Иван Кальберак

Венеция не в Италии

Ivan Calbérac

VENISE N'EST PAS EN ITALIE

© Editions Flammarion, Paris, 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2018.

Понедельник 12 марта

Мы с мамой обедали. В этот раз она приготовила мне салат из редиски с маслом и эскалопы из индейки с рисом в грибном соусе – одно из моих любимых блюд. Мы ели молча, сидя друг против друга. Я думал об одной девочке, с которой был незнаком: я слышал, как во дворе лицея она говорила, что ведет дневник. Это заставило меня задуматься. И вот, сидя напротив мамы и жуя эскалоп, я вдруг заявил, что люди, которые ведут дневник, придают своей жизни слишком большое значение. Мама посмотрела на меня и с необычной для нее мягкостью заметила, что, если я сам не буду придавать значения своей жизни, для кого же тогда она будет иметь значение? Я почувствовал себя идиотом: моя мама не любит умных разговоров, она совсем не интеллектуалка, но тут, должен признать, она положила меня на обе лопатки. И в среду после обеда, когда в у нас лицее не было уроков, я отправился на улицу Дорэ в книжный магазин и купил эту красивую тетрадь, в которой сейчас пишу авторучкой «уотерман» – эти ручки в какой-то момент всегда протекают и пачкают вам пальцы чернилами. А ведь ручки «уотерман» вроде бы лучшие из всех. Не считая ручек фирмы «Монблан», но это совсем другая ценовая категория: за такие деньги можно купить скутер. Кроме того, я уверен: эти ручки в итоге тоже протекают, пусть и не так быстро.

Ничто не вечно – таков закон природы. Сначала у вас ломаются авторучки, а потом однажды вечером умирает бабушка. Звонит телефон: это мама, она сегодня не придет домой, потому что бабуля только что покинула нас. Звонок был обыкновенный, такой, как всегда, но, когда разговор заканчивается, ты чувствуешь себя совсем другим человеком, наступает какая-то особенная тишина, неподвижная и бескрайняя, как поверхность озера ночью, и ты думаешь: смерть – это когда смолкает шум. Одним словом, ничто не вечно, поэтому в идеале ни к чему не следовало бы привязываться, тем более к своим письменным принадлежностям. Но я хотел поговорить совсем не об этом. Первая тема, к которой я должен обратиться, – это Полин, потому что, если честно, я все время о ней думаю. Она в предпоследнем классе, у нас в лицее их девять. Было бы просто гениально, если бы мы с ней оказались одноклассниками, но, согласно статистике, шансов на это было немного. К тому же я учусь в выпускном, потому что я на полтора года старше ее. А значит, чтобы мы оказались в одном классе, мне пришлось бы остаться на второй год, но и тут у нас был бы только один шанс из девяти. Так или иначе, если я останусь на второй год, родители меня убьют. Без преувеличения.

Я познакомился с Полин в гостиной для девочек. Когда я говорю «познакомился», то имею в виду, что вначале просто взглянул на нее, но иногда этого бывает достаточно, чтобы изменить всю вашу жизнь. Я играл в пинг-понг – нам разрешают играть с двенадцати до двух часов дня, а я обожаю пинг-понг, я был чемпионом департамента Луарэ в командном зачете, я могу играть часами подряд и не уставать, а когда занимаешься чем-нибудь без передышки, так или иначе приобретаешь класс. Короче, я играл партию в пинг-понг не помню с кем, и шарик пролетел у меня над головой, или я упустил его. Я обернулся и увидел девочку лет пятнадцати, с темными волосами и темными глазами, в джинсах и полосатом джемпере-тельняшке с большими пуговицами на боку, на плече и на шее; она опустилась на колени, подобрала шарик и встала. Мне она сразу показалась красивой. Когда она не улыбается, в лице есть что-то сухое, почти что неприятное, но от улыбки оно словно оттаивает. У меня было впечатление, что я знал ее всю жизнь, наверно, это и есть любовь – когда незнакомый человек вдруг становится близким и родным. Вроде как услышать впервые по радио какую-нибудь песню – и сразу почувствовать, что эта песня теперь будет с тобой всегда, что ты ее запишешь, будешь делиться ею с друзьями, будешь слушать ее еще сто лет спустя: для тебя все это ясно и очевидно, но объяснить причину ты не можешь. Вне всякого сомнения, Полин присутствовала в моей жизни и раньше, только вот где она была, я не знаю.

Она отдала мне шарик, тут не из чего было раздувать целую историю, но это мгновение запечатлелось во мне навсегда. И пусть с этих пор, как говорит моя мама, много воды утечет, я знаю, что буду помнить его даже на смертном одре. Впрочем, я буду помнить его в любом случае, как и все остальное. У меня суперпамять, и я говорю об этом не для того, чтобы похвастаться: такое свойство мало у кого вызывает зависть. Девчонки, например, далеко не в первую очередь обращают внимание на то, какая у парня память. Мне не приходится заучивать коды, номера телефонов, дни рождения, я их запоминаю моментально… Так же как названия фильмов и фамилии в титрах – не знаю даже, как все это помещается у меня в голове. Но, надо думать, придет время, когда я не буду все помнить так четко, как сейчас, говорят ведь, что рано или поздно у человека начинает улетучиваться из памяти то одно, то другое – вроде как из авторучки рано или поздно начинают вытекать чернила, ну вот, когда из моей головы улетучатся цифры и фамилии, события и места и, что еще хуже, образы и чувства, останется только лицо Полин, протягивающей мне шарик для пинг-понга. И тогда я смогу закрыть глаза и умереть.

Среда 14 марта

Надо придумать повод с ней заговорить. Вряд ли возможно поцеловать девчонку, если ты не обмолвился с ней ни словом. Кое-кому это удается, но должен сразу сказать: у меня не тот разряд. Когда я куда-то иду с Пьер-Эмманюэлем – он мне не то чтобы друг, а скорее, приятель, с которым я играю в теннис, – то замечаю, как девчонки украдкой на него поглядывают. Пьер-Эмманюэль в свои пятнадцать лет уже бреется, у него голубые глаза и правильные черты лица – в общем, он похож на диктора теленовостей, думаю, вы его себе представили.

А на меня девчонки смотрят редко – даже украдкой, не подавая виду. Мама говорит, что у меня невидная красота, и меня это смущает. Невидная красота – это ведь может быть и не красота вовсе, а что-то на грани уродства, если вы улавливаете мою мысль. Но я все же надеюсь, что я – где-то посредине, плюс-минус, не зря ведь говорится: на вкус и цвет товарищей нет. Если к этому добавить, что я маленького роста, а девчонкам нравятся высокие парни, то мне остается одно: быть веселым, остроумным, обаятельным. Чтобы научиться нравиться девчонкам, надо вначале узнать, как они устроены. Этим я в основном и пытаюсь заниматься. Красавчикам ни к чему постигать женскую душу, добыча сама идет к ним в сети. А мне, хочешь не хочешь, придется стать по этой части специалистом. Вот поступлю в университет и получу диплом по девчонкам. В смысле, по женской психологии.

Существует распространенное заблуждение, что девчонок необходимо смешить. Но когда я вижу, сколько мрачных типов прогуливаются под руку с умопомрачительными красотками, мне кажется, что в деле соблазнения юмор – все равно что апельсиновый ликер для блинчиков: аромат придает, но базовым элементом его не назовешь. Надо сказать, в ходе наблюдений я кое-что заметил: главное – это как они на вас смотрят. Когда девчонке нравится парень, я вижу это сразу – пусть даже она старается это скрыть и смотрит на него украдкой: скосит на долю секунды глаза и тут же отведет взгляд, но что-то в нем говорит парню: «Да». Что-то в нем говорит ему: «Ну наконец-то» и «Уведи меня». Я ничего не выдумываю, это факт, доказанный научно: как объясняет месье Фабр, наш учитель физики, все дело в расширении зрачков. Не всегда легко заметить, если у человека расширяются зрачки, но я замечаю. Наверно, срабатывает шестое чувство. Или я феноменально наблюдательный. Но должен признаться: когда девчонки смотрят на меня, зрачки у них редко расширяются. А может, дело в том, что когда они на меня смотрят, мое шестое чувство отключается, как, впрочем, и остальные пять. Может, как раз потому, что ты не считаешь себя достойным заполучить все чудеса мира, тебе ничего и не достается? В том числе самые красивые девчонки. А может, все сложнее – не знаю, не уверен.

Ладно, прекращаю писать: мама хочет, чтобы я садился за уроки. Сначала уроки, остальное потом, так она говорит, а спорить с ней я не люблю, потому что она сразу начинает злиться: детали я вам описывать не буду. Я пытался объяснить ей, что вести дневник – это тоже интеллектуальное занятие, но ее интересует только мой школьный дневник, в котором записано, что задано на дом. Пока я все не сделаю, она не отстанет. От меня требуется методичность и скрупулезность. Слово «скрупулезность» – новое, я узнал его недавно, но думаю, что легко мог бы без него обойтись.

В моей матери есть что-то твердое и холодное, что-то железобетонное, не знаю, что с ней сделали, чтобы она стала такой, скорее всего, это идет из детства, она иногда об этом проговаривается, но и так ясно, что детство у нее было не сахар. Несчастное детство следовало бы отменить, как и смертную казнь, сразу во всем мире, хотя в Америке ее кое-где еще применяют. Моя мать иногда бывает и ласковой. Я точно знаю, что она желает мне только добра. Даже если ради этого ей сначала надо меня напугать или обидеть. Может показаться, что тут какое-то противоречие, но жизнь часто бывает противоречивой, из зла получается добро, и наоборот. Трудно отделить одно от другого, я понял это совсем недавно, а тому, кто ломает себе над этим голову, прямая дорога в философы. Или в дурдом – как повернется. Лупить она меня почти не лупит, в основном применяет психологическое давление. Не знаю в точности, как его описать. Просто вдруг начинаешь ощущать, как сгущается атмосфера, и тебе становится страшно. Если разразится гроза, мало не покажется. Потом, успокоившись, она смотрит мне в глаза и объясняет, что все это ради моего же блага. Она заставляет меня вкалывать как проклятого и оставаться лучшим в классе, потому что это верный шанс в будущем получить престижную профессию. (Или стать престижным безработным, что тоже не исключено.) Два раза в неделю, даже зимой, я должен ходить в бассейн и до полного изнеможения наматывать на дорожке километры, чтобы в моем здоровом теле был здоровый дух (хотел бы я знать, где она услышала эту идиотскую фразу).

Неужели человеку, чтобы жить в свое удовольствие, вначале надо хорошенько помучиться? Или некоторым удается проскочить между струйками? А те, на кого валится все дерьмо мира, какая им от этого польза? Если она вообще есть. Неужели чем дольше живешь, тем больше страдаешь? Или самое ужасное в жизни время – это детство? Потому что ребенок чаще всего не в состоянии защититься, когда над головой сгущаются тучи и гремит гром. Оказался крайним – получи по полной программе, таков закон джунглей, который имеет силу и в городской среде. А пожалуешься – получишь по двойному тарифу. Когда ты совсем старый, это наверняка тоже плохо, ведь ты не можешь постоять за себя, и есть масса желающих этим воспользоваться. Между детством и старостью у человека наступает средний возраст, возможно, это время передышки. Но, когда видишь в общественном транспорте хмурые физиономии пассажиров, то есть людей, которым примерно от двадцати трех до пятидесяти восьми, трудно поверить, что они проживают лучшие годы своей жизни. Говоря языком статистики, это не представляется доказуемым. Возможно, лучших лет жизни не бывает вообще. Только мгновения, которые надо ловить на лету. И стараться продлить подольше. Как летние каникулы – то, что я люблю больше всего на свете.

Иногда у меня сразу возникает такая масса вопросов, что они прямо расталкивают друг друга, а задать их некому, так что я лежу, глядя на потолок, и никак не могу заснуть. А к четырем или пяти утра на меня наконец наваливается сон. Это еще не настоящая бессонница. Так, любительский уровень. А утром, когда я просыпаюсь, в голове чуть-чуть проясняется, но это только потому, что я забыл вчерашние вопросы. Правда, ненадолго. Но все же какое-то облегчение.

Пятница 16 марта

Сегодня мой отец возвращается домой на уик-энд. По будням он дома не ночует: работа у него в Париже, а сюда, в Монтаржи, ехать слишком долго. Правда, многие все же проделывают это путешествие каждый день, торчат в пробках или сидят на платформе, когда у железнодорожников забастовка, которая всякий раз выливается в войну нервов с министерством транспорта, и по телику только об этом и говорят. Но мой отец часто заканчивает работу очень поздно, как люди из шоу-бизнеса. Он добирался бы до дому глубокой ночью, когда мы с мамой уже спим, съедал бы в одиночестве омлет из двух яиц и смотрел по телику ночные новости, а от этого лучше воздерживаться, особенно если вам часто снятся кошмары.

