считал, что депрессия вызывается истощением «психической энергии». Юнг полагал, что такое состояние давало возможность заглянуть внутрь себя и встретиться со своими демонами лицом к лицу. Клайн не возражал против психотерапии или интроспекции, но хотел, чтобы путь к исцелению стал более легким. Услышав о том, что лекарство от туберкулеза вызывает у пациентов эйфорию, отчего они пускаются в пляс прямо в палате, Клайн решил: возможно, вот он – шанс на спасение. И принял участие в создании одного из первых классов антидепрессантов – ингибиторов моноаминоксидазы (ИМАО). Натан Клайн лечил множество пациентов этими препаратами, а также назначал лекарства, принадлежащие еще одному новоизобретенному классу средств, названных трицикликами. К 1975 году Клайн успел пролечить пять тысяч пациентов с депрессией, заявляя о показателе эффективности, равном восьмидесяти пяти процентам[313].

ИМАО не стали культурной сенсацией, подобно «Прозаку», но в обществе росла осведомленность о депрессии. В какой-то момент болезнь стала такой же узнаваемой, как Ротко, и такой же продаваемой, как его картины.

Психиатрии пришлось самой подвергнуться самоанализу. Вопрос о том, кто именно страдает клинической депрессией, становился все насущнее, а легких ответов на него так и не находилось. Границы между больным человеком и нормальным оказались столь же размытыми, как контуры знаменитых прямоугольников с картин Ротко. Если человека обманули в профессиональной сфере, у него обнаружили аневризму, не логично ли ожидать, что у него мрачное настроение потому, что он расстроен? Если лекарства помогают людям почувствовать себя лучше, доказывает ли это, что у них все это время была депрессия?

ИМАО и трициклики обладали серьезными побочными эффектами, но они действительно помогали. Некоторые специалисты считают, что они работают не хуже, а порой лучше появившихся позднее «Прозака» и других препаратов – селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС)[314]. Однако историю Ротко нельзя назвать успешной. Многочисленные врачи побуждали его пройти курс психоанализа, а один прописал прием трицикликлического препарата, но Ротко вскоре прекратил прием лекарства. Февральским утром 1970 года он покончил с собой в своей мастерской. Вскрыл вены после приличной дозы трициклика… прописанного Натаном Клайном[315].

«Слабый» термин завоевывает мир

В своих мемуарах «Зримая тьма» новеллист Уильям Стайрон сетовал о слабости слова «депрессия», неспособного точно описать чудовище, им именуемое[316]. Каким бы неудачным термин ни казался, за последнее столетие он стал одним из самых употребляемых в медицине. Слово, которое Стайрон счел слабым, превратилось в неудержимую мировую движущую силу.

Английский язык не был родным для Адольфа Мейера, однако швейцарский психиатр, эмигрировавший в Соединенные Штаты и возглавивший кафедру психиатрии в Университете Джона Хопкинса, стал одним из самых влиятельных психиатров в стране. Он ратовал за разносторонний подход к пациенту – необходимо было уделить внимание всему: физиологии, психологии и социальной среде больного. Убеждая практикующих специалистов употреблять термин «депрессия», а не «меланхолия», Мейер породил эпохальное, хоть и постепенное изменение врачебного лексикона. К концу XX века термин «меланхолия» стал маргинальным[317]. Успешно искоренив термин-предшественник из западного дискурса, понятие «депрессия» проделало путь в клинический жаргон и речь обывателей в широком, от Ирана до Японии, контексте, изменяя (или обременяя) медицинские, моральные и религиозные обороты и идиомы речи.

Многие стали сравнивать депрессию с обычной простудой, – обе встречаются ужасно часто[318]. На мой взгляд, это неудачное сравнение. Во-первых, депрессия по определению длится больше, чем несколько дней. И, хотя может протекать в легкой форме, в тяжелых случаях причиняет много мучений и лишает жизненных сил. Поэтому существует риск, что любой человек, использующий термин в надежде увеличить осведомленность о депрессии, может, пусть и неосознанно, усугубить путаницу между настроением и болезнью, которой обеспокоено мировое сообщество.

Как мы уже обращали внимание, рост уровня заболеваемости депрессией может трактоваться по-разному. Изобретение новых методов физического лечения, в особенности антидепрессантов, было связано с этими изменениями, но их история будет раскрыта в следующей главе. В этой же я хочу представить несколько практик, связанных с попыткой измерить и подсчитать количество случаев депрессии. Включая создание различных версий численной оценочной шкалы для депрессии, новых психотерапевтических методик, легче изучаемых статистически, а также вычислений категорий населения, более всего подверженных депрессии. Все это представляет собой попытки заключить загадочную болезнь в рамки диагностических пособий, оценочных тестов или статистических измерений, и отчасти похоже на то, если бы мы взяли перманентный маркер и выровняли расплывчатые границы прямоугольников Марка Ротко.

После Адольфа Мейера: рост заболеваемости депрессией

Несмотря на рост числа диагнозов «депрессия» во второй половине XX века, термин был известен за много десятилетий до этого и довольно часто использовался специалистами. Например, о чем я уже говорил ранее, Карл Абрахам упоминал депрессию в своих психоаналитических трудах. Более широкая категория врачей-психиатров постепенно последовала примеру Адольфа Мейера и взяла термин на вооружение. Отчасти, возможно, потому же, почему в свое время это сделал и Абрахам. Фрейд, не будучи психиатром, использовал термин «меланхолия», чтобы говорить о совокупности тех же симптомов. Иногда под меланхолией подразумевали определенный тип депрессии – обычно тяжелые случаи очевидного физического происхождения, но некоторые врачи продолжали попеременно использовать оба термина и добрую часть XX века.

В 1925 году врач Джон Маккерди, обучавшийся в Институте Джона Хопкинса, описал депрессию ровно так, как мы это делаем сейчас: состояние грусти, вялости, ощущение собственной никчемности и гипертрофированной, не имеющей реальных оснований вины[319]. Маккерди писал: «Солнце не светит так, как прежде, деревья не так зелены, даже тело утрачивает живость; руки и ноги деревенеют»[320]. Он видел целый диапазон состояний между настроением и медицинской проблемой. Клиническая депрессия, по его мнению, – состояние сильной беспомощности и отсутствие желания меняться. Врач также разделял психотическую депрессию, с галлюцинациями, и невротическую, когда восприятие реальности не изменяется, но затуманивается мрачными толкованиями. Он жаловался, что депрессия не получает должного исследовательского интереса. Умер он в 1947 году. Спустя десятилетия его надежды оправдались.

Немецкий психиатр Эмиль Крепелин и большинство других исследователей в начале XX века сосредоточились на тяжелых формах болезни. Крепелин стал известен разработкой нескольких принципов группировки серьезных расстройств психики[321] и введением важного термина «инволюционная (пресенильная) меланхолия», означающего приобретенную, а не врожденную, тяжелую депрессию[322]. Уильям Стайрон мог жаловаться на то, что слово «депрессия» невыразительное, но тем, кто желает, чтобы придуманные ими термины завоевали весь мир и узнавались самой широкой публикой, мы не советуем использовать словосочетания вроде «инволюционная меланхолия». Простые слова намного лучше[323].

По мере увеличения заинтересованности депрессией появились новые попытки классифицировать ее подтипы. Широкую популярность получила классификация, разработанная в середине XX века: депрессия могла быть либо эндогенной (то есть иметь биологический и, вероятнее всего, генетический характер возникновения), либо психогенной, или реактивной (появляться в ответ на внешние события)[324]. Суицидальные мысли и бессонница часто считались признаками именно эндогенной депрессии[325]. Эта типология продолжает существовать до сих пор, но она уже лишилась того статуса, который был семьдесят лет назад. Сомневаюсь, что хотя бы в одном случае можно с уверенностью сказать, является ли депрессия эндогенной или психогенной[326]. И даже на пике своей популярности эта классификация подвергалась сомнению среди практикующих психиатров[327].

Влиятельный бостонский психиатр Абрахам Майерсон написал книгу о легких случаях заболевания. Он назвал это состояние не меланхолией и не депрессией, а ангедонией – утратой способности радоваться жизни. Теперь ангедония иногда упоминается как один из симптомов депрессии. Однако по меркам XXI века состояние, описанное Майерсоном, уже считалось бы самой депрессией. Симптомы включали потерю интереса к разным видам деятельности, снижение аппетита, бессонницу, ослабление концентрации и чувство бесцельности[328]. А вот печали среди них не было[329]. Он полагал, что ангедония – порождение напряженной нынешней жизни, но средства избавления от нее придумал еще Гиппократ: физическая активность, отдых и диета. Майерсон писал, что речь не идет о «болезни», требующей медицинского вмешательства, хотя также предупреждал, что серьезные формы такого состояния являются заболеванием и человек нуждается во внимании со стороны врача[330]. Он пробовал лечить ангедонию амфетаминами и стал одним из первых американских врачей, использовавших ЭСТ (электросудорожную терапию).

Трудно определить, когда начался особенный рост интереса к депрессии. В 1980 году вышло третье издание Диагностического и статистического справочника по психическим расстройствам, а семь лет спустя «Прозак» был одобрен для широкой продажи. Ничуть не умаляя важности этого, заметим: депрессия была предметом растущего интереса за несколько десятилетий до этого. В 1950-е годы ИМАО и трициклики стали первыми препаратами, получившими название «антидепрессанты». Возможно, получив в руки «молоток», психиатрия предложила сразу много «гвоздей». Однако до того, как антидепрессанты стали использоваться повсеместно, два знаменитых психиатра назвали тревогу и депрессию основными психиатрическими проблемами[331].

Одним из вероятных факторов стал рост частной практики. Когда психиатрическое лечение концентрировалось в крупных больницах, бо́льшая часть пациентов, которые находились под наблюдением, имели тяжелые заболевания, включая депрессии с психотическими галлюцинациями или кататониями[332]. Многие попадали туда не по своей воле, а были отправлены семьями или органами правопорядка. Наряду с этим, амбулаторная психотерапия стала весьма обычной, добровольной и популярной услугой массового потребления. Во многом роль здесь сыграл успех психоанализа, хотя он никогда не являлся единственной психотерапевтической практикой. Психиатры видели больше пациентов с симптомами депрессии, но чувствовавших себя не настолько плохо, чтобы отправляться на госпитализацию.

Вышеописанную ситуацию весьма легко можно не воспринимать всерьез и посчитать, что врачи занимались лечением «озабоченных здоровых». Безусловно, в связи с ростом спроса на психотерапию, некоторые из тех, кто стал в ней заинтересован, ранее не считались бы больными, а кое-кто и не был таковым даже при самой широкой трактовке болезни и просто искал помощи в решении трудных жизненных задач. Другие попросту стремились к личностному росту, тому, что психолог Абрахам Маслоу называл «самореализацией». Конечно, ничего плохого в оказании помощи людям нет. Но многие другие страдали от тяжелых симптомов. Представленные Карлом Абрахамом или Эдит Джейкобсон случаи были довольно тяжелыми. Хорошо, что этим людям не пришлось выбирать между лечебницей и полным отсутствием медицинской помощи.

Шкала оценки и разнообразные методы терапии

В конце 1950-х годов, в эпоху начала широкого применения антидепрессантов, британский психиатр Макс Гамильтон разработал шкалу оценки депрессии[333]. Пациент должен был оценить в баллах степень выраженности симптомов. Баллы использовались для сравнения состояния пациента до и после лечения наряду со статистическим анализом. Гамильтон служил в британских ВВС, где ему доводилось видеть тех, кто испытал нервный срыв во время боя и считался «обладающим малой силой духа»[334]. Такое клеймо и побудило его попытаться найти точное измерение состояния. Гамильтон предполагал использовать свою шкалу для сравнительной оценки, однако она стала применяться и для диагностики[335]. Впоследствии были изобретены и другие системы оценки, однако шкала Гамильтона все еще имеет широкое применение.

Гамильтон признавал, что шкала имеет недостатки[336]. Он хотел, чтобы она фокусировалась на самых четких и легко определяемых симптомах[337]. Степень тяжести болезни, выявленная по шкале Гамильтона, может не соответствовать аналогичному параметру, измеренному с помощью общей клинической оценки. Однако, когда крупномасштабные клинические испытания стали играть важную роль для медицинских исследований, возможность четкого измерения симптомов стала просто необходимой.

Новые психотерапевтические методы также должны были адаптироваться к изменениям стандарта клинических свидетельств. Начиная с 1960-х годов были разработаны новые формы терапии, многие из которых являлись альтернативой психоанализу. Стоит отметить, что психоанализ не имеет определенных сроков – назвать дату окончания терапии заранее нельзя, а критерии окончания не всегда ясны. В каком-то смысле это может говорить в его пользу, так как терапия способствует глубокому проникновению в суть внутреннего конфликта уже после улучшения изначального состояния пациента. Но эта же длительность может и пугать; кроме того, это не очень хорошо вписывается в рамки культуры медобслуживания, основанной на статистических данных, и в систему страховых выплат, предусматривающую ограниченное количество сеансов. Эти факторы и поспособствовали возникновению гуманистической терапии, где фокус внимания сосредоточен на потребности в самоактуализации, и гештальт-терапии, нацеленной на проработку текущей ситуации, а не на разрешение давно забытых внутренних конфликтов. Техник слишком много, чтобы рассказать в подробностях о каждой. Отмечу две самых важных: когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) и интерперсональная (межличностная) психотерапия (ИПТ). Запоминающийся акроним – это всегда плюс!

Когнитивно-поведенческая терапия соединяет в себе два подхода: изменение хода мысли и паттернов поведения. Те, кто продвигает КПТ, часто делают акцент на ее новизну[338]. Хотя изменение образа мыслей и действий в терапевтических целях в тех или иных вариациях практикуется с античных времен. Просто КПТ применила к ним новый системный подход.

Психиатр Аарон Бек, обучавшийся психоанализу, создал когнитивную терапию[339]. В конце 1950-х – начале 1960-х годов он предположил, что депрессия произрастает из ошибочных рассуждений и логических несостыковок. Типичные примеры: мышление по принципу «все или ничего» (пациент считает, что он либо идеален, либо никчемен); чрезмерное обобщение (больной полагает, что его личность определяется одним-единственным эпизодом провала); ошибочное чтение чужих мыслей (пациент исходит из предположения, что все думают о нем плохо); дисквалификация хорошего (человек считает, что то хорошее, чем он обладает или которое сделал, ничего не стоит). Например, студент провалил тест и жалуется: «Я неудачник, и преподаватель меня ни во что не ставит». На что терапевт резонно отвечает, что единственный проваленный тест никого не делает неудачником, к тому же никто не знает, кем его считает преподаватель. Когнитивного психотерапевта может интересовать причина, по которой студент подумал именно так, но фокус терапии направлен на то, чтобы научить пациентов исправлять логические ошибки[340].

Для подтверждения эффективности терапии и того, что выдвинутые им гипотезы верны, Аарону Беку требовалось сформировать четкие определения депрессии. Результатом его работы стал опросник, который применяется и по настоящее время. Аарон высказывал недовольство, что психоаналитики вместо того, чтобы искать ответы на свои вопросы при помощи наблюдений и экспериментов, обращались к фундаментальным трудам основателей направления. Он попытался подвергнуть эмпирической проверке главный постулат психоаналитической теории депрессии – «гнев, обращенный внутрь» – и совместно с коллегой проанализировал сны страдающих депрессией пациентов[341]. В ходе исследования было установлено, что в снах пациентов чаще фигурировала потеря и отверженность, нежели гнев, поэтому врачи сочли сновидения «мазохистскими». Предполагалось, что это противоречит психоанализу, но с психоаналитической точки зрения именно этим и является мазохизм: гнев и агрессия, обращенные на себя.

Психоаналитики оспаривали воззрения Бека: они считали, что те лишены сложности и индивидуального подхода. Его не приняли в Американскую психоаналитическую ассоциацию. Он негодовал, однако так и не отрекся до конца от фрейдистских теорий. Однако американская психиатрия в целом стала постепенно отходить от психоанализа. Во времена потрясений в личной и профессиональной жизни Бек работал над когнитивной терапией, применяя ее к себе, – аналогично Фрейду, который разработал основы психоанализа, рассматривая собственные сны. К началу 1970-х годов он усовершенствовал свои теории и начал их продвигать. В этот же период кое-кто из сторонников бихевиоризма понял, что в прямолинейной модели «стимул – реакция» чего-то не хватает, но психоаналитиков они недолюбливали. Подход Бека им показался привлекательным, и в результате слияния идей возникла КПТ.

Когнитивно-поведенческая терапия пришла в мир в оптимальное для этого время. Престиж психоанализа стремительно снижался; мало кто соглашался терпеть длительные дорогостоящие сессии. Менялась сама медицинская культура. После Второй мировой войны медицинские исследования стали полагаться на рандомизированные клинические исследования (РКИ), при которых сравниваются две группы испытуемых: пациенты из первой группы получают лечение, эффективность которого и требуется установить, а вот люди из второй группы получают либо другое лечение, либо плацебо. РКИ имеют свои недостатки, а чрезмерное полагание на их результаты – тоже неверное решение, но привлекательность сравнения большого числа испытуемых очевидна. Особенно в случае депрессии, которая со временем может пройти сама, безо всякого лечения. Доводы в пользу терапии кажутся более убедительными, если количество людей, выздоравливающих после терапии, превышает число людей, не получавших ее. РКИ стали стандартом доказательства клинической эффективности. КПТ хорошо получилось подстроиться под новые правила в этот переходный период, потому что она представляла собой разговорную терапию, которая могла быть стандартизирована. К тому же КПТ подходила под условия рандомизированных исследований: она имела четкие цели и шкалу измерения успешности лечения. Однако Бек настаивал, что мастерство врача в КПТ нарабатывается практикой: «Научиться КПТ по учебнику можно не лучше, чем мастерству хирурга»[342].

КПТ несла заряд американского прагматического оптимизма, очень отличавшегося от мрачности положений теории Фрейда. Основоположник психоанализа считал, что каждого человека всю жизнь преследуют внутренние конфликты. Работа психоаналитика заключалась не в изгнании, а в приручении и контролировании внутренних демонов. Страдания, причиняемые конфликтами, могут быть облегчены. КПТ видит жизнь куда радостнее и проще: исправишь способ мышления – станешь счастливее.

Аарон Бек понимал привлекательность такого подхода и использовал это, чтобы находить единомышленников. В частном порядке он продолжал работать с психоаналитическими идеями, пытаясь понять, почему у людей возникают негативные мысли, при этом сохраняя немного фрейдистского пессимизма касательно того, насколько окончательно можно от них избавиться[343]. Однако Бек был осмотрительным, и, чтобы не делать самому себе плохую рекламу, не распространялся о своих идеях, связанных с психоанализом.

Некоторые критики терапии антидепрессантами называют их быстродействующим средством, которое не устраняет основные психологические или социальные причины депрессии. Кое-кто добавляет, что антидепрессанты прекрасно вписываются в современный капитализм: антидепрессанты – товар, который можно купить, а хорошее настроение приводит к лучшей производительности труда и уменьшению прогулов без уважительной причины. Общество получает отличного работника и лучшего потребителя. Не нужно думать об отчуждении и о социальном неравенстве! Если вы полагаете, что то же самое относится и к КПТ, предлагаю вам ознакомиться с тем, что говорят и делают ее сторонники. Так, например, в 2014 году британское правительство объявило, что те, кто получает пособие по нетрудоспособности, будут лишены льгот, если не станут посещать сеансы КПТ[344].

Конечно, КПТ можно рассматривать как форму управленческого контроля, но не стоит сводить ее только к этому. Все психотерапевтические методики имеют элемент общественного контроля, что не мешает им обладать подлинным психотерапевтическим эффектом[345]. КПТ может вписываться в текущие культурные, политические и экономические реалии; и она вполне может помогать. Тем не менее ее польза чрезмерно преувеличена; вероятнее всего, она не эффективнее прочих психотерапевтических методик[346].

КПТ кажется максимально безвредной, хотя некоторые сообщают об обратном эффекте: росте беспокойства и ухудшении отношений[347]. Обещание чуть ли ни мгновенной помощи очень заманчиво в культуре быстрых решений и экономичного корпоративного медицинского страхования. Но депрессия может упрямиться и не поддаваться быстрому лечению, часто требуя большего внимания и работы. Многим КПТ поможет изменить логику мышления, – но как быть с теми, чья болезнь сопротивляется логике? Фрейд полагал, что рациональное убеждение мало поможет в той ситуации, где негативные мысли человека порождены внутренним конфликтом. В мемуарах о своей депрессии Трейси Томпсон писала, что попытки врачей приводить пациенту рациональные доводы чаще всего тщетны: «Одним из наименее понятных мне аспектов депрессии является цепкость, с какой люди, страдающие тяжелой формой болезни, держатся за самые искаженные представления»[348]. Для психоаналитика, однако же, это один из самых понятных аспектов депрессии.

Интерперсональная психотерапия развивалась с конца 1960-х и в течение 1970-х годов. Как и КПТ, она предполагает ограниченность во времени. Вместо исправлений логических цепочек она делает упор на межличностные отношения[349]. Согласно ИПТ, депрессивные симптомы появляются тогда, когда отношения уже испорчены или только находятся под угрозой. Это часть теории Карла Абрахама – он считал, что ухудшившиеся в настоящем отношения могут вызвать в памяти прежние потери. ИПТ направлена на то, чтобы помочь пациентам улучшить коммуникативные и социальные навыки, чтобы получить поддержку и обрести здоровые отношения.

Джеральд Клерман начал практиковать ИПТ в Йельском университете в 1969 году. Ранее Клерман принимал участие в исследованиях, призванных продемонстрировать эффективность одного из трициклических антидепрессантов, а потом работал над масштабным исследованием, в результате которого выяснилось, что выросло число зарегистрированных случаев депрессии[350]. Он был главным защитником Рафаэля Ошероффа, аргументируя свою позицию тем, что лечение, предложенное «Честнат Лодж», не было основано на принципах доказательной медицины. В 1960-е годы Клерман с коллегами работал над сравнительным исследованием работы трициклических антидепрессантов самих по себе и в сочетании с психотерапией[351]. В те годы клинические испытания психотерапевтических практик были редкостью. Клерману и его коллегам для проведения испытаний требовалась ограниченная по срокам терапия с четкими целями. За образец была взята КПТ, хотя их представления о причинах и способах лечения депрессии разнились.

Таким образом, ИПТ была изобретена не потому, что у клиницистов была конкретная гипотеза о том, что именно может сработать при лечении депрессии, и они хотели ее проверить. ИПТ, скорее, придумали с целью изучения в рамках клинических испытаний, только после этого была поставлена цель перед ИПТ, а создатели методики начали сами верить в то, что ИПТ будет эффективна.

Джеральд Клерман был психофармакологом и предполагал, что депрессия имеет биологическую основу. Однако он не считал, что помочь способны только физические методы лечения вроде антидепрессантов или ЭСТ. Клерман полагал, что лекарства помогут наладить режим сна, но улучшить взаимоотношения с людьми может только психотерапия.

Хотя ИПТ была ограничена во времени и работала скорее с настоящим пациента, а не с его прошлым, ее сторонники не скрывали того, что находятся в долгу у психоанализа. Психоаналитики больше всего ценили тех специалистов в ИПТ, кто делал упор на отношениях, например Гарри Стек Салливена, одного из самых известных врачей в «Честнат Лодж», и Джона Боулби. На ИПТ также повлиял интерес Адольфа Майера к помещению пациента в социальный контекст[352].

Другой новый метод развился из идей Мартина Селигмана. После того как эксперименты с током и собаками привели его к созданию теории «выученной беспомощности», Селигман стал исследовать светлую сторону психической жизни. Вместо вопроса «Отчего бывает депрессия?» он поставил другой: «Что делает людей счастливыми?». В терапии такое смещение акцента означает меньшее обсуждение проблем и продвижение положительных эмоций: надежды, благодарности. Но позитивная психология, вероятно, оказала бо́льшее влияние на «психологию нормальности», нежели на лечение заболевания. Это краеугольный камень того, что критик гражданского общества Уильям Дэвис назвал «индустрией счастья», часто монетизируемой как коммерческий продукт, который Дэвис воспринимал как способ избежать непростых социальных проблем[353].

Близкая родственница индустрии счастья – индустрия благодарности. К примеру, часто слышны советы вести дневник благодарности, чтобы «активировать» счастье. Если благодарность испытывать не за что, а жизнь полна трудностей, – все равно нужно быть благодарными, тренировать эту способность, как мышцу. Подобные взгляды изложил Артур Брукс в своей колонке в The New York Times в 2015 году[354]. Сначала, говорил он, благодарите про себя, потом публично и, наконец, научитесь благодарить за простые вещи (в качестве примера он привел пятнышки на чешуе радужной форели). Звучит заманчиво. И да, конечно, если ценить маленькие ежедневные чудеса, станешь счастливее. Однако, если ты беден и отчаянно пытаешься выжить, это может быть непросто. Брукс девять лет возглавлял Американский институт предпринимательства – правый аналитический центр, зачастую выступающий против государственных программ поддержки бедного населения. Быть благодарным – очень подходящее мышление и актуальное прямо-таки для всего населения, да. Что ж, вот пусть Брукс и ему подобные и ведут дневники благодарности.

Критерии эффективности психотерапевтических методов

Психотерапия работает, тому есть задокументированные свидетельства[355]. В середине XX столетия появились известные заявления о том, что тех, кому помогла психотерапия, не больше, чем тех, чьи симптомы исчезли безо всякого лечения. Стоит сказать, что это заявление основывалось на нескольких исследованиях, отобранных без должной тщательности. Когда метод мета-анализа улучшился, – появилась большая база данных нескольких клинических испытаний, – психотерапия получила больше поддержки[356]. Так, было установлено, что КПТ и ИПТ – хорошо изученные методики, которые по меньшей мере так же эффективны, как антидепрессанты в острой фазе болезни[357]. Терапевтический эффект после прекращения терапии сохраняется дольше, чем от лекарств; также пациенты менее склонны к отказу от психотерапии, чем от лечения антидепрессантами[358]. Это неудивительно – конечно, психотерапия может быть неудачной, но о негативных результатах почти не говорят. Психотерапия в сочетании с медикаментозной терапией – более эффективное лечение, чем только посещение психотерапии или только прием антидепрессантов[359].

Сложно сказать, насколько какой-то метод психотерапии работает лучше остальных. Некоторые исследования нашли небольшие различия между методиками, другие такой разницы вообще не установили. Эффективность КПТ и ИПТ может быть проверена в ходе клинических испытаний, в свете чего можно сказать: в отличие от психоанализа, методики основаны на принципах доказательной медицины. В настоящее время клинические испытания проходит динамическая психотерапия – и, кажется, она так же эффективна, как остальные[360]. Один недавний мета-анализ даже показал, что способ проведения сеанса не имеет значения, будь то очные сеансы терапии, телефонные звонки или видеозвонки через Интернет. По словам авторов исследования, доводы в пользу психотерапии были настолько убедительны, что отказывать людям в психотерапии, используя их в качестве контрольной группы (то есть тех, кто не получает лечения), неэтично[361].

Схожая эффективность разных методов психотерапии делает невозможным установить то, как именно они работают, хотя об антидепрессантах или ЭСТ можно сказать то же самое. Возможно, достаточно того, что обученный профессионал выслушает проблемы пациента в безопасном пространстве, где тот волен говорить что угодно. Получение позитивных результатов об эффективности различных методов также может отражать тенденцию некоторых терапевтов совмещать в своей практике КПТ, ИПТ и иные психотерапевтические методы. Мало какой психодинамический терапевт не заметит нарушение у пациента логических цепочек и наличие ошибочных убеждений. К примеру, один справочник по психоаналитической терапии депрессии предлагает терапевтам указать пациентам с мыслями о собственной вине на то, что рассуждения в основе этих мыслей ошибочны[362]. Почти все когнитивные и интерперсональные терапевты обратят внимание на бессознательный конфликт, постараются проникнуть в его суть и даже предложить трактовку. А вообще разным пациентам подходят различные типы терапии – точно так же, как и антидепрессанты.

Психотерапия, как и сама депрессия, полна неосязаемого. Подобно депрессии, ее суть тяжело поддается определению, что осложняется наличием множества методик и практик. Новые способы терапии, появившиеся в эпоху, когда практикующих врачей оценивают по конкретным цифровым данным, способствуют многообразию. Однако усилия по измерению эффективности и стандартизации лечения всегда сталкиваются с ограничениями. Критерии оценки того, как пациент чувствует себя до и после терапии, несовершенны с самого начала; к тому же сторонние наблюдатели не могут допускаться к терапии, потому что приватность и конфиденциальность являются основой ее успеха.

Кто заболевает депрессией?

Одной из причин для определения уровня заболеваемости депрессией является то, что она неодинаково поражает население. У депрессии есть политика: политика неравенства.

Джазового контрабасиста Чарли Мингуса переполняла творческая и жизненная энергия. Но вдобавок к печально знаменитой вспыльчивости, он часто думал и даже желал себе смерти. Живя в Нью-Йорке, он ходил к психотерапевту по имени Эдмунд Поллок. В 1958 году, испытывая сильнейший стресс, он лег в психиатрическую больницу «Бельвю» в Нью-Йорке в надежде найти место, где можно отдохнуть и получить помощь. Врач поставил ему диагноз «параноидальная шизофрения», – Мингус решил, что тот руководствовался расистскими предубеждениями. Стоит сказать, что у Чарли были веские причины так думать: историк Джонатан Мецль ранее опубликовал данные о том, насколько непропорционально много темнокожих мужчин получили диагноз «депрессия», особенно если они высказывали недовольства касательно социального неравенства (что совершенно точно делал и Мингус)[363]. По словам музыканта, один из врачей в целом считал темнокожих «параноиками» и даже предложил Мингусу провести лоботомию, которую, к счастью, удалось избежать[364]. Джазовый критик Нат Хентофф, близкий друг Мингуса, полагал, что у того был «классический случай клинической депрессии»[365].

После больницы Мингус попросил Поллока написать рецензию на свой следующий альбом «Черный святой и грешница» (The Black Saint and the Lady Sinnner). Поллок написал, что в сборнике «представлены мрачные, стонущие, глубокие размышления о предрассудках, ненависти и гонениях… Эти страдания ужасно слышать»[366]. Поллок также говорил, что музыка – призыв к революции против любого общества, ограничивающего свободу и права человека.

Помимо расстройства психики, каким бы оно ни было, талант, творчество и слава Чарли Мингуса оказались в тени жизненных трудностей. В своей автобиографической книге он описывает, к примеру, постоянный страх перед издевательствами со стороны расистских банд, который он испытывал, будучи подростком. Он говорил Поллоку, что его слава во многом была фальшивой: «Они делают нас знаменитыми и дают нам прозвища: Король того, Граф этого, Герцог такой-то, с ума сойти! Но все равно мы умираем нищими, и иногда мне кажется, что смерть – куда лучший выход, чем жизнь в мире белых»[367].

Но ни Мингус, ни Поллок не смогли провести черту там, где кончается несправедливость и начинается депрессия. Не станем этого делать и мы. Влияние политической обстановки на настроения Чарли относится к его болезни, но не сводится только к ней. Верно и обратное: болезнь связана с настроением, но не должна затенять политику.

Сильвия Плат тоже обладала недюжинным вкусом к жизни. Кто-то из ее многочисленных биографов отмечает ее редкую «способность к бурной радости… дар к восторженности»[368]. Однако в то же самое время она имела склонность к унынию. Как и Мингус, Плат добровольно лечилась от депрессии, пройдя два курса ЭСТ: один она нашла ужасным, а другой – целебным[369]. Годы спустя, очутившись в одиночестве в чужой стране, в стремительно рушившемся браке с человеком, который после оставил ее ради другой женщины, она в конце концов наложила на себя руки; ее самоубийство стало одним из самых исследуемых в истории. После смерти она стала культовой фигурой – не только из-за жесткости и прямоты литературного высказывания, но и как символ феминистского протеста. Тому были уважительные причины: Плат никогда не была политически активна, но в ее текстах множество острых замечаний на тему ограничений, с которыми сталкивается женщина, – особенно такая амбициозная, как она.

Плат много думала, почему она страдает депрессией. В клинической науке уже вовсю циркулировали модели биохимии мозга; но обыватель пока о них не знал (Плат в том числе). Отголоски фрейдистского учения звучали в словах Плат о том, что в ее болезни отчасти виновны пережитые в детстве несчастья. Каким бы ни было ее детство или химические процессы в мозге, в своих сочинениях она явно дает понять, что частично в ее болезни повинно сексистское общество. Опять же – политика здесь взаимосвязана с болезнью, но не сводится к ее единственной причине.

Истории Мингуса и Плат поднимают широкий контекст неблагоприятных условий, неравенства и депрессии. Подсчет страдающих депрессией – дело непростое, но усилия в этом направлении предпринимать необходимо. Как и в случае с любой другой болезнью, нужно понимать, кто и почему больше подвержен риску стать ее жертвой. Вот главная причина того, что депрессии должны быть описаны и систематизированы, как бы это ни было сложно. Изучение биологических причин депрессии привлекает множество умов. Установление их, бесспорно, необходимо. Но мы часто упускаем из виду социальные факторы, которые в текущий момент времени могут быть более важными и точными для определения причин заболевания, нежели биологические предпосылки. В том, что жизненные трудности увеличивают риск заболевания депрессией, специалисты практически единодушны[370].

Большое внимание привлекает и гендерная составляющая. Женщинам действительно чаще, чем мужчинам, ставится диагноз «депрессия»[371]. Это поистине кросс-культурное явление. Одно исследование подтвердило этот факт путем сравнения уровня заболеваемости в пятнадцати странах, охватывающих все заселенные континенты[372].

Причины гендерного различия не столь ясны. Ассортимент объяснений поражает[373]. Одно из них – врожденные биологические особенности. Может ли причина большей предрасположенности женщин к депрессии крыться в физиологии половых различий, скажем, из-за разницы в гормонах? С учетом долгой и печальной истории того, что женское тело само по себе считалось патологией, подобные мнения сталкиваются с заслуженным скептицизмом. Однако осторожность восприятия вовсе не означает табуирования всех исследований на эту тему, и какие-то изыскания имеют место[374]. Некоторые жизненные обстоятельства, ассоциируемые с депрессией, действительно могут появиться только у женщин, так как будут связаны с родами или менопаузой. Но если биология и играет роль, то единственным фактором она точно не является.

Возможно, куда больше повинны сексистские проявления в обществе. Негативные и неблагоприятные события, с которыми сталкиваются именно женщины, могут усугублять депрессию. Это сложная тема, поскольку стрессовые факторы у мужчин и женщин разнятся. К примеру, мужчины чаще сталкиваются с нападениями несексуального характера, увечьями, попадают в автомобильные аварии, становятся жертвами ограблений и преступлений против собственности, а также попадают в травмпункты. Женщины чаще становятся жертвами домашнего насилия и нападений сексуального характера, как правило, меньше зарабатывают и почти не имеют выбора, выполнять ли рутинные домашние обязанности или нет[375]. Развод усугубляет проблемы с психическим здоровьем у обоих полов, но по разным причинам. Для мужчины развод чаще означает отсутствие социальной поддержки, для женщины – финансовые трудности.

Некоторые специалисты вообще ставят под сомнение то, что количество больных депрессией женщин и вправду больше. Может, врачи чаще склонны видеть депрессию у женщины, нежели у мужчины?[376] А может, дело в том, что женщины более склонны к тому, чтобы обращаться за помощью к медикам? Или же мужская депрессия выглядит иначе: к примеру, мужчины чаще начинают употребляют алкоголь и становятся более раздражительны? Это все может привести к тому, что действительной статистики мужской депрессии мы не знаем. Отчего возникает тот же вопрос, что и при кросс-культурном изучении депрессии: насколько может отличаться проявление депрессии, чтобы можно было однозначно установить диагноз?

Япония – одна из немногих стран, где количество мужчин, страдающих депрессией, больше, чем женщин. Разница невелика, однако с культурной точки зрения болезнь считается мужской. Что еще загадочнее – некоторые японские психиатры считают, что мужчины испытывают куда больший уровень давления общества, тогда как другие полагают, что более низкий социальный статус женщин приводит к недоучету женской депрессии[377].

Женщины преобладают в статистике депрессии, мужчины – меланхолии[378]. Это отражает изменение культурного образа, но может и не означать истинных изменений болезни. В эпоху властвования меланхолии женщины, вероятно, тоже не учитывались в статистике, поскольку их деятельность и образ жизни не ценились настолько, чтобы оправдывать роль больного, – очарование меланхолика-мужчины, ассоциация с гениальностью женщинам не полагались[379].

Биологические объяснения депрессии преобладали в начале XX века, когда врачами были преимущественно мужчины, да и профессия в целом считалась именно мужской. Врачи искали ответ в гормонах. Поиск социальных причин пришелся на подъем второй волны феминизма и заострял внимание на трудностях, с которыми сталкиваются женщины.

Окончательного объяснения гендерному соотношению может и не существовать, во всяком случае, на данный момент, – да и искать единственное объяснение может быть ошибочно. К тому же социальные идентификаторы болезни – классовая принадлежность, пол и раса – существуют лишь в совокупности[380]. Давайте рассмотрим другие социальные категории, а потом вернемся к половой принадлежности.

Стрессовые события повышают риск депрессии, и социально незащищенные группы более подвержены ей[381]. Оба утверждения подкрепляются множественными примерами. Пережитое в детстве насилие приводит к вероятности возникновения депрессии в дальнейшем[382]. Дети участников боевых действий больше предрасположены к депрессии[383]. После террористических атак риск глубокой депрессии возрастает – при этом у непосредственных жертв он выше, чем у проживающих в районе, где это случилось[384]. Риск депрессии также повышен у детей с инвалидностью и хроническими болезнями[385]. Политические эмигранты, беженцы и гражданские жертвы сексуального насилия в военное время – у всех этих категорий наблюдается сильная предрасположенность к депрессии[386]. Депрессивные эпизоды в подростковом возрасте увеличивают уязвимость для стрессовых ситуаций в возрасте от двадцати до сорока лет[387].

Связь между жизненными трудностями и возникновением депрессии кажется очевидной. Но в эпоху биологической психиатрии многие утверждали, что депрессия – все же нейрохимический процесс или результат генетического строения. Биология важна, но исключение социальных факторов – фатальная ошибка.

Возьмем, к примеру, фактор классовой принадлежности[388]. В XVII веке Роберт Бёртон предположил, что принадлежность к низшим сословиям ведет к повышению уровня депрессии в Англии. Тогда он не приводил доказательств; сейчас они есть. Бедность и другие жизненные трудности тех, кто принадлежит к низшим слоям общества, приводят к тому, что среди них уровень депрессии выше, как и некоторых других психических заболеваний, включая шизофрению. Опять же, интуитивно понятно – почему бы экономическим трудностям не приводить к депрессии? Как ни странно, для некоторых это не является очевидным. В своей лекции на тему депрессии Эндрю Соломон вспоминает, как сказал своему редактору из газеты The New Yorker о том, как часто видел депрессию у небогатых людей. Редактор отнесся скептически, потому что раньше об этом никогда не слышал, на что Соломон ответил: оттого-то это и является новостью[389]. Но, может статься, удивление редактора объясняется не только недостатком знаний. Критерий пропорциональности не позволяет отнести к категории больных депрессией достаточно большую группу людей. В конце концов, у малоимущих есть повод для подавленного настроения; так что же, все они больны? В этом и проблема критерия пропорциональности. Не все люди, столкнувшись с жизненными трудностями, даже серьезными, заболевают клинической депрессией. А вот обратное верно. Лишь небольшой процент людей, столкнувшихся с крайне тяжелыми обстоятельствами в жизни, страдают депрессией[390]. Известны и другие примеры такой причинной связи: курение повышает вероятность того, что вы заболеете раком легких, но не гарантирует, что это непременно случится. Но в случае депрессии такая логика не совсем верна, поскольку границы между болезнью как состоянием и нормальной человеческой эмоцией размыты. Рак легких – не то, с чем сталкиваешься в повседневной жизни. Либо он у вас есть, либо его нет. Рак не появляется внезапно и не может исчезнуть в течение непродолжительного времени.

Редактор Соломона хоть и был удивлен, но поиск доказательств связи низкого социального статуса и депрессии ведется по меньшей мере с 1970-х годов. Споры велись о направлении причинно-следственной связи: низший социальный класс вызывает депрессию или депрессия приводит к снижению социального класса? Хотя и то и другое может соответствовать действительности; многочисленные исследования демонстрируют, что принадлежность к низшим классам общества является фактором, вызывающим депрессию[391]. Принадлежащие к более низшим классам общества люди часто сталкиваются с более серьезными жизненными трудностями. Также они более уязвимы для, скажем, социальной изоляции, что значительно усугубляет воздействие стрессовых событий[392]. Прогноз для людей из более низкого социального класса с депрессией также хуже[393]. Более высокий уровень образования предлагает некоторую защиту от депрессии; даже один год дополнительного образования снижает риски ее появления[394]. Тогда как бедные слои населения имеют меньшие шансы на продолжение своего образования.

Важное значение имеют расовая и этническая принадлежности, хотя результаты исследований противоречат друг другу. Ранние исследования показывали, что у афроамериканцев уровень депрессии ниже, чем у белых американцев[395]. Но из-за наличия у врачей двойных стандартов афроамериканцам чаще, чем требовалось, ставили диагноз «шизофрения» и реже – диагнозы типа «депрессия»[396]. Существовало мнение, что «легкие» состояния вроде депрессии афроамериканцам не свойственны. Недавние же исследования демонстрируют, что уровень депрессии среди афроамериканцев может быть весьма высок[397]. Причины этому могут крыться в присутствии опасных для жизни заболеваний, отсутствии медицинской страховки, образе жизни (курение, недостаток физической активности) и более высоком уровне безработицы. Двойные стандарты диагностики ведут к двойным стандартам лечения. Темнокожим людям реже прописывают антидепрессанты при столь же серьезной, как у светлокожих, депрессии. Имеются исследования о том, что у латиноамериканского населения уровень депрессии выше, чем у темнокожего. У иммигрантов из стран Латинской Америки уровень депрессии ниже, чем у тех латиноамериканцев, которые родились в стране; однако получить лечение последним гораздо сложнее[398]. Из-за диагностической дискриминации латиноамериканцам куда сложнее, чем светлокожему населению, получить диагноз и соответствующее лечение[399]. Среди коренных американцев уровень депрессии также высок[400]. Результаты исследования касательно американцев азиатского происхождения варьируются: согласно одним, он ниже, а согласно другим, выше, чем у белого населения[401]. Вероятно, это еще одна сфера, где обращение за медицинской помощью определяет цифры куда больше, чем действительное положение дел. Ни одна из этих групп, включая белых американцев, не являются однородными; но исследования вариативности депрессии внутри каждой группы только набирают силу.

Среди представителей ЛГБТ-сообщества также отмечается более высокий процент случаев депрессии, чем среди гетеросексуального и циссексуального (не-трансгендерного) населения. Представители ЛГБТ-сообщества вдвое чаще демонстрируют суицидальное мышление, и процент реальных попыток среди них больше[402]. Факторы стресса включают дискриминацию и преследование, более частотные случаи жестокого обращения с детьми, трудности с жильем, внутреннюю стигматизацию и постоянное напряжение, связанное с сокрытием идентичности[403]. У ЛГБ-людей, сталкивавшихся с отвержением своих семей, риск совершить попытку суицида в восемь раз выше[404]. (Я опустил букву Т здесь и далее, так как упоминаемые в конкретном контексте исследования не включают трансгендерных людей.) Среди бисексуальных людей особенно велик процент тревожных расстройств и депрессивных симптомов[405]. Цветные ЛГБТ-люди подвергаются большей опасности возникновения депрессии, чем белые[406]. Представители ЛГБТ чаще сталкиваются с преследованиями в молодом возрасте, когда не обладают широкой свободой выбора относительно социальной принадлежности и сверстников. Поддержка, предоставляемая старшеклассникам в школе, сокращает частоту симптомов психических заболеваний у сексуальных меньшинств[407]. Трансгендеры также больше подвержены депрессии и суицидальным мыслям, хотя литература на предмет изучения депрессии у них не так обильна, как у представителей ЛГБ[408]. Трансперсоны действительно подвергаются более высокому риску преследований, включая дискриминацию на рабочем месте и насилие. Травма отвержения в собственной семье также приводит к депрессии[409]. Преследования со стороны сверстников характерны для трансгендеров подросткового возраста среди всех этнических групп, у них же многократно повышается процент суицидальных наклонностей[410]. Трансгендеры сталкиваются с предубеждением, что их гендерная идентичность не одна из вариаций, а болезнь сама по себе[411].

Депрессия также связана с другими хроническими заболеваниями, такими как диабет, рак и сердечно-сосудистые патологии[412]. Доктор Томас Уиллис еще в 1684 году предположил, что диабет появляется после «грусти или долгой скорби»[413]. Во всех трех случаях связь с депрессией представляется двусторонней. Серьезное хроническое заболевание – основной источник стресса. Депрессия также приводит к снижению физической активности; больной начинает курить, забывает принимать препараты, что может привести к обострению имеющихся или к появлению новых хронических заболеваний. Депрессия также может приводить к хроническим болезням более прямым путем – скажем, влиянием на некоторые гормоны, – однако механизм этого процесса еще не до конца изучен. В случае с диабетом социальная принадлежность тоже играет роль – болезнь встречается чаще у бедных слоев населения[414]. Депрессия встречается и у многих пациентов, имеющих другие хронические заболевания; однако не всегда. К примеру, не у всех переживших инфаркт появляются симптомы депрессии.

Возвращаясь к половой принадлежности: многие утверждают, что причины гендерного соотношения не до конца ясны[415]. Однако имеется великое множество свидетельств того, что дискриминация и преследование являются одними из основных провоцирующих факторов депрессии, как и доказательств того факта, что женщины сталкиваются с ними куда чаще. Женщины, испытывающие материальную нужду, маргинализацию, абьюз, преследования и дискриминацию – по причине классовой, этнической или расовой принадлежности, – с большей вероятностью столкнутся с депрессией. Это давно доказано и не предполагает разночтений. Брак больше защищает от стресса мужчин, чем женщин[416]. Вряд ли преувеличением будет сказать, что дискриминация – основная причина имеющегося гендерного соотношения больных депрессией. Также дискриминацией может объясняться и кросс-культурный гендерный дисбаланс[417]. Точная конфигурация гендерных ролей сильно варьируется, но то, что женщины сталкиваются с бо́льшим ограничением прав и свобод во всем мире, чем мужчины, – это факт. Разрыв между мужчинами и женщинами, страдающими депрессией, кажется, уменьшается всякий раз, когда происходят подвижки в вопросе гендерного равенства[418]. Однако депрессия у женщин изучена больше, и недооценивание депрессии у мужчин имеет свои риски[419]. Позиционирование депрессии как «женской болезни» может отбить у мужчин желание обращаться за врачебной помощью[420]. В любом случае число пациентов мужского пола, у которых диагностирована депрессия, растет[421].

Депрессию порой называют нарушительницей равных возможностей. Это не так. Высокий социальный статус не дает абсолютной защиты от депрессии; ей подвержены даже самые привилегированные слои общества. И наоборот, жизненные обстоятельства не вызывают депрессию автоматически. Социальные источники проблем со здоровьем редко напрямую влияют на появление болезни; но положение в обществе обычно является одной из причин проблем со здоровьем. Если поискать в Интернете социальные причины любой болезни, можно найти качественные исследования, доказывающие роль социального статуса. Представители притесняемых, маргинализированных или ущемленных в правах групп населения имеют большие шансы заразиться определенными болезнями. Скажем, СПИД или туберкулез идут рука об руку с бедностью, хотя, разумеется, богатые тоже ими болеют. Есть и «болезни богатых», такие как подагра. Идея о том, что с депрессией будет иначе и она вообще имеет исключительно биологические причины, кажется не просто неверной, а даже странной.

Профессор и нынешний директор Института женских и гендерных исследований Полины Джуэтт Карлтонского университета в Оттаве Энн Цветкович употребляет выражение «политическая депрессия»: так она называет отчаяние, порожденное преследованиями и неравенством, а также пресечением попыток борьбы с ними. Концепция политической депрессии подчеркивает ограниченность медицинских моделей депрессии. Политическая депрессия не идентична клинической, и политическая обстановка не является единственной причиной болезни, однако она должна учитываться при любом сколько-нибудь пристальном рассмотрении. Концепция помогает не задвигать на задний план влияние социального неравенства и дискриминации, что часто происходит при биологическом подходе[422].

Концепция политической депрессии может дополнять медицинскую модель и не противопоставляться ей. Исключительно медицинские модели могут не охватывать социальный и политический аспект депрессии, как и любого другого заболевания. Принимать это во внимание – вовсе не значит исключать депрессию из медицинской сферы. Так, к примеру, рассмотрим ныне актуальную эпидемию COVID-19: пагубное влияние вируса, бесспорно, могло быть смягчено, если бы в обществе было подлинное равенство и настоящая социальная поддержка. Но разве то, что эпидемия обнажила социальные проблемы, означает исключение COVID-19 из медицинской сферы? Нам не требуется выбирать между политическим и медицинским пониманием проблемы точно так же, как не требуется выбирать между физической и психологической моделями депрессии.

Рассматривая случаи депрессии у коренного американского населения во Флатхеде, штат Монтана, антрополог Тереза ДеЛин О’Нил обнаружила, что медицинская модель оставляет желать лучшего. О’Нил заявила, что приведенная в DSM концепция депрессии не учитывает долговременных эффектов угнетения или же местную специфику понимания источника страданий[423]. Приведенный антропологом аргумент позволяет задать вопрос шире. Способен ли DSM определить вообще хоть чью-либо депрессию? Некогда Нэнси Андреасен заявила, что даже психиатры не всегда сходятся во мнении; теперь нам остается лишь похвалить ее за сдержанность.

Преимущества и недостатки: споры вокруг Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам

Новые методы терапии и шкалы оценки депрессии отчасти были способами отдельных специалистов описать депрессию; полномасштабной реализацией всех попыток, набирающих обороты с 1970-х годов, стал пересмотр DSM. Растущее ощущение того, что психиатрический диагноз может быть ошибочным, буквально преследовало специалистов по ментальному здоровью. Некоторые психоаналитики избегали диагнозов, поскольку считали их «жесткими категориями, упускающими из вида индивидуальные особенности пациентов»[424]. Адольф Майер, хоть и был сторонником термина «депрессия», беспокоился, что вне психоанализа все диагнозы рискуют сузить клиническое видение пациента до пределов его личности и социальной среды[425]. Но что представляет собой медицинская практика без достоверной диагностики? И есть ли она у психиатрии?

Британские и американские психиатры при рассмотрении одного и того же случая ставят разные диагнозы[426]. В Америке психиатры согласились друг с другом при постановке диагноза для конкретного пациента только в тридцати процентах случаев[427]. В ходе печально знаменитого эксперимента 1973 года психолог Дэвид Розенхан и его коллеги притворялись сумасшедшими; им была с легкостью диагностирована шизофрения и предложена госпитализация в психиатрические заведения[428]. Неужели психиатры даже не могут отличить человека с реальным психозом от симулянта? Эксперимент Розенхана был методологически слабым, возможно, даже с откровенно сфальсифицированными результатами[429]. Если не принимать во внимание возможный подлог, все, что доказали организаторы исследования, – то, что человек может притвориться больным[430]. Но это знает любой школьник, не сделавший домашнее задание. Но Розенхан нанес удар по психиатрии именно тогда, когда она была наиболее уязвимой. Представители влиятельного антипсихиатрического движения, возглавляемого такими людьми, как Томас Сас, заявляли, что вся сфера психиатрии – надувательство и к медицине имеет крайне опосредованное отношение.

Такой вот диагностический кризис омрачил выход третьего издания Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам. DSM пережил несколько переизданий, но больше всего изменений было сделано в третьем справочнике по сравнению со вторым, и оно же оказало самое большое влияние на постановку психиатрических диагнозов. Ведущую роль в этом сыграл Роберт Спитцер, американский психиатр с психоаналитическим образованием. Спитцер разочаровался в собственном психоаналитике, который был последователем Вильгельма Райха[431]. В начале карьеры Райх написал обстоятельные книги о формировании характера и политической психологии, однако увлекся странными идеями, и в то время, когда Спитцер пришел в психоанализ, являлся уже второстепенной фигурой. Позднее Роберт пытался вычистить все психоаналитические концепции из третьего издания DSM. Он хотел создать справочник по психическим болезням, в котором не было бы рассуждений о причинах болезней, а где был бы фокус на симптоматике, знакомой всем.

Создание третьего руководства подверглось широкой критике[432]. Авторы надеялись найти то, на чем сойдется большинство психиатров, или, по крайней мере, избежать противоречивых шагов, способных оттолкнуть специалистов. Однако на заседаниях редколлегии царила неразбериха, где часто прислушивались к самым громким голосам – вовсе необязательно к самым научно значимым[433]. Однако будь процесс создания справочника более упорядоченным, это вряд ли бы помогло, поскольку имевшиеся на тот момент данные все равно были недостаточно убедительными.

Психоаналитики и сторонники Адольфа Мейера желали не столько отнести пациентов к какой-либо категории, сколько рассмотреть каждого человека как уникальный объект. Но страховые компании не интересовала персонализация, а как раз в 1970-е годы все чаще стала использоваться медицинская страховка для оплаты амбулаторного психиатрического лечения[434]. Для того чтобы одобрить психиатрическое лечение, страховщикам требовался определенный диагноз. На помощь пришел Спитцер. Объединив то, на чем сходились все практикующие врачи, он попытался унифицировать диагнозы.

В своих ранних работах Роберт Спитцер уже расширил критерии депрессии[435]. Когда он с коллегами занимался пересмотром DSM, они объединили несколько типов депрессивной болезни в одну категорию. Цель этого действия заключалась в формировании достаточно широкой категории, чтобы у врачей оставалась возможность выявлять рецидивы, но разработчики не хотели, чтобы любые жизненные трудности назывались депрессией[436]. В результате появился термин «большое депрессивное расстройство» (БДР). В DSM-III использовалось понятие «дистимия» (недавно сменившее название на «устойчивую депрессию», предполагающее легкое, но пролонгированное течение болезни). Положения руководства гласили, что, если у вас была дистимия, а потом острый эпизод общего депрессивного расстройства, вы страдаете «двойной депрессией».

В 1987 году вышло третье, переработанное и дополненное издание руководства (DSM-IIIR) с изменениями в разделе «депрессия». Впервые наличие «подавленного настроения» не считалось обязательным условием для постановки диагноза. Пациент все так же должен был длительное время иметь определенное количество симптомов, однако подавленное состояние перестало быть обязательным. Однако если отсутствовал этот симптом, то должен был присутствовать иной – «потеря интереса к жизни»[437]. Это может показаться странным решением – казалось бы, какая же депрессия без подавленного настроения? Но независимо от того, было ли это изменение действительно оправданным, оно стало первым шагом для выявления скрытой депрессии.

Создатели DSM-III хотели избавить его от теоретической составляющей, точнее от ничем не подкрепленных причинно-следственных утверждений о болезнях. Но, как часто бывает, намеренный нейтралитет на практике обернулся предпочтениями одной из сторон. Психиатр Аллен Фрэнсис, руководивший переработкой и дополнением четвертого издания руководства, не будучи противником биологического подхода к психологии, полагал, что сделанный в DSM-III упор на поверхностных симптомах повышает статус биологических подходов[438].

Пятое издание справочника породило новые споры – и вовсе не о смене римских цифр на арабские в заглавии. По прошествии десятилетия, потраченного на обновление руководства, в опубликованном в 2013 году DSM-5 из списка диагностических критериев исчез пункт «исключение потери близких», который означал, что, если вы недавно потеряли любимого человека, вам бы не поставили диагноз «депрессия», даже если бы вы отвечали прочим диагностическим критериям. Удаление этого пункта в DSM-5 говорит о том, что скорбящий человек не должен быть исключен из диагностики лишь на том основании, что это нормальная и вполне ожидаемая реакция. DSM-IV определял «нормальный» срок для траура – два месяца[439].

Еще до выхода DSM-5 многих волновало исключение критерия «потеря близких»[440]. Аллен Фрэнсис предостерегал от медикаментозного лечения нормальной части жизни, искореняющего «траурные ритуалы, существовавшие тысячелетиями»[441]. Но другие полагали, что сходство между утратой близких и другими факторами стресса было веской причиной для того, чтобы удалить этот критерий из руководства: депрессия есть депрессия, пусть даже она порождена совершенно конкретным травмирующим событием[442]. Как бы то ни было, DSM-5 не позволяет ставить диагноз «депрессия» лишь потому, что человек грустит или скорбит. Нужно, чтобы у пациента присутствовали и прочие симптомы большого депрессивного расстройства[443].

Вопрос о том, какое значение должны иметь жизненные обстоятельства и какая реакция на них является нормальной или болезненной, возник не при составлении DSM и даже не в современной психиатрии. Это один из самых мучительных и вечных вопросов о депрессии. Если некто годами страдает от суицидальных мыслей, сильной апатии и отчаяния, велик соблазн поставить ему диагноз и начать лечение, даже если это все последствия определенного события в жизни. Но не существует объективной меры того, насколько далеко за пределами этих крайностей должен находиться человек, чтобы ему можно было поставить диагноз[444]. Надлежащая продолжительность траура варьируется в зависимости от культуры[445]. В прежние времена решение о диагнозе принималось на индивидуальной основе, на приеме у врача. Однако решение врача не может являться критерием для справочника.

Можно ли составить справочник для депрессий, не вызванных конкретным событием в жизни? Внушительная по числу и составу участников группа экспертов, включающая в себя историков и психиатров, среди которых был Роберт Спитцер, сказали «да» и написали статью, требуя включения в DSM-5 отдельного расстройства под названием… меланхолия[446]. Они утверждали, что это известная с античных времен болезнь, сопровождаемая отчаянием, чувством вины и не связанная с определенным событием в жизни. Меланхолия, говорили они, обладала также известными и измеряемыми биологическими факторами, включая сокращение фаз глубокого и быстрого сна; увеличением количества кортизола (гормона стресса); а также пациенты с меланхолией имели большую восприимчивость к ЭСТ и трицикликам и меньшую к плацебо, селективным ингибиторам и КПТ. Надежда авторов статьи была в том, чтобы включить в руководство хотя бы одну форму депрессии с диагнозом, имеющим биологическую основу. Попытка провалилась. В итоге в DSM-5 к диагнозу «большое депрессивное расстройство» были добавлены спецификаторы, чтобы, скажем, врачи имели возможность диагностировать депрессию с тревожным расстройством или депрессию с психотическим компонентом. Одним из спецификаторов является и меланхолическая депрессия. Но сама меланхолия в список отдельных расстройств не попала.

Сторонники включения меланхолии как расстройства в справочник вполне могли идентифицировать ее как отдельное заболевание. Однако обращение к первым описаниям болезни предполагало, что «меланхолия» являлась стабильной категорией, не претерпевшей значительных изменений на протяжении столетий. Что было не так. Многие ранние работы о меланхолии демонстрировали бредовые идеи куда чаще, чем само описываемое ими заболевание. Что важнее, диагноз «меланхолия» далеко не всегда использовался при тяжелой или эндогенной депрессиях.

Значительная часть критики DSM исходит от противников психиатрии, которые предпочли бы, чтобы не было ни диагнозов, ни, раз уж на то пошло, психиатрии вообще. Другие же претензии вполне весомы. Справочник тяжеловесен и далек от совершенства. Но проблема кроется не в том, что руководство по психическим расстройствам возникло в результате социальных процессов. Научные документы всегда имеют социальный контекст, и научной общепринятой истиной чаще всего становятся утверждения, сформулированные благодаря достижению компромисса между специалистами. Однако DSM-III не представлял собой консенсус как таковой, а был субъективным мнением группы авторов. Но нельзя не отметить и тот факт, что, помимо своего неоднозначного вклада в разработку DSM-III, деятельность и труды Спритцера принесли и пользу. К примеру, он настаивал на том, что прежде чем назвать что-то болезнью, требуется определить, вредит ли она субъекту. Впоследствии это положение помогло исключить гомосексуальность из числа психиатрических патологий[447].

Нэнси Андреасен, сторонница биологического подхода в психиатрии, была в числе ранних, хотя и критически относившихся, сторонников DSM-III[448]. Почти четверть века спустя она больше всего сокрушалась об одном его результате – недостаточном внимании к пациенту в целом. Детальное описание всей клинической картины, заявляла она, подменилось ярлыками, оказывающими дегуманизирующее воздействие на психиатрию[449]. То есть случилось ровно то, чего опасались Адольф Мейер и многие психоаналитики. Они предполагали, что чрезмерный упор на диагностике и унификации скроет глубину и сложность каждого отдельного пациента.

Несомненно, психиатрия способна найти золотую середину между отрицанием диагноза как такового и сведением пациента лишь к списку симптомов.

Обнаружив изменчивость критериев в различных изданиях DSM, кто-то сделает вывод о том, что психиатрические диагнозы, включая депрессию, вовсе не имеют значения. Когнитивный терапевт мигом найдет у пациента логические искажения в различных рассуждениях по принципу «все или ничего», а также обесценивание положительной информации и склонность к преувеличению. Само Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам и процесс его создания были ошибочными. Специалисты по психическому здоровью работают с неточными знаниями. Психиатрические диагнозы часто лишены точности, которую врачи могут позволить себе в других областях медицины. Но это вовсе не означает, что психиатрические диагнозы лишены ценности и значимости.

Итак, почему же случаев депрессии стало так много?

Объясняя рост диагностированных случаев депрессии, я уже говорил, что подсчет уровня заболеваемости депрессией – это нелегкая задача. Тем не менее рискну выдвинуть правдоподобную гипотезу. Мое предположение заключается в том, что улучшение процесса диагностики заболевания и диагностический сдвиг происходят одновременно и позитивно влияют друг на друга, получая дополнительную поддержку от социальных и политических изменений в обществе. Данная модель в графическом исполнении мне представляется как расширяющаяся кверху спираль.

Действительный рост случаев заболевания вряд ли повинен больше всего – по крайней мере, напрямую. Защитники этой точки зрения указывают на то, что нынешняя жизнь способствует депрессии: стремительно меняющиеся социальные роли и ожидания, рост социальной изоляции (скажем, из-за Интернета) или даже ухудшение питания[450]. Внимание к социальным факторам, вызывающим болезненное состояние, – это важно, но эти теории вызывают в памяти социальные науки начала XX века, которые точно так же обвиняли в очевидном росте психических заболеваний быстрые социальные изменения и отчуждение. Упоминались такие диагнозы, как неврастения, или истерия, или в общем «нервы»[451]. Хотя мир, в котором мы живем, полон поводов для появления нервных расстройств, вряд ли он способствует их возникновению больше, чем в первой половине XX века.

Расширяющаяся кверху спираль, в виде которой я представил свою модель, работает так: в начале XX века рост амбулаторной психиатрии привел к увеличению числа тех, кто получал лечение от депрессии. Тогда медицинскую помощь стали оказывать не только в серьезных случаях. Растущий интерес к болезни привел к тому, что все больше профессионалов и обывателей стали обозначать свои недуги как депрессию прежде наступления эры антидепрессантов. Отчасти именно поэтому некоторые препараты и получили название «антидепрессанты». Появление антидепрессантов поспособствовало возникновению у заинтересованных сторон – фармацевтических компаний, врачей, пациентов и членов их семей – мотивации для выявления случаев депрессии и получению больными клинического диагноза. Психиатры, пациенты и их домочадцы получили надежду на эффективное и относительно безопасное лечение. Больше не требовалось рассматривать вариант с применением электросудорожной терапии: лечения, которое многих отпугивало – не только из-за того, что о нем писали в газетах в погоне за сенсациями, но и в силу реалистичной оценки рисков. Фармацевтические компании привлекала перспектива заработать много денег, и им это удалось.

Однако остаются некоторые вопросы. Антидепрессанты появились примерно в то же время, когда набирали популярность транквилизаторы, такие как «Милтаун», – их применяли чаще, чем антидепрессанты. «Милтаун» и ему подобные препараты применялись и для лечения депрессии, хотя изначально предназначались для купирования тревожных состояний. Первые годы после окончания Второй мировой войны окрестили «эпохой беспокойства»[452]. Почему же сперва началась эпоха беспокойства, и почему она так скоро сменилась эпохой депрессии?

Социолог Алан Хорвиц вспоминает, как в 1970-х годах в обществе увеличилась обеспокоенность привыканием людей к транквилизаторам[453]. Хорвиц утверждает, что основной движущей силой роста уровня заболеваемости депрессией стал повышенный спрос на постановку пациентам конкретных диагнозов; ведь тревога – это скорее состояние, нежели конкретная болезнь. Но большое депрессивное расстройство трудно назвать конкретным диагнозом. Как отмечает Хорвиц, БДР объединяет столь большое количество состояний, связанных со стрессом, потому что охватывает широкий спектр симптомов и пережитого опыта. Более убедительное объяснение может основываться не только на изменениях в психиатрии или в фармацевтической индустрии, но и на более широком контексте культурных сдвигов.

Для дальнейшего раскрытия темы нам нужно получить ответы на два вопроса. Первый: чем отличаются неразрывно связанные, родственные эмоции тревожности и депрессии? Тревожность – ожидание неминуемой опасности. Депрессия – ощущение уже свершившейся потери. Второй вопрос: что же изменилось в 1970-х годах? Это время часто характеризуется двумя важными сдвигами. Терминами, которыми они обозначаются, я пользуюсь неохотно. Слишком уж часто оба понятия используются напрасно или же без четкого определения. Однако я нахожу полезным привести их здесь: это неолиберализм и постмодернизм.

Неолиберализмом называют конец политического и экономического устройства «государства всеобщего благосостояния», появившегося после Второй мировой войны. Изменения характеризуются сокращением сферы общественных услуг и социальных льгот в пользу ужесточения аппарата власти, сокращением налогового бремени для экономических элит и нападками на профсоюзные организации, значительно ослабившие элиты. Неолиберализм гипериндивидуалистичен, что хорошо прослеживается в известной фразе Маргарет Тэтчер 1987 года: «Общества как такового не существует. Есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи». На практике это породило рост неравенства; постепенно материальное благосостояние переходило к тем, кто и так был достаточно богат. Географ Дэвид Харви утверждает, что смещение материального благосостояния в сторону богатых слоев населения широко задокументировано, однако вопрос о том, было ли это целью политики с самого начала, задается куда реже[454].

Постмодернизм имел множество значений в различных сферах. В производстве знаний он означает ослабевание доверия научной определенности, упадок веры в силу разума и рост убежденности в том, что научные заявления больше отражают политические и идеологические концепции, нежели объективные истины, а также внимание к тому, каким образом изменчивость языка подрывает их связность и непротиворечивость[455].

Сразу же после войны в прогресс верилось легко. Благосостояние распределялось неравномерно, но рост среднего класса в развитых странах, грандиозные проекты в сфере социального обеспечения и движение за гражданские права давали некую надежду на будущее всеобщего благополучия. Многие развивающиеся страны обрели независимость и намеревались сделать быстрый скачок в экономике. Наука и технологии пользовались колоссальным уважением и даже идеализировались, и, казалось, обещали новый, лучший мир. Государство, при всех его недостатках, представлялось соучастником возможных перемен к лучшему. Однако беспокойство было вполне объяснимым. Холодная война и ее оружие угрожали всему человечеству. Росло осознание экологической цены, которую приходилось платить за экономическое развитие, а контраст между обещанным процветанием для всех и реальным глубоким социальным расслоением порождал серьезные и зачастую насильственные конфликты.

Неолиберализм, постмодернизм и клиническую депрессию объединяет отсутствие надежды. Хотя самые большие страхи эпохи беспокойства к началу 1970-х годов рассеялись, рухнула также вера в прогресс общества. Разочарование государством росло. Гипериндивидуализм, характерный для неолиберализма и постмодернизма, считал экономические блага самыми значимыми, – несмотря на то, что зарплаты рабочих долгое время находились в периоде стагнации. Развивающиеся страны оказались под давлением различных «программ структурной перестройки», при которых они были вынуждены сокращать государственный сектор, чтобы получать помощь от других стран. Все это сопровождалось идеологией, согласно которой развитый госсектор тормозит экономический рост частных организаций. В результате этих программ произошло сокращение объема оказываемых государством социальных услуг, в частности в сфере здравоохранения. Обрести обещанный экономический рост стало еще труднее.

От проектов всеобщего усовершенствования все чаще стали попросту отмахиваться. А постмодернистская критика «общей направленности» шла рука об руку со скептическим отношением к большим социальным ожиданиям. Будучи историком психиатрии, я нашел в исследованиях Мишеля Фуко о взаимоотношениях власти и науки множество полезного, несмотря на то что эту работу упрекают в фактологических ошибках. Но я сомневаюсь, что Фуко, как и любой другой мыслитель, считающийся постмодернистом, вселял в людей надежды на скорейшее наступление всеобщего блага. Тем временем неолиберализм не предлагал никакого всеобщего блага, только личное. А депрессия – болезнь индивидуального отчаяния и оборванных социальных связей.

В неолиберальной культуре, как показывает одно из исследований, никто не видит другого человека как представителя противоположного класса, – что для эксплуатируемых классов как минимум давало бы преимущество, поощряя солидарность. Вместо этого каждый создает себя и для себя. Из чего следует бесконечное внутреннее давление к самосовершенствованию вкупе с постоянными призывами мыслить позитивно и искоренять негативные мысли. Мы посещаем «бесконечные курсы самоорганизации, мотивационные ретриты и семинары личностного роста или ментального тренинга, обещающие улучшенную версию себя и повышение эффективности»[456]. Благодаря такой «самоэксплуатации» люди, вместо того чтобы справляться со своей фрустрацией внутри социальной системы, «обращают агрессию на самих себя»[457]. Вот он, гнев, обращенный внутрь.

Приводят ли эти аспекты более широкого социального контекста к душевным недугам напрямую, сказать трудно. Имеется мало доказательств, что в определенный исторический период душевнобольных было больше, чем во все прочие. Но культурные тренды и настроения влияют на то, как люди трактуют душевные страдания, которые испытывают. Хотя мы рассмотрели множество определений депрессии, одна составляющая возвращается снова и снова: убеждение, что все не только плохо, но и не станет хорошо, – а, если подумать, и не может стать. Постмодернизм и неолиберализм говорят нам примерно то же самое.

Спекуляции на тему настроений целой эпохи и того, как они относятся к эмоциональному состоянию конкретного индивида – дело рискованное. Как многие историки, я предпочитаю заявления, которые легко можно подтвердить. Как считал тридцать девятый президент США Джимми Картер, вероятно, нежелание, с которым мы делаем громкие заявления, – тоже часть нашей нынешней болезненной обеспокоенности.

Аллен Фрэнсис, возглавлявший создание DSM-IV, как и многие другие специалисты, полагает, что сейчас слишком просто получить диагноз «депрессия». Алан Хорвиц и Джером Уэйкфилд считали, что общество подстерегает опасность «утраты печали», потому что нормальное человеческое чувство превращается в заболевание. Фрэнсис допускал, что не менее трети всех страдающих депрессией не получали вообще никакого лечения, но был обеспокоен тем, что ярлычок «депрессия» лепился, как жевательная резинка, на любого, кто две недели паршиво себя чувствовал после неприятных жизненных событий. Для людей с легкими и быстро проходящими симптомами селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС) – чересчур дорогое и небезвредное плацебо[458]. Подобно Ифемелу из «Американхи» Адичи, такие критики беспокоятся, что мы слишком опрометчиво переводим обычные переживания в медицинскую плоскость. И они не то чтобы были неправы[459].

Но обстоятельства, описываемые Адичи, настолько впечатляют еще и потому, что опасения Уджу, тети Ифемелу, тоже небезосновательны. Ее племянница столкнулась с реальными трудностями, но ей стало легче без лечения. Сильвия Плат также испытала на себе тяжелые удары судьбы. Если бы она получила необходимое ей психотерапевтическое лечение, возможно, исход был бы не так печален.

Когда мы переживаем из-за медикализации печали, нам следует помнить, что люди, прошедшие успешный курс лечения от депрессии (будь то медикаментозный, психотерапевтический или электросудорожный), начинают заново испытывать полный спектр эмоций. Популярное и бойкое прозвище для антидепрессантов – «таблетки счастья» – неточно и оскорбительно для страдающих депрессией. Лечение может избавить от ненужных страданий, но сами по себе они не могут сделать кого-то счастливым. Если вы лишились работы или потеряли любимых, вам все равно будет грустно. А если у вас при этом нет клинической депрессии, печаль может не быть такой отчаянной.

По большей части разговоры об увеличении числа случаев депрессии – это жалобы. Положительная сторона этого процесса – то, что больше людей начали получать лечение, – заслуживает столько же внимания. Вероятно, те, кто прежде определял свои жалобы на здоровье как «нервы», «неврастения», или просто подавленное настроение, или апатия, теперь называют их депрессией. Но если они сейчас называют свое состояние депрессией и получают лечение, которое работает, – такая ли уж это проблема?

Но в этом рассуждении о распространении депрессии мы пока только лишь слегка затронули ее важный аспект. Речь идет об определенном лекарственном препарате.

Лекарство, назвавшее эпоху

К началу 1980-х годов биологическая психиатрия получила большое влияние в обществе. По сравнению с этим движением, научные достижения были весьма скромными. Флуоксетин, один из основных представителей группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС), под торговым наименованием «Прозак» был представлен общественности с широким размахом, тогда как вот существующие еще с 1950-х годов антидепрессанты первого поколения (ИМАО и трициклики) не смогли породить «эпоху антидепрессантов». СИОЗС были не более эффективны, чем более ранние препараты. Многие надеялись, что СИОЗС будут иметь меньшее количество побочных эффектов, или хотя бы не такие серьезные, как у других антидепрессантов. Но в любом случае антидепрессанты, как и другие лекарства, оказывают и негативное воздействие на организм сами по себе. Однако момент для продвижения «Прозака» был выбран удачный. Ему предшествовали годы роста клинического интереса к депрессии, несколько десятилетий развития других антидепрессантов, а также растущий интерес к депрессии в 1970-х и освобождение DSM-III от влияния психоанализа.

Стали звучать мнения, что люди, принимающие антидепрессанты, совсем не отличаются от диабетиков, ежедневно принимающих инсулин. Появлялись утверждения, что депрессия не является недостатком воли или характера. Еще в эпоху Возрождения и в особенности после появления «Трактата о меланхолии» Тимоти Брайта люди думали, что отношение к депрессии как к телесному недугу может уменьшить ее стигматизацию. В современное время, возможно, даже сильнее, чем в эпоху Возрождения, «телесные» недуги стали означать «настоящие» болезни.

СИОЗС изменили не только психиатрическое лечение, но и обывательское восприятие болезни, – и даже самого себя и своей телесной природы. Изменения, вызванные СИОЗС, превзошли их любые претензии на прорыв в сфере клинической медицины. Преобразования произошли радикальные, глобальные и глубокие.

Флуоксетин и серотонин (на который флуоксетин действует) не были известны Гиппократу; не знали о них и Гален, Руф Эфесский, Хильдегарда Бингенская, Марсилио Фичино, Мартин Лютер, Парацельс, Роберт Бёртон, Филипп Пинель, Эмиль Крепелин, Карл Абрахам, Зигмунд Фрейд, Мелани Клейн, Адольф Майер и Абрахам Майерсон с Эдит Джейкобсон. А теперь миллионы людей во всем мире употребляют его каждый день. Так историческая эпоха получила коммерческое название: «Прозак».

5

Эпоха антидепрессантов

Сама непрозрачность, окружающая депрессию, – затрагивающую, как известно, и биологический, и психологический аспекты, – сделала ее… мальчиком для битья в бесконечном споре о том, что больше влияет: наследственность или среда… Депрессия как магнит притягивает худшие проекции как нашего пуританского наследия, так и нынешних времен, в которых от всего существует таблетка, с плачевным результатом: она и недостаточно диагностируется, и лечится чрезмерным количеством лекарств.

Дафна Меркин[460]

Я также не отрицаю, что иногда подобные недуги можно облегчить или даже исцелить при помощи врачей и лекарств. Но те, кто полагает, что подобные душевные недуги происходят в силу естественных причин оттого, что они излечиваются лекарствами, не знает, сколь силен Сатана и насколько Бог сильнее демонов.

Мартин Лютер[461]

Дисбаланс

Вирджиния Вулф в 1924 году в своем знаменитом эссе «Мистер Беннет и миссис Браун» пишет, что «человеческий характер изменился примерно в декабре 1910 года»[462]. Несомненно, для создания художественного эффекта она преувеличивала, а может, ошиблась датой. Возможно, человеческий характер изменился примерно в декабре 1987 года, когда Управление по санитарному надзору за качеством продуктов и медикаментов США (FDA) разрешила фармацевтической компании Eli Lilly & Company выпустить на американский рынок препарат «Прозак». Десятилетия спустя миллионы людей на всей планете стали принимать лекарства, которые еще восемьдесят лет назад невозможно было даже представить.

Внезапно в разговорах о депрессии стало часто появляться словосочетание «химический дисбаланс». В 1985 году, за два года до выхода на рынок «Прозака», фармацевтическим компаниям была разрешена прямая реклама потребителям, вследствие чего компания Pfizer стала рекламировать препарат «Золофт» как средство для коррекции «химического дисбаланса»[463]. Компаниям понравился такой подход, поскольку появился способ представить депрессию в качестве «настоящей» болезни, то есть требующей медикаментозного лечения. Врачи порой пользовались аналогичным аргументом в качестве быстрого и легкого способа убедить пациента принимать лекарства. Пациенты тоже подхватили расхожую фразу; так словосочетание превратилось в «идиому горя»[464]. Тем не менее вы не найдете термин «химический дисбаланс» ни в учебниках психофармакологии, ни в лексиконе людей, тесно связанных с научными исследованиями. Однако, как и капсула «Прозака», фраза стала широко употребляемой (см. Рисунок 6).

В то же самое время, в которое «Прозак» становился культурной сенсацией, некоторые начали утверждать, что депрессия исключительно физическое заболевание. Врачи говорили пациентам: у вас такая же болезнь, как диабет, и чтобы вам стало легче, нужно принимать лекарства. Аналогия с диабетом была очень выгодна фармацевтическим компаниям, поскольку сводила лекарства от депрессии не к аспирину или антибиотикам, принимаемым при необходимости, а к чему-то, что требуется ежедневно в течение всей жизни (например, к тому же инсулину, необходимому диабетикам). Пациенты подхватили метафору, сообщая окружающим: «Да, у меня депрессия, но это всего лишь химическое нарушение», – точно бы заявляя: не беспокойтесь о моем детстве и не обращайте внимания на мои текущие проблемы. Писатель Эндрю Соломон опрашивал страдающих депрессией; многие из них заявляли, что их болезнь – это «чистая биохимия». Соломон возражал: «Если вы хотите смотреть с этой точки зрения, то все в человеке – чистая биохимия»[465]. Указание на физический аспект полезно в том случае, когда проявления болезни трудно увидеть. К примеру, психотерапия не относится к медикаментозным методам лечения депрессии, однако она определенно меняет мышление[466]. (Почему бы ей этого не делать?) Описание депрессии как «биохимии» скрывает не меньше факторов, чем проясняет. К примеру, скрывает то, насколько ограничены наши познания о биохимии депрессии и о том, что нельзя объяснить исключительно химическими процессами в организме.

Рисунок 6. «Прозак» – лекарство, давшее имя эпохе. Прах актрисы Кэрри Фишер, остроумно и смело рассказывавшей о своей болезни, покоится в урне в форме такой таблетки.

Источник: Shutterstock

Иногда, чтобы прояснить этот момент, приходится приводить неочевидное сравнение. Представьте, что вы студент колледжа и вам требуется проанализировать шедевр Вирджинии Вулф «На маяк». Вы даете себе на это неделю и после сообщаете, что книга сделана из чернил и бумаги, следовательно, она состоит из углеродных материалов, смешанных с органическими и неорганическими компонентами. Технически вы будете правы. Но чего-то в вашем анализе явно будет не хватать.

Многие профессионалы поставили под сомнение идею о «химическом дисбалансе». Они выразили опасения в том, что при таком раскладе не учитываются психологические и социальные факторы, поставили под сомнение убедительность доказательств «дисбаланса» и заявили об опасности чрезмерного расчета на лекарства. Несмотря на популярность убеждения, многие пациенты все же придерживались иных причин возникновения депрессии, в частности психологических и социальных объяснений, что наблюдалось в абсолютно разных популяциях, от местных сообществ мексиканцев-граждан США до белых британцев Лондона[467].

Хотя преимущества точки зрения о «химическом дисбалансе» очевидны. Отныне никто не винит родителей. Больные избавляются от стигмы. Люди с депрессией получают шанс на признание того, что они по-настоящему больны, ведь многие считают, что причина болезни носит физический характер. Врачи, которые и прежде ратовали за биологическую психиатрию, переживают культурный триумф.

Меланхолия имела внутреннюю физическую природу, хотя мало кто из сторонников гуморальной теории считал, что она исключительно физическая, опуская психологический и социальный аспект. Психоаналитики верили во врожденную склонность к депрессии, хотя они же настаивали на психологическом аспекте. Эпоха антидепрессантов не положила конец многовековому психологическому толкованию биологических процессов. По-настоящему новыми оказались лишь голоса в поддержку того, что социальные и психологические факторы отныне не важны.

Эпоха антидепрессантов наступила отнюдь не потому, что изобрели эффективные лекарственные препараты, а психологические подходы устарели. Основная часть инноваций в сфере биологической психиатрии появилась в эпоху доминирования психоанализа, а не после нее[468]. «Прозак» – одно из последних появившихся средств в арсенале физической терапии психических болезней, который, в свою очередь, начал формироваться еще с 1920-х годов.

До антидепрессантов

Целое столетие, примерно 1850–1950 годы, стало увлекательным временем для медицины. Микробная теория инфекционных болезней была научно доказана и получила всеобщее признание. Последовали колоссальные изменения в устройстве общественного здравоохранения, профилактики и лечения болезней. Психиатры надеялись на аналогичные достижения, основанные на изучении мозга. С начала XX века проводились многочисленные эксперименты по поиску физических методов лечения ментальных расстройств. Но достижения в науке о мозге мало что смогли дать для подобных экспериментов. Вследствие чего какие-то физические методы лечения изобрели случайно, другие основывались на ошибочных данных, и большая часть имела серьезные побочные эффекты. Также их тестировали на небольших группах пациентов без информированного согласия, когда культура научных исследований была далека от нынешней. Но вместе с тем они возымели совокупный эффект повышения в обществе уверенности в том, что психические заболевания можно лечить физическими методами[469].

Практически забытая широкой публикой «малярийная терапия» для лечения нейросифилиса оказала важнейшее влияние на рост такой уверенности. В 1880-х годах у австрийского психиатра Юлиуса Вагнера-Яурегга был психически больной пациент, у которого поднялась высокая температура из-за инфекции. Когда лихорадка утихла, кажется, уменьшились и симптомы психического заболевания. Вагнер-Яурегг начал заражать пациентов инфекционными возбудителями, надеясь при помощи лихорадки найти средство от ментальных недугов. В 1917 году ему удалось вылечить «общий паралич сумасшедших», теперь известный как нейросифилис. Лечение помогло значительному числу пациентов. Многие из тех, кто проводил всю жизнь в лечебницах, поправились и смогли выписаться. Вагнер-Яурегг первым из психиатров получил Нобелевскую премию[470].

Такую процедуру, как лоботомию, помнят многие, но теперь она используется крайне редко[471]. В 1927 году португальский невролог Антониу Эгаш Мониш посетил научный семинар, на котором демонстрировались обезьяны, укрощенные после удаления части лобной доли головного мозга. Он заинтересовался: а нельзя ли схожим образом лечить симптомы ментальных расстройств, к примеру чрезмерную возбудимость. Мониш тоже получил Нобелевскую премию, но наибольший вклад в продвижение лоботомии внес американский невролог Уолтер Фримен. Лоботомии подвергались тысячи пациентов вплоть до середины XX века. Зловещая репутация метода отчасти заслужена. Он действительно наносил долгосрочный вред когнитивным способностям. Врачи, как и пациенты и их семьи, однако же, часто ценили его: он действительно облегчал симптомы, порой у тех, кто боролся с ними годами. Ущерб когнитивным функциям поначалу был не столь очевиден. Нежелательные последствия многих способов лечения, применяемых в психиатрии, поначалу не были известны или даже считались допустимыми.

Стоит отметить, что один препарат появился много раньше наступления эпохи антидепрессантов. Речь об амфетамине, который был открыт химиком, искавшим средство от аллергии: налицо пример благородной традиции открытия психиатрических средств теми, кто искал что-то другое. Стимулирующий эффект амфетамина был известен с начала XX столетия. Абрахам Майерсон, писавший об ангедонии[472], сам принимал амфетамин, после чего обнаружил чтение лекций куда более приятным. В 1930-е годы он начал давать амфетамин пациентам с депрессией, после чего пришел к выводу, что препарат работает. По мнению более широкого круга профессионалов, амфетамин неэффективен при тяжелой депрессии и психозе, но в легких случаях может помочь. Внимание к побочным эффектам амфетамина также было привлечено не сразу[473].

Несколько методик лечения было изобретено в 1920– 30-х годах. Швейцарский психиатр Якоб Клаези разработал терапию длительным сном. При помощи лекарств пациента погружали в сон на несколько дней подряд, и после пробуждения у человека наблюдалось небольшое облегчение симптоматики. Вскоре после этого для лечения психоза были разработаны несколько способов лечения, названных «шоковой терапией», – по какому принципу их объединили и почему так назвали, не совсем ясно. Один из способов – инсулинокоматозная терапия (ИКТ) – ныне известен в основном благодаря тому, что в фильме «Игры разума» математика Джона Нэша подвергли ИКТ в процессе лечения шизофрении. Изобрел метод венский психиатр Манфред Сакель. Он использовал инсулин для введения в кому пациентов с психозом и обнаружил, что после приведения их в чувство симптомы психоза рассеиваются. Имеются противоречивые мнения о том, была ли терапия эффективна, и если да, то с помощью каких механизмов она работала; тем не менее она широко использовалась. Примерно в это же время появилась теория, что шизофрения противоположна эпилепсии: если человек страдал чем-то из этого, то второй болезни у него точно не будет. Такое утверждение побудило венгерского психиатра Ладисласа Медину к разработке своей гипотезы: а что, если судороги способны обратить вспять шизофрению? Именно такая идея и стояла за судорожной (конвульсивной) терапией. В первые годы судороги вызывались химическим веществом, которое пациент принимал внутрь. Сейчас эпилепсия и шизофрения больше не считаются взаимоисключающими заболеваниями, но, как ни удивительно, тогда лечение работало. Возможно, не менее странным явилось и то, что в итоге судорожная терапия стала использоваться не только для лечения психозов, но еще и расстройств настроения. Лекарственная конвульсивная терапия также стала использоваться повсюду. Врачи, занимавшиеся лечением хронических психических болезней, спешили попробовать новый и, кажется, эффективный способ лечения, – тем более в условиях, когда психиатрические лечебницы стали более переполненными, чем когда-либо. Но терапия инсулиновой комы и судорожная терапия имели серьезные недостатки. Конвульсивная терапия внушала пациентам ужас и отвращение – особенно страшил промежуток времени между приемом лекарства и появлением судорог. В качестве альтернативы приему лекарств придумали электросудорожную терапию (ЭСТ). Эта жутковатая методика, одна из самых страшных за всю историю медицины, была изобретена во время поиска менее пугающего способа вызова конвульсий[474].

ЭСТ была основным средством лечения психических заболеваний в первой половине XX века и широко применяется и по сей день. Многие психиатры считают, что это не просто самое мощное лекарство от депрессии, но в принципе самый эффективный способ лечения во всей психиатрии. Заключается он в вызывании судорог у пациента путем воздействия электричества на его мозг. Почему судороги помогают при ментальных расстройствах, остается загадкой. В первые годы существования терапии врачи практиковали ЭСТ, не предполагающую обезболивание от электрического тока и применение мышечных релаксантов, предохраняющих тело от совсем уж сильных судорог. Сейчас такая ужасающая форма ЭСТ именуется «неизмененной». Изменения в терапии стали появляться вскоре после ее изобретения, однако в стандарт лечения были включены не сразу.

Вокруг истории появления терапии, как и вокруг нее самой, ведутся жаркие споры. Критики терапии мрачно намекают на ее зарождение в фашистской Италии и припоминают о том, как один ее создателей, Лючио Бини, придумал ее, наблюдая за тем, как глушат током свиней на бойне. История ЭСТ имеет мрачные страницы, и опасения насчет ее нежелательных последствий имеют под собой основания, однако нападки критиков беспочвенны. Ни Уго Черлетти, ни Лючио Бини – итальянские психиатры-изобретатели ЭСТ – не были фашистами. Лотар Калиновски из их команды, больше остальных занимавшийся популяризацией ЭСТ в других странах, – еврей, бежавший от фашизма. Скотобойня, конечно, образ сильный, но использование электричества было продиктовано не желанием кого-либо убить, а поиском более приемлемого и щадящего для пациента способа вызвать судороги.