Работа у отца своеобразная, о ней не очень-то удобно рассказывать, но здесь, в моей тетради я могу написать все – а иначе для чего я ее покупал? Итак, скажу прямо: мой отец – торговый агент. Знаю, это мерзкое занятие. Он ходит по домам и предлагает людям стальные двери, сигнальные устройства, системы безопасности. Такой товар пользуется спросом, ведь в наши дни всем страшно жить, Правда, сейчас кризис, и отец постоянно твердит, что «обстановка осложняется». А я спрашиваю себя: бывает ли такое время, когда обстановка становится проще, и если да, то в чем это выражается? Он считает, что у него вымирающая профессия, потому что люди теперь никого к себе не пускают: повсюду кодовые замки, домофоны, видеокамеры. Хотя в этом отчасти виноват он сам, потому что, предлагая людям охранные системы, подпитывает в них маниакальный страх, вот они и стараются превратить свое жилье в неприступную крепость. Примерно как если бы он продавал им веревку, чтобы они повесились. В общем, люди ведут себя, как камикадзе, но его это, похоже, не слишком волнует. На мой взгляд, все человечество превратилось в коллективного камикадзе, или, по крайней мере, имеет такую тенденцию; как иначе объяснить наркоманию, вырубку лесов, перенаселение, использование допинга в спорте, приводящее к раку поджелудочной железы, а кроме того – пестициды в капусте? И это еще не все, и перечислять надо было в другом порядке, но, думаю, вы уловили мою мысль. Наверно, это такая форма героизма – расшибать себе лоб о стену. В прошлом году я видел фильм про самураев, японских воинов, которые, утратив честь, кончали жизнь самоубийством. Возможно, человечество каким-то образом утратило честь: это объяснило бы его тягу к самоубийству.

Так или иначе, но люди, которые ходят по домам и предлагают товары, как мой отец, – это герои. Да, герои: хоть и без суперспособностей, хоть и непризнанные, а, наоборот, всеми презираемые. Когда в начале учебного года мы заполняем анкету, и в графе «профессия родителей» в очередной раз приходится писать эти позорные слова – торговый агент, я готов провалиться со стыда. Поверьте, я не преувеличиваю: это безмерное унижение. Я стараюсь заполнять эту графу так, чтобы одноклассники не видели. Думаю, учитель сразу представляет себе усатого дядьку в старомодном галстуке, славного, но глуповатого, который звонит вам в дверь и которого вы со вздохом выпроваживаете. Стыд, да и только. Я предпочел бы написать в этой графе «врач», или «адвокат», или «учитель французского языка». Бывают же приличные, благородные, респектабельные профессии, не то что таскаться по городу и навязывать людям какой-то хлам. Тем не менее для нашей семьи это единственный источник дохода. Тем не менее система персональных продаж, как говорит мой отец, – дело очень трудное и ответственное. Вы заявляетесь к людям, которые ничего у вас не просили, которым по сути ничего не нужно, и в итоге получаете от них чек на крупную сумму за вещь, которую они не собирались покупать. И вдобавок, если продавец все сделал грамотно, они остаются очень довольны. Тут есть один секрет: то, что произошло, на самом деле никакая не купля-продажа. Люди ни в коем случае не должны заподозрить, что им хотят сбыть товар. Продавец проникается к ним внезапной симпатией. Беседует с ними. Становится их другом. И в какой-то момент делает их счастливыми обладателями того или иного товара. Это настоящее искусство. Но только, в отличие от других искусств, таких, как актерская игра, пение, музыка, оно не вызывает восхищения – совсем наоборот. Оно исчезнет раньше, чем дождется официального признания.

Отец не получает регулярной зарплаты, только комиссионные. Если за неделю не удается реализовать нужное количество товара, это отражается на его настроении. Нам он ничего не говорит, но я сразу чувствую, когда у него проблемы: он приходит не такой веселый, как обычно. Правда, сам он это отрицает, но я ему не верю. Он объясняет, что недели бывают разные, удачные и не очень, и тут главное – не падать духом, а продолжать делать свое дело, звонить в двери, улыбаться, очаровывать, выслушивать бесконечную нудную болтовню с таким видом, чтобы у клиентов создавалось впечатление, будто они ужасно умные и интересные люди, даже если они несут несусветную чушь. Хуже всего, что при этом надо быть абсолютно искренним, иначе ничего не выйдет. Не знаю, как он с этим справляется, наверно, он софист. Вроде тех древних греков, о которых нам рассказывает месье Мерле, учитель французского: он все время пытается учить нас философии, по-видимому, выбрал не ту специальность. Мой отец способен сначала отстаивать одну точку зрения, а потом прямо противоположную, и это его нисколько не смущает, главное для него – обмен мнениями, умение поддержать разговор. Не стоит цепляться за какую-то идею, ведь они по сути все равноценны: так он думает, и такая позиция помогает ему найти общий язык с кем угодно, а в итоге успешно продать свой товар. Он постоянно твердит: «Мир полон близоруких людей, которые хотят убедить вас, что мир плавает в тумане». Потому что философия и система персональных продаж – почти одно и то же. Только не говорите это философу. А уж тем более менеджеру по личным продажам. Вообще-то в наши дни все люди – менеджеры по продажам, просто они умеют маскироваться, но когда мы не берем товар, который они нам навязывают, они делаются грустными и разочарованными. Чтобы в этом убедиться, достаточно включить телевизор. Мой отец, по крайней мере, не прикидывается кем-то другим. Правда, обычно я сожалею об этом обстоятельстве. Это одно из тех проявлений противоречивости жизни, о которых я недавно здесь говорил.

Так или иначе, скоро я увижу, какое у него сегодня лицо. От него ведь не знаешь, чего ждать: иногда он просто очаровашка, а иногда – словно с цепи сорвался. Мой отец громко разговаривает, громко смеется, громко кричит. А если бьет, то со всего маху. В общем, это сильный человек. И в чем-то даже опасный. Но бывают моменты, когда он не похож на других отцов, и за такие моменты я ему прощаю все. Например, мы едем в машине, останавливаемся на красный свет, и он вдруг начинает барабанить по рулю, словно бьет в тамтам, и петь африканские песни, понятия не имею, откуда он их взял, наверно, услышал по «Антильскому радио», когда среди ночи возвращался от какого-нибудь клиента, – кстати, мой отец не расист, говорю об этом, только чтобы избежать недоразумения, а не хвастовства ради. Он распевает во все горло, так, что оглохнуть можно, но с такой улыбкой, что даже самому унылому на свете типу стало бы весело. А еще он любит танцевать. Стоит мне в воскресенье утром поставить диск с одной из этих дурацких старых песенок, от которых почему-то щемит сердце – правильнее было бы растрогаться от Моцарта или Баха, но надо же, вам хочется плакать от Мишеля Сарду или Алена Сушона, – ну вот, стоит мне поставить такой диск, как он бежит за мамой, тащит ее в гостиную (вернее, тащил, когда у нас еще была гостиная) и предлагает потанцевать. Для виду она сначала отбивается со всякими там «О, Бернар!» или «Мне некогда, надо приготовить поесть», но он с мягкой настойчивостью удерживает ее в объятиях, и она машинально начинает двигаться в такт музыке. Наверно, это как раз то, что нравится женщинам, – мягкая настойчивость.

И вот они медленно танцуют, тесно прижавшись друг к другу, а я, единственный зритель, смущенный, но довольный, наблюдаю за этой минутой нежности. Не знаю, любят ли они друг друга сейчас, были ли влюблены друг в друга раньше, – честное слово, не знаю. Какая-то сила, словно мощный электромагнит, притягивает их друг к другу, я это вижу и думаю, что они никогда не смогут расстаться. Но любовь – например, моя любовь к Полин – это все же что-то другое. По-видимому, любовь между двумя людьми с годами меняется, как вино: бывает, она превращается в уксус, а бывает, становится только крепче. И мои родители, похоже, никак не могут определиться, который из этих двух вариантов им подходит.

Вторник 20 марта

В лицее, в общежитии для девочек, есть гостиная с телевизором. Сегодня показывали теннис, обожаю это смотреть, теннис – мой любимый вид спорта. И тут, вроде как бывает на Рождество (хотя вообще-то я Рождество терпеть не могу), я получил благословение с небес: в гостиную вошла Полин и уселась недалеко от меня. Представляете? А ведь это чистая правда. Жизнь, она такая: может заставить розу расцвести на навозной куче, причем в момент, когда ты меньше всего в это веришь, – это одна из теорий моего папы. Полин появилась так, словно я позвал ее всем своим существом, и она в итоге услышала этот зов. Вдобавок, судя по ее лицу, она была в восторге от зрелища на экране. Никогда не знаешь, как завязать разговор с кем-то, кто тебе нравится, в голове крутится миллиард разных фраз, но ни одна не кажется тебе подходящей; примерно так же я решаю, в каком костюме пойти на вечеринку, где будут девчонки, – всегда затрудняюсь с выбором: правда, костюмов у меня не миллиард, а максимум два. Примеряю один, смотрюсь в зеркало – вида никакого, фигура нескладная, то ли ноги слишком короткие, то ли голова слишком большая, честное слово, такое ощущение, будто видишь свое отражение не в зеркале платяного шкафа у себя дома, а в кривом зеркале из «комнаты смеха» в парке аттракционов… Короче, тоска зеленая.

Разговор с Полин завязался без проблем: ясное дело, речь пошла о теннисе – удар справа, удар слева и все такое. Она сказала, что ей очень нравятся шведские теннисисты. Для меня это стало большим ударом, поскольку внешность у меня совсем не скандинавская, но я остался абсолютно невозмутимым, как шведский теннисист – они ведь никогда не волнуются. Она была такая милая, забавная, и высказывалась очень точно. Есть люди, которые выражаются туманно, употребляют слишком общие термины, неопределенные прилагательные, а вот она (знаю, я необъективен, но тем не менее) говорила ясно и четко, это напоминало звук только что настроенного рояля. Она заметила, что у шведа при каждой подаче во второй попытке мяч недобирает скорости, и еще у него удар слева только одной рукой, а не двумя, как обычно, и из-за этого он практически не может отбивать слева на уровне плеча. Чувствовалось, что она – настоящий специалист. Я слушал как завороженный. А когда она объяснила мне, что противнику шведа, американцу, надо бы отойти подальше от сетки, чтобы можно было сыграть с лёта и обезопасить себя от кроссов шведа, я влюбился. Хотя вообще-то был влюблен в нее еще с тех пор, как она подняла мой шарик для пинг-понга. Скажем так: влюбился заново. И в ту же минуту понял, что буду влюбляться каждый раз, как увижу, а после очередной встречи жить ожиданием следующей. И это теперь станет моей жизнью, и хуже всего, или, наоборот, лучше всего, что такая перспектива мне нравится, абсолютно меня устраивает, наполняет меня радостью.

Мы смотрели матч минимум до окончания первого сета, после которого еще был тай-брейк. Я молился, чтобы швед и американец играли как можно дольше. В конце концов она спросила, в каком я классе, кто мои учителя и так далее. В общем, задавала личные вопросы, нет, правда, я заинтересовал ее. Хотя по ее зрачкам это было незаметно – они совсем не расширились. Не могу не упомянуть этот негативный момент: надо же быть хоть сколько-то честным. Зато улыбалась она как положено, я насчитал целых три улыбки, настоящие, до ушей, в частности, когда я рассказал ей историю про учительницу математики, и оказалось, что у нас с ней одна и та же! Эта математичка, если присмотреться, очень красивая женщина, хотя сначала я не обратил на нее внимания, потому что для меня она слишком старая, ей, должно быть, от сорока до пятидесяти, но у нее какая-то особенная, чуточку холодная красота. Однажды она весь семестр приходила на урок в элегантных брюках из бежевой фланели с расстегнутой молнией спереди – а молния была очень длинная. Так что мы видели ее кружевные трусы, и даже то, что было под трусами, благодаря эффекту прозрачности, как выражается наш учитель рисования. Должен вам признаться: в эти дни я ни черта не усваивал из ее объяснений, не помнил даже, о чем шла речь, об извлечении квадратного корня или о формулах сокращенного умножения. Потому что самое интересное было не на доске, а в другом месте – думаю, вы меня поняли.

Моя история здорово насмешила Полин, и я подумал, что набрал несколько очков. Это было приятно, она смеялась громко, от души, мне нравится громкий смех, я сам смеюсь громко. Правда, не так оглушительно, как мой папа и мой брат: наверно, у нас это семейное. И в этот момент она показалась мне родным человеком. Но одновременно красавицей. Что представляется неким парадоксом, если принять во внимание внешность моей родни. Надо сказать, не все в моей семье особо привлекательны, но об этом поговорим в другой раз. Короче, это был лучший учебный день в моей жизни, но она должна была скоро уйти, а я не знал, случится ли нам с ней еще поговорить или нет. И тогда я стал ломать голову, как бы назначить ей свидание, искать для этого предлог – например, я мог бы дать ей почитать книгу, а потом ей пришлось бы мне ее возвращать, и мы встретились бы опять, но сейчас у меня с собой была только одна книга, притом совершенно неподходящая – учебник биологии. Я подумал: может, пригласить ее выпить бокал вина «У Бориса» (это кафе при лицее) или пойти со мной в кино, – однако мне показалось, что для первой встречи это было бы рановато. И я стал просто смотреть телевизор. Но интуиция подсказывала мне, что она вот-вот встанет и уйдет. Швед только что выиграл на тай-брейке, предыдущий сет он взял с сухим счетом, так что следующий будет простой формальностью, это сказал комментатор. Не очень-то умно с его стороны так расхолаживать зрителей, и в частности, девушку моей мечты. Теперь ничто не удерживает ее в этой комнате.

Она взяла куртку, сказала, что ее зовут Полин и что было очень круто общаться со мной. Вот бы нам еще поцеловаться на прощание, подумал я, это было бы потрясающе, хотя, признаться, и несколько неожиданно. Она встала и ушла, сказав «до скорого», но мне показалось, что для меня это будет очень нескоро. Я вспомнил о собаках, которых бросают на автострадах летом, в начале сезона отпусков, о старых собаках, которых оставляют одних дома в августовскую жару, вспомнил репортаж о сиротском приюте в Болгарии, я все это видел в теленовостях, а еще о Робинзоне Крузо, который остался один на необитаемом острове, короче, мне стало очень скверно на душе, когда она ушла.