Почти каждый аспект истории ЭСТ имеет поразительно много трактовок. Первым пациентом, на котором была испытана ЭСТ, стал страдающий психозом бродяга, доставленный Черлетти и его команде римскими полицейскими. После первого разряда бродяга кричал: «Больше не надо! Убивают!», в связи с чем некоторые сторонники метода трактуют решимость Черлетти все же сделать второй разряд как доказательство его смелости, а противники – как жестокий пример того, что врач не слышит пациента. Последствия терапии также были неоднозначны. После процедуры симптомы исчезли, но очень скоро вернулись. С нынешней точки зрения ничего удивительного в этом нет. ЭСТ редко излечивает психические недуги полностью, а краткий ее курс куда менее эффективен при купировании симптомов, нежели тот, что длится несколько недель.

ЭСТ пережила этапы взлета, падения и нового взлета. В развитых странах она распространялась в 1940–50-х годах, тогда же она попала и в развивающиеся страны. Поскольку принцип ее работы оставался неизвестным, ее применяли при многих психических заболеваниях. Также использовалась она и в случаях, которые в настоящее время не считаются болезнями, к примеру для лечения гомосексуализма. Опять же, с нынешней точки зрения неудивительно, что ничью сексуальность она изменить не смогла, а подвергнутые ей гомосексуальные люди получили психологическую травму, что сказалось и на без того отрицательном имидже процедуры. Существуют истории о том, что ЭСТ применялась в психиатрических заведениях, чтобы дисциплинировать пациентов, – некоторые считают это мифом, но он имеет под собой реальные основания.

В 1960–70-х годах ее использование пошло на спад. Первые антипсихотики и антидепрессанты обеспечили альтернативу ЭСТ. К тому же росло недоверие к психиатрии – отчасти объяснявшееся ужасными условиями в клиниках. Наивысшей точки оно достигло с появлением антипсихиатрического движения, представители которого считали всю психиатрию угнетающей профессией. Садистская практика ЭСТ стала для них главным примером жестокости психиатров. Страх перед ЭСТ как инструментом общественного контроля очень ярко показан в книге и фильме «Пролетая над гнездом кукушки». Харизматичный и жизнедеятельный нонконформист попадает в психиатрическую лечебницу, пытаясь избежать тюрьмы. В больнице широко используют ЭСТ для того, чтобы утихомирить пациентов, включая его самого. Главный герой получает «неизмененную» терапию: мы видим, как его, сопротивляющегося, привязывают к столу, видим, как он кричит и дергается. В конце фильма он подвергается карательной лоботомии. Наверное, это самый прочно ассоциируемый с медициной пример из литературы и кинематографа. Я преподаю курс истории ординаторам психиатрического отделения университетской клиники Кливленда. И всякий раз спрашиваю, пугает ли пациентов ассоциация с фильмом «Пролетая над гнездом кукушки», если им предложить ЭСТ. И всякий раз ответ утвердительный: даже молодые пациенты его знают, а ведь со дня выхода фильма прошло сорок пять лет. ЭСТ действительно использовалась для того, чтобы усмирять пациентов психиатрических лечебниц. Даже при использовании терапии для конкретных терапевтических целей в первые десятилетия в психиатрических заведениях применялась «неизмененная» ЭСТ. Таким образом, события, показанные в фильме, не совсем вымысел: в начале 1960-х годов, когда происходят события фильма, такое действительно практиковалось. Это конкретные исторические данные, которые нельзя забывать и оправдывать.

К концу 1970-х годов врачи обратили внимание, что многие пациенты, особенно с тяжелой депрессией, не могут быть излечены при помощи антидепрессантов и психотерапии. К тому времени ЭСТ использовалась в основном для лечения расстройств настроения, и на нее снова обратили внимание. С начала 1980-х годов ЭСТ стала применяться все шире, однако, как правило, к той малой части пациентов, кому не помогли остальные способы лечения.

Первая реакция психоаналитиков на ЭСТ была неоднозначной. Мало кто из аналитиков сомневался в ее эффективности – слишком уж впечатляющими были клинические результаты. Но все же кто-то беспокоился о повреждении головного мозга, а некоторые вообще считали, что применение ЭСТ – не что иное, как бессознательный садизм по отношению к пациенту. Некоторые исследователи применяли ЭСТ и очень ценили терапию как способ привести пациента в то состояние, когда можно было бы применить психотерапию. Психоаналитики также предпринимали попытки установить психологические причины того, почему она работает. Существовало популярное мнение, что психически нездоровые люди страдали от бессознательных угрызений совести – того самого гнева, обращенного внутрь, – и они воспринимали ЭСТ как заслуженное наказание. Кое-кто из пациентов проникся таким подходом. Сильвия Плат, одна из самых знаменитых пациенток, к которым применялась ЭСТ, написала в дневнике после процедуры: «Отчего после трех или четырех „поразительно коротких“ сеансов шоковой терапии я мигом почувствовала себя лучше? Почему я чувствовала потребность в наказании, в том, чтобы наказать себя?»[475] В романе Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком» главная героиня, Эстер Гринвуд, после сеанса ЭСТ говорит: «Интересно, что же я такого ужасного натворила»[476]. В конце 1950-х годов исследователи доказали, что для того, чтобы спровоцировать судороги, требовалась довольно приличная сила тока. Что, вероятно, и опровергло теорию о том, что терапия работала из-за того, что ощущалась как наказание: поскольку если удары током не могли вызвать судорог, неясно было, ощущаются ли они как наказание или нет.

За шестидесятилетнюю историю терапии и врачи, и пациенты смогли увидеть мощный терапевтический эффект. Его признает и большинство критиков. В прошедшие десятилетия все больше людей, – как пациентов, так и врачей, – пишут о способности терапии излечивать и даже спасать жизни. Противоречия сохраняются касательно побочных эффектов, в особенности, потери памяти. Обычно терапия провоцирует потерю памяти о небольшом периоде времени, предшествующем сеансу, притом часто воспоминания возвращаются. Однако некоторые страдают от долговременной или перманентной потери памяти, что весьма травматично. Мемуары людей, прошедших ЭСТ, даже многих, кто оценил положительный эффект терапии, полны скорби по утраченным воспоминаниям. Научных трудов на тему потери памяти при ЭСТ множество, но окончательных выводов в них не найти. Степень риска необратимой потери памяти остается неустановленной. Поэтому если вы рассматриваете вариант такой терапии, то вам будет полезно узнать об имеющихся побочных эффектах. Сторонники ЭСТ жалуются, что терапию демонизируют. Противники в самом деле зачастую приводят несправедливые аргументы и отказываются видеть пользу от ее применения. Однако и достаточное количество сторонников также идеализируют ЭСТ, уводя внимание как от мрачных страниц ее истории, так и от вероятной опасности нежелательных последствий.

Физическое лечение, разработанное в 1920–30-х годах, создало прецедент, но далеко не все методы дожили до наших дней. Более долговечные методики появились в последующие десятилетия. В 1949 году австралийский врач Джон Кейд продемонстрировал эффективность лития при лечении биполярного расстройства, хотя широко применяться он стал лишь в 1970-е годы. В 1950-е годы были изобретены лекарства, теперь называемые нейролептиками и антидепрессантами. Происхождение антидепрессантов частично связано с антипсихотическими препаратами. Нейролептики обязаны своим появлением стремлению решить другие медицинские проблемы.

Французский хирург Анри Лабори искал способ облегчения постоперационного шока. Он обратил внимание, что его симптоматика схожа с симптомами аллергической реакции, и предположил, что препараты от аллергии могут помочь. Компания Rhône-Poulenc как раз занималась разработкой группы антигистаминных препаратов и предоставила образцы Лабори. Пациенты, принявшие лекарство, меньше переживали из-за предстоящей операции. Это открытие привело к созданию хлорпромазина, первого вещества, названного нейролептиком, хотя в незападных медицинских традициях давно существовала практика применения растений со схожим химическим составом для лечения беспокойства и стресса. Натан Клайн полагал, что хлорпромазин работает посредством снижения «психической энергии» и уменьшения потребности в «защите от неприемлемых импульсов и побуждений»[477].

Схожим образом возникли и первые транквилизаторы, появление которых стало не меньшей культурной сенсацией, чем десятилетиями позже выпуск «Прозака». Их никто не изобретал. Психотерапевт Фрэнк Бергер хотел разработать миорелаксант и придумал мепробамат; а потом выяснилось, что он обладает наибольшим успокоительным действием, чем другие седативные препараты. Его стали продавать под торговой маркой «Милтаун»[478].

Вышеприведенные примеры истории происхождения лекарственных препаратов имеют нечто общее и с антидепрессантами, разработанными после 1950-х годов. Антидепрессанты редко излечивали от ментальных заболеваний, хотя и облегчали симптомы[479]. Психиатрическое сообщество с восторгом встречало их, потому что появлялась надежда на излечение жутких хронических заболеваний, но она часто оказывалась чрезмерной. В некоторых случаях отдавалось предпочтение новому средству, потому что оно казалось безопаснее, чем предыдущие. В большинстве случаев серьезные побочные эффекты становились известны лишь годы спустя. Так, к примеру, хлорпромазин вызывает необратимые двигательные изменения (позднюю дискинезию), хотя психиатрия признала наличие такого побочного эффекта далеко не сразу[480].

Медицина постоянно сталкивается с побочным действием того или иного лечения. Решение о том, стоит ли использовать тот или иной препарат (или терапию), принимается после скрупулезного взвешивания всех рисков и преимуществ: учитывается серьезность побочных эффектов, вероятность их возникновения и вероятная польза от самого лечения. К тому же порой тяжело предсказать степень тяжести воздействия побочного эффекта или самой болезни на данного конкретного пациента. Вероятность возникновения нежелательных последствий лечения изучается уже в течение нескольких десятилетий, но получаемые результаты куда менее располагают к точным выводам, чем нам бы того хотелось.

Появление антидепрессантов

Начиная с 1950-х годов начала формироваться новая модель депрессии. На это повлияла доступность некоторых нейротрансмиттеров – биологически активных химических веществ, передающих импульсы между нейронами, включая нейроны мозга. Вкратце их открытие выглядит так: оказалось, что препараты, изначально предназначавшиеся для лечения других заболеваний, оказывают положительное влияние на настроение. То есть люди подыскивали лекарства совсем от других болезней, а получили в свое распоряжение то, что впоследствии назвали антидепрессантами. Случайно обнаруженные изменения настроения, вызванные приемом противотуберкулезных препаратов и лекарств от шизофрении, во многом задали направление для исследования депрессии на десятилетия вперед. Лекарства от туберкулеза и шизофрении, по-видимому, увеличивали доступность некоторых нейротрансмиттеров мозга. В связи с чем, согласно появившейся гипотезе, причиной заболевания как раз таки мог быть дефицит нейротрансмиттеров[481]. Некоторые из них принадлежали к группе под названием катехоламины, и первое время в научной среде уделялось большое внимание катехоламиновой гипотезе депрессии. Но последовательность имеет значение: наблюдение о том, что препараты влияют на настроение, было сделано раньше, чем стало понятно, как они действуют на тело[482].

Наиболее важными нейротрансмиттерами в лечении депрессии являются норадреналин, дофамин и серотонин – все они входят в группу моноаминов. (Гистамин и мелатонин также являются моноаминами.) Моноамины и другие нейротрансмиттеры высвобождаются посылающим нейроном в пространство, называемое синаптической щелью. Там они отправляют свой сигнал, взаимодействуя с рецепторами принимающего нейрона. Как только передача сигнала завершается, нейротрансмиттеры удаляются из синаптической щели (см. Рисунок 7). Одним из способов их удаления является обратный захват, при котором нейротрансмиттеры повторно поглощаются принимающим нейроном. Чем больше обратный захват, тем меньше нейротрансмиттера остается в синаптической щели. Когда моноамины повторно абсорбируются, их можно использоваться снова, или они могут быть расщеплены ферментом, называемым моноаминоксидазой, что является вторым способом их возможного удаления. Действие моноаминоксидазы и обратный захват влияют на уровень нейротрансмиттеров.

Действие фермента на расщепление нейротрансмиттеров и их обратный захват являются естественными процессами в здоровом мозге. А вот новоиспеченная теория утверждала, что если бы эти процессы можно было бы замедлить у страдающих депрессией, то, возможно, они смогли бы излечиться. Таков механизм действия антидепрессантов: ингибиторы моноаминоксидазы (ИМАО) замедляют ее действие; трициклики и селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС) замедляют обратный захват.

Рисунок 7. Схема, дающая представление о том, как именно передают импульсы между нейронами мозга.

Источник: приведено по Schematic of a Synapse by Thomas Splettstoesser: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: SynapseSchematic_en.svg

ИМАО появились благодаря лекарству от туберкулеза. Пациенты, принимавшие препарат, разработанный компанией Hoffaman-LaRoche, с действующим веществом под названием ипрониазид, отмечали у себя значительное улучшение настроения, а иногда даже эйфорию. Некоторые прямо-таки танцевали в туберкулезном отделении, хотя от самой болезни препарат не особенно помогал. Ипрониазид стал первым ИМАО. Но Hoffaman-LaRoche не стремились к разработке препарата для изменения настроения и не обратили на этот эффект внимания[483]. А вот кое-кто из психиатров-исследователей обратил. Одним из них был Натан Клайн, лечивший Рафаэля Ошероффа, Марка Ротко и многих других[484].

Как мы говорили ранее, Натан Клайн симпатизировал и психоаналитическому, и физиологическому подходам и искал «средство активизации психической энергии». Он лично принимал изониазид[485] и восхищенно отмечал, что ему достаточно всего три часа для сна. Идею «психической энергии» он почерпнул из психодинамической теории Фрейда и Юнга, так что инновационное лекарственное лечение все же частично уходит корнями в психологию бессознательного[486]. Возможно, Абрахаму Майерсону тоже принадлежит часть заслуг. Амфетамин также относится к ИМАО, правда, слабого действия[487].

ИМАО были и остаются эффективными и по сей день. Но их применение сопряжено с большими рисками, поэтому они используются нечасто. Побочные эффекты включают в себя запоры, головокружения, затрудненное мочеиспускание, желтуху и самое страшное – фатальные аллергические реакции на сыр и шоколад[488]. Сейчас их применение не столь рискованно, но в целом понятно, почему специалисты искали альтернативные варианты[489].

Трициклические препараты были получены в результате наблюдения за пациентами с психозом. Нейролептики (антипсихотические препараты) стали хорошо продаваться, и психиатрические лечебницы были переполнены хроническими пациентами. Швейцарская компания Geigy надеялась, что один из компонентов лекарства сможет помочь и при шизофрении. Рональд Кун, ученик Якоба Клези, работал в Швейцарии в начале 1950-х годов и искал новое средство, вызывающее пролонгированную терапию сна[490]. Его больница не могла позволить себе закупить хлорпромазин в достаточных количествах. Поэтому он вместе со специалистами компании Geigy разрабатывал антигистаминные препараты и считал, что у них есть потенциал в психиатрии.

В конце концов Кун приступил к испытанию вещества под названием имипрамин – он потом и стал первым трициклическим препаратом. Но не всем пациентам с психозом он смог помочь. Однако те больные, у которых наблюдался и психоз, и подавленное настроение, отметили улучшение настроения после приема имипрамина. После этого Рональд Кун испытал трициклик на пациентах, страдавших только депрессией, и результаты были положительными[491]. Кун лечил сотни пациентов и начал замечать, что к ним возвращались жизненные силы, они снова обретали интерес к ранее любимым занятиям и больше времени проводили в обществе[492]. Первые клинические испытания имипрамина проводила Хильда Абрахам, внучка Карла, сама ставшая психоаналитиком[493]. Вскоре последовало создание еще нескольких трицикликов, некоторые из которых переносились пациентами лучше, чем имипрамин[494]. Трициклики тоже были небезопасными. Передозировка трицикликами может привести к летальному исходу, поэтому весьма неразумно назначать большие дозы препарата пациентам с суицидальными наклонностями[495].

После пришло осознание того, что все же необходимо выяснить точную причину эффективности ИМАО и трицикликов и механизм их действия. Знание о том, как именно препараты влияют на мозг, должно привести к созданию более совершенных лекарств.

Большой прогресс был достигнут благодаря наблюдению за кроликами, получавшими резерпин – препарат для лечения высокого кровяного давления и шизофрении. Сначала они приходили в возбуждение, а потом становились пассивными, принимали сгорбленную позу и замирали. Второй период был очень похож на депрессию. Резерпин вызывал утечку моноаминовых передатчиков в синапсы, отчего в первой фазе животные испытывали возбуждение. Моноаминоксидаза разрушала нейротрансмиттеры, и во второй фазе наступала «депрессия». Однако, если кроликам перед резерпином давали изопрониазид, вторая фаза не наступала, вероятно, из-за того, что затруднялся процесс расщепления моноаминов. Так родилась теория возникновения депрессии: снижение уровня нейротрансмиттеров порождает депрессию[496].

Трициклики, однако, не ингибируют моноаминоксидазу, что означает, что уровень нейротрансмиттеров можно повысить другими способами. В начале 1960-х годов американский биохимик Джулиус Акселрод обнаружил, что трициклические соединения блокируют обратный захват нейротрансмиттеров в тела нервных клеток. Казалось, что это и подтверждало то, что низкий уровень нейротрансмиттеров может вызывать депрессию. Норэпинефрин стал ведущим претендентом на звание самого важного задействованного нейротрансмиттера, хотя трициклические препараты также ингибируют обратный захват серотонина[497]. ИМАО повышают уровень норэпинефрина, серотонина, а также дофамина[498].

Как я упоминал ранее, новоиспеченная теория получила запоминающееся название – катехоламиновая гипотеза.

Дофамин и норэпинефрин (но не серотонин) относятся к катехоламинам. Психиатр Джозеф Шильдкраут в 1968 году опубликовал знаменитое исследование на эту тему[499]. Шильдкраут учился на психиатра в Гарварде и хотел стать психоаналитиком. Но, поступив в резидентуру, он был буквально очарован терапевтическим потенциалом ИМАО и трицикликов. Работая с Джеральдом Клерманом, он исследовал действие ИМАО на норэпинефрин. Клерман и Шильдкраут, проводя анализ мочи пациентов, обнаружили, что и ИМАО, и трициклики повышают уровень катехоламинов[500]. Так Шильдкраут пришел к выводу, что некоторые, а может даже и все, депрессии были связаны с пониженным уровнем катехоламинов. Он надеялся, что полученные результаты и выдвигаемая им гипотеза по поводу причин депрессии приведут к изобретению эффективных лекарств от нее.

Шильдкраут делал упор на норэпинефрин. Однако шведский фармаколог Арвид Карлссон обнаружил, что трициклики замедляли обратный захват серотонина гораздо эффективнее, чем норэпинефрин[501]. А может, это от дефицита серотонина возникает депрессия? Исследователи принялись разрабатывать препараты, блокирующие только захват серотонина. Предполагалось, что, если действие будет более точечным, удастся избежать нежелательных эффектов, присущих другим препаратам.

В отличие от многих физических средств лечения депрессии, обнаруженных исключительно путем случайных наблюдений за пациентами, созданию СИОЗС предшествовало формирование гипотезы о причинах возникновения депрессии. Карлссон изобрел зимелидин, первый ингибитор обратного захвата серотонина, но потом оказалось, что препарат вызывает неврологическую патологию с большой вероятностью летального исхода[502]. Компания Eli Lilly продолжила исследования серотонина и уже в 1972 году запатентовала флуоксетин под названием «Прозак». Одобренный для широкой продажи только пятнадцать лет спустя, он быстро обогнал по числу продаж трициклик нортриптилин (торговое наименование «Памелор») и стал самым назначаемым антидепрессантом. Несколько лет спустя его потеснил другой СИОЗС – «Золофт». Вскоре были созданы родственные препараты – антагонисты и ингибиторы обратного захвата (ТОРИ) и селективные ингибиторы обратного захвата серотонина и норэпинефрина (СИОЗСН). Вещество бупропион (известное под торговым наименованием «Веллбутрин»), ингибирующее обратный захват дофамина и норэпинефрина, а не серотонина, было изобретено в 1969 году, но для продажи его одобрили лишь в 1985 году. «Веллбутрин» стал широко использоваться еще и потому, что не подавлял сексуальное влечение, как это делают СИОЗС.

Химические теории возникновения депрессии не были просто догадками. Это были предположения, основанные на известных фактах, и радостное волнение, сопровождавшее их возникновение, вполне объяснимо. Однако не обошлось без иронии. Катехоламиновая гипотеза стала ведущей научной теорией эпохи антидепрессантов. Культуру эпохи определяли лекарства вроде «Прозака» и «Золофта», ингибирующие серотонин. Но серотонин не является катехоламином.

Но никакая химическая теория не должна была все же утверждать, что депрессия возникает исключительно из-за нарушения биохимических процессов в организме. Когда в 1990-е годы «Прозак» стал культурным явлением, многие провозгласили: вот теперь Фрейд, покинувший мир в 1939 году, действительно умер. Аргументируя это тем, что раз можно вылечить депрессию таблетками, так ли важен конфликт бессознательного? Но довод так себе, если честно. Что бы вы ни думали о психологии бессознательного и о лекарствах, нехватка нейротрансмиттеров вполне логично может проистекать от этого самого конфликта и излечиваться препаратами. К тому же о причинах недостатка катехоламинов вообще мало что было известно. Снижение уровня некоторых нейротрансмиттеров вполне могло быть отражением на уровне биохимии гнева, обращенного внутрь или последствием утраты. В конце концов, должны же эти процессы как-то выглядеть. Любое явление психики – это явление мозга. Если вы получаете удовольствие от чтения произведений Вирджинии Вулф, это может быть лишь потому, что чернильные отпечатки на бумаге поглощаются зрением и транслируют сообщения в головной мозг. Как написал Джон Боулби в своей знаменитой работе о потере, то, что биохимические изменения в мозге сопутствуют депрессии, вовсе не значит, что они ее вызывают.

Зигмунд Фрейд также знал о способности химических веществ влиять на настроение и очень хорошо к ней относился. Если эффективное физическое лечение вступало бы в логическое противоречие с его идеями, то они последние были бы дискредитированы еще в 1930-е годы амфетамином, в 1940-е годы – судорожными терапиями, в 1950-е годы – первыми антидепрессантами или же в 1960–70-е годы – ростом применения первых транквилизаторов. Аргументация «или-или», ставшая причиной запоздалых публичных похорон Фрейда, была признаком культурных трансформаций, а не вестником достижений науки. Также нам известно, что травмирующие события или пренебрежение, пережитые в детстве, способны привести к тому, что испытанный во взрослом возрасте стресс с большей долей вероятности приведет к депрессии[503]. Ровно это и предсказывали теории Карла Абрахама и его последователей, которые не имели возможности приобщиться к новейшим открытиям в области науки о мозге.

Психоаналитическое наследие идеи Натана Клайна о том, что антидепрессанты перезаряжают «психическую энергию», казалось рудиментом, оставшимся на теле психиатрии. Столь же логично идея Клайна могла быть и тем самым звеном между динамической и биологической психиатрией, каким считал его сам врач. Однако катехоламиновая теория возникла почти перед тем, как в DSM-III психологические причины отошли на второй план, а также незадолго до падения престижа психоанализа.

Химические теории также процветали, когда генетические исследования доказали то, что многие подозревали – наследственную склонность к депрессии. Степень вероятности наследуемости униполярной депрессии ниже, чем шизофрении или биполярного расстройства, но остается значительной[504]. Исследования депрессии у близнецов показали, что чем больше генетическое сходство, тем вероятнее возникновение депрессии у каждого из них. Случаи возникновения депрессии у обоих близнецов встречаются далеко не у всех, даже в случае однояйцевых близнецов, так что, хотя можно сделать вывод о присутствии определенной доли наследственности, нельзя не учитывать и других факторов. Знания о тонкостях генетики по-прежнему оставались ограниченными[505].

Конкретные связи между генетическим строением и нейрохимическими паттернами отыскать было трудно. Тем не менее депрессия стала представляться все более биологической по природе своего происхождения. Такое видение депрессии порождало большие надежды в обществе. Но иногда надежда выплескивалась через край, порождая нездоровую шумиху.

Книги эпохи антидепрессантов

Две книги, написанные авторами-психиатрами для широкой публики, отражают бум биологического подхода к психиатрии, случившийся в конце XX века. Речь идет о книге Нэнси Андреасен «Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии» (The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry), вышедшей в 1984 году, аккуратно втиснувшейся между появлением справочника DSM-III и поступлением в продажу «Прозака» (1987), и о книге Питера Крамера «Слушая „Прозак“» (Listening to Prozac), изданной в 1993 году, когда СИОЗС распространялись по всему миру. Обе книги не только по-своему прославляли биологическую психиатрию, но и содержали обоснованные опасения и предостережения.

С именем Андреасен связан слоган: «такая же болезнь, как и все прочие». Она считала, что психические болезни – это болезни тела, где мозг является пораженным органом. Нэнси надеялась, что психические заболевания перестанут отделять от прочих в воображении публики и представлении медицины. Стигма станет меньше, и людей перестанут обвинять в том, что они больны, страдающие депрессией избавились бы от ярлыка слабохарактерных личностей. Психиатрия больше не была нелюбимой падчерицей медицины, находившейся в тени любимых сестер, которые успешно справлялись с настоящими болезнями. Биология сыграла для депрессии роль феи-крестной, а новые лекарства – хрустальных туфелек, которые оказались впору.

Но что же означают слова о том, что депрессия – такая же болезнь, как все прочие? То, что она сводится к биохимии? Ну тогда и все прочие заболевания сводятся лишь к ней и не имеют ни психологических, ни социальных причин, ни культурного контекста. Что не соответствует действительности. Значит ли это, что отныне можно искоренить вопросы о психологическом аспекте любого недуга? Вовсе нет – ни для одной болезни, а уж о депрессии тем более. Значит ли это свободу от моральной стигмы? Натан Клайн надеялся, что стигматизацию депрессии удастся сократить: ведь если от депрессии существует лекарство, рассуждал он, то люди решат, что это болезнь[506]. Биологические теории могли уменьшить стигматизацию депрессии куда сильнее, чем шизофрении[507]. Вполне вероятно, что популярность биологических моделей среди общественности помогла нуждающимся в лечении людям получить необходимую терапию. Но стигма – зверь упрямый и меняющий форму, и простым биологическим доводом его не убьешь. Даже после получения депрессией статуса «настоящей болезни», споры о том, где проходит граница между теми, кому требуется лечение, и теми, кому оно не нужно, не стихают. Попытки покончить с моральными предрассудками касательно больных – дело достойное, но считать все болезни нарушением химических процессов в организме – так себе способ борьбы. Спросите любого, кто чувствовал себя виноватым в том, что у него обнаружили рак или сердечно-сосудистые патологии, потому что он вел неправильный образ жизни, например.

Подобное отступление от значения выражения «такая же болезнь, как и все прочие», однако, не предназначено для критики Нэнси Андреасен. Растущие культурные настроения эпохи, возможно, и склонялись к «исключительно биохимии», но сама Андреасен была осторожна. Она говорила, что антидепрессанты полезны, но допускала, что действуют они медленно. Так же она не думала, что психические состояния можно свести к врожденным особенностям мозга. Мозг – не статичный орган; он изменяется на протяжении всей жизни в ответ на различный жизненный опыт. Пациенты по-прежнему нуждаются в психотерапии для понимания своего образа мышления и переживания жизненного опыта. Рассматривая психические недуги как заболевания мозга, она надеялась на то, что можно приблизить психиатрию к остальным врачебным специальностям, а также на то, что внимание, которое она уделяет внешнему миру пациента, поспособствует гуманизации медицины в целом, которая сама по себе носит узкий биологический характер. Сейчас мы можем сказать, что особое умение психиатрии проникать в личный и социальный опыт выдержит проверку временем отчасти потому, что те врачи, кого привлекает эта специальность, не упускают из внимания эти аспекты.

В 1984 году Нэнси Андреасен представила катехоламиновую гипотезу – тогда она ничем, кроме предположения, и не являлась. Серьезного научного статуса она так и не получила. Но эта гипотеза и не была единственным доступным объяснением. Андреасен писала, что физическую природу депрессии, помимо катехоламиновой, могла объяснить и серотониновая гипотеза.

Почти десять лет спустя серотониновая гипотеза была популярнее некуда. Как и книга Питера Крамера «Слушая „Прозак“». Сам Крамер утверждал, что шумиха вокруг объяснения человеческой жизнедеятельности, включая причину возникновения психических болезней, основанного исключительно на биохимических процессах в мозге, непропорционально много говорит об общественной культуре – в сравнении с истинными масштабами прогресса в исследованиях функционирования мозга[508].

Книгу Крамера обвиняли как в чрезмерной рекламе антидепрессантов, так и в том, что впоследствии отношение к ним изменилось в худшую сторону[509]. Крамер описывал пациентов, которые быстро пошли на поправку. Кто-то из них уверял, что наконец стал самим собой, что произвело глубокое впечатление на читателей, многие из которых приобрели книгу в надежде найти ответ на вопрос, поможет ли им новоизобретенное средство. Крамер был не единственным пациентом или врачом, наблюдавшим подобный эффект. Вероятно, книга действительно добавила антидепрессантам популярности. Но сама по себе была неоднозначной.

Позднейшая критика СИОЗС основывалась на подсчете баланса пользы и побочного действия. Сам Крамер не уделял внимания побочным эффектам антидепрессантов: тогда еще не было широко доступных данных на этот счет. Сомнения Крамера вращались вокруг заявлений о нахождении пациентами «самого себя и своей подлинной сущности». Что же представляла собой подлинная сущность личности, если ее можно было запросто изменить химическим путем? Многие больные задавались тем же вопросом.

Книга способствовала появлению достаточно спорного термина «косметическая фармакология». Подобно пластической хирургии, она не требовалась человеку по медицинским показаниям, но могла улучшить жизнь. Ключевая фраза – «сделать еще лучше». Давал ли «Прозак» преимущество на рабочем месте, помимо собственно лечебного эффекта? Делал ли он людей более общительными и обаятельными? И если да, можно ли применять «Прозак» как стимулятор для тех, кто не болен, а просто слегка подавлен? Когда «Прозак» только появился, специалисты по этике и журналисты уделяли много внимания этому вопросу. Как и всегда в случае с чем-либо, признанным улучшить жизнь людей, спор велся так: с одной стороны, если это и правда сделает жизнь людей лучше, почему бы и нет? С другой стороны, не дает ли это несправедливое преимущество определенной группе людей – скажем, тем, у кого есть деньги на лекарства. И какова цена здоровья?

Книга «Слушая „Прозак“» была прочитана множеством людей, как и несколькими столетиями ранее «Анатомия меланхолии» и работы Фрейда и Юнга десятилетия назад. Вероятно, она точно так же повлияла на увеличение спроса на лекарства от депрессии, как ранее сочинения психоаналитиков на популярность сеансов психоанализа. К психологии бессознательного часто обращались для решения жизненных проблем, а не для лечения болезней. Точно так же «косметическая психофармакология» побуждала их покупать «Прозак». Кто бы ни захотел улучшить свою жизнь при возможности? Психоанализ предполагал длительные и болезненные столкновения с мыслями и побуждениями, которые принято отодвигать на второй план. Тогда как «Прозак» можно было запить апельсиновым соком за завтраком.

Спор по поводу «косметической психофармакологии» скорее развеялся сам собой, чем как-то разрешился. Больше никто не задумывается над тем, делает ли «Прозак» или любой другой антидепрессант нашу жизнь лучше. Сам Крамер стал много писать в защиту статуса депрессии как болезни и антидепрессантов как лекарств от нее. Споры вокруг «косметической психофармакологии» утихли еще и потому, что удалось определить риски применения «Прозака». Такие дискуссии вообще имеют смысл лишь в случае незначительных побочных эффектов от применения лекарства. Однако теперь большинство специалистов сходятся на том, что применение антидепрессантов имеет последствия, которых лучше по возможности избегать. И что антидепрессант не поднимает настроение здоровому человеку[510].

Некоторые критики «Прозака» утверждали, что он истощает эмоциональные силы человека. СИОЗС отчасти ослабляет характер и решимость бороться с неизбежными жизненными невзгодами[511]. Один специалист по этике, соглашаясь с необходимостью лечения в серьезных случаях, рассматривал «Прозак» как часть подростковой, инфантильной культуры – чем-то вроде джинсов с кроссовками, а не строгих костюмов, надеваемых на работу[512]. (Вероятно, однако, что спокойное отношение к тому, что надевать на работу – куда более точный критерий зрелости, чем строгий костюм.) Если верить подобной критике антидепрессантов, мы теперь бежим в слезах к психотерапевту с каждым эмоциональным аналогом ссадины на коленке, в отличие от наших стоических предков. Как и многие громкие заявления о нездоровом влиянии антидепрессантов на культуру, они во многом так и остаются всего лишь ничем не подкрепленными заявлениями.

«Прозак» и прочие СИОЗС вызвали у многих замешательство и поставили в тупик вопросом о сущности собственной личности. Кто же, или что же, я такое, если мое настроение и восприятие внешнего мира можно изменить таблеткой? Однако другие физические методы лечения депрессии, включая антидепрессанты предыдущего поколения, не вызывали в обществе таких философских рассуждений. Отчасти, наверное, потому, что не столь широко применялись. Что-то я не припоминаю мемуаров под названием «Я и мой Марсилид» или «Нация Памелора». Как и описаний того, как КПТ изменила чью-то жизнь. Единственный метод лечения депрессии, отраженный в мемуарах столь же обширно, как СИОЗС, – это электросудорожная терапия.

В эпоху, провозгласившую, что Фрейд умер (по причине того, что были найдены действенные лекарства от депрессии), никто не сказал, что КПТ мертва. А ведь логика та же – зачем корректировать мышление, если болезнь имеет биохимическую природу? Зачем вообще заморачиваться какой-то психотерапией, если можно проглотить таблетку? Однако КПТ и «Прозак» смогли стать единым целым. Они отлично вписались в изменившуюся культурную среду, потому что не требовали глубокой проработки внутренних проблем, легко вписывались в условия медицинского страхования и прекрасно проверялись при помощи клинических испытаний. Которые, как мы узнаем далее, оказались небезупречны.

Негативная реакция: клинические испытания и прочие неудачи

Биологическая теория происхождения депрессии имела преимущества не только с научной, но и с психологической точки зрения. Многим нравилось думать, что депрессия имеет лишь физическую природу. Но постепенно мысль перестала казаться такой уж блестящей, а о побочных эффектах антидепрессантов стало появляться все больше и больше информации. В частности, стали замечать «эффект отката», когда через какое-то время препарат переставал действовать, а еще выяснилось, что довольно-таки тяжело отказываться от их приема. Громкие разоблачения в сфере фармакологии вполне заслуженно привели к недоверию к отрасли. Наука о мозге продвинулась не настолько, насколько многие надеялись. Лекарства не могли сделать состояние человека «еще лучше», если оно и так находится в норме. Изрядное количество тех, кто принимает антидепрессанты, само по себе могло стать поводом для разочарования, – если они так хороши и их принимает столько людей, почему же остается так много случаев депрессии и обычной печали? Не спешите относиться с презрением к перспективам биологической психиатрии конца XX века. Достижения того времени в понимании механизма и лечении депрессии привели к неосторожным заявлениям. Однако некоторые авторы, которым приписывали неоднозначные высказывания, оказались осмотрительнее, чем подумали многие из их читателей.

Научная и политическая критика была весьма убедительной. Она отмечала, что нет окончательного понимания о биологической природе депрессии, и высказывала обеспокоенность побочными эффектами антидепрессантов, а также сомнения в корректности и этичности результатов клинических исследований препаратов.

Описание мозговой активности и знание того, как именно она влияет на настроение – разные вещи[513]. Определить точные связи между химическими изменениями и настроением оказалось не так-то просто. К примеру, уровень моноаминоксидазы у больных депрессией не такой высокий, как у некоторых здоровых людей. Многие пациенты поначалу ухватились за идею «химического дисбаланса», но потом обнаружили, что она однобока и не учитывает важных аспектов их жизненного опыта[514].

Порой можно увидеть пренебрежение, с каким теперь воспринимается сама фраза «химический дисбаланс». Хотя пренебрежение – так себе подход к изучению истории. В медицинской науке оно оправданно лишь в случае псевдонаучных теорий с намеренно сфальсифицированными результатами, а вовсе не для логичных идей, не выдержавших проверку временем. Как бы там ни было, словосочетание «химический дисбаланс» точно так же, как модная до него крылатая фраза «гнев, обращенный внутрь», – стало символом сложной идеи.

Термин «химический дисбаланс» оказался привлекателен и для критиков медикаментозного лечения в психиатрии. Для тех, кто не принял биологическую психиатрию, разоблачение идеи «химического дисбаланса» стало неожиданным подарком судьбы. Если научные обоснования «химического дисбаланса» как причины депрессии слабоваты – разве это не означает краха всего обоснования медикаментозного лечения депрессии?

На самом деле нет, не означает. Именно поэтому важна последовательность. Врачи начали назначать антидепрессанты потому, что наблюдали, как те действуют на настроение, а не потому, что хорошо изучили механизм их действия. Исследования на тему того, почему и как именно препараты действуют на организм, последовали потом. Если лечение какого-то заболевания оказывается эффективным, имеет смысл вернуться к исследованию причины возникновения болезни. Но если установить причину не удается, или выдвинутая гипотеза оказывается неверной, это не отменяет того, что лекарство работает. Научный прогресс движется неравномерно и не может дать человечеству ответы на все существующие загадки. Если вы ждете, что может быть иначе, – добро пожаловать на путь разочарования.

Допустим, что антидепрессанты не работают, а миллионы людей тратят деньги на лекарства, которые не приносят пользы. Критики медикаментозного лечения депрессии провели свои исследования достоверности клинических испытаний антидепрессантов и обнаружили серьезные неточности. Большинство негативных результатов получено в отношении клинических испытаний СИОЗС.

Одна из проблем клинических испытаний – перекос в пользу позитивных результатов при их публикации[515]. Что еще хуже, фармацевтическая индустрия удерживала от публикации негативные результаты[516]. FDA допускает сокрытие негативных результатов одного исследования при условии, что оно сопровождается двумя положительными[517]. Требование, выдвигаемое к исследователям, заключается в том, чтобы доказать, что препарат результативнее плацебо, при котором улучшение состояния испытуемых происходит от ожидания эффекта от лечения, а не от него самого. Большая часть опубликованных результатов испытаний показывают, что действие антидепрессантов превосходит действие плацебо, но ненамного, а в некоторых случаях и не превосходит вовсе; имеются также случаи ухудшения самочувствия после применения плацебо[518]. Но наличие нетерапевтического эффекта от лекарств, то есть побочных действий, позволяет участникам исследования понять, плацебо им дали или нет. В таком случае, исследования уже нельзя назвать «слепыми». Эффекта плацебо не будет, если пациент знает, что ему дали пустышку; тогда как испытуемые, на ком тестируется реальный препарат, могут быть подвержены своего рода «дополнительному эффекту плацебо»[519].

Эффект плацебо для антидепрессантов (и других психотерапевтических средств) в последние годы также стал встречаться чаще. Никто в точности не знает, почему это произошло. Вероятно, поскольку информации об антидепрессантах становится все больше, растет и убежденность в том, что они действительно работают. Внимание к пациентам в рамках контрольной группы куда больше, чем к тем, кто принимает препарат, не участвуя в испытаниях, так что они могут ощущать преимущества и поддержку, исходящие от проводящих тестирование медиков[520]. Также возросла продолжительность испытаний, а при более длительном тестировании эффект плацебо сильнее[521]. Дэниэл Пайн, один из основных исследователей эффективности антидепрессантов, утверждает, что иногда тесты проводятся некорректным образом, и чем больше ошибок при выполнении испытания, тем выше ответ на плацебо[522].

Лечение препаратами всегда имеет цену – с экономической и психологической точек зрения. Зачем ее платить, если получаешь лишь эффект плацебо или его аналог? Если даже клинические испытания не могут показать, дает ли применение лекарств реальный результат, то как можно утверждать, что они действуют?[523]

Однако не лишне будет напомнить, что влияние на настроение трицикликов и ИМАО впервые было отмечено теми, кто вовсе не искал способа улучшить настроение, и принимались пациентами, не ожидавшими, что оно как-то изменится, так что в их случае эффект плацебо вовсе ни при чем. К тому же ни один психиатр не может предсказать, на какой антидепрессант и как именно отреагирует тот или иной пациент. Они пытаются разработать план лечения для каждого отдельно, однако во многом приходится идти вслепую и только экспериментальным путем выяснять, на какой препарат данный пациент будет реагировать лучше. Это называется индивидуальным дифференцированным подходом к выбору антидепрессанта. И здесь эффект плацебо с трудом может объяснить эффективность разных препаратов. Если ожидание, что лекарства сработают, заставляет их работать, то отчего в случае одного и того же пациента два средства работают по-разному? Эффект от индивидуального подхода как раз и может объяснить разрыв между ненадежностью результатов испытаний и опытом врачей и пациентов, свидетельствующих о том, что препараты работают[524].

Миллионы людей принимают антидепрессанты и ощущают от них значительное улучшение. Во всем мире практикующие врачи прописывают их пациентам и наблюдают процесс их выздоровления. Это еще один показатель эффективности. Клинические испытания существуют потому, что ежедневный опыт пациентов и врачей субъективен и может быть вызван эффектом плацебо. Такая проблема очень актуальна для болезни вроде депрессии, чье происхождение туманно, а причины эффективности антидепрессантов до конца не ясны. Хотя использование и оперирование данными исключительно клинических испытаний для установления эффективности лекарств также сопряжено с рисками. Могут ли препараты работать лучше, чем предполагают данные клинических испытаний? Центрам, выполняющим исследования, необходима поддерживающая среда, иначе они лишатся объекта исследований. Позитивная обстановка, вероятнее всего, и является причиной хороших результатов в группе, получающей плацебо. Улучшение состояния пациентов зачастую подсчитывается при помощи шкалы Гамильтона или аналогичным способом. По этой шкале одни симптомы при общем подсчете дают больше баллов, чем прочие, что может влиять на снижение скорости лечения. Существует и вероятность того, что многие участники недавних испытаний могли не отреагировать на конкретный препарат из-за того, что оказались резистентными к лечению. Средний показатель в клинических испытаниях может также затруднить понимание степени пользы, принесенной тем, кому препарат все-таки помог. К тому же допущенные ошибки при проведении клинических испытаний антидепрессантов могут быть совершенно различными[525].

Большая часть медицинской практики не подкреплена впечатляющими положительными результатами клинических испытаний. Опыт применения препаратов тоже важен[526]. Мало кто из тех, кто изучал вопрос всерьез, считает сколько-нибудь впечатляющими результаты клинических испытаний антидепрессантов. Делать вывод о том, что они бесполезны, когда огромное количество врачей и пациентов уверяют, что они работают, – большое заблуждение.

Другие критики антидепрессантов утверждают, что чрезмерно полагаться на таблетки, пусть даже они работают, – не лучшая замена изменениям в социальной сфере, с которых и надо начинать борьбу с депрессией, чтобы в принципе остановить ее распространение. Сделать общественный строй менее безжалостным, уменьшить неравенство, изолированность и степень неопределенности, – и случаев депрессии станет куда меньше. Но должны ли больные страдать дальше в ожидании перемен в обществе?

Мы можем предположить, что крупные фармацевтические компании ставят на первое место не наше здоровье, а свою прибыль, поэтому мы принимаем слишком много лекарств, – и это будет правдой, как и то, что медицинские препараты действительно помогают больным людям. Вам не обязательно любить фармацевтические компании, чтобы вакцинировать себя и своих детей. Но сравнивать вакцинацию и лечение депрессии не следует. Это абсолютно разные случаи, – данные, подтверждающие эффективность вакцин, очень весомы, и большинство препаратов разработаны против болезней, имеющих однозначное определение и известный физиологический базис. Тем не менее то, что препарат приносит прибыль фармацевтическим компаниям, вовсе не означает того, что он плох, не нужен и бесполезен для общества.

Критика антидепрессантов порой оказывается на грани того, чтобы стыдить страдающих депрессией, принимающих таблетки, – тех, кому и без того проблем хватает. Многие критики осторожны и чутки, но далеко не все. За несколько кликов в Сети можно найти страницы с большим количеством подписчиков (например, в Twitter[527]), чьи авторы открыто заявляют, что антидепрессанты – это «костыли», а то и яд. Часто подспудно подразумевая, что депрессия – не болезнь. Но мы же не советуем тем, кто подцепил инфекцию и лечится антибиотиками, смириться и терпеть боль, а не травить себя химией. Антибиотики помогают бороться с болезнью и облегчают страдания человека. Зовите меня старомодным, если хотите, но лично я приветствую облегчение страданий. Иногда антибиотики могут принести вред, а чрезмерное увлечение ими – также настоящая проблема. Не стоит принимать их, если ты здоров или если заболел чем-то, что не было вызвано бактериальными возбудителями. Точно так же мы должны остерегаться злоупотребления антидепрессантами. Не стоит забывать про широкий спектр побочных эффектов, а для многих людей психотерапия может быть лучшим вариантом. Но разным людям помогает разное.