Среда 21 марта

Сегодня утром я встретил Полин в коридоре лицея, она улыбнулась мне издали, только и всего, но у меня в груди вдруг стало очень горячо, не смогу толком это описать, вроде как волна радости захлестывает вас, накрывает с головой, и у вас на лице появляется выражение абсолютного счастья. Словно вы получили ответ сразу на все вопросы. Должно быть, любовь – это и есть ответ сразу на все вопросы. Наверно, я где-то прочел эту фразу, а может, ее произнес священник во время рождественской мессы, мои родители становятся религиозными раз в год, 24 декабря, мы ходим на ночную мессу, надо же чем-то себя занять, пока переваривается индейка, а там настанет время и для рождественского торта, – но у меня, в моем теле, это ощущение возникло впервые. Одно дело верить, и совсем другое дело – знать. Думаю, любовь, а возможно, и Бог – это нечто такое, что надо испытать на самом деле, а не вообразить, не предугадать, не увидеть в мечтах после чтения гороскопа. Мне всегда кажется, что пытаться заставить нас поверить в Бога – все равно что пытаться заставить глухих поверить в Моцарта.

Короче, выиграй я турнир Ролана Гарроса, я и то не был бы доволен так, как в тот момент, когда Полин улыбнулась мне в коридоре. Но секунду спустя я задумался: а что она чувствует ко мне? Простую симпатию, слабо выраженное влечение? А может, я кажусь ей забавным, и все? Возможно ли в принципе понравиться кому-то, кто нравится вам? У меня, например, это никогда не получалось. Допустим, Полин не так нереально прекрасна, как девушки в журналах, у нее не та красота, от которой можно умереть, зато от ее красоты хочется жить. Потому что Полин настоящая. Потому что она дышит, у нее бьется сердце. Потому что она дрожит, когда ей холодно. Потому что у нее так ярко блестят глаза. Короче, я даю ей двадцать баллов из двадцати. А сколько дала бы мне она? Наверно, я получил бы среднюю оценку… Одиннадцать или двенадцать баллов. Или вообще ноль. Или девятку.

Я взял на стоянке лицея велик, сел на него и покатил домой, а по дороге прокручивал в голове все эти мысли. Сначала я ехал по велосипедной дорожке, потом свернул в лес. Мой лицей стоит на опушке, поэтому приходится каждый день проезжать краем леса. Иногда я еду очень быстро, жму на педали изо всех сил, скорость опьяняет меня, и наступает что-то вроде экстаза. Я уже изучил на этих тропинках каждый камень, каждый корень, каждый склон и каждую рытвину, знаю, когда взять вправо, когда приподнять ягодицы над седлом, ускорить или замедлить темп. Осенью тропинки покрыты слоем опавших листьев, часто влажных и скользких, поэтому я стараюсь не тормозить слишком резко. Сегодня я ехал медленно, поскольку никуда не торопился, и чувствовал, что меня переполняют надежды. Сейчас конец зимы, и природа словно замерла, но в этой тишине и в этом холоде она готовится к приходу весны. Я слышал, как с легким поскрипыванием подо мной раскачивается велик, слышал карканье вороны, перелетавшей с верхушки одного высокого старого дуба на другой.

Когда я приехал домой, мама уже ждала меня к полднику. Она приготовила мне кружку растворимого кофе с тартинками, это мой обычный полдник, к которому иногда добавляются четыре квадратика от плитки шоколада или блюдечко варенья. Мама обожает шоколад, поэтому иногда она съедает всю плитку, а мне достается только варенье. Если я ворчу, она говорит, что ей в детстве приходилось гораздо хуже, и начинает рассказывать про свое детство. Конечно, жизнь у нее была хоть и не такая тяжелая, как у Козетты в «Отверженных», но тоже не сахар, отец работал на железной дороге и сильно болел, в доме не было холодильника, новое пальто ей покупали раз в три года, а теперешние бедняки ходят в кроссовках «найк», которые стоят целое состояние, добавляет она. Я обеспечиваю тебе гораздо лучшую жизнь, чем была моя собственная, говорит она, и ты должен меня за это благодарить. Убийственный аргумент! Что, по-вашему, тут можно возразить?

После полдника, когда я сел за уроки, мама достала из шкафа хорошо известную мне картонную коробку с фотографией белокурой девушки на крышке, и сказала, что пора бы покраситься, потому что уже вылезают темные корни. Это, наверно, моя самая большая тайна, стоит только вспомнить – и я готов расплакаться. Раз в месяц мама осветляет мне волосы. Она это делает с тех пор, как мне исполнилось семь лет. То есть уже больше половины моей жизни. Вначале я был не против, я испытывал примерно то же ощущение, как когда мне стригли ногти. Но с возрастом я стал спрашивать у родителей, зачем это нужно. Папа и мама редко соглашаются друг с другом, но тут они единодушны: на их взгляд, мне больше идут светлые волосы. Я не смог бы ни с кем посоветоваться по такому поводу, мне слишком стыдно, вот я и позволяю ей раз в месяц красить мне волосы. Но мне это дело не очень-то нравится. Однажды, когда я учился в начальных классах, она покрасила меня в обеденное время, а потом мне надо было возвращаться в школу. И там одна девчонка стала меня дразнить: «Эмиль стал блондином!» Орет и орет без передышки: «Эмиль стал блондином! Эмиль стал блондином!» Я не знал, куда мне деваться.

Года два назад, перед тем как я поступил в лицей, мама предложила мне больше не краситься. Она сказала: «Если, по-твоему, пора перестать, давай перестанем, хотя и очень жалко». Я долго раздумывал над ее словами. И в конце концов сказал, что согласен краситься и дальше. Я предпочел бы быть привлекательным при моем натуральном цвете волос, но, похоже, это удел немногих счастливцев, остальные вынуждены приспосабливаться. Когда сегодня мама напомнила, что пора осветлять волосы, я вдруг подумал о Полин: мне не очень-то хотелось, чтобы мама меня красила, но с другой стороны, возможно, это был единственный шанс ей понравиться. Я был как чистый лист бумаги, разорванный пополам. Мама воспользовалась этой минутной нерешительностью – иногда мне кажется, что вся моя жизнь – сплошная минутная нерешительность. Кроме тех моментов, когда я вдруг чувствую, что начинаю тонуть. Это бывает регулярно, как дождливые дни, нет, даже чаще, если со мной неожиданно случается что-то скверное, я получаю оплеуху, или пинок под зад, или переживаю публичное унижение, типа: «Пришел на урок плавания и забыл плавки, так будешь плавать в трусах», – это такое жестокое наказание, и оно так быстро приводится в исполнение, что просто уничтожает тебя. Голова оказывается под водой, ты погружаешься все глубже и, кажется, никогда не нащупаешь дно.

Мама посадила меня на стул, положила мне на плечи большую чистую салфетку, край которой загнула у основания шеи и засунула под ворот футболки, чтобы она не ерзала из стороны в сторону, а футболка не так сильно намокла. После этого смешала жидкость из маленького флакона с содержимым большого, несколько раз сильно встряхнула его; затем надела прозрачные пластиковые перчатки и начала намазывать мне волосы своим колдовским зельем. Каждый раз она еще и массирует мне кожу головы – это лучшая часть процедуры, потому что массаж приятно расслабляет. И еще потому, что это сближает нас, а такие моменты у нас бывают редко. (Только это наш секрет.) Однажды, когда флакон опустел, или почти опустел (не всегда следует брать полную порцию), мама посмотрела на часы и ничего не стала делать. Мы просто сидели и ждали. Причем ждали молча. При этом нельзя двигаться – если шелохнешься, все кругом будет в краске, вот ты и сидишь неподвижно, как в детской игре «раз-два-три – замри!». То есть это я полностью неподвижен, у мамы все же есть какое-то пространство для маневра, но ей надо быть осторожной с перчатками, на которых полно зелья.

Чем дольше ждешь, тем светлее становятся волосы, поэтому важно не ошибиться с дозировкой. Как-то раз мы не выждали, сколько надо, и, по мнению мамы, все ее усилия пропали даром. А если ждать слишком долго, волосы станут желтыми, как солома, – передать не могу, какой это будет кошмар. Поэтому я всегда прошу маму закончить окрашивание раньше времени, чтобы свести риск к минимуму: тут приходится быть настойчивым, это вопрос характера. После окрашивания мама смывает зелье горячей водой, запах от него своеобразный, надо открывать окно и долго проветривать. Наконец, мы высушиваем волосы и смотрим, что получилось. Это такой напряженный момент! Вы не представляете, как мне страшно, когда я подхожу к зеркалу: вдруг я увижу там чудовище? Или Клода Франсуа. Но в тот раз цвет получился неплохой. Ну, во всяком случае, не яркий. Что называется, пепельный.

Иногда я говорю папе, что мне не нравится краситься, что это все же как-то неестественно, а он отвечает, что это, наоборот, очень даже естественно, потому что у меня кожа блондина. К тому же у него самого в детстве были очень светлые волосы, так что мы просто исправляем небольшую погрешность природы. Как если бы моя изначальная ДНК потерялась по дороге, и эта уловка открывала мне доступ ко всем моим генетическим сокровищам. Папа любит громкие фразы; когда у него приступ красноречия, он не всегда знает, что именно хочет сказать, но это его не пугает, он с энтузиазмом берется за дело и в итоге более или менее ловко выкручивается. Наверно, это у него профессиональная деформация личности. В итоге у меня в голове все смешивается – доводы за и против, «вероятно» и «вряд ли», «наверно» и «возможно», но завершается наша дискуссия всегда одинаково – появлением какого-нибудь нового оттенка, и каждый следующий светлее предыдущего. Так или иначе, для меня главное, чтобы об этом никто не догадался. И если однажды кто-то, кроме меня, прочтет эти строки, – а случиться может все, и разрушительное землетрясение из-за сдвига тектонических плит, и мощный ядерный взрыв с массовым исходом беженцев (статистика безжалостна: такое МОЖЕТ произойти), и даже поспешный и беспорядочный переезд с квартиры на квартиру, короче, если кто-то раскроет эту тетрадь, пусть он никому и никогда не рассказывает, что мне красят волосы. В американских фильмах парню, который хочет помешать чьей-то свадьбе, обычно говорят: либо выкладывай все сейчас, либо умолкни навсегда, а я скажу так: будь добр, захлопни пасть и держи ее на замке до скончания века. Если проболтаешься, я в ту же минуту умру от позора.

Пятница 23 марта

Когда я сегодня утром во дворе лицея опять встретил Полин, ее взгляд задержался на моих волосах, или, по крайней мере, мне так показалось. К счастью, она не стала говорить об их цвете, а то бы я рассыпался на мелкие кусочки от ужаса. Возможно, я становлюсь параноиком. Клянусь, я отдал бы все на свете за то, чтобы в этот момент у меня на голове была бейсболка, пожертвовал бы на благотворительность все свои деньги, теннисные ракетки и даже коллекцию киноафиш. Кроме афиши «Таксиста» – извините, но эту я оставлю себе. Дело даже не столько в афише, сколько во фразе, которая написана на ней по-английски. Я ее перевел: «На каждой улице каждого города в этой стране есть ничтожество, мечтающее стать кем-то». Вообще-то по-английски это звучит лучше. И видишь Роберта Де Ниро, который в полном одиночестве идет по улице бедного квартала. Он выглядит грустным. Я часто чувствую себя в точности так же, как этот таксист, хоть у меня и нет еще водительских прав. Но в тот день, когда Полин заговорила со мной, у меня было ощущение, что она села в мое такси, на переднее сиденье, и теперь мы с ней совсем рядом.

Полин спросила, буду ли я смотреть финал турнира в Монте-Карло. Она готова поставить на шведа, а я, если захочу, могу поставить на его противника. Я согласился, даже не назначив ставку. Она сказала, что тоже не знает, сколько поставить, ей не хотелось вымогать у меня много денег, она употребила именно этот глагол, «вымогать», я уже говорил, что она выражает свои мысли с предельной точностью. Она как будто не сомневалась, что выиграет. Я сказал, что заранее ничего выиграть нельзя. Эта фраза вырвалась у меня помимо воли: надо сказать, это единственное, в чем я твердо уверен, – заранее выиграть нельзя, и более того: все выигранное можно потом проиграть. Мы ничего не можем удержать, события выскальзывают у нас из рук, словно песок, высыпающийся между пальцами, жизнь похожа на песочные часы, движение есть, но ничего по сути не меняется, и все наши мечты высыпаются с этим песком. Но Полин я об этом не сказал, потому что не хотел портить ей настроение и не хотел показаться парнем, который перешел на темную сторону силы. Зато у меня появилась блестящая идея. Я сказал, что мы можем поспорить на кассету с любимым фильмом каждого из нас. Она была не против, но сказала, что у нее слишком много любимых фильмов. И тут я обнаружил, что она любит кино почти так же сильно, как я. Это была лучшая новость года. Она словно увеличила мою продолжительность жизни до двухсот лет. Или, вернее, укрепила надежду выжить, потому что если продолжительность жизни в мире неуклонно возрастает, то надежда выжить, наоборот, уменьшается и хиреет. По крайней мере, таково мое мнение.