Один из пациентов Питера Крамера сказал о жизни без антидепрессантов следующее: «Как будто тебя заставили жить в стране, где нет электричества. Не то чтобы люди никогда не жили в таких условиях, но в нашем мире – это серьезные лишения»[528]. Причем слово «мир» следует понимать буквально – весь мир.

Антидепрессанты захватывают мир

Язык психиатрии в Латвии подвергся вторжению диагноза «депрессия».

Виеда Скултанс[529]

Вероятно, шумиха вокруг антидепрессантов в настоящее время слегка поутихла, но применение самих препаратов продолжает увеличиваться. Вне зависимости от того, является ли депрессия болезнью, известной миру со времен античности или нет, антидепрессанты распространяются по всему свету, как сигареты, кока-кола или шоу Опры Уинфри. Антидепрессанты – продукт, сумевший пересечь культурные границы. Можно продавать их и в рамках физической концепции (депрессия – результат химического дисбаланса в мозге), и встраивать в одну из местных концепций; а можно и совмещать обе стратегии. Специалисты по медицинской антропологии показывают, правда, не всегда безупречно, как встраиваются антидепрессанты в новые культурные пространства. Четверть века назад еще можно было утверждать, что эпоха антидепрессантов «ограничивается западным миром»[530]. Теперь это не так.

Латвия – прибалтийское государство, входившее в состав Союза Советских Социалистических Республик (СССР). Государства Балтии были в числе тех, кто сильнее всего ждал распада Советского государства и отделения от него. Однако падение СССР привело к ухудшению положения многих, особенно уязвимых, категорий населения: пожилых, матерей-одиночек, людей с ограниченными возможностями и хроническими заболеваниями. Советская система, подобно некоторым другим коммунистическим системам, поощряла соматический взгляд на стресс. Неврастения была распространенным диагнозом[531]. Между прочим, советская система практиковала целостный подход, то есть принимала во внимание эмоции, телесный опыт и поведение.

В последнее годы перед распадом СССР в Латвии господствовало утверждение, что при советском режиме людей чрезмерно залечивали. Поэтому после получения государством независимого статуса количество специалистов, – особенно психиатров и неврологов, – было существенно сокращено. Сейчас медицина все больше ориентируется на конкретного пациента, а не на социальную систему. Врачи знают о тяжелом положении своих пациентов, но ничего не могут сделать. На конференциях, организованных фармацевтическими компаниями, происходит распространение информации не только о самих препаратах, но и диагнозах, при которых они применяются. Западная психиатрия имеет высокий социальный статус. Соматические проявления стресса рассматриваются как замаскированная депрессия. Пациенты перенимают язык фармацевтики, однако антидепрессанты остаются предметом роскоши, сопоставимым с билетами в оперу[532]. В эпоху антидепрессантов в Латвии доминирующим взглядом на депрессию является индивидуализм и то, что на нее способны влиять антидепрессанты, но при этом сами лекарства были доступны не всем.

В Иране начиная с 1980-х годов также улучшилась диагностика депрессии и резко возросло применение антидепрессантов. Иранцы связывают такой рост с ужасными последствиями ирано-иракской войны, начавшейся в 1980 году со вторжения Ирака и закончившейся прекращением огня только в 1988 году.

До иранской революции 1979 года для описания стресса применялись поэтические или же религиозные термины. Некоторая степень меланхолии могла свидетельствовать о силе характера и духовных достижениях человека. Применялся психоанализ Фрейда, но частью медицины он не был. Иранская психиатрия придавала особое значение мозгу. После революции психоанализ оказался окончательно маргинализирован, поскольку считался западным влиянием.

Война, как часто бывает, легитимизировала психиатрические взгляды на психические заболевания. Первыми переняли язык психиатрии образованные люди и молодежь, но постепенно психиатрический дискурс проникал все глубже в СМИ. Депрессия из болезни все больше становилась национальной чертой характера. Применение антидепрессантов стало обычным явлением и важной частью национального дискурса. Иранцы считают, что причины депрессии лежат в общественной плоскости, – указывая на долгосрочные травматические последствия войны, – но они также восприимчивы и к физическим средствам лечения. Эффективность препаратов никогда не подразумевала то, что депрессия – «лишь биохимия». Скорее напротив – эпоха «Прозака» в Иране рассматривает депрессию как социальное явление куда прилежнее, чем более ранняя психиатрическая культура[533].

Япония – еще одна страна, где депрессия стала знаковой национальной болезнью[534]. Интересно, что когда-то Япония была кандидатом на место, где депрессии вообще нет, – по крайней мере, до тех пор, пока крупные фармацевтические компании не стали рекламировать депрессию и препараты от нее. Реальная история же куда сложнее.

Некоторые японские исследователи, подхватившие идеи Рут Бенедикт о «культуре стыда» в Японии[535], также утверждали, что, по сравнению с Америкой, в Японии депрессии вообще нет. Кто-то усмотрел в рассуждениях Бенедикт намек на западное превосходство. Для этих ученых более социально интегрированная личность японцев являлась культурным достижением, предохраняющим от депрессии.

Однако появление языка медицины, характеризующего депрессию как болезнь, включая специальную терминологию для ее описания, датируется в Японии, по крайней мере, XVI веком. Дискурс основывался на понятии ки – аналоге китайской ци – жизненной силы, проходящей через тело. По причине изменений, скажем, климата, диеты или образа жизни может наблюдаться блокирование или застой ки. После чего человек впадает в мрачное состояние и испытывает столь глубокую скорбь, что может заболеть или даже умереть. В первом японском учебнике по внутренним болезням, переведенном с голландского, упоминается термин «меланхолия», объясняемый при помощи концепции ки. Но японская психиатрия стала вытеснять термин в пользу «депрессии» примерно в то же самое время, что и западная медицина, также она стала больше основываться на строении мозга и меньше на концепции ки. Большая часть основных западных методик физического лечения депрессии, таких как ЭСТ, также появлялась в Японии спустя несколько месяцев после появления в Европе[536]. Дорогу в Японию также сразу же проложили и лекарства от депрессии[537]. Сама болезнь была провозглашена наследственным заболеванием, а затем вдруг стала настолько стигматизированной, что никакой японец не стал бы признаваться, что страдает ею. Физическая причина болезни также не гарантировала избавления от стигмы.

Картина начала меняться под влиянием антипсихиатрического движения в Японии. Влияние оказалось кратким, однако его хватило на то, чтобы вытеснить доминирование биологии. Поиск альтернативы привел к созданию общественных центров психического здоровья. Как и на Западе, доступность психиатрической помощи вне лечебниц увеличило число получающих лечение от депрессии. Но стигма никуда не делась. Чтобы побудить пациентов принимать антидепрессанты, врачи напирали на то, что это болезнь, имеющая телесную природу. И только после этого многие пациенты начали принимать антидепрессанты. Но оказалось, что всегда, когда происходят подобные события, после них неизбежно следует разочарование. Врачи были разочарованы в пациентах, которые не шли на поправку, а пациенты – ограниченностью биологических рамок, совершенно не учитывающих того, через что им приходится пройти. У Японии практически нет традиции психотерапии, потому что когда-то подход Фрейда был отвергнут как антинаучный. Психиатрическая профессия не обладала подходом, который можно было использовать для более целостного лечения.

В Индии в течение XX века появились различные методы лечения депрессии, изобретенные на Западе, включая и психоанализ, и шоковые терапии[538]. Антидепрессанты подверглись местной трактовке. В Калькутте психиатры преподносили пациентам антидепрессанты как «пищу для ума». Согласно бенгальской медицинской традиции, центр здоровья человека находится в животе. Болезнь и здоровье, по их мнению, были глубоко взаимосвязаны с пищеварительной системой. Поскольку прямая реклама потребителям была запрещена, фармацевтические компании стали распространять буклеты для самодиагностики депрессии с перечнем ее симптомов, а также проводили информационные кампании, предупреждая, что депрессия в Индии недостаточно хорошо диагностируется. Эти кампании оказались эффективными среди врачей, а вот пациенты не продемонстрировали особенного понимания. Врачи жаловались, что их подопечные «помешаны на своих кишечниках», то есть склонны рассматривать здоровье с точки зрения пищеварительной системы. Многие проблемы, включая облысение, головные боли, импотенцию, кожные заболевания и усталость, объяснялись дисбалансом в пищеварительном тракте. Бенгальские психиатры впоследствии начали фиксировать большое количество случаев маскированной депрессии. Если пациент начинает жаловаться на ЖКТ, его проверяют на наличие депрессии. В случае обнаружения признаков депрессии пациенту может быть назначен антидепрессант, и если тот помогает, то это может являться доказательством, что проблемы больного изначально и были депрессивного характера.

Культурные различия тоже важны, но могут быть и преувеличены. Питер Крамер также сообщал, что многие его пациенты приходили с жалобами на расстройство желудка, при этом они «работают на неблагодарной работе в сфере обслуживания, рассказывают о тяжелом детстве, семейных конфликтах, жестоком обращении на работе и финансовых проблемах, но винят в своих проблемах со здоровьем физические причины». В результате он обнаружил, что такие пациенты начинают хорошо себя чувствовать после приема трициклических препаратов[539]. Тем не менее Крамеру вряд ли приходилось сравнивать «Прозак» с пищей, чтобы убедить пациентов его принять. В Калькутте же врачи говорят о биохимии мозга лишь для того, чтобы сравнить ее с функционированием пищеварительного тракта. В Индии также растет число диагностированных случаев диабета, и сравнение депрессии с диабетом также помогает врачам убедить пациентов принимать медикаменты[540].

Язык западной психиатрии и ее методы могут влиять на другие идиомы горя и местные традиции, не вытесняя их. В штате Керала, на другом конце Индии, слова «депрессия» и «напряжение» в равной степени используются для описания стресса; хотя в силе остаются и более старые выражения, такие как «одержимость». Идея о том, что депрессия – это нейрохимический дисбаланс, вполне совместима со старинными аюрведическими идеями о дисбалансе и закупорке каналов. В аюрведических текстах также содержатся упоминания о врожденной склонности к психическим болезням. Изучение классических источников Аюрведы, воспринимаемых сквозь призму биологической психиатрии, входит в состав обучения аюрведической психиатрии. Эти тексты не считаются устаревшими с точки зрения биологической психиатрии; скорее рассматриваются как ее предшественники. Состоятельность текстов как раз и доказывается их совместимостью[541].

Введение антидепрессантов в новые культурные контексты приводит к различным результатам, как и их применение у отдельных пациентов. Однако можно выделить некоторые общие черты. Одна из них – необходимость использования западной психиатрической терминологии[542]. Западная психиатрия ассоциируется с прогрессом и научными достижениями во многих странах – вероятно, больше, чем на самом Западе. Превзойти местные концепции и теории однако порой очень непросто. Но то ли все же удается встроить лечение препаратами в местные концепции, то ли просто оттого, что они помогают, – многие люди во всем мире принимают антидепрессанты.

Постановка диагноза и употребление лекарств взаимосвязаны. Если препараты являются антидепрессантами и прописаны врачом, то тому нужно использовать и диагноз «депрессия». Антидепрессанты не вызывают депрессию, однако рост диагностики болезни связан с миром, который помогли создать препараты. Мы не должны упускать из виду, что увеличение количества случаев диагностированных депрессий может облегчить страдания конкретных людей. Вероятно, критики правы, и многие принимают лекарства, в которых на самом деле не нуждаются, более того, они могут усугублять ситуацию; хотя, если побочные эффекты перевешивают пользу от лекарств, можно прекратить прием таблеток, как многие и поступают. Однако множество других людей получили возможность избавиться от мучений, которые терпели долгие годы.

После «Прозака»: новая модель биологической психиатрии депрессии

Изучение биологической природы депрессии продолжается с неравномерным успехом. Современная биопсихиатрия сочетает новые многообещающие разработки, разочарование и осторожность. Обещания исходят от разработчиков новых теорий о причинно-следственных связях и экспериментальных способов лечения. Разочарование – из воспоминаний о том, что многообещающие достижения второй половины XX века так и не дотянули до уровня, на который все рассчитывали: ни в генетике, ни в науке о мозге, ни в разработке лекарств. Осторожность – от знания, что достижения оказались чрезмерно раздутыми. Критики психиатрии, видя сегодняшнюю неопределенность, уверяют, что все биологические и фармакологические изыскания ни к чему не привели. Я с этим не согласен. Исследования, проводившиеся после появления ИМАО и трицикликов, способствовали появлению новых знаний, которые, в свою очередь, привели к некоторым упрощениям. Вероятно, упрощения повлекли за собой прискорбное обесценивание психотерапии. Да, это нежелательные последствия: но из этого вовсе не следует, что сами знания бесполезны.

Само разочарование тоже можно назвать своего рода прогрессом. Оно напоминает, что депрессия непроста для понимания и изучения.

В текущих исследованиях почти нет заявлений о том, что все депрессии имеют единственную причину возникновения. У психиатрии нет единой теории депрессии, обладающей таким же престижем, как прежде психоанализ и впоследствии катехоламиновая гипотеза. Это нормальная ситуация. В научных статьях, посвященных нейробиологии депрессии, больше не утверждают, что жизненные обстоятельства и социальные факторы ничего не значат. И наоборот: мало какое исследование по социологии и психологии депрессии не принимает во внимание биологические аспекты. Но остается задача – выяснить, как именно они взаимодействуют друг с другом. Успех решения такой задачи состоит в учете всех сфер жизнедеятельности человека.

Новейшие теории депрессии связывают ее с воспалительным процессом; сбоями нейроэндокринных процессов, начавшихся еще в утробе; а также нарушениями микрофлоры ЖКТ[543]. Современные физические методы лечения депрессии представляют собой транскраниальную магнитную стимуляцию (ТМС): предполагается, что эффект от нее будет сродни эффекту от ЭСТ, но с гораздо меньшим числом побочных эффектов[544]. Психоделическим веществам как лекарствам от депрессии и прочих психических заболеваний заново уделяется внимание.

В медицине некоторых незападных культур психоделические вещества применяются с этой целью с давних пор – равно как и различные растения в качестве антипсихотиков[545]. Мало кто знает, что ЛСД изначально был синтезирован в лабораторных условиях, после использован для лечения психических заболеваний, и только потом стал контркультурным эйфоретиком 1960-х годов. ЛСД стимулирует серотониновый рецептор мозга[546]. Идея использования ЛСД в психиатрии заключалась в том, что вещество будет стимулировать самосознание и память, что облегчит психотерапию. К 1965 году тысячи исследований продемонстрировали терапевтический потенциал ЛСД[547]. Схожая ситуация с кетамином: он также используется в качестве легкого наркотического средства и является психоделическим веществом, находящимся под пристальным вниманием из-за его потенциала в сфере лечения депрессии[548]. Кажется, кетамин действует быстро: в отличие от нескольких недель, требуемых для того, чтобы начали работать антидепрессанты, он действует в течение нескольких дней или даже часов; кетамин также может быть эффективен в случаях, когда остальные способы лечения не действуют. Производное от кетамина, эскетамин, был одобрен FDA в 2019 году; он выпускается в виде назального спрея компанией Janssen Pharmaceuticals под торговой маркой Spavato.

Насколько хорош Spavato, покажет время. История соматических методов лечения психических заболеваний требует осторожности. Если мы поспешно объявим его чудодейственным средством – значит, история ничему нас не научила. Если препарат новый, его эффективность часто преувеличивается, а побочные эффекты видны не сразу. Только одно из трех клинических испытаний Spavato продемонстрировала преимущество перед плацебо, и разница была небольшой[549]. Как и предыдущие антидепрессанты, депрессию препарат не излечивает; рецидив после прекращения лечения является обычным делом[550]. Кое-кто из критиков поговаривает, что одобрение этого препарата FDA было чересчур поспешным[551].

То есть ничего нового. Несмотря на прогресс в психологической и биологической сфере – в классической античности, в Средневековье, в Новое время, в пору расцвета психоанализа и в эпоху антидепрессантов – депрессия по-прежнему является многогранной проблемой. Врожденные характеристики, образ жизни и ее перипетии, – все это играет роль в генезисе болезни и может иметь отношение к ее лечению. Эпоха редукционизма как физического, так и психологического, кажется, подходит к концу. Будем надеяться.

Подводя итог разговору об эпохе антидепрессантов, можно сказать, что был разработан новый способ лечения депрессии в форме лекарственных средств. Лечение имело некоторые вариации, основанные, однако, на одной и той же исходной предпосылке. Лечение широко признано эффективным как врачами, так и пациентами. Была предложена теория о причинах депрессии, однако подкрепляющий эмпирический опыт крайне скромен. Из-за восторга, окружавшего новый метод лечения, было сделано несколько крайне опрометчивых заявлений как о природе болезни, так и о самом лечении. Некоторые специалисты стали применять только терапию антидепрессантами, исключив все прочие методы. После того, как некоторые чрезмерно раздутые заявления оказались несостоятельными, последовал откат. В то время как многие разочаровались в лечении, которое ранее считали эффективным, критики стали рассматривать его в лучшем случае как бесполезное, а в худшем – как приносящее вред[552]. Если лечение и вправду было бесполезным, огромные деньги, потраченные на него, оказались выброшены на ветер.

Знакомый сюжет, правда? Такую же историю мы наблюдали в третьей главе, рассказывавшей о том, как разрабатывался новый метод лечения депрессии – психоаналитическая психотерапия. Тоже с вариациями, основанными на одной и той же исходной предпосылке. И врачи, и пациенты сочли, что лечение работает. Психоанализ также разрабатывал теории о том, что вызывает депрессию, – и эмпирических подтверждений этим теориям нашлось немного. И снова, как и в эпоху антидепрессантов, многие врачи предпочли этот метод всем прочим. И снова произошел откат – ровно тогда, когда самые громкие обещания оказались невыполнимы. Кое-кто ощутил лишь разочарование, но критики поспешили объявить психоанализ в лучшем случае бесполезным, а в худшем – абсолютным злом. Если психоанализ и вправду был бесполезен, то люди просто впустую потратили на него время и деньги.

Одна из теорий, объясняющих принцип работы психотерапии, заключается в том, что пациенты заключены в рамки одной и той же истории, которую рассказывают о себе: например, о том, как они одиноки или как пострадали. Терапия помогает пациентам увидеть, что зацикливаться на этой истории вовсе необязательно, – они могут вспомнить и другие истории своей жизни. История медицины может иметь схожую роль. Как только появляются новые методы лечения, мы можем с большей долей реализма оценивать их эмпирическую базу. Не нужно чрезмерно превозносить их и отказываться от всех других методов. Следует также с осторожностью относиться к утверждениям, что новое лечение безвредно. Не стоит всякий раз проживать одну и ту же историю.

От мозга к человеку

Много лет Вирджиния Вулф боролась с аффективным расстройством, но, в конце концов, утопилась в 1941 году. Через два года после написания эссе, посвященного дате изменения человеческой природы, Вулф написала новое – «О болезни», – где говорила о том, что болезнь – редкая тема для рассказов: есть в ней что-то непристойное – то, что не всякий решится вынести на публику. Может, в 1920-х годах так и было. Но не в эпоху «Прозака». Последние лет тридцать мы наблюдаем множество опубликованных мемуаров о депрессии.

Но люди пишут не только о депрессии. В многочисленных мемуарах последних лет какие только болезни не упоминаются. Интерес к этим рассказам есть не что иное, как реакция на несколько направлений современной медицинской истории: продвинутые медицинские технологии, увеличивающие дистанцию между пациентом и лечащим врачом; культура исследований, рассматривающая заболевание скорее в цифрах, нежели в отдельных людях; ориентированная на прибыль медицинская система, не поощряющая долгий прием в кабинете врача. Технологии и статистический подход имеют множество преимуществ. Но они не слышат запутанных историй от больных людей об их жизнях и проблемах. Как не хочет их слушать и врач, находящийся под давлением необходимости принять как можно больше пациентов за день. А уж как не желают их знать страховые компании! Вам повезет, если на горячей линии согласятся помочь исправить ошибку в выставленном счете.

Сомневаюсь, однако же, что о какой-нибудь другой болезни напишут столько же, сколько о депрессии. Отчасти это связано с характером болезни. О смертельных недугах, по понятным причинам, пишут мало. Депрессия тоже может стать фатальной, но обычно этого не происходит. Некоторые недуги, такие как болезнь Альцгеймера или шизофрения, весьма затрудняют сам процесс написания мемуаров (хотя пишут даже и о них). Заболевания, которые протекают в легкой форме и быстро проходят, не считаются стоящими упоминания в собственной автобиографии. Они также обычно не являются частью личности, как это часто бывает в случае депрессии. А эпоха антидепрессантов стала временем, когда депрессия превратилась в культурный опыт.

Мемуары задаются теми же вопросами, что и эта книга, а еще и придают им оттенок автобиографичности: что есть моя болезнь – древнее и всем знакомое заболевание или же причуда цивилизации? Что делает ее реальной, что вообще значит для болезни – быть реальной? Отчего я страдаю: от психотравм или от нарушения биохимических процессов? Если второе, поможет ли мне психотерапия? А если я переживаю последствия психологической травмы, будут ли эффективны медикаменты? Кто или что я, если какая-то таблетка может изменить мое отношение к жизни? Каковы финансовые, социальные и личные издержки приема этих самых таблеток? Мемуары о депрессии отлично демонстрируют, что жить с депрессией – это не просто страдать от болезни, а еще и ежедневно задавать себе эти вопросы и мучиться в поиске ответов на них.

6

Мемуары о депрессии

Профессор Хигаси часто подчеркивает: депрессия кроется в «языковом пространстве»… и подрывает основы самоощущения.

Юнико Китанака, «Депрессия в Японии»[553]

Ты ощущаешь, как истончается твое самосознание.

Брюс Спрингстин, «Рожден, чтобы бежать»[554]

Настроение и метафора

Стеклянный колпак, сущ.: сосуд, обычно сделанный из стекла, в форме колокола, который служит для накрывания предметов или для содержания газа или вакуума[555].

В романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия Плат выбрала странный образ. Метафоры часто делают незнакомые нам вещи понятнее, сравнивая их с чем-то более привычным. Например, понять, как ведет себя мозг под воздействием наркотиков, мы можем при помощи следующего примера: все мы видели, как жарится яйцо: оно сначала жидкое, а после затвердевает; единожды изменив форму, яйцо уже не вернется в прежнюю. Именно так одна просветительская кампания предостерегала от рисков употребления «легких» наркотиков. Мы не можем видеть, как выглядит наш мозг после наркотиков, так что последствия их употребления кажутся чем-то неосязаемым и нереальным. Депрессию тоже трудно понять. Естественно, многим из тех, кто ею страдает, кажется, что остальные не видят, что с ними что-то не так. Однако, когда Сильвия Плат решила поделиться своей историей, она сравнила свои ощущения с пребыванием под мало кому известным предметом.

Однако образ, созданный Плат, – сосуд, предназначенный для содержания вакуума, – все же обладает определенной силой. Он передает чувство удушья, а также намекает на «портативность» депрессии: ты повсюду носишь ее с собой. Как говорит ее героиня Эстер Гринвуд: «… где бы я ни находилась – на палубе лайнера или в уличном кафе в Париже или Бангкоке, – я все равно бы находилась под тем же стеклянным колпаком, варясь в собственном соку и отчаянно ища выход»[556].

Несмотря на то, что это довольно яркий образ, он все равно понятен немногим. Может, в этом и состояла задумка. Знакомый образ мог бы показаться читателю слишком скучным для такой ужасной болезни. Сюжет из повседневной жизни рисковал привести ровно к тому, чего больше всего опасаются страдающие депрессией, – к созданию впечатления, что они не сражаются с мистическим чудовищем, а просто захандрили, что со всеми бывает. Метафоры, призванные передать смысл незнакомого понятия, в то же самое время сами могут стать слишком обыденными – неужели образ «черной собаки» Черчилля помог кому-нибудь понять, что такое депрессия? Плат, как никто, умела облекать в слова раны, наносимые жизнью: хлестко и в то же время мелодично, как в стихах из сборника «Ариэль», написанных почти перед самоубийством. В романе она использует одну метафору, чтобы объяснить другую, нагромождая образы друг на друга: «Для человека под стеклянным колпаком, опустошенного и застывшего, словно мертворожденный ребенок, сам мир является кошмарным сном»[557].

Теперь все стало понятнее, правда?

Мемуары о депрессии как жанр и источник информации

Я начал эту книгу со сцены из романа Чимаманды Нгози Адичи «Американха». Спор между Ифемелу и ее тетей-врачом Уджу отражает главный и очень сложный вопрос, сопровождающий депрессию: действительно ли это болезнь? Мемуары о депрессии, вышедшие в последние годы, старательно ищут ответ на этот вопрос. Главную идею всех произведений можно обозначить так: не путайте мою болезнь с вашим плохим настроением: я действительно болен. Срочность донесения этого сообщения до общественности и может объяснять возросшую популярность мемуаров о депрессии. Тем не менее авторы признаются, что не только окружающие не понимают, что болезнь реальна, а что и им самим это не всегда очевидно.

Книга Уильяма Стайрона «Зримая тьма» вышла в 1990 году[558]. К тому времени интерес к депрессии рос уже в течение четырех десятилетий, и совсем недавно был одобрен для широкой продажи «Прозак». Мемуары уже известного писателя о своей болезни были обречены на то, чтобы привлечь всеобщее внимание; так и случилось. После Стайрона разверзнулся настоящий поток подобных сочинений. Они представляют интерес как документы эпохи, отмеченной ростом случаев депрессии и применения антидепрессантов.

Какого же рода истории они рассказывают? Артур Фрэнк, будучи профессором социологии Чикагского университета, еще в 1995 году предлагал разделить сочинения о болезни на три типа. Первый – «история выздоровления»: пациент рассказывает о том, как становится самим собой и заново обретает благополучие в результате ремиссии или успешного лечения. Второй – «нарратив исканий» – как болезнь дает тому, кто ею страдает, новую цель в жизни. Третий – «хаос» – болезнь не обуздана и не имеет исправительного значения[559]. Мемуары о депрессии имеют черты всех трех типов. Большинство сочинений содержат элементы реституции. Многие авторы нашли способ лечения, облегчивший их состояние и подаривший им ощущение надежды. Кто-то нашел и цель в жизни, и пишет свою историю, чтобы донести до тех, кто не знает депрессии, то, как она ощущается; дать тем, кто тоже страдает ею, понять: вы не одни, вас замечают, понимают и предлагают способы борьбы. Однако во многих рассказах можно встретить и то, что Фрэнк называет «хаосом». В редких мемуарах встретишь четкое ощущение найденного решения. Хаос кроется в двух проблемах. Первая: от депрессии нет стопроцентного средства. Некоторым людям везет – они сразу получают подходящее для них лечение, после которого им становится лучше, но такие случаи – скорее исключение. Терапия приносит облегчение, зачастую весьма значительное, но обычно депрессия затягивается или же происходит рецидив. Вторая: лечение само представляет собой проблему. Случаются побочные эффекты, не всегда легко устранимые, а в некоторых случаях они подрывают самоощущение пациента точно так же, как сама болезнь. Некоторые мемуары пронизаны уверенностью автора в невозможности выздоровления.

Исключением является сочинение Нормана Эндлера «Праздник тьмы» (Holiday of Darkness), написанное в 1982 году, прежде основной волны мемуаров. Книга представляет собой чистый образчик «истории выздоровления». Эндлера, психотерапевта сорока с лишним лет, в какой-то момент стали преследовать неудачи: он не смог получить грант, на который рассчитывал, ему отказала женщина, с которой он надеялся сблизиться. Однако его симптомы были несоразмерными этим потерям – Норман утратил надежду и мотивацию, часто запирался в ванной и плакал, пока в конце концов не обратился за помощью. Когда остальные средства не сработали, он попробовал ЭСТ, которая в его случае сотворила чудо. Рассказ Эндлера также имеет черты нарратива исканий: он видит своей целью рассказать о том, как излечился при помощи способа, который его страшил. Норман не просто разделял всеобщий страх перед ЭСТ, а еще и испытывал к нему профессиональную неприязнь: во время учебы он видел, как процедуре подвергали орущих людей без анестезии. Однако, преодолев страх, он был вознагражден исцелением[560]. После чего Эндлер стал пропагандировать ЭСТ – впрочем, он не первый и не последний пациент, подвергнувшийся процедуре и в результате превратившийся в ее популяризатора. Стоит сказать, что многие отчеты о прохождении ЭСТ, включая те, что воздают хвалу лечебному воздействию процедуры, также выражают сожаление по поводу потери памяти. Однако Норман рассказывает об отлаженном механизме лечения с минимальным количеством побочных эффектов[561]. Очень мало мемуаров о депрессии заканчиваются столь безупречным хеппи-эндом.

Надежда на выздоровление занимает значительную часть мемуаров. Авторы описывают не только непростые испытания, многие из которых граничат с отчаянием, но и пути выхода из порой даже самых, казалось бы, безнадежных случаев.

В качестве исторических документов сочинения о депрессии могут использоваться с некоторыми ремарками. Их авторов не всегда можно назвать типичными пациентами с депрессией, во всяком случае, во всех отношениях. Тяжелая депрессия крайне ограничивает трудоспособность. И вообще – много ли людей с тяжелой депрессией вообще могут добраться до клавиатуры? К тому же не у всех имеется талант или ресурс для того, чтобы писать. Поэтому мемуары о депрессии имеют уклон в сторону историй частичного выздоровления. Тем, кому полегчало, легче найти и мотивацию, и ресурсы для того, чтобы сесть за рабочий стол. Издатели тоже предпочитают истории выздоровления, дающие надежду. Авторами книг в основном становятся представители среднего класса и белой расы, многие из которых сами являются специалистами в сфере психических заболеваний. Это существенный факт, поскольку бедность и другие жизненные трудности повышают риск депрессии. Также авторы преимущественно люди средних лет, редко доводится читать мемуары о депрессии, написанные ребенком или пожилым человеком.

С другой стороны, ограничения есть у любых исторических документов. В архивах содержится лишь та информация, которую сочли стоящей того, чтобы сохранить. Устные рассказы ограничены теми, кто готов поделиться информацией, и тем, что они согласны рассказать. СМИ печатают лишь то, что считают новостью их редакторы. Мемуары о депрессии, возможно, и не самый подробный рассказ о депрессии в нашу эпоху, однако все равно весьма ценный. Историки медицины с жадностью ухватились бы за такой ценный клад, как повествование от первого лица о какой-либо болезни, в любой исторический период.

Авторы мемуаров хотели, чтобы окружающие понимали, каково было им. Они ощущали острую потребность в том, чтобы их болезнь увидели. Несмотря на рост интереса к депрессии в течение последних ста лет, особенно в течение последних сорока лет, многие, страдающие депрессией, считают, что их страданий не замечают, трактуют их неверно или же не придают им значения. И если и есть посыл, который желают донести все авторы, то он будет заключаться в следующем: те, кто не знает, что такое депрессия, просто не сможет понять главного, что депрессия – это на самом деле болезнь.

Вы не понимаете!

Откровенность, с какой Уильям Стайрон в своей книге «Зримая тьма» говорит о депрессии, достойна уважения за попытку уменьшить стигматизацию болезни. Многие отмечали то, как прекрасно передан жизненный опыт автора. Вместе с тем есть в ней некая неопределенность. Даже тогда, когда Уильям пытается описать депрессию, он твердит, что сделать это невозможно. Почти в самом начале книги Стайрон утверждает, что «депрессия – это душевное расстройство… описать его почти невозможно»[562]. Уильям неоднократно заявляет, что, если у вас ее никогда не было, вы не сможете понять, о чем речь. Он пишет: «По мне, боль была больше всего похожа на то, как если б я тонул или задыхался, но даже этот образ не попадает в цель»[563]. Стайрон, который славится тем, что умеет находить слова, расписывается в своей неспособности это сделать. Нам известно, что Уильям ужасно себя чувствовал. Но он не рассказывает читателям о том, что он ощущал и что делал, пока страдал. Название книги дает надежду увидеть депрессию, но сам Стайрон в какой-то степени невидим.

Психоаналитик Дэриан Лидер утверждает, что сохранившиеся описания клинических случаев вкупе с практикой показывают, что страдающим депрессией требуется рассказать, как они себя чувствуют, но они понимают, что язык не в силах это выразить[564]. Лорен Слейтер в книге «Дневник „Прозака“» (Prozac Diary, 1998) вопрошает: «Как описать пустоту?»[565]

Сопротивление попыткам описания некоторых внутренних состояний происходит не только из-за скудности языка. Невозможность описать депрессию – само по себе является весомым доказательством реальности и серьезности болезни. Стайрон сокрушается, что депрессия – «крайне безликое наименование… для описания столь ужасной и свирепой болезни», и что сам термин слишком «слаб»[566]. Отчасти эта безликость и слабость объясняется двусмысленностью, относящейся к болезни и к настроению. Как писала Трейси Томпсон в книге «Чудовище: путешествие сквозь депрессию» (The Beast: A Journey Through Depression, 1996): «Когда кто-то говорит, что у него „депрессия“, то это может означать как то, что ему поцарапали машину по пути на работу, так и то, что ему впору застрелиться»[567].

Слово «рак» звучит действительно страшно, потому что мы знаем: те, у кого рак, часто серьезно больны, и нет, это не банальная простуда. Но никто не заболевает раком из-за того, что грустит неделю-другую из-за умершего домашнего любимца. Поэтому один из самых важных посылов в мемуарах о депрессии звучит примерно так: «у меня настоящая болезнь, а не просто плохое настроение». А если вы преодолели свою хандру, просто «взяв себя в руки», увеличив интенсивность тренировок в спортзале или путем более частых встреч с друзьями, то вот что я вам скажу: если вам помогли подобные меры, значит, вы не были больны депрессией. У вас просто было дурное настроение под тем же именем, что и болезнь.

Во всем можно обвинить Адольфа Мейера. Собственно говоря, Уильям Стайрон так и сделал[568].

Реальная болезнь

Я обнаружила, что ищу настоящую болезнь.

Элизабет Вурцель[569]

Я задал своему курсу прочесть мемуары Дафны Меркин «Счастье так близко» (This Close to Happy, 2017)[570]. Сделал я это в самом конце курса, уже после того, как студенты рассмотрели все вопросы, поднятые мной тут в книге: кросс-культурные различия в изучении депрессии; меланхолию прежних эпох, психоаналитические теории и успехи психофармакологии. Студенты изучали критику подхода к депрессии как к болезни – и по преимуществу опровергали ее. Некоторые открыто рассказывали о своем опыте депрессии. Я всегда советую с осторожностью подходить к раскрытию личной информации, но на занятиях часто доводится слышать о том, какие медикаменты принимаются, какие пришлось заместить и сколько длится лечение. К моему удивлению, книгу Меркин, которая лично мне показалась живо и занимательно написанной, многие из них сочли неприятной. Дафна выросла в районе Манхэттен в состоятельной семье и в материальном плане ни в чем не нуждалась. Кое-кто из студентов выразил раздражение по поводу страданий человека из привилегированной части общества. Ей-то на что жаловаться? Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не спросил: а если бы она написала о борьбе с раком, мы бы тоже так же возмущались? И так же недоумевали бы, на что ей жаловаться, ну, подумаешь, рак, она ведь ни в чем не нуждается?[571]

Этот случай хорошо демонстрирует то, как хрупки позиции депрессии как болезни даже теперь, спустя несколько десятилетий эпохи антидепрессантов, когда Всемирная организация здравоохранения объявила ее серьезной угрозой здоровью человечества. Книга Элизабет Вурцель «Нация „Прозака“» (Prozac Nation, 1994) подробно рассматривает эту проблему. Отчасти книга написана как ответ Стайрону, сочинение которого она нашла «сдержанным» и «лишенным прямоты»[572]. Именно отсутствием внутренних барьеров и сильна книга Вурцель. Она осознает, что не все ее мысли и поступки заслуживают одобрения, и эта прямота и подкупает. Однако она разделяет со Стайроном острое желание поведать миру о реальности болезни, ее отрыве от нормального жизненного опыта:

Именно это я и хочу прояснить насчет депрессии. Она не имеет никакого отношения к реальной жизни. В жизни есть место боли, печали и скорби, которые в определенный момент времени нормальны: неприятны, но не чрезмерны. Депрессия – совершенно иная сфера, потому что предполагает полное отсутствие чувств, эмоций, отклика и интереса. Боль, ощущаемая страдающим большим депрессивным расстройством, – посягательство на роль природы (которая, в итоге, не терпит пустоты) заполнить пустое пространство[573].

Оставшаяся часть книги, однако же, опровергает бесконечную пустоту и отрыв от реальности: ее депрессия имела тесное отношение к ее собственной жизни: измученная и вечно отсутствующая мать, отстраненный отец и болезненное нахождение в эпицентре их развода. А еще она испытывала большой спектр эмоций во время болезни – печаль, отчаяние, а порой и гнев, – то есть никакой пустоты.

Так отчего Вурцель настаивает, что депрессия не связана с жизнью? Она хочет прояснить: депрессия относится к болезням. Элизабет использует термин «клиническая». Но если статус болезни признан всеми, зачем это делать? Мы же не говорим о «клиническом туберкулезе» и «клиническом раке».

Скептическое отношение, которое приходится терпеть страдающим депрессией, усугубляется, если по ним не видно, что они больны, или если их жизненные обстоятельства не таковы, чтобы давать основания для болезни. Вспомните, с каким трудом люди могли связать самоубийство Робина Уильямса с его публичным образом. В книге «Взбегая на холм» (Running Uphill, 2007) Лора Инман рассказывает, как у нее спрашивали: с чего бы у тебя была депрессия, – ты же красивая, умная, у тебя отличный муж и дом[574]. Дафна Меркин добавляет: при депрессии никто не «выглядит» как сумасшедший[575].

Авторы мемуаров дружно твердят: нет, я не могу просто «не унывать», сходить на пробежку, убраться в комнате или просто усилием воли отогнать хандру, «взять себя в руки». Меркин предполагает, что, советуя массаж или йогу, другие просто-напросто демонстрируют скуку и нетерпение: «Просто прекрати вечно об этом думать, и все», – только что не произносят они вслух[576]. Дафна также полагает, что они инстинктивно не хотят «подцепить» депрессию. Какие-то из предложенных мер, вроде физических нагрузок, могут и помочь, но утверждать, что ничего более не потребуется – значит, неверно трактовать болезнь. Те люди, кто советует заниматься спортом, посмотреть на жизнь в более радостном свете, съездить на природу подышать воздухом, действительно могут избавляться при помощи таких действий от собственного плохого настроения. Однако им, вероятно, не случалось попадать в трясину столь глубокую, что вытянуть себя оттуда привычными средствами у них не получилось бы. Откуда же тогда их убежденность в том, что их совет сработает для других? И в том, что, если для них что-то является всего лишь временной хандрой, для других – не заболевание, требующее лечения?[577]

Некоторые из страдающих депрессией сами сомневаются в ее реальности. Широко распространенное убеждение в том, что у болезни должны быть четкие физические признаки, кажется, прочно въелось в сознание[578]. Точно так же, вероятнее всего, и подозрение, что все происходящее – не более чем слабость воли и характера. Депрессия Трейси Томпсон потребовала госпитализации, и она как-то признавалась, что, смотря на своих соседей по палате, задавалась вопросом: «Неужели эти люди и вправду больны в том же смысле, в каком бывают больны диабетом или опухолью мозга?»[579] В книге «В Антарктиду на коньках» (Skating to Antarctica, 1997) Дженни Диски признавала, что она больна и ей следует обратиться к врачам, но также испытывала затруднения, отвечая на вопрос, чем ее состояние отличается от ее обычной, небольной, жизни? Где заканчивается ее замкнутый характер и начинаются настоящие проблемы?[580] Джиллиан Марченко в своем сочинении «Натюрморт» (Still Life, 2016) писала, что месяцами была прикована к постели; она утратила интерес ко всему, чем живо интересовалась прежде; избегала общества; ее посещали суицидальные мысли. Марченко три раза страдала послеродовой депрессией, двое ее детей имеют инвалидность. «Непросто, правда? Так что же это: депрессия или жизненные трудности?» – вопрошает она[581]. И мы снова возвращаемся к вопросу: где заканчиваются обычные жизненные трудности и начинается заболевание? Салли Брэмптон, написавшая в 2008 году «Пристрелите чертову псину» (Shoot the Damn Dog) – рассказ о тяжелой, с трудом поддающейся лечению депрессии, – должна была для начала убедить себя, что с ней что-то не так: «Мне все еще было где жить, выходного пособия по увольнению хватало, обожаемая дочка, любимые друзья и желанная работа. Какое право я имела на депрессию?»[582]

Представьте, что вам больно, но вы не имеете права испытывать боль.

В своих произведениях авторы используют некоторые приемы, подтверждающие реальность болезни, и делают они это для того, чтобы дать отпор всем тем, кто предлагает им «не раскисать». Так, например, часто можно встретить сравнение с другими болезнями (разве предлагают «взять себя в руки» тем, кто страдает серьезным физическим недугом?); отсылки к физическим процессам (если это биохимический сбой в организме, то банальная физкультура может и не помочь); обращения к истории (вообще-то, люди тысячелетиями считали это болезнью, так что это вовсе не обыкновенное уныние). Джиллиан Марченко нашла подтверждение своей болезни попросту в формулировке «большое депрессивное расстройство», которая сама по себе звучит как медико-биологическая проблема – в отличие от «депрессии».

Уильям Стайрон использовал медицинскую аналогию, делая упор на том, что депрессия может быть столь же серьезна, как рак или диабет[583]. Мери Нана-Ана Данкуа, будучи темнокожей женщиной, пришлось столкнуться с двойной стигматизацией. Ей говорили, что депрессия не соответствует силе, которой должны обладать темнокожие женщины. В книге «Уиллоу плачет обо мне: путешествие черной женщины сквозь депрессию» (Willow, Weep for Me: A Black Woman’s Journey Through Depression, 1998) она рассказывает о знакомых, которые говорили что-то вроде: «О чем тебе грустить? Если мы победили рабство, то с остальным точно справимся»[584]. Она отвечала, что депрессия «в своей базовой, клинической, форме имеет биохимическую природу. Это реальная болезнь»[585]. Или, как пишет Лора Инман: «Многие до сих пор считают, что все, что тебе нужно – это „собраться“. Они не понимают, что дело в химическом дисбалансе… это неполадки в организме»[586]. Трейси Томпсон также обращалась к биохимии, а еще и к истории. Она любила труд Стэнли Джексона об истории депрессии, потому что в нем отслеживалась непрерывная хронологическая последовательность от античной меланхолии до депрессий эпохи антидепрессантов[587]. Если проблеме так много лет, она должна быть реальной.

Обращения к аналогиям, биохимии и истории служат насущной цели. Стоит, однако же, представить, что было бы, если бы в них не было необходимости. Депрессия может походить на прочие болезни, иметь долгую историю и носить биохимический характер. А что, если нет? Будет ли это означать, что на страдания можно не обращать внимания? А что, если мы могли бы представить, что депрессия реальна, даже если бы она не походила на прочие болезни, не являлась биохимическим процессом и не имела тысячелетней истории?

Ожидалось, что психологическая революция в психиатрии изменит все. Как считала Нэнси Андреасен, психическая болезнь должна стать таким же заболеванием, как и все прочие. Натан Клайн надеялся, что наличие лекарства от депрессии позволит людям думать о ней как о болезни. Однако для Элизабет Вурцель было так: если теперь депрессия везде, значит, ее нигде нет: «Не могу избавиться от мерзкого ощущения, возникающего всякий раз, когда оказываюсь в переполненном автобусе, где все, кроме водителя, принимают „Прозак“»[588].

Салли Брэмптон, однако, настаивала на том, что нужно делать акцент на реальности болезни. Если мы этого не сделаем, болезнь так и будет прятаться за завесой тайны и стигматизироваться. Однако Брэмптон опасалась раскрыть себя, в частности, из-за карьерных рисков[589]. В большинстве случаев мы говорим коллегам, что больны. Это, если уж на то пошло, и есть ключевой аспект «роли больного», сформулированный социологом Толкоттом Парсонсом: когда мы соглашаемся на роль больного, мы получаем некоторые выгоды, в том числе возможность пропускать работу и не выполнять другие обязательства; также мы принимаем новые обязанности: выполнять предписания врача и стараться вылечиться. Но когда вы беспокоитесь, что вас посчитают не больным, а слабохарактерным, решат, что вы преувеличиваете или «свихнулись», что бы это ни значило, – то принятие роли больного становится сложным. Люди с депрессией порой ведут двойную жизнь, день за днем притворяясь здоровыми. Те, кто решил сообщить миру о своей депрессии, рискуют стать стигматизированными и, единожды открывшись, навсегда теряют возможность скрытности. Но недостаточная открытость лишь укрепляет стигму.

В этих дилеммах живет одиночество. Некоторые авторы публиковали мемуары в сокращенном виде в популярных СМИ, после чего получали огромное количество откликов от незнакомцев, осознавших, что увидели себя в новом свете и с облегчением узнали, что не одиноки. Многие из тех, кто писал Томпсону, признавались: их боль впервые называли болезнью, а не слабохарактерностью[590].

Как я здесь оказался?

Причины более смахивают на выдумку, чем на факт.

Тим Лотт[591]

Для Эстер Гринвуд опыт ЭСТ оказался жутким. Для Сильвии Плат история тоже оказалось куда сложнее. Ей было очень страшно, но одна из сессий ЭСТ немедленно возымела глубокий терапевтический эффект. Кому-то ЭСТ может показаться самым физическим из всех существующих способов лечения, однако Плат трактовала и болезнь, и лечение в психоаналитических терминах. Сильвия полагала, что ее мучило подсознательное чувство вины, от которого ЭСТ во многом избавила ее, потому что сама процедура была тем еще наказанием[592].

Объяснения, которые сами пациенты дают своей болезни и процессу лечения, могут как отталкиваться от преобладающих медицинских моделей, так и противоречить им. Плат пользовалась психоаналитическими идеями, преобладавшими в ее время. Многие мемуары об ЭСТ появились позже, и, хотя процедура по-прежнему вызывала нарекания, «наказанием» ее не называл никто. Мало кто из современных авторов отталкивается от неосознаваемой вины или гнева, обращенного внутрь, как от источника заболевания. Неудивительно, что многие ссылаются на химический дисбаланс, хотя есть и большая группа людей, отрицающих такой подход.

В своей книге о современной депрессии психолог Гэри Гринберг рассказывает, что, будучи участником клинических испытаний антидепрессанта, он все больше верил в биохимическую природу своей болезни[593]. Лорен Слейтер вторит ему: «Постепенно начинаешь воспринимать точку зрения „Прозака“, что Бог – это вроде скопления молекул, а болезнь – какой-то мозговой сбой»[594]. Но кое-что нелогичное все же остается. Так, к примеру, Лора Инман пишет: «Не понимаю, почему я ощущаю такую черноту из-за каких-то болтающихся внутри моего мозга – и, возможно, делающих это как-то неправильно, – химических веществ»[595].

Что означает молекулярный сбой, понятно не совсем, однако отсылка к этому процессу помогает понять прочие загадки. Психиатр Линда Гаск в своем сочинении «Другая сторона тишины» (The Other Side of Silence, 2015) борется с прошлым, которое видится ей «недостаточно травматичным», чтобы оправдать болезнь[596]. Она считала, что родилась с низким порогом чувствительности к стрессам. Джиллиан Марченко полагала, что самой тяжелой «травмой» в детстве была пара переломов, после которых, по ее признанию, она получила уйму желаемого внимания; правда, имелась у нее склонность задавать философские вопросы вроде «почему я живу?» в возрасте, который, по прошествии времени, кажется ей чрезмерно ранним[597]. Элизабет Вурцель временами смотрела на себя и задавалась вопросом, что и мои студенты после книги Дафны Меркин: с чего бы я, преуспевающая жительница Манхэттена, страдала депрессией? Вурцель в поисках того, с кем можно было отождествить себя, нашла весьма притягательной личность Брюса Спрингстина, поскольку его рабочее происхождение оправдало бы ее депрессию[598]. (Как мы узнаем позже, у Вурцель было куда больше общего со Спрингстином, чем она думала.) Также Элизабет придавала нездоровую важность своему выкидышу, потому что он давал ей право на паршивое самочувствие[599]. При этом многие считали, что должно случиться действительно что-то очень плохое для того, чтобы человек нехорошо себя чувствовал. В таких случаях идеи биохимической теории происхождения депрессии давали возможность ответить на сложные вопросы.

Однако, хотя биохимия исправно служит своей цели и закрепляет восприятие депрессии как болезни, большинство авторов находят, что их страдания не ограничиваются исключительно нарушением химических реакций. Неважно, насколько высоко оцениваются физические средства для облегчения симптоматики – они часто принимают в штыки ситуацию, когда их применяют без оглядки на их внутреннюю и внешнюю жизнь. В книге «Моя борьба с безумием» (My Fight for Sanity, 1959) Джудит Крюгер выразила двоякое отношение к ЭСТ. Курс терапии абсолютно точно облегчил симптомы, однако вызвал физические боли и психическую дезориентацию, но хуже всего – она стала ощущать себя невидимой. Почувствовать себя по-настоящему здоровой она смогла после сеансов с внимательным психоаналитиком: в ходе чего у нее обнаружились подавляемые чувства враждебности и зависти к младшему брату[600]. Элизабет Вурцель куда быстрее начала принимать препараты, чем обратилась к психотерапии, однако, по ее словам, она перешла от четкого убеждения, что происхождение депрессии кроется в проблемах биологического характера, к более гибкому подходу после того, как «скопление жизненных обстоятельств сделало мои мысли настолько уродливыми, что моя голова стала столь гиблым местом, где я попросту застряла»[601].

Глубокое и личное прошлое имело для авторов очень большое значение, а самым важным этапом жизни была жизнь с родителями. Хотя, может, точнее будет сказать так: прошлое без родителей. «Как знакомо», – грустно подумал бы Карл Абрахам.

Видимые и невидимые

Как впоследствии Андре Грин и Элис Миллер, Карл Абрахам обнаружил, что часто заболевают депрессией те, чьи родители из-за собственных травм и неуверенности в себе эмоционально отсутствовали, хотя физически были рядом.

Сдержанный Уильям Стайрон мало что рассказывал о своем детстве. Он пишет, что «многое, несомненно, по-прежнему будет оставаться тайной ввиду непонятной природы болезни», но «впоследствии я постепенно приду к убеждению, что трагическая утрата в детстве, вероятно, стала источником моего собственного расстройства»[602]. Отец Стайрона также страдал депрессией, а мать умерла от рака, когда ему было тринадцать.

Часто ребенок чувствует, что его бросили, даже если родитель физически присутствует в его жизни. Родители Элизабет Вурцель развелись. «Думаю, неважно, полная семья или нет, если родители всегда рядом, то ты ощущаешь положительные эмоции от самого их присутствия. У меня же были оба родителя, которые постоянно выясняли отношения, и все, что они мне дали – фундамент, расколотый надвое, внутри которого – пустота и боль»[603]. Отец Элизабет был вечно занят. Когда ей удавалось проводить с ним время, он спал. Трейси Томпсон описывает своего отца как «веселого», но мало вовлеченного в ее воспитание; ее мать, ревностная христианка, отказывалась принимать дочь такой, какая она есть, будучи чересчур заинтересованной в том, чтобы воспитать ее настоящей христианкой в собственном понимании этого слова. Мать Дженни Диски, сама страдавшая депрессией, отправила ее учиться конькобежному спорту, но это было не столько во благо дочери, сколько ради желания матери иметь возможность похвастаться своим ребенком. Интересно, что Мери Данкуа, которая настаивает на биохимической природе депрессии, однако же, считает развод родителей ключевым фактором своей болезни[604]. Салли Брэмптон описывает своих любящих родителей, но при этом считает, что ее отец страдал недиагностированным расстройством аутического спектра и не был способен ничего дать в эмоциональном плане. В детстве Салли приходилось справляться с глубоким недовольством родителей друг другом, а собственные эмоциональные потребности оставались неудовлетворенными[605]. Девочку отправили учиться в закрытую школу, которую она терпеть не могла, и она чувствовала, что так от нее просто избавились. (Одна из психотерапевтов Брэмптон как-то сказала, что процентов восемьдесят ее пациентов учились в школах-интернатах[606].) Лора Инман утверждает, что никогда по-настоящему не знала своего отца. Лорен Слейтер называет свою мать «отстраненной»[607].

Автобиография Брюса Спрингстина «Рожден, чтобы бежать» (Born to Run, 2016) – это одновременно и гимн радостям рок-н-ролла, и размышление о причинах его депрессии. Подобно Сильвии Плат, Чарли Мингусу и Робину Уильямсу, у Спрингстина она сочеталась с творческой жилкой и огромной жаждой жизни. Контраст между бешеной динамо-машиной на сцене и человеком с мрачной депрессией, сутками приковывающей к постели, поражает, – но и то и другое одинаково реально. Унылые жизни и города, наполняющие его песни, – не порождение необычайно развитой эмпатии и воображения, а хорошо знакомые ему пейзажи и люди (включая его самого и его отца). Брюс уверен, что его отец страдал недиагностированной депрессией, которая лишала его эмоциональной стабильности и подвергала риску любую возможность вовлеченного общения с талантливым сыном. Позднее у Спрингстина-старшего развилась параноидальная шизофрения. Отец Брюса желал ему только добра, но, когда они с сыном оказывались вдвоем, он все же был эмоционально недоступен.

Плат и ее мать были близки, но также мать была занята постоянными болезнями ее брата Уоррена. Отец Сильвии умер, когда ей было восемь лет. Как-нибудь прочтите ее стихотворение «Папа», где Сильвия осторожно намекает, что эта смерть на нее значительно повлияла[608].

Тема отсутствующих родителей в мемуарах, возможно, поддерживает некоторые психологические теории депрессии. Но какой бы ни была истинная причина депрессии конкретного человека, эта тема в сочинениях хорошо демонстрирует, что психологический аспект имеет большое значение. Каждому приходится сталкиваться с лишениями, внутренними конфликтами и потерями. И в каждом случае «эндогенной депрессии» они сыграли свою роль, неважно, став основной ее причиной или нет.

Вдобавок к отсутствующим родителям авторы сталкивались с ощутимыми травматическими событиями в детстве. Трейси Томпсон сбил автомобиль, едва не лишив ее жизни, и изуродовал лицо, когда она была на пороге пубертата[609]. Лора Инман подвергалась сексуальным домогательствам в раннем юношестве[610]. Дженни Диски однажды отправили спать с голым отцом, также она подвергалась сексуальному насилию со стороны матери[611]. Дженни также приводит наглядный пример того, что такое «быть невидимым»: она однажды наткнулась на мать в психотическом состоянии, и та в буквальном смысле ее не узнала[612]. Дафну Меркин била злобная няня, нанятая ее матерью; и она недоумевала, как мать могла доверить ее подобному человеку[613]. Мать Лорен Слейтер вечно сильно тревожилась и беспокоилась; порой она хлестала дочь по щекам, а иной раз с явным неодобрением сильно терла руками по едва наметившейся груди дочери-подростка[614], а однажды заставила дочь выпить моющее средство[615].

В научно-исследовательской литературе подобные вещи весьма отстраненно называют «жизненными обстоятельствами».

Тело и биология

Чисто биологическое объяснение болезни кажется пресным и однобоким. Работы Артура Фрэнка и других профильных специалистов в последние десятилетия демонстрируют, что для страдающих серьезной болезнью жизненно важно создать о ней нарратив. Но биология ограничена, и не только тем, что не учитывает психологический и социологический аспекты, а еще потому, что сама по себе не ясна. Больные раком люди могут точно знать свои канцерогенные факторы, а могут и не знать их вовсе. Однако они могут изучить достоверные факты о росте раковых клеток, потому что об этом существует множество общепринятых научных фактов и теорий. Нарратив же страдающего депрессией всегда будет иметь хаотическое свойство, поскольку любые размышления о причинах заставят больного увязнуть в болоте неустойчивости научных знаний.

Биология все-таки важна в контексте депрессии, и не только по причинам клинического толка. Тогда как сами по себе биологические объяснения ограничены, они помогают интерпретировать чувственное восприятие депрессии.

Телесные воплощения депрессии реальны, но для некоторых они становятся неожиданным сюрпризом. Поэтому, когда люди говорят о «расстройствах настроения», они часто упускают из виду телесные проявления болезни. Салли Брэмптон задается вопросом: «Почему они называют это „психическим“ заболеванием? У меня болит не только голова, я ощущаю боль везде: особенно в горле и в сердце». А еще она была поражена, когда обнаружила у себя еще одно физическое проявление болезни в виде постоянного напряжения в руках и ногах[616]. Социолог Дэвид Карп, собиравший рассказы о депрессии наряду со своим собственным, поместил их в книгу под названием «Говоря о грусти» (Speaking of Sadness, 1996), где попытался дать определение телесности депрессии, что оказалось весьма непросто, поскольку ее проявления, казалось, постоянно возникали в разных местах: «ком» в горле при сильных переживаниях или скорби, боли в груди, с трудом размыкающиеся веки, ощущение сдавленности в голове, «грустные» щеки, трясущиеся руки и ноги[617]. Большая часть описаний физических ощущений варьируется от тупой одеревенелости до исступленных мучений. Описание чувственного восприятия депрессии, данное Мери Нана-Ана Данкуа, производит противоречивое впечатление:

Депрессия захватывает слои, текстуры, звуки. Порой депрессия легко, как перышко, касается поверхности моей жизни облачком пессимизма. Другой раз она приходит постепенно, точно ОРВИ или шторм, всякий день обнаруживая новые симптомы до тех пор, пока я окончательно не утону в ней. Чаще всего, в наиболее поверхностном, соблазнительном смысле, она мягкая и заманчивая. Она как бархатное поле, готовое принять меня в свои объятия. Громкая и головокружительная, зовущая теноров и хриплое сопрано мыслей, непроходящую грусть и ощущение грядущей беды[618].

Гендер

Биологическая эпоха депрессии по-разному может влиять на мужчин и женщин. В мемуарах на удивление мало откровенных рассуждений на гендерную тему. Вероятно, авторы убеждены, что могут говорить лишь за себя и не допускать социальных обобщений. Трейси Томпсон считает, что мужчины и женщины болеют депрессией поровну, но женщины чаще попадают в статистику, потому что больше настроены на поиск лечения. В книге «Фамильное серебро» (The Family Silver, 2004) Шерон О’Брайен подозревает, что проблема женщин в том, что существует социальное ожидание, что те должны быть хорошими[619]. Мысль такова: если от женщины ждут, что она всегда будет хорошей, то, что случится, если вдруг ей вздумается разозлиться, что, по сути-то, неизбежно? По всей видимости, придется держать гнев внутри. Дафна Меркин считает, что хотя чаще страдают депрессией женщины, пишут о ней преимущественно мужчины. Не уверен, что это так. Ее замечания относительно содержания мемуаров куда убедительнее: она считает, что мужчины реже пишут биографические подробности и чаще склонны считать, что их депрессия имеет биологические корни. «То есть мужчины хитро придумали, как обходить намеки на моральное падение, сопутствующее психическим болезням, равно как и более конкретное порицание потаканию своим слабостям, приписываемому углубленным описаниям болезни, – попросту приписывая его воздействию внешних сил»[620].

Прикованный к постели

Депрессия буквально вызывает у вас неподвижность. В книге «Когда корни тянутся к воде: личная и естественная история меланхолии» (Where the Roots Reach for Water: A Personal and Natural History of Melancholia, 1999) Джеффри Смит пишет: «Кажется, жизненные соки утекают сквозь невидимую брешь, – и добавляет: руки и ноги страдающего меланхолией тяжелеют, а на кровь, кости и мышцы разом налипает что-то вязкое»[621]. Особенно это чувствуется во время сна. Элизабет Вурцель снилось, что ее одолел паралич, а после пробуждения она в прямом смысле не могла встать с постели. Джиллиан Марченко писала о «тяжелых, точно бетонные блоки» ногах, когда она пыталась встать с постели[622].

О сне в мемуарах говорится довольно много: спят долго, мало или вообще не спят. Длительность пребывания в постели имеет множество значений и мотиваций. Частью их является физическая усталость и бесконечная апатия. Салли Брэмптон пишет о «нырке под одеяло»: как она пряталась в кровати, не отвечая на звонки, отвергая все приглашения; так выглядит та самая добровольная социальная изоляция меланхолика, известная еще с античных времен[623]. Для Шерон О’Брайен перспектива сна и снотворного означала передышку от мучительного бодрствования[624]. У Брюса Спрингстина, с его легендарным сценическим драйвом, был депрессивный эпизод, когда под грузом непрошеных мыслей и неумолчного беспокойства он не мог подняться с постели:

Мне было неудобно делать все. Стоять… ходить… сидеть… все вызывало приступы необъяснимой тревоги… Все, что меня ожидало, – злой рок и дурные знамения, укрыться от которых можно было лишь во сне. Если я не смогу работать, как я буду кормить семью? Если я так и буду прикованным к постели? Кто я вообще, черт возьми, такой? Ты чувствуешь, как истончается твое самосознание[625].

Состояние прикованности к кровати может казаться чрезмерным – вплоть до недобровольного. Тем не менее те, кто страдает депрессией, размышляют о границе между болезнью и нормальными жизненными невзгодами. Если частые мысли о самоубийстве – четкий критерий серьезности состояния, Лора Инман была действительно больна, поскольку совершила несколько попыток суицида. Но когда утром она не желала вставать с постели, она порой спрашивала себя: а что, разве не у всех такое бывает?[626]

Если у вас есть интерес к жизни, то и вставать по утрам легче. Одна из самых острых потерь депрессии – потеря жизненных смыслов. Дженни Диски, видя на экскурсионном корабле кита, описывает это так: «Кит мне понравился так же, как мог понравиться любой другой человек»[627]. Словно уточняя: вообще не понравился. Хотя Диски – автор девятнадцати книг – достаточно красноречива в описании своей пассивности:

Леность всегда была моей неотъемлемой чертой… кажется, единственным качеством, каким я обладаю… а также в том смысле, что в праздности я чувствую себя собой. Не помню, когда мысль о том, чтобы пойти на прогулку, не казалась мучительной. Что до свежего воздуха, я не большая его любительница. Да, он придает бодрости, этого не отнять; но мне крайне редко хочется чувствовать бодрость[628].

Пренебрегая хорошим и прекрасным

Казалось бы, то, что должно приносить удовольствие, на деле мучает больше всего остального. Психолог Марта Мэннинг как-то проводила отпуск в Монтане посреди глубокой депрессии: «Знаю, красиво тут и все такое, но, если быть совсем честной, – терпеть не могу природу»[629]. Отправившись в поездку в Диснейленд, Дэвид Карп остро ощутил разницу между тем, как ему полагалось себя чувствовать в самом радостном месте на земле и как он ощущал себя на самом деле[630]. Подруга пыталась подбодрить Джеффри Смита какой-то оптимистичной мелодией, но веселье и яркость музыки ощущались для него как оскорбление[631]. «Хорошая» погода сама точно насмехается над страдающими депрессией. Салли Брэмптон писала: «Ненавижу солнце. Потому что когда оно светит, я должна быть счастлива»[632]. В один из хороших солнечных дней подруга спросила Брэмптон, как она может грустить в такую погоду? На что она ответила: «А если бы я болела гриппом, ты бы задала этот вопрос?»[633] Дафна Меркин пишет, что это один самых точных тестов на депрессию: когда в первый погожий день весны все остальные заново чувствуют надежду и прилив сил, больные депрессией продолжают пребывать в мрачном зимнем расположении духа[634].

Бытует мнение, что христианские писатели могли считать, что их вера требует того, чтобы они были радостными[635]. Поэтому средневековые монахи, впавшие в уныние, взваливали на себя еще и ношу греха, которым виделась их болезнь. Мартин Лютер считал, что христианину подобает быть счастливым, поэтому меланхолия виделась ему поводом для чувства вины. Джиллиан Марченко считала, что главный постулат христианства – надежда, а депрессия – это, прежде всего, потеря надежды. На протяжении всего сочинения Марченко прослеживается скрытое чувство вины за то, что она вообще заболела, подразумевая, что в ней недостаточно любви к Богу, а также за то, что утрата интереса распространяется даже на Иисуса. Однако и здесь она задается вопросом о том, где же проходит черта между нормальным состоянием и болезнью. Вера, по ее словам, дается ей тяжело, но разве не у всех такое бывает?[636]

Забвение

Если Дженни Диски не хотела быть бодрой, что же ей было нужно? Забвение. Это слово часто фигурирует в мемуарах о депрессии, но не в значении того, как себя чувствуют страдающие депрессией, а при описании того, чего бы они хотели. Салли Брэмптон пишет: «Я не хочу спать, я хочу забыться»[637]. Как-то, почувствовав улучшение, Джиллиан Марченко написала: «Я по-прежнему хочу прекратить быть»[638]. Желание забытья часто приводит к употреблению лекарств. Салли много пила и употребляла «Валиум» и «Ксанакс». Дженни наглоталась «Нембутала», принимаемого матерью, – не столько желая умереть, сколько просто прекратить все[639]. Это выглядит как попытка суицида, – разумеется, в случае депрессии этого исключать нельзя, но сразу несколько авторов подчеркивают: желание забыться – вовсе не то же самое, что стремление к смерти, это намерение прекратить страдания. Мэтт Хейг писал: «Я хотел умереть. Нет, не так. Я не хотел умереть. Я просто не желал быть живым»[640].

Суицидальные наклонности имеют свою шкалу: от смутного чувства, что было лучше бы умереть, до более активных фантазий касательно того, как этого можно добиться и конкретного поэтапного планирования[641]. Брэмптон пишет, что эти стадии знакомы каждому, кто сталкивался с депрессией. Сама она в итоге покончила жизнь самоубийством.

Лечение, выздоровление, ущерб и сожаления

Большей части авторов так или иначе удалось найти способ лечения, который им помог, и они дают живое описание целительной силы лекарств. Многие из описаний скорых и неожиданных преображений таковы, что даже мысли о том, что это все может быть из-за эффекта плацебо, невыносимы[642]. Тим Лотт пишет, что не верил, что лекарства ему помогут, но все равно решил их принимать и считал, что облегчение симптомов было стопроцентным. После короткого курса «Прозака» Лорен Слейтер впервые почувствовала себя здоровой. Навязчивые симптомы ушли, и она заново стала чувствовать и понимать свое тело. Лорен наконец ощутила, что становится той, кем она и должна быть[643]. Наконец она выехала из сырой и холодной квартиры на первом этаже и заново научилась получать удовольствие от жизни:

Я откусила от яблока и получила удовольствие. А еще мне стало нравиться белое кресло, в котором я дремала и раскачивалась, совсем отчаявшись защититься. Я стала чаще принимать ванны – порой даже ароматные, с лепестками цветов. «Прозак» подарил мне тыквенные маффины, желтоперого тунца и сливовый соус[644].

Большая часть сочинений о депрессии утверждает: ЭСТ работает. Многие книги написаны для того, чтобы люди лучше понимали саму болезнь и процесс ее лечения. История Нормана Эндлера не типична, но и не уникальна. Знаменитости вроде Кэрри Фишер или Китти Дукакис написали об основополагающей роли ЭСТ в их излечении от депрессии[645]. Первое, о чем подумала Марта Мэннинг после того, как ей порекомендовали ЭСТ, – известное произведение «Пролетая над гнездом кукушки». Она испугалась, что, если ей порекомендовали что-то настолько радикальное, значит, она в самом деле серьезно больна. Но после нескольких сеансов у нее улучшились сон и аппетит, она перестала пребывать в состоянии постоянного возбуждения: «Я определенно почувствовала, что депрессия отступает»[646]. Многие авторы, получавшие ЭСТ, долго не могли объяснить друзьям, почему хотят лечиться именно так. На вечеринке у Марты как-то спросили: «Как ты могла позволить сделать с тобой такое?»

Рассердившись, я отрезала: «Я не просто позволила, а попросила сделать со мной такое». Но спрашивавшая не унималась: «Но зачем?» – «Затем, что хотела спасти свою жизнь», – ответила я, надеясь, что на этом разговор будет окончен. Осмелев после пары порций бурбона, та снова не выдержала: «Да ладно, не преувеличивай. Депрессия – это не смертельно»[647].

Авторы мемуаров об ЭСТ часто упоминают также и о том, что терапия неверно трактуется также и самими врачами. Авторы и рады бы стереть из сознания обывателя кадры из фильма «Пролетая над гнездом кукушки», но их все равно возмущают слова врачей, уверяющих, что лечение безвредно. Джудит Крюгер вспоминает, как ЭСТ помогла ей восстановиться от эпизода заболевания, похожего на психотическую депрессию. После лечения она впервые за несколько недель нормально спала и ощутила спокойствие и облегчение. Однако облегчение это не перевоплотилось в любовь к самой процедуре; она продолжала внушать ей ужас. Также Джудит возмущало равнодушие врача: его не интересовала ее история; все, что он хотел – провести сеанс ЭСТ. Выбравшись из острой фазы депрессии, она нашла психоаналитика, которая помогла ей обнаружить у себя неприязнь к членам семьи[648].

Жалобы на ЭСТ в рассказах о депрессии в основном касаются потери памяти и того, что некоторые практикующие врачи не обращают на этот факт никакого внимания. В справочниках и учебниках терапия порой предстает как безвредная и безболезненная. Врачи поясняют: потеря памяти касается лишь кратковременной памяти на события, предшествующие процедуре, и носят временный характер. Для большинства пациентов это может соответствовать действительности, а может и нет. Не думаю, что научные данные носят окончательный характер. Зато в мемуарах полным-полно жалоб на потерю памяти после ЭСТ. Энн Донохью опубликовала в 2000 году отчет, в котором осторожное предупреждение, полученное от врача, контрастировало с серьезной потерей памяти, которую она испытала[649]. Врач Шервин Нуланд в автобиографии приписывает ЭСТ выздоровление, полагая, что процедура, должно быть, стерла из его памяти некое травмирующее событие[650]. Однако большинство авторов называет потерю памяти серьезной жертвой. Жалобы выглядят убедительными, потому что исходят не только от тех, кому не помогла терапия, хотя и такие случаи бывают. Многие из них принадлежат пациентам вроде Фишер, Мэннинг, Дукакис, которые были рады поделиться, насколько сильно им помогла ЭСТ, как и о том, что они согласны на нее снова, несмотря на потерю памяти[651].

Схожую во многом картину мы наблюдаем, когда читаем о препаратах: меньшая часть авторов представляет их однозначным образом; большинство же демонстрируют двойственное отношение. Брюс Спрингстин подчеркивает, что ему помогли и таблетки, и психотерапия, – однажды приступ безутешного плача прекратился в течение нескольких дней после начала приема антидепрессантов[652]. Психиатр Линда Гаск была потрясена скоростью своего выздоровления и отсутствием побочных эффектов. Но в большинстве случаев вы встретитесь с побочными эффектами лекарств. Чаще всего речь не идет о случаях обширной потери памяти, как это бывало после ЭСТ. Однако и незначительными их не назовешь. СИОЗС выпускались в надежде, что нежелательные последствия их приема станут меньше, чем у ИМАО и трицикликов, но в итоге выяснилось, что они сильно влияют на сексуальную сферу. А ведь секс важен для многих людей. Лорен Слейтер писала: «Не знаю ни одного теоретика, от Стэка Салливана и Фрейда до Хорни и Лифтона, кто бы утверждал, что, скажем, дисфорическое расстройство в области гениталий – это норма»[653].

Порой те, кто принимает антидепрессанты, опасаются, что лекарства должны приносить вред. Элизабет Вурцель описывает, как однажды одновременно принимала литий и «Прозак». Побочные действия, хотя и не радовали, были вполне терпимы и перевешивались пользой от лечения. Но она была убеждена, что препараты – это плохо, что всему есть цена, пусть она и не знает пока, какая именно. Такие мысли могут показаться чем-то сродни суевериям – действительно, элемент магического мышления в них есть, – но ведь прием препаратов в самом деле не проходит бесследно, и зачастую, если это новые препараты, еще неизвестно, чем это может обернуться. По словам Слейтер: «Прием препаратов, особенно недавно изобретенных психотропных средств, о которых у исследователей пока что больше вопросов, чем ответов, – всегда экзистенциальный опыт, потому что все, что происходит, – происходит исключительно с твоим телом. Всякий раз, когда ты принимаешь таблетку, ты глотаешь не только совокупность химических веществ, но себя самого, потерявшего ориентиры»[654].

Само слово «вещество» вызывает отторжение. Эпоха антидепрессантов родилась и выросла вместе с сестрой-близнецом: войной с наркотическими веществами. Что до психологических исследований, они происходили в противоположной обстановке. Антидепрессанты взращивали как любимое дитя с надеждой на большие достижения. Они были лекарством, одаренным ребенком, надеждой на исцеление. Тогда как легкие наркотики – дурной ребенок, тот, кто ничего не добьется и сгинет в тюрьме; порой даже воплощение зла и враг общества номер один. Внесу ясность: я не имею в виду, что черта между рецептурными препаратами и легкими наркотиками лежит исключительно в дискуссионной плоскости. Однако полностью научно обоснованной ее тоже не назвать. Некоторые вещества, такие как амфетамин, мигрируют из области медицины, где применялись от той же депрессии, в сферу наркотиков, а порой и обратно (теперь он применяется для лечения отсутствия концентрации внимания)[655]. Сходная траектория была и у ЛСД[656]. Но культурные ассоциации несут большую нагрузку и ставят различные барьеры, например, для применения медицинской марихуаны и ЛСД в лекарственных целях.

Слейтер боялась, что подсела на «Прозак». Вурцель стала называть кабинет своего психотерапевта «наркопритоном»[657]. Недавний рассказ колумниста о том, как он пытается перестать принимать антидепрессанты, назывался: «Привет, меня зовут Дэвид. Я наркоман»[658].

Подобные опасения по поводу антидепрессантов напоминают сомнения больных в реальности самой болезни. Меркин пишет:

Хотя я принимаю антидепрессанты уже тридцать пять лет, мне до сих пор приходится искать этому оправдания… Всякий раз, покорно принимая таблетку, я не могу не задаваться вопросом: что я лечу – трудное детство или химический дисбаланс в своем организме? Да и какая разница, в чем причина, если лекарства поддерживают меня, уводят от мыслей о самоубийстве, преследовавших меня с детства?[659]

Можно сказать и на каком-то уровне поверить в то, что депрессия – это болезнь вроде диабета, требующая пожизненного приема препаратов. Однако как бы пациенты ни относились к необходимости приема инсулина, это не вызывает у них переживаний о том, что они впадут от него в зависимость со всеми вытекающими мрачными коннотациями этого состояния.

Сомнения касательно лечения препаратами подкрепляются часто встречающимися побочными эффектами. Авторы мемуаров отмечают, что ничто так не расстраивает их, как игнорирование врачами жалоб на нежелательные эффекты от терапии. Десятилетиями пациенты твердят, что ЭСТ вызывает перманентную потерю памяти. Врачи, занимающиеся ЭСТ, уверяют, что жалобы на подобное редки (хотя насколько редки, данных нет), а может, вообще возникают из-за самой депрессии[660]. Салли Брэмптон сказала одному из врачей о том, что набрала вес из-за терапии антидепрессантами, однако тот был уверен, что дело в чем-то еще. Само по себе побочное действие может быть редким, но вполне может произойти с конкретным пациентом. А если нежелательный эффект наступает исключительно после применения препарата, пациенту трудно поверить, что лекарство тут ни при чем. Когда препарат новый, о побочном действии может быть неизвестно, и дело пациентов – сообщить о нем. Когда Брэмптон принимала другой препарат, один из ее врачей не обращал внимания на побочные эффекты, включавшие физические боли, ухудшение зрения, тремор, проблемы со сном и тошноту, – на тех основаниях, что обычно этот антидепрессант (венлафаксин, под торговым наименованием «Эффексор») переносится хорошо. Его не поколебало даже то, что Салли нашла статьи, где другие пациенты жаловались на те же побочные эффекты (теперь это отражено в инструкции «Эффексора»)[661]. Конечно, пациенты также могут ошибаться насчет того, что ощущения вызваны самим препаратом, но они испытывают вполне понятное замешательство, когда сомнения выражает их лечащий врач: например, с таким столкнулся Джеффри Смит, когда врач сказал ему: «Никогда о таком не слышал. Я не понимаю, как эти таблетки могут быть причиной такого состояния. В моем настольном справочнике врача об этом ничего нет»[662].

Недостатки медикаментозного лечения часто используются в качестве аргументов в пользу психотерапии, но и она может вызывать жалобы. Лора Инман сожалеет, что ходила на терапию, где услышала, что лучшее, что она может сделать, – сесть и позволить себе ощутить боль[663]. Салли Брэмптон жаловалась на то, что упрямый психоаналитик заставлял ее ждать сеансов даже под дождем, если она приходила раньше времени. Не то чтобы подобная жесткость касалась всех терапевтов, но прецеденты имелись[664]. Небольшое облегчение Салли почувствовала после КПТ, но сочла, что она слишком когнитивная и чересчур поведенческая. Она нашла одно из самых коммерчески привлекательных свойств терапии – ее ограниченность во времени – одним из основных ее недостатков, поскольку он не позволял видеть депрессию во всей ее полноте и того, как трудно ее проработать. КПТ «могла научить меня вполне радостно и качественно функционировать, но зачем мне в принципе нужно хорошо (или плохо) функционировать, она мне не объяснила», – писала она[665].

Двойственное отношение к способам лечения депрессии, вероятно, происходит и оттого, что они не предлагают окончательного исцеления. Марта Мэннинг ощутила себя здоровой после ЭСТ, но, горюя о потере памяти, она ощутила легкий рецидив депрессии, хотя и не такой тяжелой, как до терапии. Элизабет Вурцель писала: «Иногда мне кажется, что только я знаю секрет „Прозака“, и он заключается в том, что не так уж он и хорош. Конечно, говоря об этом, я все еще убеждена, что он – то самое чудо, что спасло мою жизнь»[666].

Как ни странно, даже выздоровление может вызвать противоречивые чувства. Вурцель пишет:

Странным образом я полюбила депрессию… Я любила ее, потому что кроме нее у меня не было ничего. Я думала, что депрессия стала частью моей натуры, моим оправданием. Я считала себя настолько мелкой, способной предложить миру так мало, что единственным, что хоть как-то оправдывало мое существование, стали мои страдания… Я так боялась избавиться от депрессии потому, что опасалась, что каким-то образом худшее во мне на самом деле составляет мою сущность[667].

Схожим образом считает Трейси Томпсон: «Победить болезнь – означало избавиться от всего, что я считала собой»[668]. После того, как препараты помогли, психиатр Линда Гаск признавалась, что даже слегка расстроилась, что решение было столь простым[669].

Некоторые авторы и вовсе отказались от препаратов. Но не потому, что испугались побочных действий. Энн Цветкович сделала это отчасти по причинам политического характера. Она видела причины депрессии в капитализме – в порожденном им неравенстве и отчужденности, и в том, как бесконечные требования нашего времени отодвигают на второй план возможности для творчества. То есть симптомы депрессии выступают в качестве политических проблем, требующих внимания, – значит, стремление избавиться от них с помощью лекарств лишь скрывает стоящие перед обществом задачи, а не решает их[670]. Джеффри Смит избрал гуморальную теорию в качестве объяснения причины своей депрессии и предпочитал назвать ее меланхолией; а еще он пришел к выводу (как прежде Карл Юнг), что депрессия хочет сказать что-то важное, и ее необходимо выслушать[671]. Цветкович и Смит утверждают, что депрессия сообщает нам нечто важное, личное или политическое, а лекарства заставляют ее молчать. Оба автора пришли к этому выводу эмпирическим путем, поскольку оба почувствовали смягчение симптомов от лекарств, которые после прекратили принимать. Они сделали смелый выбор, хотя Цветкович и отмечает, что он подойдет не всем.

Мемуары как манифест

В «Американхе» напряжение между Ифемелу и ее тетей по поводу того, является ли ее депрессия болезнью или нет, так и не разрешается. Сама Адичи, однако, рассказывая о собственном опыте, настаивает: депрессия – это болезнь, ее требуется понимать и снять стигму с тех, кто ею страдает[672]. Абсолютно все авторы мемуаров о депрессии твердо убеждены в одном: депрессия – это реальное заболевание, которое сложно поддается описанию. Не относиться к себе как к больному – один из самых тяжелых ее аспектов, хотя сами авторы порой затруднялись назвать себя больными. Но они все были больны, и им всем требовалось лечение, которое в большинстве случаев принесло пользу. Также авторы сочинений рассказывают истории своей жизни и поднимают вопросы психологии. С субъективной точки зрения они поддерживают концепцию о том, что наиболее эффективным средством от депрессии является сочетание физических и психологических методик лечения. Неважно, говорят ли писатели о «химическом дисбалансе» как о биологической причине заболевания, все они чувствуют, что их жизнь лишена сбалансированности, и с радостью принимают то, что может им помочь, неважно, физическую или психологическую природу оно имеет.

Иными словами, мемуары есть не что иное, как манифест против биологического редукционизма. Они опередили выводы научных исследований о том, что депрессия имеет биологические черты, часть которых остается неясной, и что биологические способы лечения далеки от совершенства – сочинения о депрессии утверждали это еще в эпоху расцвета биологической модели депрессии.

В рассказах можно встретить реакцию притяжения-отталкивания на теорию «химического дисбаланса» как причины депрессии: авторов привлекала эта теория, так как согласно ей их недуг был признан реальным; но она же и отталкивала, – потому что не объясняла многогранность депрессии. А по части поиска побочных эффектов мемуары порой опережали науку.

Медицинские антропологи продемонстрировали, что перечисленные в справочнике DSM симптомы и назначение пациенту в качестве лечения только антидепрессантов может скрыть от внимания индивидуальность больного, его историю жизни и социальный опыт[673]. Этнографы часто говорят, что изучаемые ими народы, далекие от западной психиатрической культуры, подходят к этому вопросу более комплексно и системно. У них иное жизненное развитие и другой социальный контекст, так что пациентам требуется нечто большее, чем таблетка. Больные хотят, чтобы их видели, а не просто навешивали на них ярлыки.

Мемуары о депрессии, однако же, повествуют о том, что почувствовать себя невидимым можно в любом месте и в любое время. От истоков ЭСТ до расцвета СИОЗС пациенты твердят, что им нужно нечто большее, чем просто облегчение симптомов. Возможно, поэтому психоаналитики и получили право на погружение во внутреннюю жизнь и историю пациента.

Адольф Мейер тоже был прав. Пациент, настаивал он, – не только биологический организм, но также личность с четкими потребностями и встроенным набором социальных отношений. Когда-то Мейер считался самым влиятельным психиатром Америки. У него было множество учеников, многие из которых стали главными врачами в психиатрических лечебницах[674]. Однако его видением часто пренебрегают. Почему – стоит поразмыслить. Написание трудов не было его сильной стороной, и бестселлеров он после себя не оставил. Но более глубокой причиной того, что влияние подхода Мейера ослабло, по иронии судьбы, заключается в самом главном его достоинстве: в необходимости учета множества факторов. Подход трудно структурировать и непросто реализовать на практике.

Врачу непросто удержать в своем поле зрения одновременно и физический, и психологический, и социальный аспекты, даже если он в этом заинтересован. Медицинская культура, во многом движимая прибылью (а мы помним, что прибыль зависима от скорости приема и лечения), не одобряет таких усилий. Ограниченное количество коротких амбулаторных приемов, оплачиваемых третьей стороной, крайне мало способствуют тому, чтобы охватить все три аспекта. Чтобы лечить пациента в целом, требуется время. Учесть все факторы в совокупности во время двойного слепого рандомизированного клинического испытания также невозможно. А такую сложную болезнь, как депрессия, крайне проблематично описать и структурировать, не говоря уже о том, чтобы отразить все аспекты в медицинском справочнике.

Эпилог

Депрессия: прошлое и будущее

Последнее слово о меланхолии, скорее всего, написано не будет.

Джудит Шкляр[675]

Лечение психических болезней – наука неточная. Но, как я постепенно начинаю понимать, и депрессия – неточная болезнь.

Салли Брэмптон[676]

Печаль везде, куда ни посмотри

По мере распространения пандемии COVID-19 многие сталкиваются с новыми трудностями и печалями. Обстоятельства наталкивают на мысль, что они будут сопровождаться ростом уровня депрессии и психических заболеваний. Многие из тех, кто уже в группе риска депрессии, не только почувствуют ухудшение состояния, но им придется справляться с этим в новых условиях изоляции, – а для человека в депрессии хуже ситуации не придумаешь. Перебои в цепочках поставок могут создать проблемы с доступностью антидепрессантов – ужасная перспектива для многих, кто бы что ни думал об эффективности клинических испытаний.

Тем временем человеческая деятельность сделала климат на Земле опасным для выживания, а попытки замедлить или обратить вспять эти изменения сталкиваются с массированным сопротивлением тех, кто зарабатывает на том, что вызывает эти изменения. В развитых странах с 1970-х годов растет имущественное неравенство. У элит столько денег, что они могут позволить себе личные полеты в космос, а тем, кого они нанимают на работу, требуется социальная поддержка от государства, чтобы купить хотя бы самое необходимое. Но представители элит все равно остаются недовольными и возмущаются налоговыми поборами. Значительную часть земного шара сотрясают ожесточенные конфликты.

Независимо от текущей ситуации, каждая религия, каждое философское учение передавало из поколения в поколение один постоянный урок: жизнь полна трудностей.

Каждый час младенцы и дети постарше сталкиваются с недостатком автономности и силы, с зависимостью от старших и более сильных, и разочарованиями, вызванными такой зависимостью. Подросшие дети страдают от слишком жестких и навязанных взрослыми рамок. Большинство сталкиваются с неразделенной любовью или опустошенностью от потерянных отношений. Средний возраст погружает в рутину; ответственность, необходимость день за днем ходить на скучную, постылую работу. Кто-то понимает, что его брак был ошибкой, и мучительно выбирает, как поступить, но расстаться – больно, остаться – тоже. Даже самые беспроблемные и любящие дети испытывают на прочность родительское терпение. Здоровые и благополучные люди все равно столкнутся со старением, скорбями и физическими мучениями. В любом возрасте возникает вопрос: а зачем мне все это?

Тем не менее болезнью под названием «депрессия» страдают далеко не все. Можно жить в ужасных условиях и не поддаться перипетиям судьбы, а можно жить в тепличных – и заболеть.

Несмотря на невозможность помочь всем страдающим депрессией, человечество имеет в арсенале широкий ассортимент методов лечения: есть старые, а есть только проходящие апробацию; то, что лечение помогает многим пациентам – само по себе повод для радости. Те, кого беспокоят нереалистичные обещания счастья, могут быть в чем-то правы. Люди с «клинической» депрессией, однако же, не ожидают безудержной радости. Они хотят лишь облегчения чрезмерной ноши, чтобы их интересы приносили удовлетворение, чтобы были силы и желание общаться с другими людьми и заниматься ежедневными делами; чтобы их оставили бесконечные печали и они могли бы засыпать, когда устали, и просыпаться отдохнувшими.

С некоторыми трудностями, которые делают жизнь тяжелее, мы ничего поделать не можем. Однако депрессия – проблема, которую можно решить. Существует большая вероятность, что избавиться от нее навсегда не выйдет, и надежного радикального средства у нас нет. Но есть вполне эффективные средства и профилактические меры, такие как просвещение и корректировка образа жизни, способные облегчить ношу болезни[677]. Также мы знаем о социальных факторах, увеличивающих риск депрессии и ухудшающих состояние уже больных людей. Зачастую мы в силах их изменить. А еще, скажем, люди могут рассматривать психиатрическую помощь, да и в целом всю медицинскую помощь, как неотъемлемое право каждого человека и обеспечить всеобщий доступ к системе здравоохранения. Вместо этого многие политические лидеры, во всяком случае в США, притворяются, что их волнует психическое здоровье, только тогда, когда хотят отвлечь население от реальных случаев вооруженного нападения.

Как мы будем справляться с депрессией в будущем, отчасти зависит от того, хорошо ли мы понимаем ее прошлое.

История против навязчивых повторений

История не просто делает нас богаче или гуманнее, правда, в неочевидном, абстрактном значении этих слов. Как говорит нам психоанализ, историю стоит изучать потому, что прошлое формирует образы мышления. Если не взять их под контроль, они будут контролировать нас, а мы даже не осознаем этого.

В истории депрессии можно выделить несколько основных моментов.

Нам уже не нужны одни и те же аргументы. Ревностные сторонники психологического подхода и их не менее ревностные оппоненты биологического подхода последние сто лет жили точно в несчастливом браке, постоянно ссорясь друг с другом. Мудрые голоса, как хорошие семейные консультанты, советовали найти лучшие черты в партнере. Самая проигрышная тактика – считать, что только одна точка зрения заслуживает внимания. Упрощенчество как тактика борьбы с депрессией – путь в никуда.

Подсчет страдающих депрессией – дело непростое. Эпидемия может больше казаться, чем быть. Как в эпоху Возрождения, так и теперь не стоит отмахиваться от заявлений о том, что депрессия достигла уровня эпидемии. Но относиться к ним следует осторожно, поскольку определения и паттерны лечения очень разнятся. Однако возможность «чрезмерной диагностики» также требует пристального рассмотрения. Широкая трактовка диагноза имеет издержки – точно так же, как слишком узкая.