Итак, у нас с Полин начался разговор о кино, и, благодаря свету, появившемуся в ее глазах, особым интонациям в ее голосе и словечкам, которые она употребляла, я почувствовал, что ей, как и мне, кое-какие фильмы насущно необходимы, в них описывается мир, где она хотела бы жить. Как будто в темноте кинозала у нее и у меня рождались одни и те же мечты: фильмы Вуди Аллена, фильмы Стивена Спилберга, «Челюсти» и «В поисках потерянного ковчега», и еще Мартин Скорсезе, и особенно Стенли Кубрик, затем итальянские фильмы типа «Кинотеатр «Парадизо», фильмы Годара и Трюффо, Клода Соте и даже «Дерзкая девчонка» Клода Миллера, который, похоже, нравился ей так же сильно, как и мне, особенно сцена, где Шарлотта Генсбур говорит, что окружающий мир «грубый и резкий». Просто невероятно, как сближают людей общие кинематографические вкусы. Гораздо сильнее, чем, например, кулинарные пристрастия. Пока Полин говорила, я мог рассмотреть ее вблизи, и, честное слово, она нравилась мне все больше и больше, думаю, я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как родился. Сама того не зная, Полин положила конец пятнадцати годам одиночества. Не могу передать, какое облегчение я испытал.

Только одно меня беспокоило: у меня создалось впечатление, что Полин – из обеспеченной буржуазной семьи, хотя и старается это скрыть. Для меня, прошу заметить, слово «буржуазный» – комплимент. Но в этом кругу не любят выходцев из другой среды, вот я и решил не распространяться о своем происхождении, напустить туману, когда она спросит, чем занимаются мои родители. А главное, я сообразил, что не смогу пригласить ее в гости, по крайней мере в ближайшие полгода. Пока не будет готов наш дом. Потому что я забыл упомянуть одну маленькую деталь. Вообще-то это жутко стыдное дело, еще стыднее, чем крашеные волосы. Или, во всяком случае, ничуть не лучше. Но и то и другое сразу – это уже настоящий кошмар. Итак, в данный момент мы все, мама, я и папа, когда он приезжает на уик-энд, – в общем, все мы живем в трейлере на участке, где строят наш дом. Папе приходится снимать маленькую однокомнатную квартирку в Париже, чтобы было где ночевать, а на аренду еще одного жилья, здесь, в Монтаржи, денег не хватает. Зато у нас есть трейлер, на котором мы ездим на каникулы, – да, колесим по стране, как цыгане, – вот мы и решили поставить его возле стройплощадки и жить в нем, пока дом не будет готов. Хотя я-то, собственно, ничего не решал, когда у меня спросили, как я отношусь к этой идее, я ответил, что лично я не восторге, а они сказали, что у них нет выбора. Это называется «договориться по-семейному». Папа считает, что жить на площадке удобно: хочешь узнать, как продвигается строительство, – погляди в окно трейлера.

Однако была в этом и неприятная сторона. Люди с нашей улицы сразу стали относиться к нам хуже. Во-первых, мы из Парижа, а парижан в провинции недолюбливают. Наш городок всего в ста километрах от столицы, но парижан здесь считают суетливыми, нахальными, думающими только о себе, одним словом, полными придурками. И вдобавок мы еще живем в трейлере. Люди с нашей улицы запретили своим детям дружить со мной. Нет, эти ребята не шарахались от меня, просто они стали соблюдать дистанцию, как на автостраде, где машины едут на безопасном расстоянии друг от друга. Должен сказать, моим родителям глубоко плевать на разные там «принято – не принято». Иногда я соглашаюсь с ними, но в принципе я это не одобряю. Потому что у них нет друзей, нет никакой тяги к общению, им это неинтересно. А значит, в этом смысле им нечего терять. Но я – другое дело. Для меня дружба – единственная территория, где можно укрыться от всех войн, где всегда действует перемирие. Я не идеализирую, я знаю, что это так. Вот, например, Жереми никогда не предавал меня. Ему все равно, что я живу в трейлере. И он никогда никому об этом не рассказывал. Мы можем часами играть в настольный футбол или электрический бильярд, не произнося ни слова, и молчание нам не мешает. Можем хохотать, разговаривая о девчонках, можем сто раз подряд прошагать улицу Дорэ из конца в конец и обратно. У него есть любимая шутка: когда мы гуляем, он вдруг говорит: «Гляди, какая классная девчонка!» Я оборачиваюсь, а там – древняя старушенция. И чем она уродливее, тем громче мы смеемся. Жестокость, как и общие кинематографические вкусы, сближает людей.

Полин предложила встретиться в понедельник на перемене в 10:15 и подвести итоги нашего пари. А мне начхать на итоги, у меня свидание с Полин, значит, я уже выиграл. Я даже предпочел бы, чтобы в матче победил швед: тогда я смог бы сделать ей подарок. Говорят, тяжелее всего отдавать, а мне тяжелее всего получать. Наверно, потому, что мне надарили кучу никудышных подарков, и я потерял надежду получить что-то стоящее.

Я думал, она сейчас уйдет, но она предложила пойти с ней к автомату с конфетами и печеньем, ей захотелось чего-нибудь сладкого. Я пошел с ней на крытую галерею, где стоял автомат, она купила себе «ментос-форте» и протянула мне одну пастилку. Я терпеть не могу мяту, но, конечно, взял пастилку и положил в рот. Мне так хотелось, чтобы у меня во рту сделался такой же вкус, как у нее, а другого средства для этого пока не было. Я посмотрел на ее губы и сказал себе: может быть, однажды я ее поцелую. Идея мне очень понравилась – и это еще слабо сказано. Будет, как поется в «Марсельезе»: «день славы наступил». Только в «Марсельезе» днем славы называется день, когда все должны идти на войну и убивать. Не понимаю, как песня, в которую вкралась такая ошибка, может быть национальным гимном. Для меня единственный в мире день славы – это день, когда целуешь любимую девушку. Со мной еще такого не случилось, но я знаю, это так. Все остальное – победы, поздравления членов жюри, крупные купюры на карманные расходы, покупка игровой приставки – не идет ни в какое сравнение с этим.

Зазвенел звонок: мне надо было идти на географию, а ей на физкультуру. Она сказала мне, что заранее чувствует себя, как выжатый лимон, потому что сегодня будет легкая атлетика, а это у нее не самая любимая дисциплина. В самом деле, смешно смотреть, как девчонки пытаются заниматься метанием тяжелых снарядов. Их главная забота – не уронить эти штуковины себе на ноги. Мы с Жереми обожаем смотреть на это и потешаться над ними. Когда девочки из предпоследнего класса занимаются метанием копья, можно умереть со смеху. Я представил себе Полин в спортивном костюме, пытающуюся метнуть диск или копье, однако от этого она не стала казаться мне менее привлекательной. Плохо начинаю, сказал я себе, потерял всякую объективность. Она ушла, не улыбнувшись, просто сказав: «До понедельника». Уик-энд будет тянуться до бесконечности.

Понедельник 26 марта

В воскресенье я смотрел теннис у нас в трейлере. Папа и мама ушли погулять по лесу, они уговаривали меня пойти с ними, потому что погода хорошая, но я отстаивал свою позицию – это выражение словно нарочно придумано для нашей семьи. На этот раз они отвязались от меня сравнительно быстро. Должно быть, обрадовались возможности побыть вдвоем. После очень драматичной партии шведа разгромили в трех сетах. Итак, я выиграл пари, но мне было грустно, что Полин его проиграла. Поэтому вечером я все же положил в рюкзак кассету с фильмом, который решил подарить Полин, чтобы утешить ее.

После долгих раздумий я выбрал «Эту прекрасную жизнь» Фрэнка Капры: вряд ли можно было найти более подходящее название. Фильм старый-престарый, но в нем столько оптимизма, что он наверняка поднимет ее моральный дух. С 8 до 10 часов у меня было два урока математики – шикарное начало недели, лучше не придумаешь. Я гадал, какой фильм она для меня выбрала. Боялся, что она не захватила его с собой, боялся, что она отменит пари, боялся, что она злится на меня из-за того, что швед проиграл, и будет держаться холоднее, чем в пятницу. Иногда с девчонками сначала делаешь три шага вперед, потом три шага назад, надо к этому применяться. Когда математичка вызвала меня к доске решать уравнение, я забыл, в какую степень надо возвести числа, перепутал икс и игрек, не смог ничего решить и опозорился. Потом с отвращением вернулся за парту, но то обстоятельство, что в 10:15 я увижу Полин, отодвигало все остальное на задний план – или, проще говоря, на остальное мне было начхать.

На перемене я пришел на то место, где мы договаривались встретиться, и стал ждать. Десять двадцать, десять двадцать пять, десять тридцать, Полин не пришла. Я подумал: может, она не любит честную игру, может, забыла о нашей встрече или перепутала день, может, она заболела, или же решила, что не стоит терять время на ничтожество вроде меня, – в общем, перебрал в уме все возможные объяснения, и последнее показалось мне самым правдоподобным. Она опомнилась, осознала, что во мне нет ничего, что заслуживало бы внимания. И к тому же я некрасивый. Мы не обменялись номерами телефонов, я не был знаком ни с одной из ее подруг, и сейчас мне оставалось только уныло сидеть, засунув руки в карманы и делая вид, что у меня все в порядке. Но это была неправда. Прозвенел звонок, и я вернулся в класс совершенно подавленный. До большой перемены я ничего не слушал и не записывал.

Я наскоро поел в столовой и вернулся на то же место, но Полин не появлялась. Я подумал: а вдруг она умерла? Хотя мы бы об этом знали: как-то раз один из учеников лицея умер от лейкемии, и во всех классах в его память провели минуту молчания. Странно все-таки, когда человек умирает в шестнадцать лет: словно его наказали за страшное преступление, которое он даже не успел совершить. И потом, минута молчания – это нелогично. А правильно было бы, если бы мы в продолжение этой минуты вопили во всю глотку. Это бы больше утешило нас – такой вот коллективный вопль всех учеников лицея, который поднялся бы к небу и дал понять: мы не согласны, люди не должны умирать такими молодыми, нам от этого больно. Короче, если такое случилось с Полин, минуту молчания в ее память проведут завтра, когда будет объявлено о ее смерти. В конце концов я пошел домой. Ну, то есть в трейлер.

Когда я пришел, мама сидела на диванчике, заливаясь слезами, а на столе перед ней лежало письмо. Мама сказала, что нам не дали разрешения на постройку дома, так как мэрия собирается реквизировать наш участок для строительства нового здания почтамта. Мы вырыли огромную яму на месте сада, купили блоки для фундамента, нам пришлось выкопать великолепную старую вишню, все было готово для того, чтобы возводить стены нашего дома, и вот оказалось, что у нас нет на это права. Это было административное решение. Я спросил маму: неужели мы теперь всю жизнь будем жить в трейлере? Она сказала, что не знает, что ей надо поговорить с папой, пока ей не удалось с ним связаться, но они обязательно что-нибудь придумают. Но если все подтвердится, это будет большой бедой для нас, потому что мы вложили в это строительство все деньги, какие у нас были. И нам действительно придется долгое время жить, как в кемпинге, а ее такая ситуация совсем не радует. В этот момент я понял, что жить в трейлере ей так же противно, как и мне. И даже если она по видимости смирилась с тем, что, как часто повторяет папа, «в переходный период нельзя обойтись без неудобств», такая жизнь с каждым днем все больше походила на поражение. Хотя она мужественно выдерживала неприязненные взгляды соседей, какая-то часть ее души при этом страдала. Нельзя закупориться наглухо от окружающего мира, даже пластиковые контейнеры для продуктов с гарантированной герметичностью сами собой лопаются в холодильнике. Мама потеряла выдержку так быстро, что я совсем растерялся.

Ну и денек выдался, все пошло вкривь и вкось, начиная с непонятного исчезновения Полин. Мама плакала, и утешить ее никак не получалось. У меня каждый раз сердце разрывается, когда я вижу ее слезы, на меня наваливается невыносимая тоска, и в какой-то момент я вдруг чувствую, что и в моих глазах стоят слезы. Я все-таки съел полдник, потому что, перекусив в школьной столовой, чувствовал себя не вполне сытым, и еще потому, что шоколад немного успокаивает. Мама, которая уже успела слопать целую плитку, велела мне садиться за уроки, но, как вы понимаете, у меня было слишком тяжело на сердце, да и голова была недостаточно ясная. Она повысила голос, однако я решил не возражать ей. И для виду сел за стол, но делать уроки не собирался. Я подумал о маме Полин, с которой я не был знаком и которой сейчас тоже должно быть очень грустно, если мои худшие опасения сбылись. Отчего могла умереть Полин? Наверняка это был какой-то тяжелый внезапный недуг, ведь еще в пятницу она была в добром здравии. Аневризма аорты, остановка сердца, наезд тяжелого грузовика? Хотя по большому счету это уже неважно, разве что для тех, кто будет проводить вскрытие и заниматься похоронами: их задача может стать сложнее. А может, я вообще зря волнуюсь? Может, Полин просто забыла про меня, у нее нашлись дела поважнее, а главное, знакомые поинтереснее. Да, это была самая правдоподобная гипотеза.

Вечером мы с мамой смотрели телик, показывали эстрадный концерт, там все притворялись, что им ужасно весело, или, наоборот, грустно, когда они пели грустные песни. Только не очень хотелось им верить. Маме наконец удалось поговорить с папой по телефону, он сказал, что они так просто не сдадутся, что нельзя смиряться с судьбой, и дом все равно будет построен. Маму это немного успокоило. А я пошел спать в дом напротив: я ночую не в трейлере, а в подвале у соседки. Я прихожу туда только спать и мыться. Для всего остального есть трейлер.

Я попытался убедить себя, что завтрашний день наверняка будет хоть сколько-то лучше сегодняшнего. Но мне не всегда удается себя убедить. В этот раз, перед тем, как меня сморил сон, мне стало так грустно, что я опять заплакал. Я обратился бы к какому-нибудь судье с просьбой о смягчении наказания, кажется, так делают, но, боюсь, мне по возрасту еще не положено. Честное слово, столько эмоций сразу – это слишком. Простыню я не намочу, я уже не такой маленький, а вот подушка у меня часто бывает мокрая. Не знаю, лучше ли это, во всяком случае, подушка сохнет быстрее, и запаха нет, так что не приходится назавтра загружать стиральную машину.

Вторник 27 марта

Спал я неважно, как и следовало ожидать. Проснулся от холода: я обычно оставляю форточку приоткрытой, чтобы не было душно, а ночью, должно быть, подморозило. Хотя ведь уже неделя, как наступила весна. Но надо было повторить себе это раз сто, чтобы поверить. После того как я встал, принял душ и оделся, я перешел улицу – вернее, тупик, который упирается в лес, – и залез в трейлер, стоявший у громадной ямы, где должны были построить наш дом. Там меня ждала кружка горячего шоколада. Когда я вошел, мама обняла меня – это было странно, когда я прихожу утром, она обычно ограничивается легким поцелуем. Я удивился и дал себя обнять. Признаюсь вам, мне не было неприятно, когда мой нос оказался между ее нежных грудей. Она явно была не в лучшей форме, если повела себя так. Я заметил темные круги у нее под глазами и понял, что в эту ночь она спала еще хуже меня. Мы не говорили ни о доме, ни о разрешении на строительство, делали все, как в самый обычный день. Но я постоянно думал о Полин, и потому, наверно, не вполне отдавал себе отчет, к каким последствиям приведет эта история с домом.

После шоколада мама подала мне противную теплую кашу, которую она называет «твои мюсли»: зерновые хлопья «био» с молоком, потому что, как ни трудно в это поверить, мы живем в трейлере, но питаемся продуктами «био». То есть здоровыми продуктами. И мне не приходится выбирать еду, потому что – мне часто об этом напоминают – у нас тут не ресторан. Честно говоря, можно было бы и не напоминать, я и так это вижу. В общем, иногда она дает мне с утра мюсли, они абсолютно невкусные, зато насыщают до самого полудня, можно не бояться, что в десять часов вдруг зверски захочется есть, брюхо набито под завязку. А если, на мое счастье, на завтрак у нас тартинки, то всегда из хлеба, который продают в магазинах «Здоровый образ жизни», такие коричневато-серые прямоугольники, точнее, параллелепипеды, с темной, очень плотной мякотью, их, наверно, легче пилить, чем резать: однажды нам пришлось пустить в ход электрический нож, в общем, это не хлеб, а блоки для фундамента.

А теперь – вишенка на торте: раз в год мне положен полуторамесячный курс магнезии. Родители где-то вычитали, что это очень полезно для мозга, а поскольку они уже поняли, что профессионального теннисиста из меня не выйдет, то решили сделать ставку на умственные способности. И в результате я пью большие стаканы воды, в которой растворен порошок с непередаваемым запахом (как бы его получше описать? Ну, скажем так: омерзительный). Каждый раз, когда мама ставит передо мной очередной стакан, очень хочется умереть. Я его выпиваю и, дернув головой, с жуткой гримасой на лице набрасываюсь на то, что осталось от мюсли, или на тартинки, чтобы перебить этот вкус. А мама, улыбаясь, говорит мне: как видно, они все же не такие уж противные, твои мюсли. Она садистка. Она часто повторяет: это пойдет тебе на пользу, но такими вот заявлениями можно здорово навредить. Даже если они приносят мне какую-то пользу, думаю, вреда от них больше. Или наоборот: я не знаю, чего тут больше, а чего меньше, все время думаю об этом, но не могу прийти к окончательному решению. Иногда жизнь бывает слишком сложной.

К счастью, курс магнезии у меня закончился в середине февраля. Когда наступил последний день курса, я почувствовал себя, как парень, который выходит из тюрьмы после тридцати лет заключения. Когда я выпил магнезию, мне тут же дали стакан апельсинового сока «100 % сока без добавок»: остальные соки, сделанные из концентрата, – это чистый сахар. Мама сказала, что в любом случае мы скоро перейдем на киви, потому что на самом деле в апельсиновом соке витамина С совсем не так много, как думали раньше. Сначала было, потом пропало: это можно сказать обо всем, что окружает нас в этом мире.

В нашей семье со здоровьем не шутят, мы принимаем все меры, чтобы оставаться бодрячком, что называется, на пике формы. Я не имею права болеть, мама этого не потерпит. Говорят, есть мамы, которые всячески угождают своим чадам, если у тех поднялась температура, но только не моя: в таких случаях она чувствует что-то похожее на брезгливость. Она воспринимает мое недомогание как свою личную недоработку. Нет, она не становится более жесткой, чем обычно, но и провоцировать ее тоже не стоит. Она ходит с таким видом, словно провалила какое-то важное дело. А поскольку она категорически против антибиотиков, то вместо лечения готовит мне овощные отвары и удваивает дозу магнезии, так что у меня очень быстро пропадает охота соблюдать постельный режим.

Папа вычитал в какой-то книге – он читает уйму книг, но, как правило, максимум до тридцатой или сороковой страницы, потому что дальше, как он утверждает, только все повторяется; не знаю, откуда он это взял, наверно, есть такая теория, но, во всяком случае, ему вполне достаточно: он может поддержать разговор на самые разные темы, рассуждая о книгах, которых на самом деле не читал, а лишь выхватывал из них кое-какую информацию… В общем, когда дело касается духовной пищи, он только поклевывает крошки, точно воробей. Зато когда подают обед, лопает так, что за ушами трещит. Но я не об этом. Папа вычитал в какой-то книге по психологии, что современное слово «болезнь» происходит от старинного «болесть», а то, в свою очередь, – от словосочетания «боль есть». И это не одна из тех дурацких шуточек, на которые он мастер и над которыми, должен признаться, я иногда смеюсь. Нет, тут смысл в том, что человек хочет сказать о терзающей его боли, но не может – или не знает, как это выразить. В нашей семье общаются без передыху, болтают без умолку: вот он, пик формы, и хлорид магния не нужен. Но этим утром, должен вам сказать, нам не очень хотелось разговаривать. Я доел завтрак до конца, мама терпеть не может остатков, а главное, мне не хотелось распространяться о том, что тревожило нас обоих.

Я взял велик и поехал через лес. Небо было грязновато-белое, между деревьями, в метре над землей, плавал легкий туман: при приближении он рассеивался. Некоторые вещи часто бывают видны только на расстоянии. Я энергично крутил педали, времени до начала уроков оставалось не очень много. Холодный воздух покалывал щеки, голова мерзла. Весь тупик, до леса, пока мама может меня увидеть, я обычно проезжаю в вязаной шапке, а в лесу ее снимаю. В этой шапке у всех дурацкий вид. Ну, не то чтобы у всех, я видел очень симпатичных девчонок, которые натягивали ее до бровей, и это привлекало внимание к их красивым глазам, но мне она совсем не идет.

Я доехал до велосипедного гаража, это огромное крытое помещение, где ученики лицея оставляют велики, скутеры и мопеды. Поставил велик на обычное место и стал прицеплять к нему противоугонное устройство. Когда я снова поднял голову, передо мной стояла Полин: она ставила подпорку под новенький красный скутер и с мягкой улыбкой сказала мне: «Привет». Значит, она не умерла. Я тоже сказал: «Привет», но не знал, что говорить дальше, и в разговоре возникла пауза; наверно, я еще не совсем проснулся или был слишком удивлен, но она приняла это за выражение недовольства.

– Извини за вчерашнее, мамина машина сломалась, и я не смогла приехать в лицей. Зато вечером родители купили мне скутер. Классный, правда? – Я кивнул. – Мне жутко надоело каждый день приезжать сюда с мамой, для нее это хоть какая-то активность, ей очень скучно, а меня это уже достало, ведь это немножко стыдно, правда?

– Смотря какая машина, – ответил я.

– Нет, смотря какая мама, – возразила она. – Ты, наверно, решил, что я не плачу по своим долгам? – И вытащила из сумки кассету с фильмом Луиджи Коменчини «Непонятый». – Знаешь этот фильм?

– Нет, я его не видел.

– Он замечательный, я увидела его на полке – и сразу вспомнила о тебе.

Я не знал, что ответить.

– По-твоему, я похож на непонятого? – Я не продумал ответ, и он прозвучал достаточно сухо.

– Не знаю, я не говорю, что это ты, только я увидела кассету – и подумала о тебе.

– Так или иначе, спасибо. – Я достал свою кассету и протянул ей. Она улыбнулась.

– А по-твоему, при взгляде на меня кажется, что жизнь прекрасна?

И она рассмеялась. Мне так хотелось сказать: «Да, жизнь прекраснее, чем когда-либо, Полин, жизнь прекрасна уже потому, что в ней есть ты», но это было бы слишком, такой энтузиазм навел бы ее на мысль, что я к ней клеюсь. В любом случае у нее возникло бы подозрение. Или даже уверенность. Лучше было продвигаться вперед постепенно, как в покере, не рисковать всем слишком быстро. И я ответил, что случайно выудил эту кассету из стопки моих любимых фильмов. Она обещала вскоре посмотреть ее и рассказать о своих впечатлениях.

Мы прошли от велосипедного гаража до двора лицея, впервые мы с ней шли вдвоем, пусть и на совсем крошечное расстояние; может, между двумя галактиками расстояние и больше, но мне показалось, что мы вместе проделали долгое путешествие. Когда мы проходили мимо того места, где должны были встретиться вчера, она спросила, долго ли я ее ждал и стал ли волноваться. Я представил все в смягченном виде, – нельзя же было ей сказать, что я подумал, будто она умерла от аневризмы аорты или попала под тяжелый грузовик: сейчас это показалось бы смешным. День явно начинался лучше, чем вчерашний. И тут произошло нечто невообразимое. Перед тем как попрощаться, она вдруг остановилась и улыбнулась мне:

– Слушай, а ты не хочешь посмотреть его вместе со мной? Завтра, после обеда? Или тебе будет скучно пересматривать его еще раз?

– Нет, мне не будет скучно, – ответил я, – обожаю этот фильм. Только где мы будем его смотреть?

– Ну как где: у меня дома. В среду после обеда я часто смотрю фильмы. У тебя запланировано что-то другое?

– Ммм… Постараюсь выкроить время, – ответил я с видом крайне занятого взрослого.

– Да? А что ты собираешься делать?

Вау, она что же, хочет меня подловить?!

– Извини, но я любопытная…

– Обожаю любопытных, – бросил я, не подумав о последствиях.

Ты слишком раскрываешься, Эмиль, сказал я себе, ты весь как на ладони, и еще пожалеешь об этом.

– Вообще-то я собирался поиграть в теннис, – выдавил я из себя наконец. И понял, что маленькая загадка, которую мне удалось создать, намекнув на мою будто бы занятость в среду после обеда, теперь сдулась самым жалким образом. В то же мгновение по ее лицу пронеслась тень разочарования. Я подумал о поезде, который на полной скорости проносится мимо коровы, и я уже не знал, кто я – корова или поезд.

– Тогда до завтра, улица Карно, 27, в четыре часа – тебе удобно?

– Да, – сдержанно кивнул я.

И она пошла к главному зданию лицея, как будто ничего не случилось, а ведь она только что пригласила меня в гости. Если бы она предложила мне жениться на ней, я и то не был бы так удивлен.

Ко мне подошел Жереми; он увидел меня с ней и решил подождать в сторонке, чтобы не мешать. Он настоящий друг.

– Ну как, дело в шляпе?

– Не думаю. Она классная, у нас общие вкусы, но я понятия не имею, что из этого выйдет, – попытался я убедить самого себя.

– Если ты можешь ее уделать, ты ее уделаешь, верно?

– Может быть. Но пока я ничего предпринимать не буду.

– Боишься сесть в лужу? – спросил Жереми, улыбаясь во весь рот. – Но с тобой такого не бывает! Да и что за важность, одной больше, одной меньше…

– Ты ошибаешься…

– Ну да, конечно, по сравнению со мной ты новичок! – хихикнул Жереми. Но это была неправда. Жереми парень очень сдержанный, а возможно, еще и закомплексованный. Он никогда не появляется с девушкой, даже не пытается с кем-то познакомиться, я уверен, что он еще ни разу ни с одной не целовался.

А вот я целовался, но это было в летнем лагере, там это легче, там сама атмосфера сближает, девчонка была не та, что мне нравилась, всего их там было три; две, на мой взгляд, просто потрясающие, но третья захотела этого сама, она улыбнулась мне, у нее расширились зрачки, и все такое. Я должен был соответствовать. Это происходило в июле прошлого года, в летнем лагере в Камарге, мы там катались верхом, играли в теннис, но главным образом тусили. И на одной из тусовок она потянула меня за собой, в парк, а там прислонилась к дереву и стала смотреть на меня, а вокруг уже темнело. Я обнял ее, и мы поцеловались. Мы старательно прижимали язык к языку и крутили ими по часовой стрелке, так долго, как только могли. Ее звали Стефани, у нее были веснушки, и ей было тринадцать, а мне ненамного больше. Я был доволен, что поцеловал ее рот в рот – так говорят об искусственном дыхании, которое спасает жизни. И в то же время, помню, я чувствовал себя как-то странно: там, у старого дуба, сердце у меня не забилось чаще, а ладони не стали влажными. Потому что хотя она была вообще славная и далеко не самая некрасивая из всех, но она была не той, что мне нравилась на самом деле. А это, конечно, не идеальный вариант для первого поцелуя. И я сказал себе: главное, чтобы история моей жизни не свелась к этому вечеру.