Не нужно пренебрегать прошлым опытом. Современная наука, какой бы прогрессивной она ни была, – всегда производное от исторической эпохи и господствующих в ней представлений. Взгляды прошлого могут содержать важные представления и идеи, которые мы можем и не заметить, если будем идеализировать текущие представления. Многие исследователи депрессии из прошлого – начиная от Руфуса и Бёртона, Абрахама и Мелани Клайн и заканчивая адептами биологической психиатрии, – всего лишь поколение назад оставили идеи, к которым стоит вернуться и рассмотреть подробнее. Даже недавно жившие ученые и врачи выражали свои идеи языком, который теперь кажется причудливым. Но как сказал мой преподаватель в колледже, учивший меня английской литературе: «Если мы и знаем больше, чем они, то лишь потому, что мы знаем их».

Не верьте шумихе. Изобретут и другие способы лечения. Какие-то будут основаны на текущих идеях, какие-то станут результатом вновь изобретенных парадигм, которые сейчас трудно себе представить. Как бы то ни было, если они окажутся хорошими, появится соблазн объявить устаревшими все прежние методы. Учитывая недостатки нынешнего ассортимента способов лечения, если изобретут что-то получше, это будет воспринято с радостью. Но как только появятся новые методы, нужно будет помнить, что об их побочных эффектах еще ничего не известно; а также не стоит особенно надеяться, что вот теперь-то мы точно сможем разгадать тайну природы возникновения депрессии.

Слушайте пациентов. Вы можете не верить моим словам об упрощении подхода к депрессии (хотя я думаю, что сумел это доказать). Пациенты утверждают, что врачи не относятся к ним с должной заботой и вниманием. Да, некоторым нравится определенное соматическое вмешательство. А кто-то предпочитает психотерапию. Однако большое число исследований подтверждает, что пациенты предпочли бы, чтобы во внимание принимались все аспекты: психологические и биологические особенности, а также социальные обстоятельства. Пациенты хотят видеть к себе подход, подобный тому, что когда-то создал Мейер, но на текущий момент это достаточно проблематично.

Путь вперед

Что же делать в условиях взрывного роста диагностики депрессии в сочетании с не самыми оптимистичными данными об эффективности клинических испытаний антидепрессантов и осознанием, что лекарства имеют побочные эффекты? Одним из ответов может быть то, что психиатрия должна вернуться к основам, то есть лечить тяжелобольных – тех, у кого «реальные медицинские проблемы».

Оценка серьезности состояния больного имеет принципиальное значение для составления плана лечения. Однако история депрессии демонстрирует нам то, что не так-то просто четко разграничивать тех, кто серьезно болен, а кто нет. Вместо того чтобы относиться к размытости границ как к гибельному просчету диагностики, можно использовать ее как вековую мудрость. А вместо желания четких критериев – признать необходимость гибкости и даже легкой неопределенности. Депрессия – не константа, а совокупность разнообразных заболеваний с достаточной степенью сходства, чтобы носить общее название.

Широкое определение клинической депрессии, безусловно, имеет свои издержки. Однако прежде чем о них беспокоиться, нужно определить преимущества такого подхода. Есть аргументы как в защиту способности переносить страдания, так и того, что можно и не страдать понапрасну[678].

Историографическая справка

Я пытался (не всегда успешно) не вступать в полемику с другими исследователями касательно основного содержимого книги. И далее хочу обосновать свой выбор.

В последние годы среди ученых наметилась тенденция подчеркивать новизну текущих представлений о депрессии. Как я упоминал во второй главе, нынешний акцент историков на причину депрессии сам по себе нов и относится к эпохе пост-«Прозака». До 1990-х годов многие психиатры использовали термины «меланхолия» и «депрессия» попеременно. Некоторые историки тоже, хотя до выхода «Прозака» мало кто из них писал об этом. В книге 1986 года Стэнли Джексон сделал упор на преемственность современной депрессии и ее синдромов-предшественников, в частности меланхолии. Работа Дженет Оппенгейм предполагает, что меланхолия и депрессия – одно и то же[679]. Совсем недавно другие исследователи заострили внимание на резком росте использования слова «депрессия» во второй половине XX века, рассматривая его в отрыве от прежних случаев упоминания. Подход Кларка Лоулора, отраженный в его книге 2012 года, куда ближе к точке зрения Джексона, чем к работам современников.

Такая изменчивость категорий и концепций является постоянной – так было и до издания справочника DSM, и до изобретения «Прозака». Я не хотел возвращать к жизни столь пристальное внимание к преемственности, как это сделал Джексон. При всех достоинствах его книга имеет существенный недостаток: она отслеживает последовательность описаний, не понимая толком, насколько сильна тенденция копировать друг за другом. Еще меньше мне хотелось исходить из тождественности меланхолии и депрессии, как делала Оппенгейм. Однако я думаю, что разумные опасения по поводу опасности ретроспективной диагностики могут превратиться в жесткое табу, которое лишит возможности значимых сравнений во времени и пространстве. Никто не может привести рациональных аргументов в пользу идеальной преемственности значения депрессии сквозь время и пространство – и почти никто не пытается. Отношение к определению клинической депрессии в справочниках DSM-III и DSM-5, которое идет абсолютно вразрез как со своими предшественниками в XX веке, так и ранее, – видится мне перекосом в другом направлении.

Историки используют множество категорий, которые со временем изменили свое значение или стали спорными, включая самые базовые: мужское, женское, класс, труд, раса, пол, – безо всяких обоснований того, что нельзя сравнивать их значение и функцию во временном и пространственном аспектах. Я задаюсь вопросом: а не выходит ли так, что наши переживания из-за сравнений, касающихся психических болезней, отражают подспудное подозрение, что они чересчур «социально сконструированы», чтобы быть по-настоящему реальными? Но какие из категорий в этом параграфе никогда не демонстрировались в виде социальных конструктов в самых важных аспектах?

Я пытался сделать как можно более глобальный проект. Особенно стараясь заглянуть за пределы Северной Америки и Западной Европы, вотчины большинства историй о депрессии. И все же понимаю, что охватил не все. Однако мы ограничены состоянием науки. Большинство письменных источников о депрессии вне западного контекста оставлено медицинскими антропологами и специалистами по охране психического здоровья, но не историками, хотя кое-кто из них был исторически подготовлен. При написании книги я пользовался работами по другим дисциплинам. Надеюсь, что будущие исследователи депрессии предпочтут комплексный подход и смогут черпать информацию из более богатых источников и в разнообразных контекстах. Если Всемирная организация здравоохранения права в своем заявлении, что депрессия распространена по всему миру, фокусироваться исключительно на Западе – чересчур ограниченный подход, а если ВОЗ ошибается, то нужно найти объяснение, почему организация ранее пришла к такому выводу. Мы также станем лучше понимать депрессию на Западе, когда будут разработаны адекватные сравнительные критерии. Надеюсь, мне удалось вызвать интерес к обсуждению этой запутанной проблемы. Однако есть обоснование пристальному изучению Соединенных Штатов и Европы, где используются описываемые термины, потому что именно там зарождались и крепли идеи, стоящие в их основе.

Также я уделил двум методам лечения, предшествовавшим эпохе антидепрессантов (ЭСТ и психоанализу), чуть более пристальное внимание, чем большинство авторов книг по теме. Читая книги по истории депрессии, я обратил внимание, что авторы не интересуются психоанализом и посвящали ему раздел в книге из чувства долга. Хотя влияние психоанализа в последние десятилетия ощутимо уменьшилось, он остается важным источником учения о депрессии. Из исторических книг о депрессии новейшего времени он порой исчезает вовсе. В последние несколько десятилетий престиж психоанализа упал, но в эпоху модерна он превалировал. Уделять ему меньше внимания лишь потому, что теперь он утратил большую часть своего престижа, – это презентизм. Психоанализ важен и за пределами эпохи своего расцвета. И по большей части именно он стал причиной следующих за ним событий, некоторых вполне ожидаемых (в виде отрицательной реакции), и других – совсем неожиданных (в виде последовательных связей).

Что до ЭСТ, то информация о ней появлялась по преимуществу в работах, посвященных исключительно этой терапии, а в общих историях депрессии затрагивалась по касательной, – психоанализу и тому уделялось больше внимания. Для исторических работ о любой болезни настолько обходить вниманием терапию, многими считавшуюся чуть ли не самым эффективным средством борьбы с нею, как минимум странно. Разумеется, мне известно, что тема ЭСТ носит противоречивый характер. Именно об этом я и пишу в своей книге. Однако эти противоречия означают, что она очень важна с исторической точки зрения, а не наоборот.

Я старался сделать повествование как можно больше междисциплинарным. Междисциплинарность в научной сфере часто идеализируется и считается чем-то вроде волшебной палочки, разрушающей границы познания. Но на практике ею злоупотребляют управленцы, которые хотят избежать издержек, связанных с вложением в отдельные дисциплины, а в худшем случае – вообще избавиться от конкретных дисциплин. Я же прибегаю к неисторическим направлениям по конкретным практическим причинам. Невозможно сколько-нибудь подробно описать депрессию вне стран – членов Североатлантического союза, не прибегая к антропологии. История депрессии – это еще и история неравенства в широком смысле слова. Трудно всерьез рассуждать о социальном неравенстве – классовом, гендерном, расовом, – не рассматривая антропологию и эпидемиологию. Значение социального неравенства для депрессии – тема, которой историки уделяли на редкость мало внимания.

Также я старался достаточно прямолинейно обсуждать эффективность различных способов лечения. Слишком много историков медицины уклоняются от того, чтобы сказать, работает ли тот или иной способ лечения, утверждая, что это вопрос клинический, а не исторический. Нередки заявления вроде «нас интересует значение способа лечения, а не то, работает он или нет». Для тех, кто страдает той или иной болезнью, однако, значение различных методов неотделимо от их эффективности. Разве можно написать историю антибиотиков или химиотерапии, не упоминая о том, насколько они помогают. Если доказательства эффективности не очень убедительны, можно так и написать. Это не то же самое, что «вопрос эффективности лечения историка не касается». Порой историки медицины все же дают оценку резко критического толка, если они не одобряют тот или иной способ лечения. Или же мы подвергаем критике какой-либо способ лечения за побочные эффекты или же применение в качестве инструмента общественного контроля. Если подобные оценки являются частью нашей задачи, – а они ею и являются, – придется взять на себя ответственность и в оценке положительных сторон. Это не просто вопрос справедливости по отношению к психиатрии, а этическая ответственность перед теми, кто болен, – ведь мы можем составить у них впечатление, что лечиться не стоит. Любой историк, убежденный, что психиатрия не может являться общественным инструментом, – а если почитать некоторых из них, создается впечатление, что это соответствует истине, – конечно, вправе аргументированно доказать свою точку зрения. Лично я с этим не согласен. Мне кажется, что имеющиеся доказательства позволяют утверждать, что эффективные способы лечения депрессии, как и иных психических проблем, существуют – пусть даже с разной степенью эффективности и часто с определенными издержками. Как бы то ни было, я полагаю, что те, кто, посвятив годы изучению того или иного метода лечения, утверждают, что не имеют окончательного мнения о том, работает он или нет, попросту отказываются от ответственности.

Полагаю, мы не должны бояться оценивать любой прогресс клинической науки. Медицина добрую половину прошлого столетия билась над развенчиванием господствующей прежде тенденции к слегка наивным повествованиям о неизбежном и при том героическом прогрессе. Прежний «дискурс прогресса» слишком многое оставлял без внимания – к примеру, принудительные и недобросовестные практики, тупиковые направления исследования, чрезмерную медикализацию и людей, которые выпали из системы, поскольку не получили вообще никакого лечения. Однако историческая наука, не допускающая возможность прогресса, также видится мне неполной. Внезапное стремление историков медицины скептически относиться к прогрессу, возможно, является чрезмерным – вплоть до того, что просто считать историческое исследование «прогрессивным» стало синонимично тому, чтобы «раскритиковать его»: думаю, прежде всего проблема касается истории психиатрии. Если почитать достаточно много источников по теме, можно составить впечатление, что до сих пор у нее вообще нет никаких достижений. Не нужно идеализировать методы лечения для того, чтобы понять, что они приносят пользу. Надежда на выздоровление для тех, кто сейчас может обратиться за помощью при обнаружении у себя психических проблем, – а слишком многим до сих пор это недоступно, – куда больше, чем в 1850 году.

Примечания

1

Virginia Heffernan, A Delicious Placebo, Nell Casey, Unholy Ghost: Writers on Depression (New York: HarperCollins, 2001).

2

John Scott Price, If I Had… Chronic Depressive Illness, British Medical Journal 1 (1978) 1200–1. Спасибо Алексу Райли за ссылку.

3

Я пытался писать так, будто бы эта книга была первой книгой о депрессии, психических болезнях, истории медицины или вообще истории, которую откроет читатель. Прошу прощения у знатоков темы, если они прочтут то, что им давно известно. В книге содержатся уникальные исследования и, смею надеяться, уникальные интерпретации и идеи. Также я старался применять комплексный подход. Благодарности другим исследователям темы я выразил в сносках и в библиографии.

4

Stephen M. Stahl, Stahl’s Essential Psychopharmacology: Neuroscientific Basis and Practical Applications (4th edn, Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 245.

5

Медицинская антропология иногда разделяет «заболевание» (определяемое как состояние, диагностируемое врачом) и «болезнь» (определяемую как субъективное переживание этого состояния). Для некоторых целей такое разделение полезно, однако поскольку в клинической науке и диагностике депрессии укрепился термин «заболевание», в начатую мной дискуссию оно ясности не внесет, а лишь вызовет путаницу. Классическая работа на тему: Arthur Kleinman, The Illness Narratives (New York: Basic Books, 1989).

6

В других работах я аргументированно доказывал, что деление методов лечения на «физические» и «психологические» фундаментально неверно. Но эта точка зрения настолько распространена, что тяжело писать исторический обзор, не опираясь на нее. Смотрите подробнее: Jonathan Sadowsky, Somatic Treatments, in Greg Eghigian, The Routledge History of Madness and Mental Health (New York: Routledge, 2017).

7

Jonathan Sadowsky, Somatic Treatments.

8

Этот абзац вдохновлен нашим разговором со Слоуном Магоуни на конференции «Глобальная история психиатрии», проходившей в ноябре 2018 года в Гронингене, Нидерланды.

9

Susan Sontag, Illness as Metaphor and AIDS and Its Metaphors (New York: Picador, 2001).

10

Эти слова пациентки с депрессией приводятся по книге: Janis Hunter Jenkins and Norma Cofresi, The Sociomatic Course of Depression and Trauma: A Cultural Analysis of Suffering and Resilience in the Life of a Puerto Rican Woman, Psychosomatic Medicine 60 (1998), 439–47.

11

http://bookslive.co.za/blog/2015/03/13/i-felt-violated-chimamanda-ngozi-adichie-reveals-her-anger-at-the-guardian-over-article-on-depression/, accessed October 25, 2019.

12

Chimamanda Ngozi Adichie, Americanah (London: HarperCollins, 2014), P. 150–8. Чимаманда А. Американха. – М.: Фантом Пресс, 2018. – Прим. ред.

13

http://www.who.int/mediacentre/ news/releases/2017/world-health-day/en/, accessed July 7, 2017. Смотрите также: Alice Walton, The Strategies that Science Actually Shows are Effective for Depression, Forbes, June 15, 2017, https://www.forbes.com/sites/alicegwalton/2017/06/15/the-strategies-that-science-actuallyshows-are-effective-for-depression/#547748b75117, accessed July 8, 2017.

14

https://psychnews.psychiatryonline.org/doi/10.1176/appi.pn.2007.pp9b2, accessed August 20, 2019.

15

Dan G. Blazer, The Age of Melancholy: Major Depression and Its Social Origins (New York: Routledge, 2005).

16

Christopher M. Callahan and German E. Berrios, Reinventing Depression: A History of the Treatment of Depression in Primary Care, 1940–2004 (Oxford: Oxford University Press, 2005), 116–17.

17

Terri Airov, Is the Definition of Depression Deficient? Examining the Validity of a Common Diagnosis, Psych Congress Network, Fall/Winter 2017, 28–9.

18

Douglas F. Levinson and Walter E. Nichols, Genetics of Depression, in Dennis S. Charney, Joseph D. Buxbaum, Pamela Sklar, and Eric J. Nestler, Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness (5th edn, New York: Oxford University Press, 2018), 301.

19

Douglas F. Levinson and Walter E. Nichols, Genetics of Depression, in Dennis S. Charney, Joseph D. Buxbaum, Pamela Sklar, and Eric J. Nestler, Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness (5th edn, New York: Oxford University Press, 2018), 301.

20

Scott Monroe and Richard A. Depue, Life Stress and Depression, в Joseph Becker and Arthur Kleinman, eds., Psychosocial Aspects of Depression (New York: Routledge, 1991), 102.

21

Tim Lott, The Scent of Dried Roses (London: Penguin, 1996), 70. Курсив автора.

22

Silvano Arieti and Jules Bemporad, Severe and Mild Depression: The Psychotherapeutic Approach (New York: Basic Books, 1978), 3.

23

Примеры из этой главы детально рассмотрены в следующих главах: классическая античность – в главе 2, Фрейд – в главе 3, а «исключение тяжелой утраты» – в главе 4.

24

Jonathan Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America (New York: Routledge, 2006), 83–6.

25

Nancy C. Andreasen, The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry (New York: Harper and Row, 1984), 34.

26

Классическое изложение концепции «роли больного» можно найти в книге: Talcott Parsons, Social Structure and Dynamic Process: The Case of Modern Medical Practice, in The Social System (Glencoe: The Free Press, 1951), 428–79. Работа во многом утратила социологический статус, однако я все еще нахожу ее полезной. Смотрите также: John C. Burnham, Why Sociologists Abandoned the Sick Role Concept, History of the Human Sciences 27, 1 (2014) 70–87. Благодарю Дишу Баргаву за полезные комментарии к предыдущему варианту этого параграфа.

27

На тему процесса превращения недомогания в болезни смотрите: Peter Conrad, The Medicalization of Society: On the Transformation of Human Conditions into Treatable Diseases (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2007).

28

Randall M. Packard, White Plague, Black Labor: Tuberculosis and the Political Economy of Health and Disease in South Africa (Berkeley: University of California Press, 1989); Georgina D. Feldberg, Disease and Class: Tuberculosis and the Shaping of North American Society (New Brunswick: Rutgers University Press, 1995).

29

Классический рассказ об этом: Sontag’s Illness as Metaphor.

30

На тему «за и против» психиатрического диагноза смотрите также: Felicity Callard, Psychiatric Diagnosis: The Indispensability of Ambivalence, Journal of Medical Ethics 40 (2014) 526–30; George Szmukler, When Psychiatric Diagnosis Becomes an Overworked Tool, Journal of Medical Ethics 40, 8 (August 2014), 517–20.

31

Очевидно, что я не могу привести доказательств того, что все без исключения психиатры находят справочник DSM небезупречным. Однако я читал многих из них и встречался с ними. И не могу припомнить ни одного, кто бы считал, что в справочнике не к чему придраться.

32

Gary Greenberg, The Book of Woe: The DSM and the Unmaking of Psychiatry (New York: Plume, 2013). Гэри Гринберг – один из самых яростных критиков справочников DSM; он использует сравнение с Библией. Но сам Гринберг признает, что психиатры рассматривают справочник в лучшем случае как приблизительное руководство с умеренными претензиями на научную точность. Историк Энн Харрингтон отмечает, что недовольство качеством справочников растет с начала 1990-х годов. Вероятнее всего, это так, однако мы также увидим в главе 4, что критика в адрес справочника была еще в 1970-х годах. Смотрите также: Anne Harrington, Mind Fixers: Psychiatry’s Troubled Search for the Biology of Mental Illness (New York: W. W. Norton and Sons, 2019), 267.

33

Венди Гонауэр недавно заявила, что диагноз куда более подвержен идеологии, чем обычно принято считать; поскольку, кажется, в медицинской практике никто по-настоящему им не пользуется. Wendy Gonaver, The Peculiar Institution and the Making of Modern Psychiatry, 1840–1880 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2018), 6–7.

34

Агорафобия – это страх и беспокойство по поводу нахождения в ситуациях или местах, где нет возможности легко их покинуть или где в случае возникновения сильной тревоги помощь может быть недоступна. – Прим. ред.

35

Некоторые симптомы являются обратными друг другу: к примеру, если в списке приведен симптом «бессонница», то обратным ему симптомом будет чрезмерная сонливость. – Прим. авт.

36

В списке есть частичные совпадения. Чтобы сделать его максимально исчерпывающим, я исключил возможные повторы. Многие из перечисленных симптомов являются также симптомами других психических заболеваний, равно как и признаками болезней, не относящихся к ментальной сфере. Сходный список появляется в Ryder et al. (2008); при написании книги я с ним сверялся. См.: Andrew G. Ryder, Jian Yang, Xiongzhao Zhu, Shuqiaou Yao, Jinyao Yi, Steven J. Heine, and R. Michael Bagby, The Cultural Shaping of Depression: Somatic Symptoms in China, Psychological Symptoms in North America? Journal of Abnormal Psychology 117 (2008), 300–13.

(Тщетная) попытка составить исчерпывающий список симптомов во всех контекстах, в прошлом и в настоящем, разделенных на группы. – Прим. авт.

37

Кьяра Тюмигер предлагает четыре разумных условия для обдумывания: 1. Наша психика имеет биологическую природу; психика и ментальная жизнь не ограничиваются мозгом, так что должен быть некий критерий универсальности. 2. Психическая и умственная деятельность не ограничена мозгом, но затрагивает другие части тела. 3. Нашей психике прививается культура. 4. Более того – у каждого человека есть неуменьшаемые умственные способности, неприкосновенность личности. Chiara Thumiger, A History of the Mind and Mental Health in Classical Greek Medical Thought (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 27–9. Лично я сомневаюсь лишь в пресуппозиции, что мозг и биология универсальны, а ум – культурное явление. Ум зависим от культуры в той же степени, в какой от нее зависим мозг; мы знаем, что мозг от нее зависим, следовательно, и ум тоже. Что вовсе не означает, что мозг бесконечно послушен культуре.

38

В работе об истории психических заболеваний в колониальной Нигерии я обнаружил, что при относительно ранних контактах между европейцами и жителями Западной Африки категория «безумия» воспринималась вне культурных барьеров. Jonathan Sadowsky, Imperial Bedlam: Institutions of Madness and Colonialism in Southwest Nigeria (Berkeley: University of California Press, 1999), ch. 1.

39

Sushrut Jadhav, The Cultural Construction of Western Depression, в Vieda Skultans and John Cox, eds., Anthropological Approaches to Psychological Medicine (Philadelphia: Jessica Kingsley Publishers, 2000).

40

Christopher Dorwick, Depression as a Culture-Bound Syndrome: Implications for Primary Care, British Journal of General Practice 63, 610 (2013) 229–30. Мэттью Белл пространно аргументирует точку зрения, что депрессия – чисто западная болезнь. Но эти аргументы нельзя назвать вескими, поскольку автор неглубоко погружается в кросс-культурную тематику (Matthew Bell, Melancholia, The Western Malady (Cambridge: Cambridge University Press, 2014).

41

Термин «культурно-обусловленный синдром» был предложен в 1960-х годах психиатром П. Йепом (P. M. Yap, Koro: A Culture-bound Depersonalization Syndrome, British Journal of Psychiatry 111 (1965) 43–50). Последовало множество дискуссий. Смотрите также: Peter Guarnaccia and L. H. Rogler, Research on Culture-Bound Syndromes, American Journal of Psychiatry 156 (1999), 1322–7.

42

Raymond Prince, The Changing Picture of Depressive Syndromes in Africa: Is It Fact or Diagnostic Fashion? Canadian Journal of African Studies 1, 2 (November 1967) 177–92; John Orley and John K. Wing, Psychiatric Disorders in Two African Villages, Archives of General Psychiatry 36 (May 1979) 513–20; Melanie A. Abas and Jeremy C. Broadhead, Depression and Anxiety among Women in an Urban Setting in Zimbabwe, Psychological Medicine 27 (1997) 59–71.

43

Социальная аутизация – поведение человека, нацеленное на ослабление и избегание социальных контактов. – Прим. ред.

44

Leonard Smith, Insanity, Race, and Colonialism: Managing Mental Disorder in The Post-Emancipation Caribbean, 1838–1914 (London: Palgrave Macmillan, 2014), 2, 34.

45

Sowande’ M. Mustakeem, Slavery at Sea: Terror, Sex, and Sickness in the Middle Passage (Urbana: University of Illinois Press, 2016), 115–17.

46

T. Duncan Greenlees, Insanity among the Natives of South Africa, Journal of Mental Science 41 (1895) 71–82; G. F. Smartt, Mental Maladjustment in the East African, Journal of Mental Science 428 (July 1956) 441–66.

47

Keith Wailoo, How Cancer Crossed the Color Line (Oxford: Oxford University Press, 2011).

48

Herb Kutchins and Stuart A. Kirk, Making Us Crazy: DSM: The Psychiatric Bible and the Creation of Mental Disorders (New York: The Free Press, 1997), 219.

49

Arthur J. Prange and M. M. Vitols, Cultural Aspects of The Relatively Low Incidence of Depression in Southern Negroes, International Journal of Social Psychiatry 8, 2 (February 1962). Основная логика этой статьи – пример того, что Барбара и Карен Филдс назвали «рейскрафт»: от глубокого проникновения расистского мышления до влияния на базовые понятия и отрицания очевидных доказательств и логики. Barbara Fields and Karen Fields, Racecraft: The Soul of Inequality on American Life (London Verso, 2014).

50

T. Adeoye Lambo, Neuropsychiatric Observations in the Western Region of Nigeria, British Medical Journal (December 15, 1956), 388–94. Alexander H. Leighton, T. Adeoye Lambo, Charles C. Hughes, Dorothea C. Leighton, Jane M. Murphy, and David B. Macklin, Psychiatric Disorder Among the Yoruba (Ithaca: Cornell University Press, 1963).

51

David G. Schuster, Neurasthenic Nation: America’s Search for Health, Happiness, and Comfort, 1869–1920 (New Brunswick: Rutgers University Press, 2011), 11.

52

David G. Schuster, Neurasthenic Nation: America’s Search for Health, Happiness, and Comfort, 1869–1920 (New Brunswick: Rutgers University Press, 2011), 145.

53

Схожим образом, в языке навахо нет ни одного слова, напрямую переводящегося как «депрессия», однако присутствуют много симптомов, считающихся признаками заболевания, требующего лечения. Michael Storck, Thomas J. Csordas, and Milton Strauss, Depressive Illness and Navajo Healing, Medical Anthropology Quarterly 14, 4 (2000) 571–97.

54

Leighton et al., Psychiatric Disorder Among the Yoruba, 112. Смотрите также: M. O. Olatuwara, The Problem of Diagnosing Depression in Nigeria, Psychopathologie Africaine 9 (1973) 389–403.

55

Chude Jideonwo, Nigeria Is Finally Paying Attention to Depression, And Not A Moment Too Soon, https://www.thriveglobal.com/stories/35629-nigeria-is-finally-paying-attention-to-depression; There’s a Culture of Silence around the Mental Health of Young Nigerian Men, Pulse.ng, https://www.pulse.ng/gist/pop-culture/depression-theres-a-culture-of-silence-around-the-mental-health-of-young-nigerian-men-id7822498.html.

56

Как выразилась Меган Воэн, писавшая о самоубийствах в Африке: «История самоубийств – отчасти история субъективности, и никакой прямоты в этих историях не будет никогда». Megan Vaughan, Suicide in Late Colonial Africa: The Evidence of Inquests from Nyasaland, The American Historical Review 115, (April 2010) 385–404.

57

Anthony J. Marsella, Depressive Experience and Disorder across Cultures, in H. Triandis and J. Draguns, eds., Handbook of Cross-Cultural Psychiatry (Boston: Allyn and Bacon, 1980).

58

https://www.sde.co.ke/article/2000131772/how-depression-has-never-been-an-african-disease. accessed October 31, 2019. Спасибо Нджамбе Кимани за эту ссылку.

59

Классическая формулировка этого тезиса: Gananath Obeyesekere, Depression, Buddhism and the Work of Culture in Sri Lanka, в Arthur Kleinman and Byron Good, eds., Culture and Depression: Studies in the Anthropology and Cross-Cultural Psychiatry of Affect and Disorder (Berkeley: University of California Press, 1985). Важный комментарий работы Обесекере дан в книге: Alain Bottéro, Consumption by Semen Loss in India and Elsewhere, Culture, Medicine, and Psychiatry 15 (1991), 303–20. Смотрите также: Catherine Lutz, Depression and the Translation of Emotional Worlds, in Kleinman and Good, Culture and Depression.

60

Junko Kitanaka, Depression in Japan: Psychiatric Cures for a Society in Distress (Princeton: Princeton University Press, 2012), 15–36. Данный случай я подробнее рассмотрел в главе 5. Во вьетнамско-французском словаре колониальной эпохи, выпущенном в 1930-х годах, один вьетнамский термин буквально переводится как «отсутствие интереса ко всему». Французы передали его «формой меланхолии, сопряженной с риском самоубийства». Claire E. Edgington, Beyond the Asylum: Mental Illness in French Colonial Vietnam (Ithaca: Cornell University Press, 2019), 60–2.

61

Byron J. Good, Mary-Jo DelVecchio Good, and Robert Moradi), The Interpretation of Iranian Depressive Illness and Dysphoric Affect, в Kleinman and Good, Culture and Depression.

62

Это оказался плодотворный концепт для кросс-культурных исследований, особенно после того, как медицинский антрополог Артур Клейнман написал о нем в 1986 году в своей книге о стрессе в Китае. Arthur Kleinman, Social Origins of Distress and Disease: Depression, Neurasthenia, and Pain in Modern China (New Haven: Yale University Press, 1986).

63

Prince, The Changing Picture of Depressive Syndromes in Africa. Принс утверждает, что концепция скрытой депрессии в западных странах прослеживается с 1912 года. Согласно «Википедии», знаменитый немецкий психиатр Курт Шнайдер использовал концепцию в 1920-х годах, называя ее «депрессией без депрессии»: https://en.wikipedia.org/wiki/Masked_depression, accessed October 10, 2018.

64

B. B. Sethi, S. S. Nathawat, and S. C. Gupta, Depression in India, The Journal of Social Psychology 91 (1973) –13; John Racy, Somatization in Saudi Women: A Therapeutic Challenge, British Journal of Psychiatry 137 (1980) 212–16; Fanny M. Cheung, Psychological Symptoms among Chinese in Urban Hong Kong, Social Science and Medicine 16 (1982) 1339–44.

65

Kleinman, Social Origins.

66

Daniel R. Wilson, Reuben B. Widmer, Remi J. Cadoret, and Kenneth Judiesch, Somatic Symptoms: A Major Feature of Depression in a Family Practice, Journal of Affective Disorders 5 (1983) 199–207.

67

Разделяя мир на соматизирующие и несоматизирующие культуры, рискуешь получить стереотипную картину и тех и других. Это оспаривается, к примеру, в издании: Brandon A. Kohrt, Emily Mendenhall, and Peter J. Brown, Historical Background: Medical Anthropology and Global Mental Health, in Brandon A. Kohrt and Emily Mendenhall, eds., Global Mental Health: Anthropological Perspectives (New York: Routledge, 2016).

68

Jennifer Radden, Is This Dame Melancholy? Equating Today’s Depression and Past Melancholia, Philosophy, Psychiatry, and Psychology 10, 1 (2003) 37–52.

69

J. J. López Ibor, Masked Depressions, British Journal of Psychiatry 120 (1972) 245–58.

70

V. A. Kral, Masked Depression in Middle Aged Men, Canadian Medical Association Journal 79, 1 (July 1, 1958) 1–5.

71

Эти соображения можно увидеть, скажем, у Этана Уоттерса: Ethan Watters, Crazy Like Us: The Globalization of the American Psyche (New York: The Free Press, 2010). Для более критического подхода смотрите: China Mills, Decolonizing Global Mental Health: The Psychiatrization of the Majority World (London: Routledge, 2014); Doerte Bemme, Global Health and its Discontents, Somatosphere, July 23, 2012.

72

Mark Nichter, Idioms of Distress: Alternatives in the Expression of Psychosocial Distress: A Case Study from South India, Culture, Medicine, and Psychiatry 5 (1981) 379–408. В данной статье «стресс» относится к тому, что на первый взгляд может показаться симптомом заболевания, но при пристальном рассмотрении оказывается здоровым сигналом адаптации к стрессу. Во многих случаях, однако же, «идиомы стресса» относятся к тому или иному выражению плохого самочувствия. Смотрите также: Bonnie N. Kaiser and Lesley Jo Weaver, Culture-Bound Syndromes, Idioms of Distress, and Cultural Concepts of Distress: New Directions in Psychological Anthropology, Transcultural Psychiatry 56, 2 (2019) 589–98.

73

Inga-Britt Krause, Sinking Heart: A Punjabi Communication of Distress), Social Science and Medicine 29, 4 (1989) 563–75. Краузе, я должен заметить, не настаивает на исключительном фокусе на этических категориях, – напротив, она возражает против строгой оппозиции универсалистского и релятивистского.

74

Inga-Britt Krause, Sinking Heart, 566.

75

Inga-Britt Krause, Sinking Heart, 771.

76

Bonnie N. Kaiser, Emily E. Haroz, Brandon A. Kohrt, Paul Bolton, Judith K. Bass, and Devon E. Hinton, Thinking Too Much: A Systematic Review of a Common Idiom of Distress), Social Science and Medicine 147 (2015) 170–83; Inga-Britt Krause, Sinking Heart: A Punjabi Communication of Distress; Kristin Elizabeth Yarris, The Pain of Thinking Too Much: Dolor de Cerebro and the Embodiment of Social Hardship among Nicaraguan Women), Ethos 39, 2 (2011) 226–48; Kristen Elizabeth Yarris, Pensando Mucho (Thinking Too Much): Embodied Distress Among Grandmothers in Nicaraguan Transnational Families), Culture, Medicine, and Psychiatry 38 (2014) 473–98; V. Patel, E. Simyunu, and F. Gwanzura, Kufungisisa (Thinking Too Much): A Shona Idiom for Non-Psychotic Mental Illness, Central African Journal of Medicine 41, 7 (1995) 209–15; Bonnie N. Kaiser, Kristen E. McLean, Brandon A. Kohrt, Ashley K. Hagaman, Bradley H. Wagenaar, Nayla M. Khoury, and Hunter M. Keys, Reflechi twòp – Thinking Too Much: Description of a Cultural Syndrome in Haiti’s Central Plateau, Culture, Medicine, and Psychiatry 38 (2014) 448–9. Devon E. Hinton, Ria Reis, and Joop de Jong, The ‘Thinking a Lot’ Idiom of Distress and PTSD: An Examination of Their Relationship among Traumatized Cambodian Refugees Using the Thinking a Lot Questionnaire, Medical Anthropology Quarterly 29, 3 (2015), 357–80; T. N. den Hertog, M. de Jong, A. J. van der Ham, D. Hinton, and R. Reis, Thinking a Lot Among the Khwe of South Africa: A Key Idiom of Personal and Interpersonal Distress, Culture, Medicine, and Psychiatry 40 (2016) 383–403; Emily Mendenhall, Rebecca Rinehart, Christine Musyimi, Edne Bosire, David Ndetei, and Victorio Mutiso, An Ethnopsychology of Idioms of Distress in Urban Kenya, Transcultural Psychiatry 56, 4 (2019) 620–42.

77

Atwood D. Gaines and Paul E. Farmer, Visible Saints: Social Cynosures and Dysphoria in the Mediterranean Tradition, Culture, Medicine, and Psychiatry 10, 4 (December 1986); Vieda Skultans, From Damaged Nerves to Masked Depression: Inevitability and Hope in Latvian Psychiatric Narratives, Social Science and Medicine 56 (2003).

78

Озвучить это соображение много лет назад мне помогли беседы с Колином Макклэрити и Джеем Кауфманом.

79

Точные взаимоотношения между тревогой и депрессией в психиатрии носят неустойчивый характер. Lee Anna Clark and David Watson, Theoretical and Empirical Issues in Differentiating Depression from Anxiety, in Kleinman and Becker, Psychosocial Aspects of Depression.

80

Lutz, Depression and the Translation of Emotional Worlds, 90. Лутц здесь опирается на Джулиана Леффа, еще одного исследователя кросс-культурных аспектов психических заболеваний.

81

Lutz, Depression and the Translation of Emotional Worlds, 90. «Чем дальше от Лондона в географическом или социоисторическом смысле, тем труднее различать тревожность и депрессию».

82

Рэдден датирует это Эмилем Крепелином в начале XX века. Jennifer Radden, Moody Minds Distempered: Essays in Melancholy and Depression (Oxford: Oxford University Press, 2009), 7.

83

Артур Клейнман утверждает, что психиатрия обеспечивает биологии привилегированное положение, рассматривая ее как фундаментальную основу психических процессов, тогда как культура перешла в категорию силы, которая формирует менее необходимый «контент», к примеру образы «галлюцинаций». Arthur Kleinman, Rethinking Psychiatry: From Cultural Category to Personal Experience (New York: The Free Press, 1991), 24–6.

84

Ассириолог – специалист по языку, письменности, культуре и истории Ассирии, Вавилонии и других государств Древней Месопотамии, то есть цивилизаций, пользовавшихся клинописью, восходящей к древнейшей шумерской пиктографии. – Прим. ред.

85

Moudhy Al-Rahid, How My Journey with Depression Goes Back Thousands of Years, Papyrus Stories, https://papyrus-stories.com/2018/10/10/i-am-dying-of-a-broken-heart, accessed February 25, 2019.

86

Andreasen, The Broken Brain, 36.

87

Callahan and Berrios, Reinventing Depression: A History of the Treatment of Depression in Primary Care, 1940–2004 (Oxford: Oxford University Press, 2005), viii.

88

Joshua Shenk, Lincoln’s Melancholy: How Depression Challenged a President and Fueled His Greatness (New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2005).

89

Elizabeth Wurtzel, Prozac Nation: Young and Depressed in America (New York: Riverhead Books, 1994), 295.

90

Shelley Taylor and Jonathan Brown, Illusion and Well Being: A Social Psychological Perspective on Mental Health, Psychological Bulletin 103 (1988) 193–210.

91

Susanna Kaysen, One Cheer for Melancholy, in Nell Casey, Unholy Ghost: Writers on Depression (New York: HarperCollins, 2001), 39.

92

Смотрите главу 4.

93

Kay Redfield Jamison, An Unquiet Mind: A Memoir of Moods and Madness (New York: Vintage Books, 2011, originally published 1995); Elyn R. Saks, The Center Cannot Hold: My Journey Through Madness (New York: Hachette Books, 2007).

94

Шекспир У. Гамлет, принц Датский: [пер. с англ. Б. Пастернак] / Уильям Шекспир – М.: Агентство ФТМ, 2004. – 262 с. – Прим. ред.

95

A. C. Bradley, Shakespearean Tragedy (Greenwich: Fawcett Publications, 1904), 104–9, 134. Брэдли считает болезнь Гамлета меланхолией, в то же время предостерегая читателя от желания свести анализ пьесы к медицинскому диагнозу.

96

Duncan Salkeld, Madness and Drama in the Age of Shakespeare (Manchester, Manchester University Press, 1993), 94–6.

97

Шекспир У. Макбет: [пер. с англ. ] / Уильям Шекспир – М.: Айрис-пресс, 2008. – 94 с. – Прим. ред.

98

Elizabeth Wurtzel, Prozac Nation: Young and Depressed in America (New York: Riverhead Books, 1994), 341.

99

Angus Gowland, The Worlds of Renaissance Melancholy: Robert Burton in Context (Cambridge: Cambridge University Press, 2006). Bell, Melancholia, 100–6.

100

Angus Gowland, The Problem of Early Modern Melancholy, Past and Present 191 (May 2006), 79.

101

Angus Gowland, The Problem of Early Modern Melancholy, 80.

102

Подробнее смотрите: Gowland, The Worlds of Renaissance Melancholy, 1–2, 18.

103

Noga Arikha, Passions and Tempers: A History of the Humours (New York: Harper Perennial, 2007).

104

Noga Arikha, Passions and Tempers: A History of the Humours, 121.

105

В 1986 году, за год до одобрения Управлением по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами «Прозака», Стэнли Джексон опубликовал первую важную историю депрессии, где подчеркивал преемственность депрессии от меланхолии и продемонстрировал ключевые симптомы и той и другой. Stanley W. Jackson, Melancholia and Depression: From Hippocratic Times to Modern Times (New Haven: Yale University Press, 1986). Jean Starobinski, History of the Treatment of Melancholy from the Earliest Times to 1900 (Geneva: J. R. Geigy, 1962): автор дает схожую, но куда менее подробную информацию. Аргументы в пользу преемственности депрессии у меланхолии также смотрите в книге: Peter Toohey, Melancholy, Love, and Time: Boundaries of the Self in Ancient Literature (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2004). Аргумент против приводится у Германа Берриоза: German E. Berrios, The History of Mental Symptoms: Descriptive Psychopathology Since the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1996). Берриоз отмечает, что меланхолия, печаль духа, иногда считалась симптомом, но не обязательно достаточным (стр. 291). Но диагноз «клиническая депрессия» из справочника DSM-5 мало чем отличается: депрессивное или подавленное настроение – лишь один из девяти симптомов, а для постановки диагноза нужно пять (хотя эти два являются обязательными). Дженнифер Рэдден оспаривает это в серии статей: Jennifer Radden, Is This Dame Melancholy? Equating Today’s Depression and Past Melancholia, Philosophy, Psychiatry, and Psychology 10, 1 (2003) 37–52; David H. Brendel, A Pragmatic Consideration of the Relation Between Depression and Melancholia, Philosophy, Psychiatry, and Psychology 10, 1 (2003); Jennifer Hanson, Listening to People or Listening to Prozac? Another Consideration of Causal Classifications, Philosophy, Psychiatry, and Psychology 10, 1 (2003) 57–62; Jennifer Radden, The Pragmatics of Psychiatry and the Psychiatry of Cross-Cultural Suffering, Philosophy, Psychiatry, and Psychology 10, (2003) 63–6.

106

Смотрите, например: Aubrey Lewis, Melancholia: A Historical Review, Journal of Mental Science 80 (January, 1934) 1–42; J. J. López Ibor, Masked Depressions, British Journal of Psychiatry 120 (1972) 245–58.

107

Депрессивное настроение вкупе с психотическими галлюцинациями может быть признаком шизоаффективного расстройства, отличающегося от психотической депрессии тем, что требует лечения как психоз, а не как аффективное расстройство (которое лечится преимущественно воздействием на настроение).

108

Lawrence Babb, The Elizabethan Malady: A Study of Melancholia in English Literature from 1580 to 1642 (East Lansing: Michigan State College Press, 1951), 30.

109

Это было продемонстрировано многими и лучше всего аргументировано в книге: Juliana Schiesari, The Gendering of Melancholia: Feminism, Psychoanalysis, and the Symbolics of Loss in Renaissance Literature (Ithaca: Cornell University Press, 1992). Смотрите также: Jennifer Radden, Moody Minds Distempered: Essays in Melancholy and Depression (Oxford: Oxford University Press, 2009), 47–62, and Bell, Melancholia, ch. 3.

110

H. C. Erik Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany (Stanford: Stanford University Press, 1999), 6–7; Michael MacDonald, Mystical Bedlam: Madness, Anxiety, and Healing in Seventeenth-Century England (Cambridge: Cambridge University Press, 1981), 150.

111

Schiesari, The Gendering of Melancholia, 93–5.

112

Jadhav, The Cultural Construction of Western Depression, 44. Разделение часто называют «картезианским». Хотя философ Рене Декарт и озвучил самую авторитетную версию, история разделения куда более давняя и встречается у античных и средневековых философов.

113

Классическое эссе на тему: Nancy Scheper-Hughes and Margaret Lock, The Mindful Body: A Prolegomenon to Future Work in Medical Anthropology, Medical Anthropology Quarterly New Series 1, 1 (March 1987), 6–41.

114

Смотрите также: Radden, Is This Dame Melancholy?

115

Я не перечисляю здесь каждого автора, писавшего об этом, не только из-за ограниченности места, но еще и потому, что подобные изложения начинают смахивать на каталог и становятся скучны. Во многих приведенных здесь источниках информация подается более обстоятельно.

116

Смотрите главу 5.

117

До Галена гуморальная теория была лишь одной из парадигм о функционировании тела, но не доминировавшей над другими.

118

Babb, The Elizabethan Malady, 6.