Среда 28 марта

Не буду описывать сегодняшнее утро, это совсем не интересно. Я напряженно думал, как одеться, это было просто ужасно, особенно если учесть тот факт, что гардероб у меня поменьше, чем у императрицы Сисси: возможные сочетания можно пересчитать по пальцам одной руки, и ни одно не подходит. Потом я нашел на плане города дом 27 по улице Карно. Это было недалеко, я мог спокойно доехать туда на велике. К 15:30 я уже добрался до нужного района и стал кружить по улицам в поисках дома. Это квартал, состоящий из одних только красивых домов, как будто они собрались тут по собственной воле и объединились в клуб, в некое содружество красивых старых домов из кирпича или массивных каменных блоков, с плющом на стенах и старинными ставнями на окнах, ухоженными садиками и высокими тенистыми деревьями. Именно таким был дом 27 по улице Карно. Он стоял на углу, в этом месте улица неожиданно делала крутой поворот, и за темно-зелеными воротами мне открылось великолепное здание, в котором было по крайней мере три этажа, а по сторонам росли две сосны и платан. Поскольку я приехал немного раньше времени, то решил объехать квартал еще раз, но не торопясь, чтобы не явиться взмокшим от пота.

Я позвонил в дверь ровно в 16:00, поскольку точность – вежливость королей, как говорят у нас (можно подумать, кто-то знаком с деталями королевской жизни). Где-то через сорок–сорок пять секунд ворота открылись, и я вошел. На крыльце появилась женщина, улыбнулась и сделала знак подойти ближе. Она была так же хороша, как Полин, брюнетка с матовой кожей, только лет на двадцать пять старше. Красота иногда захватывает вас врасплох. Очень элегантная, в простом, но удивительно эффектном зеленом платье с открытыми плечами и глубоким декольте, она чем-то напоминала Клаудию Кардинале в фильме «Однажды на Диком Западе» (я забыл сказать, что это мой любимый фильм), только в более утонченном варианте. Когда я поднялся по ступенькам, она протянула мне руку, легкую, нежную руку с тонким запястьем – короче, я был покорён. Зубы у нее были ослепительно-белые, словно она чистила их целыми днями с утра до вечера. А глаза карие, чуть более светлого оттенка, чем у Полин, но взгляд такой же проницательный, один из тех взглядов, которые, скрестившись с вашим, задерживаются, не извиняясь и не смущаясь, но и ничего не ожидая, один из тех взглядов, которые нацелены только на вас. Кроме дочери, тут еще и мать, подумал я, плохо мое дело. Но чем ближе я к ней подходил, тем больше отдавал себе отчет в том, что она слишком стара для меня: при улыбке в уголках глаз и в углах рта появлялись мелкие морщинки. Когда она заговорила, я заметил, что она чем-то расстроена, хотя до сих пор успешно это скрывала.

– Ты, наверно, Эмиль? Входи, мы тебя ждем. – Я пошел за ней. – Можешь снять обувь?

– Конечно, мадам.

Она открыла дверь и впустила меня. Внутри было так же красиво, как снаружи, только еще чище. Паркет в гостиной блестел, как на рекламе паркета, хотя большую часть пола закрывал огромный ковер, на котором стоял бильярдный стол без луз, я впервые видел такой, всего с тремя шарами, двумя красными и одним белым, или наоборот, я уже не помню, а позади стола, в углу – диваны с бежевой обивкой.

– Пойду скажу Полин, что ты здесь, подожди меня на кухне, – сказала она и исчезла на лестнице.

Я стал разуваться. И остолбенел от ужаса: в одном носке была дыра. А ведь утром я два часа рылся в шкафу в поисках двух носков одного цвета и мало-мальски приличного вида: наверно, беда случилась во время пути, и теперь ноготь большого пальца на левой ноге открылся во всей красе. Дырявый носок в этом дворце – дело совершенно невозможное, тем более что я стремился максимально слиться с окружающей средой. Если бы даже я описался, мне и то не было бы так стыдно. Что же делать? У меня в голове теснились самые разные гипотезы. Уйти внезапно, ничего не сказав? Нет, слишком грубо. Зажать носок между двумя пальцами, чтобы дыру не было видно, и держать его так все время? Миссия невыполнима.

Я вдруг ощутил огромную усталость, начал потеть, почувствовал себя беспомощным, жалким, хотелось вырыть яму и похорониться в ней заживо. Не надо было сюда приходить, подумал я, такие дома и такие знакомства – не для тебя. Кем ты себя вообразил? На что надеялся? Тебе такого и во сне не видать, дорогой Эмиль. Ты всегда будешь черной овцой, это твоя судьба. Примерно такими были мысли, одолевшие меня в этот момент. Я тонул, дырка в носке, словно пушечное ядро, неумолимо тащила меня ко дну, со всеми сопутствующими радостями: удушьем, отчаянием и впечатанной в каждую клетку моего тела уверенностью, что я был и останусь полным ничтожеством.

И вдруг в меня словно вселилась какая-то сила, и я сказал себе: надо найти решение, оно обязательно должно быть, как в математических уравнениях, и, возможно, оно где-то близко. Не зря папа говорит: мы Шамодо (это наша фамилия), а Шамодо не сдаются в трудную минуту, не признают себя побежденными, пока их не отправят в нокаут. Вначале он говорил это перед теннисными матчами, чтобы подбодрить меня, но ведь этот совет может помочь в любых обстоятельствах. Никогда еще я так явственно не ощущал себя на дне ямы, но во имя нашего рода, во имя моих предков, даже если они, скорее всего, были кучкой неудачников, я решил бороться до конца.

Минуту спустя я вошел в кухню.

– Ты босиком? – удивилась красивая мама Полин. – Но ты же простудишься!

– Нет, у меня ноги никогда не мерзнут, даже наоборот, – заявил я (как вы понимаете, я успел заготовить несколько фраз по этому поводу). – Мне так удобнее, и если это вам не мешает…

«Если она еще и обратит внимание на мои обесцвеченные волосы, я покончу с собой», – дал я себе клятву в то же мгновение.

– Ты жил в Африке? – спросила она.

– Что, простите?

– Африканцы часто ходят босиком. В Сенегале на Рождество это очень приятно, – продолжала она.

Я не совсем понял, что она хотела сказать. Заметив это по моей физиономии, она посчитала нужным пуститься в объяснения:

– Ты наверняка видел репортажи из Африки. Ты не заметил, что они там ходят босиком?

– Ах да, заметил, конечно, извините, – соврал я. И мысленно сделал вывод: наверно, у них часто оказываются носки с дырой.

Я сообщил, что моя мать родом из департамента Приморская Шаранта, а отец – из Орана, но это Северная Африка, Африка белых, так что это не считается. Она улыбнулась и сказала, что я остроумный, а остроумие – одна из самых прелестных вещей на свете. «Спасибо», – вот и все, что я сумел выдавить из себя в ответ. Остроумия у меня оставалось уже немного.

Я не ожидал услышать от нее нечто до такой степени приятное, однако был не уверен, что она на самом деле так думает. Эта женщина все отодвигала от себя, как будто не была абсолютно уверена, что ее место – в этом уголке земли, в этой жизни, в этой эпохе, а ведь у нее был точеный профиль, в ее прическе, одежде, в каждом ее движении чувствовалась утонченность, но мне казалось, что она не здесь, а неведомо где. Вы вроде бы нашли нужного вам человека, физически он здесь, но на самом деле перед вами никого нет. Она напомнила мне героинь романов, которые месье Мерле заставляет нас читать, мадам Бовари, мадам де Реналь; эти женщины переходят улицу, покупают в галантерейной лавке пару лент и три пуговицы, но при этом не перестают мечтать о какой-то другой судьбе.

Я еще не описал вам кухню, похожую на демонстрационную модель в магазине мебели: все новое-новое, и нигде ни одной случайной крошки. Она достала из духовки кекс, от него вкусно пахло. Внутри духовка выглядела так, словно до сегодняшнего дня ею ни разу не пользовались. Есть люди, которые ухитряются постоянно держать все в чистоте – непонятно, как они это делают. Я сказал себе, что никогда в жизни не смогу привести Полин в наш трейлер, и даже в наш дом, если однажды все же удастся его построить.

– Как, ты босиком?! – Полин, зайдя на кухню, тоже первым делом обратила внимание на мои ноги. Иначе говоря, если бы на мне был дырявый носок, я умер бы на месте. Я повторил ей ту же чушь, которую только что наплел ее маме, но, когда ложь произносят во второй раз, она почему-то звучит менее правдиво. Но Полин было на это плевать, у нее было только одно желание – как можно быстрее уйти из кухни. Она взяла чай, который только что приготовила ее мама, взяла кекс, поставила все на поднос, бросила через плечо «спасибо, мама» – в ее голосе не прозвучало ни малейшей благодарности, разве что дружелюбие – и сделала мне знак следовать за ней.

Я думал, что мы идем в ее комнату, но нет: это был музыкальный зал с роялем и еще другими инструментами. А заодно и гостиная – в углу стоял телевизор с видеоплеером. Думаю, девушка с таким воспитанием, как Полин, ни за что не поведет парня в свою спальню. Странно было уже то, что она пригласила меня к себе. Чем больше я об этом думал, тем настойчивее спрашивал себя: что ты тут делаешь? Это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Я постарался скрыть восторг, потому что на энтузиастов смотрят косо с тех пор, как в современном мире утвердилась новая религия – цинизм.

Она предложила мне чашку чая, вообще-то я его никогда не пью, но тут сказал «да, конечно, спасибо», с тех пор, как я вошел в этот дом, я непрерывно произносил «да», «спасибо» и «извините». Чай имел светло-зеленый цвет, от него пахло газоном и прованскими травами, я думал о том, как же мне выпить эту гадость. Зато я с удовольствием ел кекс. Просто объедение. Поскольку я замучился, изображая благовоспитанного молодого человека, то после первого куска взял еще три. В нашей семье стресс обычно заедают. Некоторые люди от стресса вообще перестают есть и становятся сухими, как фасолины, а нам, наоборот, надо наполниться, компенсировать потраченную энергию. «Ты слишком быстро ешь, Бернар», – эту фразу я слышал в моей жизни чаще любой другой. «Ты права, Анни», – отвечал отец, нечеловеческим усилием воли заставляя себя отложить вилку, чтобы через несколько секунд опять так же яростно наброситься на еду.

– У тебя славная мама.

– Нет, что ты, она такая зануда, и у нее склонность к депрессии, она принимает таблетки.

– Правда? А по ней не скажешь. – Черт, только бы не выглядеть удивленным: как объясняет Бельмондо Ришару Анконина в фильме Лелуша «Баловень судьбы», главное – никогда не выглядеть удивленным.

– Правда-правда, она все время опекает меня, это просто ад какой-то.

Наверно, Полин все же преувеличивает? Можно ли быть такой красавицей, как эта женщина, жить в таком великолепном доме и чувствовать себя несчастной? Если быть богатым не имеет смысла, значит, нам лгали, когда обещали, что с повышением покупательной способности повысится и моральный дух французов.

– Два раза в неделю она ходит к психоаналитику, но это ей мало что дает, в общем, как говорит папа, результаты заставляют себя ждать. И еще она ходит в церковь исповедоваться, кюре ее обожает, он может слушать ее часами, так что, считай, у нее два психоаналитика по цене одного, а толку все равно никакого. Похоже, психоаналитик и кюре дают ей прямо противоположные рекомендации, так что она, бедная, совсем запуталась. Фрейд или Христос – выбор, как в трагедии Корнеля, верно? – бросила она мне, словно это был вызов. Поскольку я в жизни не открывал катехизис, а о Фрейде не знал ничего, кроме фамилии, то несколько растерялся и предпочел сменить тему.

– А твой папа?

– Он редко бывает дома, все время работает, очень много путешествует. Он дирижер. Сейчас вот заставляет меня играть на скрипке, – сказала она, показывая на инструмент, лежащий на пюпитре, и стопку нот.

– О, ты сыграешь мне? Пожалуйста!

– Ни за что!

Я почувствовал, что настаивать абсолютно бесполезно, хоть я и знаю, что женщинам нравится настойчивость, – но не всегда и не во всем.

– Ты музыкант? – спросила она.

Как же мне хотелось ответить «да», схватить скрипку и сыграть мелодию, от которой бы у нее на глазах выступили слезы, а потом она бросилась бы мне на шею, мы сплелись бы в объятии, потом – украденный поцелуй (мама – в соседней комнате), и я ушел бы по-королевски. Но получилось не совсем так. Я подумал: если у нее отец дирижер, задурить ей голову не удастся. И ответил «нет». Само собой, это было поражение.

– Жаль, – сказала она.

– Да.

– Всегда жаль, что ты не музыкант, кажется, это сказал Марсель Эме.

– Мне бы хотелось научиться играть на пианино, – признался я наконец.

– А что, твои родители против? – удивилась она. – Нет, не против, может, на будущий год начну. – Как ей объяснить, что пианино не поместится в трейлере?

– Чем раньше начнешь, тем лучше.

– Да, я знаю. – Наверно, у меня сделался очень несчастный вид, потому что она стала меня утешать:

– Не расстраивайся, это еще не конец света, если для твоих родителей музыка – не главное! Ты ведь, наверно, не родился в семье музыкантов.

Разве что свистунов, из которых самый главный – мой отец. Нет, шучу, конечно, так я ей не ответил. Однако признаваться, что мой отец – торговый агент, я тоже не стал – это было бы все равно, что на полной скорости врезаться в стену. Поэтому я решил перейти к высокому.