119

Clark Lawlor, From Melancholia to Prozac: A History of Depression (Oxford: Oxford University Press, 2012), 29.

120

Сибирская язва, или антракс, известна еще с древнейших времен под названиями «священный огонь», «персидский огонь». – Прим. ред.

121

Vivian Nutton, Galenic Madness, in W. V. Harris, ed., Mental Disorders in the Classical World (London: Brill, 2013), 122; Mark Grant, Galen on Food and Diet (London: Routledge, 2000), 21–4. Приведенная цитата появляется на странице 22.

122

Jackson, Melancholia and Depression; Chiara Thumiger, The Early Greek Medical Vocabulary of Insanity in Harris, Mental Disorders in the Classical World, 65.

123

Raymond Klibansky, Erwin Panofsky, and Fritz Saxl, Saturn and Melancholy: Studies in the History of Natural Philosophy, Religions, and Art (London: Thomas Nelson, 1964), 1.

124

Peter Toohey, Melancholy, Love, and Time: Boundaries of the Self in Ancient Literature (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2004).

125

Stanley W. Jackson, Acedia the Sin and Its Relationship to Sorrow and Melancholia), в Arthur Kleinman and Byron Good, eds., Culture and Depression: Studies in the Anthropology and Cross-cultural Psychiatry of Affect and Disorder (Berkeley: University of California Press), 43–4.

126

Jackson, Melancholia and Depression, 31–6.

127

Radden, Moody Minds Distempered, 5; Jacques Joanna, The Terminology and Aetiology of Madness in Ancient Greek Medical and Philosophical Writing, in Harris, Mental Disorders in the Classical World, 99–33.

128

Toohey, Melancholy, Love, and Time, 28.

129

Rufus of Ephesus, On Melancholy (Peter E. Pormann, ed., Tübingen: Mohr Siebeck, 2008). Работы Руфуса уцелели лишь частично, и большая их часть известна по цитатам, приведенным другими авторами.

130

Peter E. Pormann, introduction to Rufus of Ephesus, On Melancholy, 3.

131

Peter E. Pormann, introduction to Rufus of Ephesus, On Melancholy, 3.

132

Rufus of Ephesus, On Melancholy, 47.

133

Peter E. Pormann, introduction to Rufus of Ephesus, On Melancholy, 9.

134

Peter Toohey, Rufus of Ephesus and the Tradition of the Melancholy Thinker in Rufus of Ephesus, On Melancholy, 221.

135

Peter E. Pormann, introduction to Rufus of Ephesus, On Melancholy, 9.

136

Jackson, Melancholia and Depression, 34; George Rosen, Madness in Society: Chapters in the Historical Sociology of Mental Illness (Chicago: University of Chicago Press, 1968), 98.

137

Jackson, Melancholia and Depression, 51.

138

Lawlor, From Melancholia to Prozac, 25.

139

Jackson, Melancholia and Depression, 39–40; Rosen, Madness in Society, 132.

140

Thumiger, Ancient Greek and Roman Traditions, 51; Jackson, Melancholia and Depression, 33.

141

Jackson, Melancholia and Depression, 41–5.

142

Rufus of Ephesus, On Melancholy, 63.

143

Мысль принадлежит Константину Африканскому. Jackson, Melancholia and Depression, 61. Смотрите также в этом источнике: на странице 51 про Орибасия Пергамского и на странице 56 про Павла Эгинского.

144

Jackson, Melancholia and Depression, 53.

145

Radden, Moody Minds Distempered, 6; Peter Pormann, Melancholy in the Medieval World, in Rufus of Ephesus, On Melancholy, 179.

146

Jackson, Acedia the Sin, 48.

147

Toohey, Melancholy, Love, and Time, 137.

148

Pormann, Melancholy in the Medieval World, 181. Смотрите также: Jackson, Acedia the Sin, 44.

149

Toohey, Melancholy, Love, and Time, 139.

150

Jackson, Acedia the Sin, 44–5.

151

Pormann, Melancholy in the Medieval World, 185–8.

152

Hildegard of Bingen, On Natural Philosophy and Medicine: Selections from Cause et cure (Margret Berger, trans.), Suffolk: Athenaeum Press, 1999.

153

Pormann, Melancholy in the Medieval World, 183–5.

154

Hildegard of Bingen, On Natural Philosophy and Medicine, 61.

155

Hildegard of Bingen, On Natural Philosophy and Medicine, 60.

156

Claire Trenery and Peregrine Horden, Madness in the Middle Ages, in Greg Eghigian, ed., The Routledge History of Madness and Mental Health (New York: Routledge, 2017).

157

Claire Trenery and Peregrine Horden, Madness in the Middle Ages, 6. Смотрите также в этом сборнике: Elizabeth Mellyn, Healers and Healing in the Early Modern Health Care Market, 86.

158

Jackson, Melancholia and Depression, 71; Jackson, Acedia the Sin, 54.

159

H. C. Erik Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany (Stanford: Stanford University Press, 1999), 104.

160

Mellyn, Healers and Healing in the Early Modern Health Care Market.

161

Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany, 37. Смотрите также: Jean Delameau, Sin and Fear: The Emergence of a Western Guilt Culture in the 13th–18th Centuries (Eric Nicholson, trans.), New York: St. Martin’s Press, 1990, originally published 1983), 168–9.

162

Babb, The Elizabethan Malady, 51.; Delameau, Sin and Fear, 176.

163

Marsilio Ficino, The Book of Life (Charles Boer, trans.), Dallas: Spring Publications, 1980), iii, vii, xiii, xv.

164

Marsilio Ficino, The Book of Life, 6–7.

165

Marsilio Ficino, The Book of Life,18–19.

166

Marsilio Ficino, The Book of Life, 25–26.

167

Marsilio Ficino, The Book of Life,18–19.

168

Мое рассуждение основано на: Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany, ch. 2.

169

Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany, ch. 2.,86–9.

170

Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany, ch. 2., 81.

171

Babb, The Elizabethan Malady, 51; MacDonald, Mystical Bedlam,150.

172

Gowland, Worlds of Renaissance Melancholy, 2.

173

Robert Burton, The Anatomy of Melancholy (New York: New York Review Books, 2001), introduction by William H. Gass, xiv.

174

Diane E. Dreher, Abnormal Psychology in the Renaissance, in Thomas G. Plante, ed. Abnormal Psychology Across the Ages: Volume One, History and Conceptualizations (Santa Barbara: Praeger, 2013), 41.

175

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 143–4.

176

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 178–202.

177

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 172.

178

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 217–25.

179

У Бёртона я не нашел ничего о том, что нельзя есть цыплят. Но, может, плохо искал.

180

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 225.

181

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 237–9.

182

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 240–1.

183

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 241.

184

Dreher, Abnormal Psychology in the Renaissance.

185

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 339–70.

186

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 287.

187

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 300.

188

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 11, 21, 61, 69.

189

Gowland, Worlds of Renaissance Melancholy, 76.

190

Jackson, Melancholia and Depression, 97.

191

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 259–60.

192

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 262, 269, 271, 282, 292.

193

Burton, The Anatomy of Melancholy, first partition, 250.

194

Andrew Wear, Early Modern Medicine in Lawrence I. Conrad, Michael Neve, Vivian Nutton, Roy Porter, and Andrew Wear, The Western Medical Tradition 800 BC. to AD 1800 (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

195

Jackson, Melancholia and Depression, 112.

196

Jackson, Melancholia and Depression, 142–145.

197

Jackson, Melancholia and Depression, 130.

198

Jackson, Melancholia and Depression, 166–167.

199

Lawlor, From Melancholia to Prozac, 111; Jackson, Melancholia and Depression, 147.

200

Например, в работе швейцарского психиатра Ричарда фон Краффт-Эббинга. Смотрите: Jackson, Melancholia and Depression, 174.

201

Jackson, Melancholia and Depression, 153.

202

David G. Schuster, Neurasthenic Nation: America’s Search for Health, Happiness, and Comfort, 1869–1920 (New Brunswick: Rutgers University Press, 2011), 11.

203

Lawlor, From Melancholia to Prozac, 131.

204

Ulrike May, Abraham’s Discovery of the “Bad Mother”: A Contribution to the History of the Theory of Depression, International Journal of Psychoanalysis 82, 263 (2001) 284.

205

Lawlor, From Melancholia to Prozac, 136–42.

206

Lawlor, From Melancholia to Prozac, 138.

207

Radden, Moody Minds Distempered, 7.

208

Eunice Winters, ed., The Collected Papers of Adolph Meyer: Volume II, Psychiatry (Baltimore: The Johns Hopkins Press, 1951), 566–9.

209

Смотрите, например: G. A. Foulds, T. M. Caine, and M. A. Creasy, Aspects of Extra- and Intropunitive Expression in Mental Illness, Journal of Mental Science 106, 443 (April 1960) 599–610. Эдвард Шортер жаловался на стирание концепции меланхолической депрессии: «Оригинальная концепция двух типов депрессии, меланхолической и немеланхолической, отличных друг от друга точно так же, как мел отличается от сыра, поставлена под удар…» Edward Shorter, Before Prozac: The Troubled History of Mood Disorders in Psychiatry (Oxford: Oxford University Press, 2009), 10. Я же не думаю, что разделение когда-либо было четким.

210

Andreasen, The Broken Brain, 38.

211

Джексон утверждает, что чувство вины появляется в текстах о меланхолии, датируемых XVI веком: Jackson, Acedia the Sin, 44.

212

Классическая работа на тему: Ruth Benedict, The Chrysanthemum and the Sword: Patterns in Japanese Culture (New York: Mariner Books, 2005; originally published 1946), где подчеркивается контраст между США как «культурой вины» и Японией – «культурой стыда». Критики Бенедикт обвиняли ее в преувеличении разницы между культурами, а также в том, что она писала о японцах с имплицитным негативным посылом. Ее защитники возражали, что она говорила о культурных тенденциях, а не обобщала, и не хотела высказывать оценочных суждений. Смотрите: Millie R. Creighton, Revisiting Shame and Guilt Cultures: A Forty-Year Pilgrimage, Ethos 18, 3 (September 1990) 279–307; Judith Modell, The Wall of Shame: Ruth Benedict’s Accomplishment in The Chrysanthemum and the Sword, Dialectical Anthropology 24 (1999) 193–215. Многие из тех, кто читал ее в то время, считал, что она высказывает оценочные суждения, и многие другие западные авторы XX века, включая Фрейда, высоко оценивали чувство вины как эмоции, присущей работе над собой и цивилизованности.

213

Delameau, Sin and Fear. Деламо, историк католической церкви, особенно винит протестантскую революцию (взгляд, который удивит многих католиков).

214

Jackson, Acedia the Sin, 49.

215

Jadhav, The Cultural Construction of Western Depression, 48.

216

Trenery and Horden, Madness in the Middle Ages, 62.

217

H. B. M. Murphy, The Advent of Guilt Feelings as a Common Depressive Symptom: A Historical Comparison on Two Continents, Psychiatry 41, 3 (1978) 229–42.

218

Открытое опровержение Карозерса по данному вопросу можно найти в книге: John Orley and John K. Wing, Psychiatric Disorders in Two African Villages, Archives of General Psychiatry 36 (May 1979).

219

Margaret Field, Search for Security: An Ethno-Psychiatric Study of Rural Ghana (London: Northwestern University Press, 1960), 49–200. S. Kirson Weinberg, (Cultural Aspects of Manic-Depression in West Africa,) Journal of Health and Human Behavior 6, 4 (Winter 1965) 247–53. Авторы возражают: самобичевание более характерно для культуры Ганы, нежели других западноафриканских культур, но ни доказательств, ни объяснений не представляют. Гана, как и остальная Западная Африка, мультикультурна и обладает разнообразием религиозных верований. Ayo Binitie, A Factor Analysis of Depression Across Cultures (African and European), British Journal of Psychiatry 127 (1975) 559–63. Здесь автор также не находит особой концентрации на чувстве вины в африканской депрессии.

220

MacDonald, Mystical Bedlam, 155. Отчет из лечебницы в Танганьике, сделанный примерно в то же время, что и работа Филд, гласит: среди пациентов чувство вины встречается редко – однако затем утверждается, что депрессивные пациенты верят, что колдовство, ставшее причиной их недуга, они навлекли на себя сами: C. G. F. Smartt, Mental Maladjustment in the African.

221

B. B. Sethi, S. S. Nathawat, and S. C. Gupta, Depression in India, The Journal of Social Psychology 91 (1973) 3–13.

222

B. B. Sethi, S. S. Nathawat, and S. C. Gupta, Depression in India, 11.

223

J. S. Teja, R. L. Narang, and A. K. Aggarwal, Depression Across Cultures, British Journal of Psychiatry 119 (1971) 253–60.

224

Это отмечалось в статье: K. Singer, Depressive Disorders from a Transcultural Perspective, Social Science and Medicine 9 (1975).

225

Frantz Fanon, The Wretched of the Earth (New York: Grove Press, 1963), 296–310. Смотрите также: Schiesari, The Gendering of Melancholy, 36.

226

Большая часть недавних исследований депрессии учитывает многопричинный анализ; смотрите главу 5. В недавней книге о Бёртоне Рэдден утверждает, что он это предвосхитил своим характерным стилем. Также она отмечает, что в современной науке не теряет влияния и подход, предполагающий монопричинность депрессии. Jennifer Radden, Melancholy Habits: Burton’s Anatomy and the Mind Sciences (Oxford: Oxford University Press, 2017), 39, 102.

227

Pierre Janet, Fear of Action as an Essential Element in the Sentiment of Melancholia, в Martin L. Reymert, ed., Feelings and Emotions: The Wittenberg Symposium by Thirty-Four Psychologists (Worcester: Clark University Press, 1928).

228

С критикой ненаучности психоанализа можно ознакомиться в книге: Adolf Grünbaum, The Foundations of Psychoanalysis (Berkeley: University of California Press, 1984). О роли управляемой медицинской помощи: T. M. Luhrmann, Of Two Minds: An Anthropologist Looks at American Psychiatry (New York: Random House, 2001). О роли лекарств: David Healy, The Antidepressant Era (Cambridge: Harvard University Press, 1997), ch. 7. Джонатан Мецль утверждал, что сексистские убеждения и практики, характерные для психоанализа, живы и в эпоху медикаментозного лечения: Jonathan Metzl, Prozac on the Couch: Prescribing Gender in the Era of Wonder Drugs (Durham: Duke University Press, 2003).

229

Julia Segal, Melanie Klein (London: Sage Publications, 1992), 117.

230

George Makari, Revolution in Mind: The Creation of Psychoanalysis (New York: HarperCollins, 2008), ch. 3.

231

Karen Horney, Feminine Psychology (New York: W. W. Norton, 1993).

232

Это можно увидеть во многих работах на тему истории психоаналитического движения, но особенно ярко представлено в: Makari, Revolution in Mind.

233

Схожим образом социолог Стэнли Коэн продемонстрировал: вопреки утверждениям, что когнитивистика низложила и практически истребила психоанализ, она порой пользуется теми же концепциями, давая им другие названия. Stanley Cohen, States of Denial: Knowing about Atrocities and Suffering (Cambridge: Polity Books, 2001), 43–5.

234

Mark Solms, The Scientific Standing of Psychoanalysis, BJPsych International 15, 1 (February 2018), 5–8; Jonathan Shedler, The Efficacy of Psychodynamic Therapy, American Psychologist 65, 2 (February/March 2010), 98–109. Больше эмпирических исследований об эффективности психодинамического лечения приводится в главе 4.

235

Meri Nana-Ama Danquah, Willow, Weep for Me: A Black Woman’s Journey Through Depression (New York: Ballantine Publishing Group, 1998), 34–5.

236

Детально, с убедительными подробностями, это приводится в: Anna Bentick van Schoonheten’s Karl Abraham; Life and Work, a Biography (Liz Waters. trans.), London: Karnac Books, 2016, originally published 2013). Эта книга – основной источник информации о жизни Абрахама и его вкладе в исследования депрессии. Также важная (и использованная Анной Бентик ван Шонсхетен) статья: May, Abraham’s Discovery of the Bad Mother.

237

Bentick van Schoonheten, Karl Abraham, 255.

238

Обсуждаемая ниже идея Абрахама о том, что родительское неприсутствие, небрежение и недостаток тепла играют важную роль в генезисе депрессии, имеет эмпирическое обоснование. Смотрите: Bentick van Schoonheten, Karl Abraham, 327; Fredric N. Busch, Marie Rudden, and Theodore Shapiro, Psychodynamic Treatment of Depression (Arlington: American Psychiatric Publishing, 2004), 24. В той степени, в какой эта идея появляется в работах Фрейда о депрессии, она сформулирована смутно и не развита.

239

May, Abraham’s Discovery of the Bad Mother, 284.

240

Подробнее про Штекель: May, Abraham’s Discovery of the Bad Mother, 286.

241

Среди пациентов Абрахама также значились две женщины – выдающиеся психоаналитики: Элла Шарп и Хелен Дойч; также среди них были Эдвард и Джеймс Гловеры и Шандор Радо, сыгравшие важную роль в распространении психоанализа. Смотрите: James Lieberman, Acts of Will: The Life and Work of Otto Rank (New York: The Free Press, 1985), 166.

242

May, Abraham’s Discovery of the Bad Mother, 287.

243

Bentick van Schoonheten, Karl Abraham, 82.

244

Bentick van Schoonheten, Karl Abraham, 82–3; Karl Abraham, Giovanni Segantini: A Psychoanalytic Study (1911) in Clinical Papers and Essays on Psychoanalysis (London: Maresfield Reprints, 1955). Мое обсуждение Абрахама напрямую основано на книге: Karl Abraham, Notes on the Psycho-Analytic Investigation and Treatment of Manic-Depressive Insanity and Allied Conditions, in Ernest Jones, ed., Selected Papers of Karl Abraham, M.D. (London: Hogarth Press, 1927). Несмотря на название, работа посвящена также униполярной депрессии. Абрахам считал, что маниакальная депрессия и униполярная депрессия – две разновидности одного заболевания.

245

Bentick van Schoonheten, Karl Abraham, 353.

246

Ulrike May, In Conversation: Freud, Abraham and Ferenczi on «Mourning and Melancholia» (1915–1918), The International Journal of Psychoanalysis 100, 1 (2019) 77–98.

247

Darian Leader, The New Black: Mourning, Melancholia and Depression (Minneapolis: Graywolf Press, 2008), 61.

248

Karl Abraham, A Short Study of the Development of the Libido in Ernest Jones, ed. Selected Papers of Karl Abraham, M.D. (London: Hogarth Press, 1927), 479.

249

«Скорбь и меланхолия» часто приводится психоаналитиками как одно из самых важных достижений Фрейда. Смотрите, например: Priscilla Roth, Melancholia, Mourning, and the Countertransference, in Leticia Fiorini, Thierry Bokanowski, and Sergio Lewkowicz, eds., On Freud’s Mourning and Melancholia (London: Karnac Books, 2009, originally published 2007).

250

Sigmund Freud, Mourning and Melancholia, in Sigmund Freud, On Murder, Mourning, and Melancholia (Shaun Whiteside, ed. London: Penguin Books, 2005).

251

Freud, Mourning and Melancholia, 206.

252

May, In Conversation, 79.

253

Смотрите: Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America, ch. 4.

254

Freud, Mourning and Melancholia, 203; Jackson, Melancholia and Depression, 226.

255

May, Abraham’s Discovery of the «Bad Mother», 287. Мэй отмечает, что Абрахам предсказал Штекелю и Виктору Тауску, что они со временем согласятся с его взглядами. Также он предсказывал это Юнгу, но в его отношении ошибся.

256

Abraham, A Short Study of the Development of the Libido, 443.

257

По выражению Кляйн, «тревожное наполнение и защитные механизмы закладывают основу паранойи. В детских страхах, полных ведьм, колдунов и злых созданий, чувствуется эта тревога». Melanie Klein, A Contribution to The Psychogenesis of Manic-Depressive States), in Juliet Mitchell, ed., The Selected Melanie Klein (New York: The Free Press, 1986), 117.

258

Dina Rosenbluth, The Kleinian Theory of Depression, Journal of Child Psychotherapy 1, 3 (1965) 20–5.

259

Melanie Klein, Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States, in Mitchell, ed, The Selected Melanie Klein, 147–8.

260

Rosenbluth, The Kleinian Theory of Depression, 22.

261

Klein, Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States, 149.

262

Klein, Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States, 155.

263

Herbert Rosenfeld, An Investigation into the Psychoanalytic Theory of Depression, International Journal of Psychoanalysis, 40 (1959), 105–29.

264

Otto Fenichel, The Psychoanalytic Theory of Neurosis, (New York: W. W. Norton & Company, 1945).

265

Otto Fenichel, The Psychoanalytic Theory of Neurosis, 403. Фенихель считал, что фактор наследственности особенно силен в случае вероятности маниакальной депрессии.

266

André Green, On Private Madness (London: H. Karnak Books, 1997, originally published 1986). Смотрите также: Gregorio Kohon, ed., The Dead Mother: The Work of André Green (London: Routledge, 1999).

267

Green, On Private Madness, 146.

268

Alice Miller, The Drama of the Gifted Child: The Search for the True Self, Ruth Ward, trans., New York: Basic Books, 2007, originally published 1979).

269

Sharon O’Brien, The Family Silver: A Memoir of Depression and Inheritance (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 32.

270

Sandor Radó, The Problem of Melancholia, The International Journal of Psychoanalysis 9 (1928) 420–38. Идеи Радо нашли место в очерке Фенихеля о депрессии в «Психоаналитической теории невроза».

271

Edward Bibring, The Mechanism of Depression in Phyllis Greenacre, ed., Affective Disorders: Psychoanalytic Contributions to Their Study (New York: International Universities Press, 1953); David Rapaport, Edward Bibring’s Theory of Depression, in James C. Coyne, ed., Essential Papers on Depression (New York: New York University Press, 1986).

272

Martin Seligman, A Learned Helplessness Model of Depression, in Jennifer Radden, ed, The Nature of Melancholy (Oxford: Oxford University Press), 311–6.

273

Смотрите мемуары автора: Martin Seligman, The Hope Circuit: A Psychologist’s Journey from Helplessness to Optimism (New York: Public Affairs, 2018), ch. 7.

274

Биография Джейкобсон взята из книги: Brenda Maddox, Freud’s Wizard: Ernest Jones and the Transformation of Psychoanalysis (Cambridge: Da Capo Press, 2007, originally published 2006), 24–5. Для углубления в тему клинического опыта депрессии поколения Джейкобсон и последующих смотрите: Arieti and Bemporad, Severe and Mild Depression, 54–5.

275

Edith Jacobson, Depression: Comparative Studies of Normal, Neurotic, and Psychotic Conditions (Madison: International Universities Press, 1971).

276

Rosenfeld, An Investigation into the Psychoanalytic Theory of Depression, 114.

277

Существует множество рассказов о взаимоотношениях Фрейда и Юнга. Одно из лучших недавних обсуждений: George Makari Revolution in Mind: The Creation of Psychoanalysis.

278

Исключительно депрессии Юнг не посвятил ни одну из своих книг или статей. Информация рассредоточена по всем его работам. Я во многом полагался на: W. Steinberg, Depression: A Discussion of Jung’s Ideas, Journal of Analytical Psychology 34 (1989) 339–52.

279

David Karp, Is It Me or My Meds? Living with Antidepressants Cambridge: Harvard University Press, 2006), 196.

280

Gary Greenberg, Manufacturing Depression: The Secret History of a Modern Disease (New York: Simon and Schuster, 2010), 149–50.

281

Elliot S. Valenstein, Blaming the Brain: The Truth About Drugs and Mental Health (New York: The Free Press, 1998), 11.

282

Silvano Arieti and Jules Bemporad, The Psychological Organization of Depression), American Journal of Psychiatry 137, (November 1980) 1360–5.

283

Nancy McWilliams, Psychoanalytic Diagnosis: Understanding Personality Structure in the Clinical Process (New York: The Guilford Press, 1994), 229; 240. Ее книга задумывалась как приложение к DSM-III, чью атеоретическую природу она одобряла, поскольку предполагала стандартизацию психиатрии. Историки часто заявляют, что психоаналитики резко раскритиковали справочник DSM-III; поддержка МакУильямс – на стр. vii. Другой пример психоаналитического признания ценности лекарственного лечения смотрите: Busch et al., Psychodynamic Treatment of Depression.

284

John Bowlby, Attachment and Loss, Volume III: Loss (New York: Basic Books, 1980), 261.

285

John Bowlby, Attachment and Loss, Volume III: Loss, 247–8.

286

Silvano Arieti and Jules Bemporad, Severe and Mild Depression: The Psychotherapeutic Approach (New York: Basic Books, 1978), 4–5.

287

Silvano Arieti and Jules Bemporad, Severe and Mild Depression: The Psychotherapeutic Approach, 128.

288

Busch et al., Psychodynamic Treatment of Depression, 3–5.

289

Julia Kristeva, Black Sun: Depression and Melancholia (New York: Leon S. Roudiez, trans., Columbia University Press, 1989, originally published 1987), 3–94.

290

Детальное освещение этих проблем смотрите в главе 4.

291

McWilliams, Psychoanalytic Diagnosis, 239.

292

Кристеву обвиняли в шпионаже в пользу коммунистического правительства Болгарии, что она отрицает. Я не изучал доказательства этих обвинений сколько-нибудь пристально или обстоятельно, но, судя по тому, что я видел, они имеют под собой мало оснований.

293

Матрицид (матереубийство) – термин, придуманный и используемый криминологами, социологами и другими специалистами для описания акта убийства собственной матери. – Прим. ред.

294

Джулиана Скьезари предоставляет критическое изложение теории депрессии Кристевой в: The Gendering of Melancholia, 77–93. Скьезари рассматривает работу Кристевой как обвиняющую матерей, следовательно, антифеминистскую, – прочтение, которое я не разделяю. Также Скьезари считает то, что Кристева была сторонницей лечения литием, «внушающим беспокойство», но не поясняет почему (The Gendering of Melancholia, 78).

295

Mark Solms, The Brain and the Inner World: An Introduction to the Neuroscience of the Subjective Experience (New York: Other Press, 2003).

296

Социальная дезадаптация – частичная или полная утрата человеком способности приспосабливаться к условиям социальной среды. – Прим. ред.

297

Margaret R. Zellner, Douglas F. Watt, Mark Solms, and Jaak Panskepp, Affective Neuroscientific and Neuropsychoanalytic Approaches to Two Intractable Problems: Why Depression Feels So Bad and What Addicts Really Want, Neuroscience Biobehavioral Reviews 35 (2011) 2000–8.

298

Otto F. Kernberg, An Integrated Theory of Depression, Neuropsychoanalysis 11 (2009) 76–80.

299

Энн Харрингтон утверждает, что трициклики ей помогли. Гейл Хорнстайн говорит, что почти не ощутила эффекта от препаратов. Harrington, Mind Fixers, 197; Gail A. Hornstein, To Redeem One Person is to Redeem the World: The Life of Frieda Fromm-Reichmann (New York: The Free Press, 2000), 384.

300

Sandra G. Boodman, A Horrible Place, A Wonderful Place, The Washington Post, October 8, 1989, https://www.washingtonpost.com/archive/lifestyle/magazine/1989/10/08/a-horrible-place-a-wonderful-place/ee4d7572–7ac0–4159-baf8-e8112a983e50/, accessed October 9, 2019.

301

Harrington, Mind Fixers, 197.

302

Peter D. Kramer, Ordinarily Well: The Case for Antidepressants (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2016), 44–5.

303

Если верить Хорнстайн, общий подход к лечению и атмосфера в «Сильвер Хилл» были куда гуманнее. Hornstein, To Redeem One Person is to Redeem the World, 384–5.

304

Daniel Barron, The Rise of Evidence-Based Psychiatry, Scientific American on-line, February 28, 2017, https://blogs.scientificamerican.com/guest-blog/the-rise-of-evidence-based-psychiatry/, accessed May 8, 2019.

305

Hornstein, To Redeem One Person is to Redeem the World, 386; Healy, The Antidepressant Era, 246–8.

306

Hornstein, To Redeem One Person is to Redeem the World, 385–6.

307

Derek Summerfield, Afterword: Against «Global Mental Health», Transcultural Psychiatry 49, 3–4 (2012) 519–30.

308

Andreasen, The Broken Brain, 41.

309

Биографическая информация о Ротко взята из: James E. B. Breslin, Mark Rothko: A Biography (Chicago: University of Chicago Press, 1993).

310

Другом был поэт Стэнли Кьюниц: Breslin, Mark Rothko, 267.

311

Hilarie M. Sheets, Mark Rothko’s Dark Palette Illuminated, The New York Times, November 2, 2016. Спасибо Каролин Слебодник за ссылку и за подробный рассказ о Ротко в целом.

312

Edward Shorter, A Historical Dictionary of Psychiatry (Oxford: Oxford University Press, 2005), 155.

313

Breslin, Mark Rothko, 533.

314

Смотрите, например: J. Alexander Bodkin and Jessica L. Green, Not Obsolete: Continuing Roles for TCAs and MAOIs, Psychiatric Times 10, 24 (15 сентября, 2007).

315

Клайн прописал трициклик «Синекван» без консультаций с остальными врачами Ротко. Как минимум один из них считал, что в случае Ротко это неудачный выбор, поскольку может повлечь изменения сердечного ритма; кажется, он и правда ухудшил настроение Ротко. Breslin, Mark Rothko, 534.

316

William Styron, Darkness Visible: A Memoir of Madness (New York: Vintage Books, 1990), 7, 37.

317

Еще в 1950-е, однако, некоторые клинические специалисты продолжали использовать термин «меланхолия». Theodore T. Stone, Melancholia: Clinical Study of Fifty Selected Cases, Journal of the American Medical Association 142, 3 (1950), 165–8.

318

Laura D. Hirshbein, American Melancholy: Constructions of Depression in the Twentieth Century (New Brunswick: Rutgers University Press, 2014), 68.

319

John T. MacCurdy, The Psychology of the Emotions: Morbid and Normal (New York: Harcourt, Brace & Company, 1925), 337–79. Тексты, подобные этому, заставляют меня задаваться вопросом: отчего среди историков столь часто встречается убеждение, что текущее медицинское использование термина так уж ново?

320

MacCurdy, The Psychology of the Emotions, 342.

321

Об измененной системе классификации Крепелина смотрите: Berrios, The History of Mental Symptoms, 300–13. Система Крепелина иногда превозносится как одно из самых важных, а порой и как самое главное достижение психиатрии Нового времени. Однако она претерпела значительные изменения, и многие категории вышли из употребления. По словам Берриоса, классификация, вероятно, создала столько же проблем, сколько решила. Репутация Крепелина как главного создателя современной психиатрии, кажется, упускает кое-что из виду: он не дал ничего принципиально важного клинической медицине.

322

Shorter, A Historical Dictionary, 82.

323

Сам Крепелин отбросил инволюционную «меланхолию» и переключился на «депрессию». Shorter, A Historical Dictionary, 175.

324

Шортер утверждает, что под эндогенной депрессией в основном подразумевается то, что прежде называлось «меланхолией». Edward Shorter, Before Prozac, 4–15.

325

Teja et al., Depression Across Cultures.

326

Смотрите, например: V. A. Kral, Masked Depression in Middle Aged Men, Canadian Medical Association Journal 79, 1 (July 1, 1958), 5; Arieti and Bemporad, Severe and Mild Depression, 58. Разделение на эндогенную и реактивную депрессию в Великобритании было популярным дольше, чем в США, и, согласно как минимум одному критику американской психиатрии 1960-х, никогда не имело под собой эмпирической основы; смотрите: Hirshbein, American Melancholy, 35. Некоторые психиатры все еще пользуются этой классификацией. Однажды один специалист по ЭСТ сказал мне, что терапия не должна применяться к пациентам с реактивной депрессией.

327

Radden, Melancholy Habits, 104.

328

Abraham Myerson, When Life Loses its Zest (Boston: Little, Brown, and Company, 1925), 1–5.

329

Abraham Myerson, When Life Loses its Zest, 6.

330

Abraham Myerson, When Life Loses its Zest, 162.

331

Paul H. Hoch and Joseph Zubin, eds., Depression (New York: Grune and Stratton, 1954).

332

Кататония, или кататонический синдром, – состояние, при котором человек становится невосприимчивым к внешним раздражителям и теряет способность нормально двигаться и говорить. – Прим. ред.

333

Per Bach and Alec Coppen, eds., The Hamilton Scales (Berlin: Springer Verlag, 1990).

334

M. Roth, Max Hamilton: A Life Devoted to Science, in Bach and Coppen, eds., The Hamilton Scales, 2.

335

Callahan and Berrios, Reinventing Depression, 130.

336

C. B. Pull, French Experience with the Hamilton Scales, in Bach and Coppen, eds., The Hamilton Scales, 36.

337

Roth, Max Hamilton, 4.

338

Возьмем, к примеру, подзаголовок популярного учебника по введению в когнитивную терапию, написанного учеником Бека: David D. Burns, Feeling Good: The New Mood Therapy (New York: Signet, 1980).

339

Rachael I. Rosner, Manualizing Psychotherapy: Aaron T. Beck and the Origins of Cognitive Therapy of Depression, European Journal of Psychotherapy and Counseling 20, 1 (2018) 25–47.

340

Burns, Feeling Good в деталях описывает работу когнитивной терапии.

341

Rachael I. Rosner, The “Splendid Isolation” of Aaron T. Beck, Isis 05 (2014), 734–58.

342

Rosner, Manualizing Psychotherapy. Цитата Бека взята из: Barry L. Duncan and Scott Miller, Treatment Manuals Do Not Improve Outcomes), https://www.scottdmiller.com/wp-content/uploads/Treatment_Manuals.pdf, accessed February 17, 2020.

343

Rosner, The «Splendid Isolation» of Aaron T. Beck.

344

William Davies, The Happiness Industry: How the Government and Big Business Sold Us Well-Being (London: Verso, 2015), 111.

345

Здесь я заимствую концепцию «терапевтической дисциплины», вдумчиво сформулированной в: Joel Braslow’s Mental Ills and Bodily Cures: Psychiatric Treatment in the First Half of the Twentieth Century (Berkeley: University of California Press, 1997); мои соображения касательно идеи Бреслоу я изложил в главе 3 моей книги Electroconvulsive Therapy in America.

346

Kramer, Ordinarily Well, 120.

347

Marie-Luise Schermuly-Haupt, Michael Linden, and A. John Rush, Unwanted Events and Side Effects in Cognitive Behavior Therapy, Cognitive Therapy and Research 42, 3 (June 2018) 219–29.

348

Tracy Thompson, The Beast: A Journey Through Depression (New York: Penguin Books, 1996), 145–6.

349

Scott Stuart, Interpersonal Psychotherapy: A Guide to the Basics, Psychiatric Annals 36, 8 (2006) 542–50.

350

Shorter, A Historical Dictionary, 154.

351

Myrna Weissman, A Brief History of Interpersonal Psychotherapy, Psychiatric Annals 36, 8 (2006) 553–7.

352

Myrna Weissman, A Brief History of Interpersonal Psychotherapy, Psychiatric Annals 36, 8 (2006) 553–7.

353

Davies, The Happiness Industry.

354

Arthur Brooks, Choose to be Grateful. It Will Make You Happier, New York Times, November 21, 2015.

355

Myrna M. Weissman, The Psychological Treatment of Depression: Evidence for the Efficacy of Psychotherapy Alone, in Comparison with, and in Combination with Pharmacotherapy, Archives of General Psychiatry 36 (1979) 1261–9; Jürgen Barth, Thomas Munder, Heike Gerger, Eveline Nüesch, Sven Trelle, Hansjörg Znoj, Peter Jüni, and Pim Cuijpers, Comparative Efficacy of Seven Psychotherapeutic Interventions for Patients with Depression: A Network Meta-Analysis), PLoS Med 10, 5 (May 2010) e1001454; Irving Kirsch, The Emperor’s New Drugs: Exploding the Antidepressant Myth (New York: Basic Books, 2010), 158–61.

356

Mary Lee Smith, Gene V. Glass, and Thomas I. Miller, The Benefits of Psychotherapy (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1980).

357

Lotte H. J. Lemans, Suzanne C. van Brunswick, Frenk Peeters, Arnoud Arntz, Steven D. Hollon, and Marcus J. H. Huibers, Long-term Outcomes of Acute Treatment with Cognitive Therapy v. Interpersonal Psychotherapy for Adult Depression: Follow-up of a Randomized Controlled Trial), Psychological Medicine 49 (May 24, 2018) 465–73.

358

Pim Cuijpers, Steven D. Hollon, Annemieke van Straten, Claudi Bockting, Matthias Berking, and Gerhard Andersson, Does Cognitive Behaviour Therapy Have an Enduring Effect that is Superior to Keeping Patients on Continuation Pharmacotherapy? A Meta-Analysis), BMJ Open 3 (2013) e002542. Kirsch, The Emperor’s New Drugs, 161.

359

Kirsch, The Emperor’s New Drugs, 162–3.

360

Christiane Steinert, Thomas Munder, Sven Rabung, Jürgen Hoyer, and Falk Leichsenring, Psychodynamic Therapy: As Efficacious as Other Empirically Supported Treatments? A Meta-Analysis Testing Equivalence of Outcomes), American Journal of Psychiatry (May, 2017); Barth et al., Comparative Efficacy of Seven Psychotherapeutic Interventions for Patients with Depression. Смотрите также исследования, приведенные в: Busch et al., Psychodynamic Treatment of Depression), 4. Обзор Smith et al., The Benefits of Psychotherapy (1980) также включал психодинамическую терапию среди доказанно работающих.

361

Barth et al., Comparative Efficacy of Seven Psychotherapeutic Interventions for Patients with Depression, 5.

362

Busch et al., Psychodynamic Treatment of Depression, 100.

363

Jonathan Metzl, The Protest Psychosis: How Schizophrenia Became a Black Disease (Boston: Beacon Press, 2009.

364

Charles Mingus, Beneath the Underdog (New York: Vintage Books, 1971), 328–9.

365

Gene Santoro, Myself When I Am Real: The Life and Music of Charles Mingus (New York: Oxford University Press, 2000), 268.

366

http://aln2.albumlinernotes.com/The_Black_Saint.html, accessed May 1, 2020.

367

Mingus, Beneath the Underdog, 6.

368

Anne Stevenson, Bitter Fame: A Life of Sylvia Plath (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 15.

369

Смотрите мои соображения на тему Плат в: Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America.

370

Levinson and Nichols, Genetics of Depression, 303.

371

Женщины преобладают среди пациентов с диагностированной депрессией, но это не дает оснований для вывода, что они больше страдают от психических заболеваний в целом. Dena T. Smith, Dawne M. Mouzon, and Marta Elliott, Reviewing the Assumptions about Men’s Mental Health: An Exploration of the Gender Binary, American Journal of Men’s Health 12, 1 (2018).

372

S. Seedat, K. M. Scott, M. C. Angermeyer et al., Cross-National Associations between Gender and Mental Disorders in the WHO World Mental Health Surveys, Archives of General Psychiatry 66, 7 (July 2009) 785–95. Исследования на тему класса, расы и гендера в бразильской Баие выяснили, что наиболее предсказуемым фактором депрессии был гендер. Naomar Almeida-Filho, Ines Lessa, Lucélia Magalhães, Maria Jenny Araujo, Estela Aquino, Sherman A. James, and Ichiro Kawachi, Social Inequality and Depressive Disorders in Bahia, Brazil: Interactions of Gender, Ethnicity, and Social Class, Social Science and Medicine 59 (2004) 1339–53.

373

Некоторые возможности, приведеннные ниже, описаны в: Marta Elliott, Gender Differences in the Determinants of Distress, Alcohol Misuse, and Related Psychiatric Disorders), Sociology and Mental Health 3, 2 (2013) 96–113.

374

Jill M. Goldstein, L. Holsen, S. Cherkerzian, M. Misra, and R. J. Handra, Neuroendocrine Mechanisms of Depression, in Charney et al., Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness.

375

Sarah Rosenfield and Dawne Mouzon, Gender and Mental Health, in Carol S. Aneshensel, Jo C. Phelan, and Alex Bierman, eds., Handbook of the Sociology of Mental Health (2nd edn, Dordrecht: Springer, 2013), 282–3.

376

Гиршбейн много пишет на эту тему. Она утверждает, что гендерное соотношение – порождение порочного круга: работники сферы психического здоровья (часто из лучших побуждений помощи женщинам) определяют депрессию как женскую проблему, а потом склонны видеть депрессию у женщин. Она также подчеркивает, что многие исследования депрессии проходили в группах, в основном состоящих из женщин, но их результаты использовались для общих выводов о болезни. Hirshbein, American Melancholy, ch. 4.

377

Junko Kitanaka, Depression in Japan: Psychiatric Cures for a Society in Distress (Princeton: Princeton University Press, 2012), 129–30.

378

Radden, Moody Minds, 47.

379

Schiesari, The Gendering of Melancholia.

380

Это интерсекциональность, которая также делает акцент на том, что все идентичности являются составными частями друг друга. Интерсекциональность в изучении болезни только-только начинает привлекать внимание, но смотрите: Olena Hankivsky, Women’s Health, Men’s Health, and Gender and Health: Implications of Intersectionality, Social Science and Medicine 74 (2012) 1712–20.

381

G. E. Kraus, J. O’Loughlin, I. Karp, N. C. Low, High Depressive Symptoms during Adolescence Increases the Effect of Stressful Life Events on Depression in a Population-based Sample of Young Adults, Comprehensive Psychiatry 54, 8 (2013) e25.

382

Jutta Lindert, Ondine von Ehrenstein, and Moarc Weisskopf, Long Term Effects of Abuse in Early Life on Depression and Anxiety over the Life Course, Comprehensive Psychiatry 54, 8 (2013) e28.

383

Walter Forrest, Ben Edwards, and Galina Daraganova, The Intergenerational Consequences of War: Anxiety, Depression, Suicidality, and Mental Health among the Children of War Veterans, International Journal of Epidemiology 47, 4 (2018) 1060–7.

384

José M. Salguero, Pablo Fernández-Berrocal, Itiar Iruarrizaga, Antonio Cano-Vindel, and Sandro Galea, Major Depressive Disorder following Terrorist Attacks: A Systematic Review of Prevalence, Course, and Correlates, BMC Psychiatry 11, 96 (2011) 1–16.

385

Andrew Solomon, The Noonday Demon: An Atlas of Depression (2nd edn New York: Scribner, 2015, originally published 2001), 187.

386

Janis H. Jenkins, Arthur Kleinman, and Byron Good, Cross-cultural Studies of Depression in Becker and Kleinman, Psychosocial Studies of Depression, 81; I. Ba and R. S. Bhopal, Physical, Mental and Social Consequences in Civilians Who Have Experienced War-Related Sexual Violence: A Systematic Review (1981–2014), Public Health 142 (2017) 121–35. Это исследование демонстрирует, что в данных обстоятельствах посттравматический синдром встречается куда чаще клинической депрессии.

387

Kraus et al. High Depressive Symptoms during Adolescence.

388

Я употребляю слово «класс» в широком смысле, в отношении положения в экономической иерархии. Большинство социологов психических заболеваний используют термин «социально-экономический статус» (SES), относящийся к группе признаков, таких как доход, престижность и уровень образования. Тамар Вольфарт предположила, что класс, понимаемый в более марксистском смысле, относящемся к средствам производства, особенно влияет на некоторые психические расстройства, включая депрессию, и это влияние отлично от влияния SES. Далее она рассуждает, что одной из причин может быть то, что класс, используемый в прямом смысле слова, может дать куда более точный прогноз в части контроля над жизнью, и он может разниться с тем, что дают престижность профессии или доход. Но литература на тему психических расстройств и класса, определяемого таким образом, остается не развитой. Tamar Wohlfarth, Socioeconomic Inequality and Psychopathology: Are Socioeconomic Status and Social Class Interchangeable? Social Science and Medicine 45, 3 (1997) 399–410.

389

Andrew Solomon, Depression, The Secret We Share, https://www.ted.com/talks/andrew_solomon_depression_the_secret_we_share?language=en, accessed May 16, 2019.

390

Becker and Kleinman, Psychosocial Aspects of Depression, xi.

391

Метаанализ данных 2005 года, к примеру, приходит к выводу, что существует (в отношении психических заболеваний в целом) примечательно сильная и последовательная негативная корреляция между социоэкономическими условиями и психическими заболеваниями, которая не может объясняться пониженной мобильностью, будь то географической или экономической. Gregory G. Hudson, Socioeconomic Status and Mental Illness: Tests of the Social Causation and Selection Hypothesis, American Journal of Orthopsychiatry 75, 1 (2005) 3–18.

392

George W. Brown and Tirril Harris, Social Origins of Depression: A Study of Psychiatric Disorder in Women (New York: The Free Press, 1978), 276–7.