– Ницше сказал, что без музыки жизнь была бы ошибкой, а мой папа говорит, что и с музыкой жизнь – это ошибка, и вдобавок в ней полно фальшивых нот.

Полин звонко расхохоталась.

– Он абсолютно прав, – заключила она.

Да, афоризмы у моего предка бывают иногда сногсшибательные.

Атмосфера сразу же разрядилась. Я воспользовался этим, чтобы попросить ее все же сыграть мне что-нибудь, ну хотя бы несколько нот. Она встала, взяла скрипку, зажала ее между подбородком и плечом, взяла смычок и начала играть. Полились чистые, безупречные, чарующие звуки: она заиграла мелодию Баха, или Моцарта, или Бетховена, в общем, что-то очень известное, а значит, кого-то из этих троих, – и на мир вдруг снизошла поэзия. Во всяком случае, на музыкальный зал в доме Полин. По сути, не так уж много нужно для того, чтобы человеческая жизнь стала сносной. Она остановилась на середине пьесы, взглянула на меня с обворожительной (а быть может, обвораживающей – кто разберет!) улыбкой и сказала только:

– Ну, вот тебе несколько нот.

– Еще!

Но она уже отложила скрипку.

– Ты очень любишь классическую музыку?

– Безумно!

– Ты прав, это прекрасно, но у нас дома ее слишком много. Они слушают только классику, с утра до вечера. Если бы мама почаще слушала Принса, Майкла Джексона и Boney M, особенно «Rivers of Babylon» и «Daddy Cool», она не была бы такой подавленной, как ты думаешь?

Чтобы проверить эту гипотезу, она подошла к музыкальному центру – настоящее чудо техники, усилитель, на котором зажигаются лампочки, колонки под два метра высотой, – врубила на полную громкость альбом Boney M, тот, где «Rivers of Babylon» и «Daddy Cool» и стала подпевать во все горло, раскачивая верхнюю часть туловища. Это было ужасно смешно.

Ее расчет сработал: вошла мама и потребовала прекратить этот грохот.

– Я показываю ему хореографическую драму, – оправдывалась Полин.

– Мне больше нравилось, когда ты играла ему на скрипке.

– Ты что, шпионишь за нами?

– Ничего подобного, я просто проходила мимо и услышала тебя.

Между матерью и дочерью вспыхнула перепалка, мать попыталась втянуть и меня, и я чуть не оказался между двух огней.

– Приятно слушать, как играет Полин, не правда ли?

Она говорила «не правда ли?»: это выражение попадалось мне в книгах, но вживую я его еще не слышал.

– Просто наслаждение, мадам.

– Лучше, чем эта музыка бесноватых, верно?

Надо было решить, чью сторону я приму, матери или дочери, и эта ситуация мне совсем не нравилась.

– Мне нравится и то и другое, – нашелся я.

Она разочарованно посмотрела на меня: у этой женщины часто бывал меланхолично-разочарованный вид, возможно, именно это делало ее такой красивой.

– Дорогая, сделай потише, у меня голова болит, – произнесла она умоляющим тоном и вышла из комнаты.

– У нее всегда голова болит, – пожаловалась Полин. – Если хочешь послушать, как я играю по-настоящему, то приходи на концерт, который состоится в пасхальные каникулы, я буду там выступать. Но не я одна, а целый молодежный оркестр, по программе культурного обмена.

– Очень хочу! А где будет концерт?

– В Италии, в Венеции.

– А-а, это все усложняет.

– У нас там полно места, есть свободные комнаты, родители сняли большую квартиру, а мои кузены не приедут. Мы не можем взять тебя с собой, но ты можешь жить у нас. Это тебя устраивает?

– Вполне. Спрошу у папы, сможет ли он оплатить мне билет на поезд.

– Или на самолет. Мы встретим тебя в аэропорту. – Как-нибудь доберусь, хоть поездом, хоть самолетом, – напустил я туману.

– Вот это классно, ты приедешь в Венецию!

– Да, это классно.

Я ушел оттуда, чувствуя себя невесомым, словно на космическом корабле. Когда крутил педали велика, мне казалось, что мы с ним зависли в воздухе, как в фильме «Инопланетянин». Кстати, мы с ней так и не посмотрели ту кассету, вместо этого она пригласила меня в Венецию, хотя мы с ней были едва знакомы. О Венеции я знаю только то, что это город, который может пойти ко дну, но пока держится на поверхности, причем исключительно благодаря собственным усилиям – то же самое можно сказать о многих людях. Так или иначе, там кругом вода, и на фото все выглядит очень красиво. Венеция – город влюбленных, как и Париж, не знаю, какой из них первый, какой второй, но помимо своей воли вижу в этом некий знак. Надо только уговорить папу, чтобы он купил мне билет на поезд. О самолете, как я понимаю, не может быть и речи.

Пятница 30 марта

С тех пор как я побывал в гостях у Полин, при случайных встречах со мной в лицее у нее делается какой-то рассеянный вид, не знаю уж почему, надеюсь, она не пожалела о своем приглашении, не подумала, что поторопилась. А может, она хочет возбудить меня, чтобы я обезумел от страсти? Но ей не стоит так делать. Я предпочитаю, чтобы все шло своим чередом, не хочу нарушать естественную последовательность событий, хоть и не знаю в точности, какими они будут. Нередко расстояние усиливает обаяние – по крайней мере, я так думаю. Уже три дня я живу в напряжении. Я ждал, когда папа приедет на уик-энд, чтобы поговорить с ним насчет билета в Венецию. Сегодня во второй половине дня, за полдником, мама сказала мне, что он приедет уже этим вечером, но на поезде, потому что машина сломалась, и пришлось оставить ее в автосервисе. Бывают дни, когда мне кажется, что все случается без предупреждения, жизнь – стремительная штука, если вдуматься.

Мама предложила мне вместе пойти на вокзал встречать папу. Меня смущало, что она была в серых спортивных брюках, порядком вытянувшихся и бесформенных. А еще на ней был длинный яркий жакет, который как будто сильно удивился, оказавшись в одной компании с этими брюками. Обута она была – угадайте, во что? В старые стоптанные кеды! Зная ее с рождения, я мог держать пари, что она не станет переодеваться. И я никогда не посмел бы просить ее об этом. Но даже если бы и попросил, она ответила бы: зачем, я и так неплохо выгляжу, сейчас не время выпендриваться, у нас с твоим папой одна забота – добыть разрешение на строительство.

Вообще говоря, мне не особенно нравится мамин стиль в одежде. А если быть точным, не нравится совсем. Должен признать, иногда она все же совершает определенные усилия, но не всякое усилие себя оправдывает (пусть она меня простит, я знаю, что обязан ей всем лучшим в жизни – и всем худшим тоже). А когда мы с ней идем по улице, и особенно когда заходим в магазины, меня раздражает ее манера ни с того ни с сего вдруг заговаривать с незнакомыми людьми; при этом она говорит громко и постоянно поддакивает, потому что при обмене банальностями главное – быть одного мнения с собеседником. Я не могу сердиться на нее за это, даже если мне ужасно хочется, чтобы она закрыла рот, но мне жутко, просто-таки глобально стыдно. Я знаю, что друзей у нее немного, а если придерживаться математической точности – абсолютный ноль, что у любого человека в тот или иной момент возникает потребность с кем-то поговорить, и поговорить преимущественно ни о чем. Это потребность в одиночестве, вывернутая наизнанку. Вроде как свитер, который случайно надеваешь навыворот. Но я не выношу, когда незнакомые люди вдруг начинают разговаривать друг с другом на улице, меня это просто бесит. И мне не хочется, чтобы это великое братание происходило по инициативе моей матери. Я предпочел бы, чтобы она вела себя более сдержанно. Чтобы она присоединялась к братанию позже, когда оно уже идет полным ходом: необязательно же всегда быть первой. Но у моей мамы часто недостает выдержки, как у ребят в начальной школе, которые ссорятся непонятно из-за чего. Похоже, это проблема всего мира – недостаток выдержки. И поэзии тоже.

Так или иначе, факт тот, что она заводит разговор с первым встречным, а я не могу этому помешать. Однажды мы с ней шли по улице Дорэ, и кругом было полно моих знакомых, потому что в этом городке только одна широкая улица, и остаться незамеченным просто невозможно (надо бы подать иск о вмешательстве в частную жизнь против тех, кто придумал такие маленькие городки). А поскольку мама была одета не слишком нарядно, я шел на несколько метров впереди, чтобы люди не догадались о нашем родстве. Знаю, это было отвратительно с моей стороны, я казался себе ходячей помойкой, мерзким, вонючим чудовищем, ведь я очень люблю маму, хоть и боюсь ее, и очень не хочу, чтобы она догадалась, что временами я нахожу ее непрезентабельной. К счастью, это не приходило ей в голову. Я ни в коем случае не хотел бы причинить ей боль. Когда тебе стыдно за родственников, проблема в том, что ты стыдишься своего стыда. Получается то ли двойная боль, то ли тройная хандра.

Короче, я ел полдник, и тут мама сказала, что папе было бы приятно, если бы я пошел с ней его встречать. Для моих планов это было как нельзя кстати. Я согласился, от моего дома до вокзала всего восемь минут пешком – я говорю «от моего дома», но вы ведь знаете, что в данный момент мой дом – это строительный котлован, который после дождя наполняется водой, да, мой дом – это яма, наполненная грязью, или же трейлер, стоящий на краю этой ямы, тут все зависит от угла зрения. Я повторяю это, чтобы привыкнуть к такой ситуации, ведь новый дом будет готов не завтра. Короче, мы отправились на вокзал, часть пути идет через лес, в принципе это дорога, по которой я езжу в лицей, только к вокзалу надо свернуть налево. Обычно на этой дороге безлюдно. Выходишь из леса, огибаешь с задней стороны ряд домов, переходишь улицу – и ты на вокзале. Мы стояли и ждали объявления по радио, ну, типа «поезд прибывает на первый путь, просьба отойти от края платформы», если имеются кандидаты в самоубийцы, не знаю, может ли эта фраза заставить кого-то из самоубийц передумать.

И вдруг, метрах в сорока от нас, я увидел Полин с матерью: они вышли на платформу из здания вокзала. Мать, для разнообразия, была одета экстра-класс, а Полин была, похоже, не в духе и при этом непозволительно красива (не знаю толком, что означает это выражение, но именно так и было). К счастью, они пока что меня не заметили. Надо было принять срочные меры, чтобы избежать драмы. Знакомство с родителями явно было бы преждевременным, не говоря уже о столкновении цивилизаций, которым обернулась бы встреча двух мам.

Ровно в тот момент, когда должен был прибыть поезд, я сказал маме, что мне срочно надо в туалет. Я прокрался по платформе, прячась за спинами пассажиров и встречающих и нырнул в подземный переход. Сердце бешено колотилось от страха, что меня заметит Полин, я несколько минут просидел скрючившись, точно моллюск в раковине. Во мне происходило настоящее землетрясение. Я чувствовал себя грязным внутри, словно там появилось несмываемое пятно. А наверху радостно встречали прибывших, все кругом обнимались, вокзальная платформа – место, где люди как будто бы любят друг друга: наверно, причиной тут – страх быть покинутым, который исчезает на время объятия.

Группы людей проходили мимо меня, направляясь к стоянке. Я дождался, когда этот поток поредел, а затем рискнул выбраться наверх. А в это время родители стояли посреди платформы, не понимая, куда я мог деться. Я бросился на шею папе, а он спросил, где меня носило. Я ничего не ответил, и тут вернулась мама, которая ходила искать меня в здание вокзала. Она взглянула на меня и отвела в сторону.

– Ты не ходил в туалет, ты спустился в переход. Думал, я не замечу?

– Я увидел на той стороне одного приятеля и хотел с ним поздороваться.

– А почему мне не сказал? Не хотел знакомить его со мной? Стыдишься меня, да?

Она раскусила меня с самого начала. Угадала, что я почувствовал, верно истолковала мой взгляд и мое бегство. Разумеется, я не признался.

– Я – твоя мать, нравится тебе это или нет.

– Ну конечно, мама.

– Что случилось, дорогая? – К нам подошел папа.

– Твой сын стыдится своей матери.

От этих слов у меня кровь застыла в жилах. Я нашел в себе силы пробормотать что-то про друга, которого увидел на той стороне, и пошел с ним поздороваться, да, я не хотел видеть его рядом с мамой, что тут такого?

– Все нормально, – примирительным тоном сказал папа. – Так или иначе, с вашей стороны очень мило, что вы пришли встречать меня вдвоем. Может, пойдем съедим пиццу?

«Только бы отцу Полин не пришла в голову та же идея!» – взмолился я про себя.

Первым войдя в пиццерию, я обшарил взглядом зал. Хорошая новость: семьи Полин там не было. Вряд ли они в пятницу вечером, выходя из вокзала, стали бы есть пиццу, подумал я, но так и не сумел представить себе, чем они могли бы заняться вместо этого. Мы сели за столик, папа казался веселым и в то же время встревоженным. Он сообщил нам, что собирается завтра пойти в мэрию, к чиновникам, которые выдают разрешения на строительство, и устроить им скандал. Папа вообще не любит чиновников, он всегда называет их прирожденными лодырями и безнадежными трусами. И тем не менее его заветная мечта или, вернее сказать, его исступленное желание заключается в том, чтобы я защитил диплом и стал преподавателем математики, чтобы я женился на такой же дипломированной математичке и мы оба вели тихую размеренную жизнь в лицее, где не бывает проблем, а есть отпуск на все время летних каникул, и никто не боится потерять работу. Таким он видит мое будущее, вот почему они заставляют меня зубрить математику, заставляют перескочить сразу через полтора класса (я родился в конце года) и даже оплачивают частные уроки, притом что у них не хватает денег на нормальное жилье, и приходится жить в трейлере. Но ведь у преподавателя, насколько я понимаю, тоже есть немного (или даже много) от чиновника. И не похоже, чтобы эта ситуация могла измениться. Да, мой папа – это уравнение со многими неизвестными.