393

V. Lorant. D. Deliège, W. Eaton, A. Robert, P. Philippot, and M. Ansseau, Socioeconomic Inequalities in Depression: A Meta-Analysis), American Journal of Epidemiology 157, 2 (2003) 98–112.

394

Aislinne Freeman, Stefanos Tyrovolas, Ai Koyanagi et al., The Role of Socio-Economic Status in Depression: Results from the COURAGE (aging survey in Europe), BMC Public Health 16 (2016) 1098.

395

Stephanie A. Riolo, Tuan Anh Nguyen, John F. Greden, and Cheryl A. King, Prevalence of Depression by Race/Ethnicity: Findings from the National Health and Nutrition Examination Survey III,) American Journal of Public Health 95, 6 (June 2005), 998–1000.

396

Marti Loring and Brian Powell, Gender, Race, and DSM-III: A Study of the Objectivity of Psychiatric Behavior), Journal of Health and Social Behavior 29, 1 (March 1988) 1–22; Sarah Rosenfield, Race Differences in Involuntary Hospitalization: Psychiatric vs. Labeling Perspectives, Journal of Health and Social Behavior 25 (March 1984) 14–23; Metzl, The Protest Psychosis.

397

David B. Williams, Hector M. Gonzales, Harold Neighbors et al., Prevalence and Distribution of Major Depressive Disorder in African Americans, Caribbean Blacks, and Non-Hispanic Whites: Results from the National Survey of American Life, Archives of General Psychiatry 64 (March 2007) 305–15; Dorothy D. Dunlop, Jing Song, John S. Lyons, Larry Manheim, and Rowland W. Chang, Racial/Ethnic Differences in Depression Among Preretirement Adults, American Journal of Public Health 93, 11 (November 2003), 945–52. Последнее – социологическое исследование, которое не зависело от показателей эффективности лечения.

398

Igda E. Martinez Pincay and Peter J. Guarnaccia, ‘It’s Like Going Through an Earthquake’: Anthropological Perspectives on Depression among Latino Immigrants, Journal of Immigrant and Minority Health 9, 17 (2007) 17–28.

399

Leopoldo J. Cabassa, Rebecca Lester, and Luis H. Zayas, ‘It’s Like Being in a Labyrinth’: Hispanic Immigrants’ Perceptions of epression and Attitudes Toward Treatments, Journal of Immigrant and Minority Health 9, 1 (January 2007) 1–16.

400

Theresa DeLeane O’Nell, Disciplined Hearts: History, Identity, and Depression in an American Indian Community (Berkeley: University of California Press, 1996), 4.

401

Zornitsa Kalibatseva and Frederick T. L. Leiong, Depression among Asian Americans: Review and Recommendations, Depression Research and Treatment July 2011, Article ID 320902.

402

Megan Sutter and Paul B. Perrin, Discrimination, Mental Health, and Suicidal Ideation Among LGBT People of Color, Journal of Counseling Psychology 63, 1 (2016) 98–105.

403

Brian Mustanski, Rebecca Andrews, and Jae Puckett, The Effects of Cumulative Victimization on Mental Health among Lesbian, Gay, Bisexual, and Transgender Adolescents and Young Adults, American Journal of Public Health 106, 3 (March 2016), 527–33.

404

Sutter and Perrin, Discrimination, Mental Health, and Suicidal Ideation Among LGBT People of Color, 98.

405

Dianne L. Kerr, Laura Santurri, and Patricia Peters, A Comparison of Lesbian, Bisexual, and Heterosexual College Undergraduate Women on Selected Mental Health Issues, Journal of American College Health 61, 4 (2013) 185–94; Meg John Barker, Depression and/or Oppression? Bisexuality and Mental Health, Journal of Bisexuality 15 (2015) 369–84.

406

Sutter and Perrin, Discrimination, Mental Health, and Suicidal Ideation Among LGBT People of Color, 102.

407

Simon Denny, Mathijs F. G. Lucassen, Jaimee Stuart et al., The Association between Supportive High School Environments and Depressive Symptoms and Suicidality Among Sexual Minority Students, Journal of Clinical Child and Adolescent Psychology 45, 3 (2016) 248–61.

408

Carmen H. Logie, Ashley Lacombe-Duncan, Tonia Poteat, and Anne C. Wagner, Syndemic Factors Mediate the Relationship between Sexual Stigma and Depression among Sexual Minority Women and Gender Minorities), Women’s Health Issues 217, 5 (2017) 592–9.

409

M. Yadegarfard, Mallika E. Meinhold-Bergmann, and Robert Ho, Family Rejection, Social Isolation, and Loneliness as Predictors of Negative Health Outcomes (Depression, Suicidal Ideation, and Sexual Risk Behavior among Thai Male-to-Female Transgender Adolescents, Journal of LGBT Youth 11, 4 (2014) 347–63.

410

Tyler Hatchel, Alberto Valido, Kris T. De Pedro, Yuanhong Huang, and Dorothy L. Espelage, Minority Stress among Transgender Adolescents: The Role of Peer Victimization, School Belonging, and Ethnicity, Journal of Child and Family Studies 28 (2019) 2467–71.

411

Charles P. Hoy Ellis, and Karen I., Fredriksen Goldsen, Depression among Transgender Older Adults: General and Minority Stress, American Journal of Community Psychology 59, 3–4 (2017) 295–305.

412

Tiziana Leone, Ernestina Coast, Shilpa Narayanan, and Ama de Graft Aikins, Diabetes and Depression Comorbidity and Socioeconomic Status in Low and Middle Income Countries (LMICs): A Mapping of the Evidence, Globalization and Health 8, 39 (2012) 1–10; Emily Mendenhall, Syndemic Suffering: Social Distress, Depression, and Diabetes among Mexican Immigrant Women (London: Routledge, 2012); David W. Kissane, Mario Maj, and Norman Sartorius, eds., Depression and Cancer (Oxford: Wiley-Blackwell, 2011); Alexander Glassman, Mario Maj, and Norman Sartorius, eds., Depression and Heart Disease (Oxford: Wiley-Blackwell, 2011).

413

Leone et al. Diabetes and Depression Comorbidity and Socioeconomic Status in Low and Middle Income Countries, 1.

414

Leone et al. Diabetes and Depression Comorbidity and Socioeconomic Status in Low and Middle Income Countries, 6–8.

415

Marco Piccinelli and Greg Wilkinson, Gender Differences in Depression, British Journal of Psychiatry 177 (2000) 486–92. Пичинелли и Уилкинсон поддерживают гипотезу о том, что гендерное неравенство проистекает из-за неблагоприятных факторов (отчасти потому, что доказательства других возможных объяснений представляются им еще менее состоятельными).

416

Это было установлено исследованиями, начатыми как минимум в 1970-е годы; более современные источники: Elliott, Gender Differences in the Determinants of Distress. «Защитный эффект» брака для мужчин в различных культурах варьируется, смотрите: Almeida-Filho et al., Social Inequality and Depressive Disorders in Bahia, Brazil, 1350.

417

Jenkins et al., Cross-cultural Studies of Depression, 79.

418

S. Seedat et al., Cross-National Associations between Gender and Mental Disorders in the WHO World Mental Health Surveys.

419

Elliott, Gender Differences in the Determinants of Distress.

420

Carol Emslie, Damien Ridge, Sue Ziebland, and Kate Hunt, Men’s Accounts of Depression: Reconstructing or Resisting Hegemonic Masculinity? Social Science & Medicine 62 (2006), 246–57.

421

Smith, Mouzon, and Elliott, Reviewing the Assumptions about Men’s Mental Health.

422

Ann Cvetkovich, Depression: A Public Feeling (Durham: Duke University Press, 2012).

423

O’Nell, Disciplined Hearts.

424

Включая влиятельного Карла Меннингера. Hannah S. Decker, The Making of DSM-III: A Diagnostic Manual’s Conquest of American Psychiatry (Oxford: Oxford University Press, 2013).

425

Harrington, Mind Fixers, 43.

426

Allen Frances, Saving Normal: An Insider’s Revolt Against Out-of-Control Psychiatric Diagnosis, DSM-V, Big Pharma, and the Medicalization of Ordinary Life (New York: William Morrow, 2013), 61–2.

427

Harrington, Mind Fixers, 127.

428

D. L. Rosenhan, On Being Sane in Insane Places), Science 179, 70 (January 1973), 250–8.

429

Susannah Cahalan, The Great Pretender: The Undercover Mission That Changed Our Understanding of Madness (New York: Grand Central Publishing, 2019); Alison Abbott, On the Troubling Trail of Psychiatry’s Pseudopatients Stunt, Nature, October 29, 2019.

430

Mark Ruffalo, The Rosenhan Study Never Proved Anything Anyway, https://www.psychologytoday.com/us/blog/freud-fluoxetine/201911/the-rosenhan-study-never-proved-anything-anyway, accessed March 6, 2020.

431

Decker, The Making of DSM-III, 91–2. Маргинальные идеи Райха включали и самую печально известную идею «оргона», сексуальной жизненной силы. Вероятно, эти идеи являлись симптомами ухудшения его собственного психического здоровья по мере того, как он все глубже погружался в психоз. Спитцер проверил идеи Райха и установил, что никакого оргона не существует.

432

Greenberg, The Book of Woe; Kutchins and Kirk, Making Us Crazy.

433

Farhad Dalal, CBT: The Cognitive Behavioural Tsunami (London: Routledge, 2018), 54; Frances, Saving Normal, 64; Greenberg, The Book of Woe, 44–5.

434

Kutchins and Kirk, Making Us Crazy, 42.

435

Я имею в виду работу Спитцера на тему диагностических показателей исследования (ДПИ): Hirshbein, American Melancholy, 40–1.

436

Hirshbein, American Melancholy, 43.

437

Hirshbein, American Melancholy, 44–45.

438

Frances, Saving Normal, 65.

439

Arthur Kleinman, Culture, Bereavement, and Psychiatry, The Lancet, February 18, 2012.

440

Frances, Saving Normal, 186.

441

Цитируется в: Greenberg, The Book of Woe, 155.

442

Greenberg, The Book of Woe, 161–3.

443

Ronald W. Pies, The Bereavement Exclusion and DSM-5: An Update and Commentary, Innovations in Clinical Neuroscience 11, 7–8 (July—August 2014), 19–22.

444

Френсис признавался: «Не существует четкой границы между теми, кто испытывает чувство утраты собственным, необходимым и личным путем, и тех, кто застрял в депрессии – кроме случаев, когда они получают специализированную психиатрическую помощь». Frances, Saving Normal, 187.

445

Kleinman, Culture, Bereavement, and Psychiatry.

446

Gordon Parker, Max Fink, Edward Shorter et al., Issues for DSM-V: Whither Melancholia? The Case for its Classification as a Distinct Mood Disorder, American Journal of Psychiatry 167, 7 (July 2010) 745–7; Radden, Melancholy Habits, 143–9. Смотрите также: Greenberg, The Book of Woe, 335–6. Гринберг считает, что наличие в DSM расстройства с известными биологическими свойствами привлечет нежелательное внимание к тому, что оно отсутствует во всех прочих источниках; но это лишь мысли. Это вполне могло объясняться отсутствием психиатрического консенсуса по вопросу того, является ли меланхолия отдельной формой депрессии.

447

Гомосексуальность была исключена уже из DSM-II, однако ее статус в психиатрии все еще противоречив. Decker, The Making of DSM-III, 154–61.

448

Andreasen, The Broken Brain, 156–61. Андреасен критиковала DSM-II за то, что в нем не указывалось, сколько именно симптомов требуется для диагноза, и за ненадежность – то есть за то, что разные врачи, пользуясь одним и тем же руководством, могут поставить противоположные диагнозы. Но она признавала, что рост надежности в DSM-III может стоить валидности – то есть степени, в которой диагнозы описывают конкретное состояние.

449

Nancy Andreasen, DSM and the Death of Phenomenology in America: An Example of Unintended Consequences, Schizophrenia Bulletin 33, 1 (2007) 108–12.

450

Отчуждающее сообщество описывается в: Blazer, The Age of Melancholy. Изменение социальных ролей как объяснение настойчиво продвигается в: Alain Ehrenberg, The Weariness of the Self: Diagnosing the History of Depression in the Contemporary Age (Enrico Caouette, Jacob Homel, David Homel, and Don Winkler, trans., Montreal and Kingston: McGill Queen’s University Press, 2010, originally published 1998).

451

Британские исследователи еще в 1970-х годах выяснили, что женщины, у которых диагностировали клиническую депрессию, с большей вероятностью назовут свои проблемы «нервами», чем мужчины. Brown and Harris, Social Origins of Depression, 22.

452

Andrea Tone, The Age of Anxiety: America’s Turbulent Affair with Tranquilizers (New York: Basic Books, 2008).

453

Allan V. Horwitz, How an Age of Anxiety Became an Age of Depression, The Milbank Quarterly 88, 1 (2010) 112–38.

454

David Harvey, A Brief History of Neo-Liberalism (Oxford: Oxford University Press, 2007), 119.

455

Jean-François Lyotard, The Postmodern Condition: A Report on Knowledge (University of Minnesota Press, 1984).

456

Byung-Chul Han, Psychopolitics: Neoliberalism and the New Technologies of Power (Erik Butler, trans., London: Verso, 2017), 29.

457

Byung-Chul Han, Psychopolitics: Neoliberalism and the New Technologies of Power, 6–7, курсив автора.

458

Allan Horwitz and Jerome Wakefield, The Loss of Sadness: How Psychiatry Transformed Normal Sorrow into Depressive Disorder (New York: Oxford University Press, 2007).

459

Frances, Saving Normal, 155–7.

460

Daphne Merkin, This Close to Happy: A Reckoning with Depression (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2017).

461

Midelfort, A History of Madness in Sixteenth-Century Germany, 91.

462

Virginia Woolf, Mr. Bennett and Mrs. Brown, http://www.columbia.edu/~em36/MrBennettAndMrsBrown.pdf, accessed October 31, 2019, originally published 1924.

463

Mark Ruffalo, The Story of Prozac: A Landmark Drug in Psychiatry, Psychology Today (March 1, 2020).

464

Мне нравится этот аргумент, но он принадлежит не мне, а Кэти Килрой-Марак.

465

Solomon, The Noonday Demon, 22.

466

Смотрите, например: Carol P. Weingarten and Timothy J. Strauman, Neuroimaging for Psychotherapy Research: Current Trends, Psychotherapy Research 25, 2 (March 2015) 185–213.

467

Alison Karasz and Liza Watkins, Conceptual Models of Treatment in Depressed Hispanic Patients, Annals of Family Medicine 4, 6 (November/December 2006) 527–33; Sushrut Jadhav, Mitchell G. Weiss, and Roland Littlewood, Cultural Experience of Depression among White Britons in London), Anthropology and Medicine 8, 1 (2001) 47–69.

468

Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America; Sadowsky, Somatic Treatments.

469

Более подробную информацию о физическом лечении психических заболеваний, предшествовавшем широкому распространению психофармакологии, как упоминающихся здесь, так и некоторых других, смотрите: Braslow, Mental Ills and Bodily Cures; Sadowsky, Somatic Treatments.

470

Harrington, Mind Fixers, 57–9.

471

Имеется обширная историография лоботомии. Смотрите: Elliott S. Valenstein, Great and Desperate Cures: The Rise and Decline of Psychosurgery and Other Radical Treatments for Mental Illness (New York: Basic Books, 1986); Braslow, Mental Ills and Bodily Cures, ch. 6 and 7; Jack D. Pressman, Last Resort: Psychosurgery and the Limits of Medicine (Cambridge: Cambridge University Press, 1998); Mical Raz, The Lobotomy Letters: The Making of American Psychosurgery (Rochester: University of Rochester Press, 2013); Jenell Johnson, American Lobotomy: A Rhetorical History (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2014).

472

Подробнее об этом в главе 4. — Прим. ред.

473

Nicolas Rasmussen, On Speed: The Many Lives of Amphetamine (New York: New York University Press, 2008).

474

Следующее обсуждение ЭСТ основано на моей книге Electroconvulsive Therapy in America. Смотрите также: Timothy Kneeland and Carol A. B. Warren, Pushbutton Psychiatry: A History of Electroshock in America (Westport: Praeger Publishers, 2002); Shorter and David Healy, Shock Therapy: A History of Electroconvulsive Treatment in Mental Illness (New Brunswick: Rutgers University Press, 2007).

475

Karen V. Kukil, ed., The Unabridged Journals of Sylvia Plath, 1950–1962 (New York: Anchor Books, 2000), 455.

476

Sylvia Plath, The Bell Jar (New York: Bantam Books, 1971, originally published 1963), 118.

477

Harrington, Mind Fixers, 102.

478

Harrington, Mind Fixers, 102–104.

479

Малярийная терапия – единственная по-настоящему эффективная.

480

Sheldon Gelman, Medicating Schizophrenia: A History (New Brunswick: Rutgers University Press, 1999).

481

Недавние исследования рассматривают вероятность того, что имеет значение нарушение деятельности рецепторов нейротрансмиттеров, а не просто доступность трансмиттеров. Stephen M. Stahl, Stahl’s Essential Psychopharmacology (Cambridge: Cambridge University Press), 62–6.

482

Самые подробные источники по истории психофармакологии: David Healy The Creation of Psychopharmacology (Cambridge: Harvard University Press, 1992); David Healy The Anti-Depressant Era (Cambridge: Harvard University Press, 1997).

483

Harrington, Mind Fixers, 191–2.

484

Чаще всего продвижение использования ИМАО в качестве антидепрессантов приписывают Натану Клайну, но это спорное утверждение. Healy, The Antidepressant Era, 68–71.

485

Изониазид – лекарственное средство для борьбы с туберкулезом. – Прим. ред.

486

Harrington, Mind Fixers, 192–3.

487

Stahl, Stahl’s Essential Psychopharmacology, 327.

488

Harrington, Mind Fixers, 194.

489

Некоторые изменения сделали ИМАО безвреднее, включая разработку пластыря, который пациент может носить для смягчения побочных эффектов.

490

Valenstein, Blaming the Brain, 39.

491

Harrington, Mind Fixers, 194–5. Как и в случае с Клайном и ИМАО, есть вопросы касательно того, заслуживает ли Кун всей или большей части славы как первооткрыватель имипрамина как антидепрессанта. Healy, The Antidepressant Era, 52.

492

Healy, The Antidepressant Era, 53.

493

Shorter, Before Prozac.

494

J. Alexander Bodkin and Jessica Green, Not Obsolete: Continuing Roles for TCAs and MAOIs, Psychiatric Times 24, 10 (September 15, 2007).

495

J. Alexander Bodkin and Jessica Green, Not Obsolete: Continuing Roles for TCAs and MAOIs.

496

Valenstein, Blaming the Brain, 71.

497

Valenstein, Blaming the Brain, 72; Alexander and Green, Not Obsolete.

498

Alexander and Green, Not Obsolete.

499

Joseph Schildkraut, The Catecholamine Hypothesis of Affective Disorders: A Review of the Supporting Evidence, American Journal of Psychiatry 122, 5 (November 1965).

500

Joseph J. Schildkraut, The Catecholamine Hypothesis: Before and Thereafter, http://inhn.org/fileadmin/user_upload/User_Uploads/INHN/FILES/BAN_OF_BULLETIN_14__-_2_THE_CATECHOLAMINE_HYPOTHESIS__1_.pdf, accessed October 26, 2019.

501

Valenstein, Blaming the Brain, 72.

502

Lauren Slater, Blue Dreams: The Science and the Story of the Drugs That Changed Our Minds (New York: Little, Brown & Co., 2018), 159.

503

Stahl, Stahl’s Essential Psychopharmacology, 269; Cathy Spatz Wilson, Kimberly DuMont, and Sally J. Czaja, A Prospective Investigation of Major Depressive Disorder and Comorbidity in Abused and Neglected Children Grown Up), Archives of General Psychiatry 64 (2007) 49–56.

504

Levinson and Nichols, Genetics of Depression, 301–2; Falk W. Lohoff, Overview of the Genetics of Major Depressive Disorder, Current Psychiatry Reports 12, 6 (2010) 539–46.

505

Douglas F. Levinson, The Genetics of Depression: A Review, Biological Psychiatry 60, 2 (2006) 84–92.

506

Meredith Platt, Storming the Gates of Bedlam: How Dr. Nathan Kline Transformed the Treatment of Mental Illness (Dumont, NJ: DePew Publishing, 2012), 8.

507

Jason Schnittker, An Uncertain Revolution: Why the Rise of a Genetic Model of Mental Illness Has Not Increased Tolerance, Social Science & Medicine 67, 9 (November 2008), 1370–81; Patrick W. Corrigan and Amy C. Watson, At Issue: Stop the Stigma: Call Mental Illness a Brain Disease, Schizophrenia Bulletin 30, 3 (2004), 477–9.

508

Peter Kramer, Listening to Prozac: A Psychiatrist Explores Antidepressant Drugs and the Remaking of the Self (New York: Penguin Books, 1993), xiv.

509

Callahan and Berrios, Reinventing Depression, 147.

510

Eric J. Nestler, New Approaches for Treating Depression, in Charney et al., Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness, 378.

511

Для получения информации на этот счет смотрите: Ian Dowbiggin, The Quest for Mental Health (Cambridge: Cambridge University Press, 2011) и некоторые эссе в книге: Carl Elliott and Tod Chambers, eds., Prozac As A Way of Life (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004).

512

Laurie Zoloth, Care of the Dying in America, in Elliott and Chambers, Prozac As A Way of Life.

513

Valenstein, Blaming the Brain, 96.

514

Смотрите, например: Kelli Maria Korducki, It’s Not Just a Chemical Imbalance, The New York Times July 27, 2019, https://www.nytimes.com/2019/07/27/opinion/sunday/its-not-just-a-chemical-imbalance.html?action=click&module=Opinion&pgtype=Homepage, accessed July 28, 2019.

515

Erick H. Turner, Annette M. Matthews, Eftihia Linardatos, Robert A. Tell, and Robert Rosenthal, Selective Publication of Antidepressant Trials and Its Influence on Apparent Efficacy, New England Journal of Medicine 358 (January 17, 2008) 252–60.

516

Hirshbein, American Melancholy, 37.

517

Greenberg, Manufacturing Depression, 215–26.

518

Joanna Moncrieff, The Myth of the Chemical Cure: A Critique of Psychiatric Drug Treatment (Houndmills: Palgrave Macmillan, 2008), 139. Смотрите также: Greenberg, Manufacturing Depression, 8.

519

Moncrieff, Myth of the Chemical Cure, 20, 138.

520

Stahl, Stahl’s Essential Psychopharmacology, 285.

521

B. Timothy Walsh, Stuart N. Seidman, Robyn Sysko, and Madelyn Gould, Placebo Response in Studies of Major Depression: Variable, Substantial, and Growing, Journal of the American Medical Association 287, 14 (April 10, 2002) 1840–7.

522

Личная беседа, 14 августа 2019 года.

523

Это и есть основные вопросы, поднимаемые в книге: Irving Kirsch, The Emperor’s New Drugs. На мой взгляд, это одно из самых дальновидных критических исследований на тему испытаний антидепрессантов, хотя по большей части книга Кирша посвящена реальности отклика на плацебо, что я не считаю особенно серьезным вопросом.

524

В книге The Emperor’s New Drugs Кирш делает допущение, что разрыв объясняется эффектом индивидуальности, однако резонно замечает, что предоставление доказательств того, что продукт работает – дело рук его производителей, а вовсе не он обязан предоставлять неопровержимые доказательства. В ходе клинических испытаний редко тестируют различные препараты на одном и том же пациенте. Масштабное исследование под названием STAR*D отслеживало пациентов, принимавших различные препараты; в ходе него выяснилось, что состояние пациентов с терапевтически резистентной депрессией могло улучшиться, если попробовать или добавить еще один способ лечения. Правда, шансы на улучшение уменьшаются с каждой добавленной стратегией лечения. Некоторые случаи депрессии просто трудно поддаются терапии. https://www.nimh.nih.gov/funding/ clinical-research/practical/stard/allmedicationlevels.shtml.accessed October 14, 2019.

525

Питер Крамер озвучивает эти аргументы в книге Ordinarily Well: The Case for Antidepressants. Он также подчеркивает, что другие исследователи анализировали собранные Киршем сведения и получали другие результаты. Кирш включает в исследование препарат «Серзон», который показал себя не очень хорошо и в настоящее время не применяется. Крамер соглашается, что эффект плацебо усложняет картину, и утверждает, что нужно больше испытаний с активными плацебо, которые имеют эффект, но не являются антидепрессантами.

526

На это также делает упор Шортер в Before Prozac, но лишь в отношении поддержки применения ИМАО и трицикликов, а не СИОЗС.

527

Twitter – социальная сеть, запрещенная на территории Российской Федерации. – Прим. изд.

528

Kramer, Ordinarily Well, 167.

529

Vieda Skultans, From Damaged Nerves to Masked Depression: Inevitability and Hope in Latvian Psychiatric Narratives, Social Science and Medicine 56 (2003) 2421–31.

530

Healy, The Creation of Psychopharmacology, 66, цитата на странице 372.

531

Corina Dubos, Psychiatry and Ideology: The Emergence of «Asthenic Neurosis» in Communist Romania, in Sarah Marks and Mat Savelli, eds., Psychiatry in Communist Europe (London: Palgrave Macmillan, 2015).

532

Я основываюсь на: Skultans, From Damaged Nerves to Masked Depression. Савелли и Маркс утверждают, что советская психиатрия была антифрейдистской, избегающей стрессовых ситуаций в раннем детстве и отталкивающейся от социальных и материальных условий. Sarah Marks and Mat Savelli, Communist Europe and Transnational Psychiatry, in Marks and Savelli, eds., Psychiatry in Communist Europe.

533

Orkideh Behrouzan, Prozak Diaries: Psychiatry and Generational Memory in Iran (Stanford: Stanford University Press, 2016).

534

Кроме отмеченного, мои заключения о Японии основываются на: Kitanaka, Depression in Japan.

535

Автор упоминает об этом в главе 2 (116 сноска). – Прим. ред.

536

Akihito Suzuki, Global Theory, Local Practice: Shock Therapies in Japanese Psychiatry,1920–1945, in Waltraud Ernst and Thomas Mueller, eds., Transnational Psychiatries: Social and Cultural Histories of Psychiatry in Comparative Perspective, c. 1800–2000 (Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2010).

537

Healy, The Creation of Psychopharmacology, 66.

538

Waltraud Ernst, “Practicing ‘Colonial’ or ‘Modern’ Psychiatry in British India? Treatments at the Indian Mental Hospital at Ranchi,1925–1940”, in Ernst and Mueller, eds., Transnational Psychiatries.

539

Kramer, Ordinarily Well, 67–8.

540

Stefan Ecks, Eating Drugs: Psychopharmaceutical Pluralism in India (New York: New York University Press, 2014).

541

Claudia Lang and Eva Jansen, Appropriating Depression: Biomedicalizing Ayurvedic Psychiatry in Kerala, India, Medical Anthropology 32, 1 (2013) 25–45.

542

Jadhav, The Cultural Construction of Western Depression, 42.

543

Caroline Ménard, Madeline L. Pfau, Georgia E. Hodes, and Scott J. Russo, Immune Mechanisms of Depression in Charney et al., Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness; Jill M. Goldstein, L. Holsen, S. Cherkerzian, M. Misra, and R. J. Handra, Neuroendocrine Mechanisms of Depression in Charney et al., Charney and Nestler’s Neurobiology of Mental Illness.

544

Смотрите: Sarah H. Lisanby, ed., Brain Stimulation in Psychiatric Treatment (Washington, DC: American Psychiatric Publishing, 2004).

545

Jamilah R. George, Timothy I. Michaels, Jae Sevelius, and Monica T. Williams, The Psychedelic Renaissance and the Limitations of a White-dominant Medical Framework: A Call for Indigenous and Ethnic Minority Inclusion, Journal of Psychedelic Studies 4, 1 (2020) 4–15.

546

LSD Alters Perception Via Serotonin Receptors, Science News, January 26, 2017, https://www.sciencedaily.com/releases/2017/01/170126123127.html, accessed October 30, 2019. Связь между ЛСД и серотонином была известна на протяжении десятилетий; смотрите: Healy, The Creation of Psychopharmacology, 106.

547

Franz X. Vollenweider and Michael Kometer, The Neurobiology of Psychedelic Drugs: Implications for the Treatment of Mood Disorders, Nature Reviews, Neuroscience 11 (2010) 642–51.

548

Franz X. Vollenweider and Michael Kometer, The Neurobiology of Psychedelic Drugs: Implications for the Treatment of Mood Disorders, 642–51. О медицинском происхождении ЛСД смотрите в книге: Erica Dyck, Psychedelic Psychiatry: LSD from Clinic to Campus (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2008).

549

William Ralston, Has Eskatamine Been Vastly Overhyped? Gentleman’s Quarterly, July 20, 2019.

550

Vollenweider and Kometer, The Neurobiology of Psychedelic Drugs.

551

Erick H. Turner, Eskatamine for Treatment-Resistant Depression: Seven Concerns about Efficacy and FDA Approval, The Lancet, October 31, 2019.

552

Moncrieff, Myth of the Chemical Cure; Johann Hari, Lost Connections: Uncovering the Real Causes of Depression – And the Unexpected Solutions (New York: Bloomsbury, 2018).

553

Kitanaka, Depression in Japan, 97.

554

Bruce Springsteen, Born to Run (New York: Simon and Schuster, 2016), 499.

555

Определение на английском языке взято из приложения Merriam Webster.

556

Sylvia Plath, The Bell Jar (New York: Bantam Books, 1971, originally published 1963), 152. (Цит. по: Плат Сильвия. Под стеклянным колпаком: [пер. с англ. ] / Сильвия Плат. – М.: АСТ, 2016. – 203 с. – Прим. ред.).

557

Sylvia Plath, The Bell Jar,193. (Цит. по: Плат Сильвия. Под стеклянным колпаком: [пер. с англ. ] / Сильвия Плат. – М.: АСТ, 2016. – 203 с. – Прим. ред.).

558

William Styron, Darkness Visible: A Memoir of Madness (New York: Vintage Books, 1990), 7, 37.

559

Arthur Frank, The Wounded Storyteller (Chicago: University of Chicago Press, 1995). Смотрите также: Brenda Dyer, Winter Tales: Comedy and Romance Story-Types in Narratives of Depression in Hilary Clark, ed., Depression and Narrative: Telling the Dark (Albany: State University of New York Press, 2008). Фрэнк признает, что многие тексты не могут быть точно отнесены к одной из определенных им групп. Смотрите также: Jette Westerbeek and Karen Mutsaers, Depression Narratives: How the Self Became a Problem, Literature and Medicine 21, 1 (2008) 25–55.

560

Norman S. Endler, Holiday of Darkness: A Psychologist’s Personal Journey Out of His Depression (Toronto: John Wiley & Sons, 1982).

561

Другие истории об улучшениях после ЭСТ: Frank Kimball, Hope for Tired Minds, Hygeia (December 1946) 906–7 and 946, (January 1947) 36–7, 66–9; Leon Rosenberg, Brainsick: A Physician’s Journey to the Brink, Cerebrum 4 (2002) 3–60.

562

Styron, Darkness Visible, 7. Смотрите также Lewis Wolpert, Malignant Sadness: The Anatomy of Depression (London: Faber and Faber, 1999), 1. (Цит. по Страйон Уильям. Самоубийственная гонка. Зримая тьма: [пер. с англ. ] / Уильям Страйон. – М.: АСТ, 2013. – С. 235. — Прим. ред.).

563

Styron, Darkness Visible, 17. (Цит. По Страйон Уильям. Самоубийственная гонка. Зримая тьма: [пер. с англ. ] / Уильям Страйон. – М.: АСТ, 2013. – С. 246. — Прим. ред.).

564

Leader, The New Black, 187–8.

565

Lauren Slater, Prozac Diary (New York: Penguin Books, 1998), 16. О нераскрытии депрессии также смотрите: David A. Karp, Speaking of Sadness: Depression, Disconnection, and the Meanings of Illness (Oxford: Oxford University Press, 1996) 40–2.

566

Кимберли Эммонс привлекла внимание к гендерно обусловленному языку у Стайрона и других, включая замечание о гендерной обусловленности использования Стайроном самого слова «депрессия». Смотрите ее книгу Black Dogs and Blue Words: Depression and Gender in the Age of Self-Care (New Brunswick: Rutgers University Press, 2010), 5. (Цит. по Страйон Уильям. Самоубийственная гонка. Зримая тьма: [пер. с англ. ] / Уильям Страйон. – М.: АСТ, 2013. – С. 266–7. — Прим. ред.).

567

Tracy Thompson, The Beast: A Journey Through Depression (New York: Penguin Books, 1996), 189.

568

Styron, Darkness Visible, 37. (Цит. по Страйон Уильям. Самоубийственная гонка. Зримая тьма: [пер. с англ. ] / Уильям Страйон. – М.: АСТ, 2013. – С. 266. — Прим. ред.).

569

Wurtzel, Prozac Nation, 68.

570

Merkin, This Close to Happy.

571

Меркин предвидела недовольство моих студентов, заметив, что наличие у человека денег вызывает зависть, которая мешает сочувствию. Хотя это упреждающее замечание на моих студентов почти не подействовало. Matt Haig, Reasons to Stay Alive (New York: Penguin Books, 2015).

572

Wurtzel, Prozac Nation, 22. Меркин также описывает «Зримую тьму» как «странно бесконтекстную». Merkin, This Close to Happy, 12.

573

Wurtzel, Prozac Nation, 22.

574

Lora Inman, Running Uphill: A Memoir of Surviving Depressive Illness (Jacksonville Beach: High-Pitched Hum Publishing, 2007), 113.

575

Merkin, This Close to Happy, 16. Авторы мемуаров находят, что: 1) многие считают депрессию безволием, 2) не понимают, как можно хорошо выглядеть, даже страдая от болезни. Shoji Yokoya, Takami Maeno, Naoto Sakamoto, Ryohei Goto, and Tetsuhiro Maeno, A Brief Survey of Public Knowledge and Stigma Towards Depression, Journal of Clinical Medicine Research 10, 3 (March 2010) 202–9; спасибо Кевину Парвизи за ссылку.

576

Merkin, This Close to Happy, 10.

577

По теме параграфа смотрите также: O’Brien, The Family Silver, 105; Jeffrey Smith, Where the Roots Reach for Water: A Personal and Natural History of Melancholia (New York: North Point Press, 1999), 7.

578

Спасибо Марине Николь за то, что предположила это.

579

Thompson, The Beast, 161.

580

Jenny Diski, Skating to Antarctica (London: Virago, 2014, originally published 1997). Томпсон говорит то же самое: Thompson, The Beast, 52.

581

Gillian Marchenko, Still Life: A Memoir of Living Fully with Depression (Downers Grove: IVP Books, 2016), 13–14.3.

582

Sally Brampton, Shoot the Damn Dog: A Memoir of Depression (New York: W. W. Norton & Co., 2008), 63. Брэмптон перепробовала множество препаратов и не одну разновидность психотерапии, но ее депрессия оказалась терапевтически резистентной. К сожалению, она покончила с собой.

583

Styron, Darkness Visible, 9.

584

Meri Nana-Ama Danquah, Willow, Weep for Me: A Black Woman’s Journey Through Depression (New York: Ballantine Publishing Group, 1998), 21; 18–20.

585

Meri Nana-Ama Danquah, Willow, Weep for Me: A Black Woman’s Journey Through Depression, 247.

586

Inman, Running Uphill, 63.

587

Thompson, The Beast, 187.

588

Wurtzel, Prozac Nation, 341.

589

О беспокойстве по поводу карьеры смотрите также: Karp, Is It Me or My Meds? 162–3.

590

Thompson, The Beast, 7. Смотрите также: Styron, Darkness Visible; Lewis Wolpert, Malignant Sadness: The Anatomy of Depression (New York: The Free Press, 2000), viii.

591

Tim Lott, The Scent of Dried Roses (London: Penguin, 1996), 34.

592

Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America, 1–2, 86, 99.

593

Greenberg, Manufacturing Depression, 43.

594

Slater, Prozac Diary, 107.

595

Inman, Running Uphill, 2.

596

Linda Gask, The Other Side of Silence: A Psychiatrist’s Memoir of Depression (Chichester: Summersdale Publishers, 2015).

597

Marchenko, Still Life, 19.

598

Wurtzel, Prozac Nation, 50.

599

Wurtzel, Prozac Nation, 193.

600

Judith Kruger, My Fight for Sanity (Greenwich: Crest Books, 1959). Более детально рассказ Крюгер рассматривается в книге: Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America, 82–3.

601

Wurtzel, Prozac Nation, 345.

602

Styron, Darkness Visible, 56. (Цит. по Страйон Уильям. Самоубийственная гонка. Зримая тьма: [пер. с англ. ] / Уильям Страйон. – М.: АСТ, 2013. – С. 287. — Прим. ред.).

603

Wurtzel, Prozac Nation, 29.

604

Danquah, Willow, Weep for Me, 34–5.

605

Brampton, Shoot the Damn Dog, 158.

606

Brampton, Shoot the Damn Dog, 148.

607

Slater, Prozac Diary, 21.

608

Stevenson, Bitter Fame, 7–10.

609

Thompson, The Beast, 25.

610

Inman, Running Uphill, 26.

611

Diski, Skating to Antarctica, 109–11.

612

Diski, Skating to Antarctica, 192.

613

Merkin, This Close to Happy, 85.

614

Slater, Prozac Diary, 82–3.

615

Slater, Prozac Diary, 142.

616

Brampton, Shoot the Damn Dog, 34, 251.

617

Karp, Speaking of Sadness, 7.

618

Danquah, Willow, Weep for Me, 22.

619

O’Brien, The Family Silver, 89.

620

Merkin, This Close to Happy, 12.

621

Jeffrey Smith, Where the Roots Reach for Water: A Personal and Natural History of Melancholia (New York: North Point Press, 1999), 5, 72.

622

Marchenko, Still Life, 29.

623

Brampton, Shoot the Damn Dog, 123.

624

O’Brien, The Family Silver, 219.

625

Springsteen, Born to Run, 498–9.

626

Inman, Running Uphill, 2.

627

Diski, Skating to Antarctica, 131.

628

Diski, Skating to Antarctica, 60–61.

629

Martha Manning, Undercurrents: A Life Beneath the Surface (New York: Harper San Francisco, 1994), 89.

630

Karp, Speaking of Sadness, 4–5.

631

Smith, Where Roots Reach for Water, 14.

632

Brampton, Shoot the Damn Dog, 29.

633

Brampton, Shoot the Damn Dog, 31.

634

Merkin, This Close to Happy, 97–8.

635

Thompson, The Beast, 35, 51.

636

Marchenko, Still Life, 159–60.

637

Brampton, Shoot the Damn Dog, 29.

638

Marchenko, Still Life, 50.

639

Diski, Skating to Antarctica, 225.

640

Haig, Reasons to Stay Alive, 11.

641

Смотрите также: Solomon, The Noonday Demon, 244.

642

Как утверждает Дэвид Карп: «Сила антидепрессантов кажется бесспорней всего, когда облегчение происходит точно по предсказанному графику и ощущается как абсолютное выздоровление». Karp, Is It Me or My Meds? 53.

643

Slater, Prozac Diary, 29–44.

644

Slater, Prozac Diary, 103.

645

Kitty Dukakis and Larry Tye, Shock: The Healing Power of Electroconvulsive Therapy (New York: Penguin, 2006); Carrie Fisher, Shockaholic (New York: Simon and Schuster, 2011).

646

Manning, Undercurrents, 138.

647

Manning, Undercurrents, 165–6. Эндлера как-то спросил друг, как он позволил «им» сделать с собой такое: Endler, Holiday of Darkness, 76.

648

Judith Kruger, My Fight for Sanity (Greenwich: Crest Books, 1959).

649

Anne B. Donahue, Electroconvulsive Therapy and Memory Loss: A Personal Journey, The Journal of ECT 16, 2 (2000) 133–43, (цитата на стр. 138).

650

Sherwin Nuland, Lost in America: A Journey with My Father (New York: Alfred A. Knopf, 2003), 7–8. Клиническая наука не обнаружила связи между потерей памяти и ремиссией симптомов при ЭСТ, так что маловероятно, что потеря памяти является причиной ее эффективности.

651

Смотрите: Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America, ch. 6.

652

Springsteen, Born to Run, 487.

653

Slater, Prozac Diary, 154.

654

Slater, Prozac Diary, 10–11.

655

Rasmussen, On Speed.

656

Dyck, Psychedelic Psychiatry.

657

Wurtzel, Prozac Nation, 17.

658

David Lazarus, Hi, I’m David. I’m a Drug Addict, Los Angeles Times (September 6, 2019).

659

Merkin, This Close to Happy, 126.

660

Подробно об этом смотрите в книге: Sadowsky, Electroconvulsive Therapy in America, ch. 6.

661

Brampton, Shoot the Damn Dog, 28, 219; смотрите также: Karp, Speaking of Sadness, 27.

662

Smith, Where the Roots Reach for Water, 22.

663

Inman, Running Uphill, 92.

664

Brampton, Shoot the Damn Dog, 199.

665

Brampton, Shoot the Damn Dog, 195–198.

666

Wurtzel, Prozac Nation, 342.

667

Wurtzel, Prozac Nation, 326–7.

668

Thompson, The Beast, 167.

669

Gask, The Other Side of Silence, 182.

670

Cvetkovich, Depression: A Public Feeling. Хэри озвучивает схожие аргументы в Lost Connections.

671

Smith, Where Roots Reach for Water.

672

http://bookslive.co.za/blog/2015/03/13/i-felt-violated-chimamanda-ngozi-adichie-reveals-her-anger-at-the-guardian-over-article-on-depression/, accessed October 25, 2019.

673

Например: O’Nell, Disciplined Hearts.

674

Susan Lamb, Adolf Meyer: Pathologist of the Mind (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2014).

675

Foreword by Judith N. Shklar in Wolf Lepenies, Melancholy and Society (Jeremy Gaines and Doris Jones, eds., Cambridge: Harvard University Press, 1992), xvi.

676

Brampton, Shoot the Damn Dog, 84.

677

Pim Cuijpers, Aartan T. F. Beekman, and Charles Reynolds, Preventing Depression: A Global Priority, Journal of the American Medical Association 301, 10 (March 2012) 1033–4.

678

Последние два предложения взяты из моей рецензии на работу: Ian Dowbiggin, The Quest for Mental Health, которая вышла на страницах журнала Bulletin of the History of Medicine 86, 2 (Summer, 2012).

679

Janet Oppenheim, Shattered Nerves: Doctors, Patients and Depression in Victorian England (New York: Oxford University Press, 1991).

Content

Джонатан Садовски
Империя депрессии. Глобальная история разрушительной

Предисловие

Благодарности

1 Депрессия

Что такое депрессия?

Что вообще делает что-то болезнью?

Итак, что насчет депрессии? Является ли она болезнью?

Депрессия повсюду?

А что, если это дар?

Разум и тело

2 Чересчур сухо и слишком холодно

Меланхолия: эпидемия раннего нового времени

Меланхолия и депрессия

Чересчур смрадная даже для мух: черная желчь в античности

Болезнь и грех: «самый жестокий из демонов» Средневековья

Эпидемия раннего Нового времени

Поменяться местами: от меланхолии к депрессии

Делает ли вас кража канцелярских принадлежностей плохим человеком? Размышления о вине

3 Гнев, обращенный внутрь

«Абрахамическая традиция» науки о депрессии

Альтернативные мнения и теории депрессии

Карл Юнг: депрессия как возможность

Психоанализ во времена «сломанного мозга»

Прискорбный случай: уроки Ошероффа

4 Диагноз набирает обороты

Размытые границы

«Слабый» термин завоевывает мир

После Адольфа Мейера: рост заболеваемости депрессией

Шкала оценки и разнообразные методы терапии

Критерии эффективности психотерапевтических методов

Кто заболевает депрессией?

Преимущества и недостатки: споры вокруг Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам

Итак, почему же случаев депрессии стало так много?

Лекарство, назвавшее эпоху

5 Эпоха антидепрессантов

Дисбаланс

До антидепрессантов

Появление антидепрессантов

Книги эпохи антидепрессантов

Негативная реакция: клинические испытания и прочие неудачи

Антидепрессанты захватывают мир

После «Прозака»: новая модель биологической психиатрии депрессии

От мозга к человеку

6 Мемуары о депрессии

Настроение и метафора

Мемуары о депрессии как жанр и источник информации

Вы не понимаете!

Реальная болезнь

Как я здесь оказался?

Видимые и невидимые

Тело и биология

Гендер

Прикованный к постели

Пренебрегая хорошим и прекрасным

Забвение

Лечение, выздоровление, ущерб и сожаления

Мемуары как манифест

Эпилог Депрессия: прошлое и будущее

Печаль везде, куда ни посмотри

История против навязчивых повторений

Путь вперед

Историографическая справка

Примечания