В общем, он был жутко смешной, когда заявил, что снимет стружку с этих дерьмовых чиновников – мой отец иногда может быть очень грубым. Я представил себе эту сцену: папа, когда захочет, может достать кого угодно, он безошибочно находит у человека слабое место, это прирожденный провокатор. Он перевернет мэрию вверх дном, он не даст им вздохнуть, они узнают, на что способен мужчина из рода Шамодо, эти хамы, эти тупицы, в итоге они будут готовы на все, лишь бы только их оставили в покое. Но мама, похоже, была настроена менее оптимистично.

– Там сидят сволочи, и если они захотели напакостить нам, то будут пакостить до упора.

Такая точка зрения тоже заслуживала внимания.

– А ты, Эмиль, как считаешь?

Папа часто интересуется моим мнением, даже по такому вопросу, как государственная служба, хотя, признаюсь вам честно, мои знания в этой области весьма приблизительны, а опыт ограничен. Я отношусь к тем людям, которые во время социологического обследования говорят «затрудняюсь ответить», хотя вопросы иногда бывают достаточно простыми, например, «нравится ли вам президент республики?» – их же не спрашивают, есть ли Бог, но они не отвечают, у них нет своего мнения, они вроде парня, желающего купить мороженое, но не знающего, какое выбрать, шоколадное или ванильное. Вот такой у них уровень.

Так или иначе, поедая пиццу «четыре сыра», я понял одно: без разрешения у нас ничего построить нельзя, а значит, на строительство чудовищных домов, которые выросли на опушке леса и в которых надо бы поселить тех, кто их спроектировал, было получено разрешение. О вкусах не спорят, но на каком-то этапе ужас перестает быть субъективной категорией – это сказал не я, а наш преподаватель истории. Правда, он имел в виду не архитектуру, а другое. Что именно – догадайтесь сами.

Короче, какое-то время назад собралась комиссия людей в костюмах-галстуках и дала согласие на строительство этих кошмарных зданий, а теперь та же комиссия запрещает нам строить наш дом. Невероятно, но факт.

– Ничего, они еще меня не слышали, – сказал папа, допивая полбутылки красного. А я воспользовался этим моментом затишья, чтобы поговорить о Венеции.

– Кто тебя приглашает?

– Одна знакомая, вы ее не знаете. Так что, вы согласны?

– А сколько стоит билет?

– Есть молодежные тарифы.

– Все же надо сначала познакомиться с родителями, а, Бернар?

– Мм… Нет, мама, это не очень удачная идея.

– Почему? Мы же не можем отпустить тебя просто так!

– Они дураки.

– Ты собираешься ехать к дуракам?

– Меня приглашают не они, а их дочь. Она – не дура.

– Это твоя подружка?

– Нет, папа, просто друг.

– Но ты хочешь, чтобы она стала твоей подружкой?

– Не знаю, пока об этом думать еще рано.

– Не знаешь?

– Пока нет.

Исход дискуссии был неясен, поэтому я решил действовать осторожно.

– Я в восторге, что тебя приглашают в Венецию, сынок. Я в твоем возрасте о таком и мечтать не мог. И я верю в тебя больше, чем в себя самого. В нашей семье ты самый умный.

Иногда мой папа делает такие заявления, а я из этого делаю вывод: значит, он все же отдает себе отчет в том, что он слегка сумасшедший, только я не знаю, до какой степени.

– Ты имеешь представление, что тебя там ждет?

– Ну… в общем да.

– Это меня не удивляет. Ладно, завтра куплю тебе билет. Ты согласна, дорогая?

И моя мама кивнула с мягкой улыбкой, которую я видел у нее крайне редко.

Я чуть не заплакал: их щедрость была беспредельна, как Атлантика, вся доброта их сердец открылась мне в эту минуту, снова, уже в который раз, они давали мне все, что я хотел, и отдали бы еще больше, отдали бы все, что у них есть, оторвали бы от себя, для них мое благополучие дороже их собственного, и самое удивительное, что они приняли решение мгновенно, не колеблясь ни секунды. Конечно, я удержался от слез: чтобы стать мужчиной, надо уметь скрывать свои чувства. Мы воспитываем в себе скрытность еще в детстве, играя в прятки.

Я был сражен и покорён: папа сразу пошел мне навстречу, с таким видом, будто речь шла о пустяке, и это несмотря на свои проблемы с разрешением на строительство. Мы живем в трейлере, подумал я, и все-таки прошлым летом они отправили меня в гости к американской семье, в Канзас, в край ковбоев, попрактиковаться в английском и посмотреть страну, и я провел там, вероятно, лучшие каникулы в своей жизни. Я вспомнил о чудесном пуловере Lacoste, перед которым в прошлом году я замер в экстазе у витрины магазина на улице Дорэ, он был слишком дорогой, стоил втрое больше обычного-но-приличного пуловера. Мы условились, что отложим эту покупку до тех пор, пока у нас не станет чуть получше с деньгами, и я воспринял это с философским спокойствием. В результате они мне его купили уже через неделю, и это было не Рождество и не мой день рождения, они купили его просто так, «потому что он тебе очень идет». «Я дарю тебе жизнь лучше той, что была у меня», – часто повторяла мне мама, и это было чертовски верно, мы всегда были у них на первом месте, я и мой старший брат. (Я еще не говорил вам о нем, потому что случая не было.) От всех этих волнений я был уже не в состоянии доесть пиццу. Я заявил, что мне опять срочно надо в туалет, пошел туда, заперся в кабинке, сел на унитаз и разревелся, потому что чувствовал себя любимым, как никогда, а такое со мной случалось редко.

Суббота 31 марта

Утром я встретил Полин в библиотеке, она читала книгу под названием «Путешествие на край ночи», и, судя по выражению ее лица, книга была не особенно веселая. Когда я сел рядом с ней, она сказала, что название вполне соответствует содержанию, книга очень мрачная, но все же замечательная. Вчера вечером у них были гости, и ее папа сказал за столом, что это лучший роман XX века, вот она и решила его прочитать, чтобы в следующий раз можно было сказать: «Нет, папа, я с тобой не согласна, Пруст гораздо выше». У нас в семье не бывает дискуссий о литературе, нам бы разрешение на строительство получить, чтобы больше не жить на краю котлована. Пока мы ели пиццу, подумал я, это семейство принимало гостей, притом, наверно, очень шикарных. С ума можно сойти, как подумаешь, сколько совершенно разных вещей происходит одновременно, и так каждую минуту.

В этой книге, объяснила мне Полин, говорится, что все люди носят маску, привычное выражение лица, которое формируется для того, чтобы скрыть хаос, царящий внутри.

– Вот почему у большинства людей мерзкие рожи, – подытожила она.

– У каких людей?

– Да у всех, у прохожих на улице, у тебя, у меня и у кого угодно.

Мы – не кто угодно, возразил я про себя, и не прохожие на улице, я, во всяком случае, не хожу, а езжу на велосипеде, и рожи у нас вовсе не мерзкие, особенно у Полин. С одним я согласен: в самом деле, когда внутри беспорядок, ни за что нельзя допускать, чтобы это было заметно снаружи. Возможно, лет через сто пятьдесят все изменится, но на данный момент, в сегодняшнем мире, никто не имеет права кричать, даже если ему очень больно, – это просто не принято. Стоило бы устроить специальные помещения для крика, это помогло бы многим людям, такие уютные кричальни, с хорошей звукоизоляцией, где можно было бы кричать сколько хочешь, без страха обеспокоить соседей. Это были бы места частного пользования. А можно было бы открыть еще и плакальни для тех, кому грустно, у кого большое горе, чтобы им было где выплакаться. Плакальни можно разместить в тех же зданиях, что и кричальни, только с отдельным входом. Но ни один кандидат в президенты пока не внес такой пункт в свою программу. А потому люди оставляют крики и плач у себя внутри, не давая им вырваться наружу; они накапливаются, мешают, человек сдерживается, сколько может. И его лицо становится чем-то вроде крышки скороварки.

– О чем ты думаешь? – спросила Полин, заметившая по моему лицу, что я углубился в размышления.

Я ответил, что, на мой взгляд, люди носят не одну маску, а десять, двадцать, может быть, даже двадцать в квадрате, часто одну поверх другой, а с годами добавляют все новые и новые. Вот откуда у людей на лицах морщины и складки: это несколько масок, плохо пригнанных друг к другу. Я рассказал Полин, что, когда мне было шесть лет, мы с братом устроили соревнование: кто состроит самую ужасную гримасу. Мама время от времени говорила: «Прекратите, а то так и останетесь кривулями!» Она хотела напугать нас, но мы только смеялись. Мы знали, что кожа у людей эластичная, и лица у нас скоро примут прежнюю форму. Лучше бы она сказала: «Прекратите, а не то через тридцать лет у вас сделаются противные рожи!» Вот это бы действительно нас напугало. Полин расхохоталась.

Иногда я задумываюсь о том, какая жизнь у меня будет в сорок лет. Думаю, у меня будет машина и домик в респектабельном квартале рядом с пригородным торговым центром, со всеми удобствами, в общем, маленький рай, о котором мечтает каждый. А еще семья: я сказал себе, что жизнь у меня будет такая, как надо, нормальная, я очень этого хочу, потому что до сих пор на моем жизненном пути редко попадалось что-то нормальное. Моя семья настолько… Не могу подобрать подходящее слово, но, вероятно, у вас уже начала складываться четкая картина. В общем, я не думаю, что в сорок лет у меня на физиономии будет пятьдесят невидимых масок плюс морщины, которые появятся от их ношения. Проблема с этими масками в том, что люди о них забывают либо просто перестают их чувствовать. Это вроде как луковица, которая состоит из множества аккуратно уложенных друг на друга слоев, а когда вдруг срезаешь слой, щиплет глаза и хочется плакать.

Я спросил Полин, остается ли еще в силе наш план поездки в Венецию, потому что мой папа согласен купить мне билет, но хочет сначала удостовериться. Она ответила, что проверит, есть ли для меня свободная комната, и в понедельник скажет. Получалось, что ответа придется ждать два дня. Не могу сказать, чтобы это меня обрадовало: если мой папа на что-то решился, лучше его не расхолаживать. Тут зазвенел звонок, и нам пришлось расстаться, мы пошли, каждый своим крестным путем, в наши камеры пыток, то есть, извините, комнаты для занятий. В полдень я быстренько сгонял домой на велосипеде, потому что хотел узнать, чем кончился папин поход в мэрию: вдруг он там так разнервничался, что они заперли его в каталажку.

Когда я вошел в трейлер, мама готовила обед. Она обернулась и сразу сказала: он еще не пришел. Напряжение достигло предела. Сейчас я говорю об этом отстраненно, как будто пересказываю фильм, но тогда я вдруг осознал, что эта история может изменить всю нашу жизнь. Не будем же мы и дальше жить на краю ямы, наполненной грязью. Или пусть нас сбросят в эту яму, а потом пригонят трактор с лопатой, чтобы он нас закопал, да-да, кроме шуток, ничего другого нам не оставалось. А папа еще успел бы напоследок отпустить одну из своих шуточек, в духе Наполеона, но применительно к обстоятельствам, что-нибудь вроде: «Червячки, налетайте!»

И как раз в этот момент я услышал шаги за дверью. Вошел папа. Он не выглядел победителем, но и не производил впечатления побежденного. Однако я знал, как он умеет приберегать эффект, поэтому готовился к худшему.

– Ну так вот: мы не выиграли, но и не проиграли. Мэрия воспользовалась своим правом преимущественной покупки на два участка, потому что ей нужен запасный выход для телекоммуникационного центра, который будет построен за почтамтом. Один из них – наш, другой – в конце тупика.

– Значит, у нас есть один шанс из двух? – спросила мама.

– По идее они должны были бы взять тот участок, потому что он меньше и дешевле, а им нужно немного – всего лишь полоска земли, по которой могла бы проехать пожарная машина.

– А когда мы узнаем, какой участок они берут?

– Пока мы не знаем, когда узнаем.

«Это закон жизни, – подумал я, – она держит в неведении таких людей, как мы, людей, которым очень хотелось бы знать о ней побольше».

– Ну, тогда нам остается только сесть за стол и пообедать, – сказала мама, которая никогда не теряет чувства реальности и к тому же хорошо готовит.

– Эта новость скорее хорошая, чем плохая. Мы должны верить в нашу звезду, помнишь, милая?

Папа утверждает, что на небе, в самом его центре, есть звезда, покровительствующая нашей семье, семье Шамодо. Папа уже несколько раз показывал мне ее в летние ночи, при ясном небе, но он никогда не показывает одну и ту же. Когда я спрашиваю почему, он отвечает: потому что звезды движутся. Его не переспоришь. Итак, на небе есть звезда, которая заботится о нас, это наш шанс, и благодаря этой звезде у нас, несмотря на разные там передряги, в итоге все всегда улаживается. Мысль об этом придает мужество, даже если вы живете в трейлере на краю котлована. Мой папа – торговец надеждой, а спрос на такой товар, поверьте, в разы превышает предложение.

Воскресенье 1 апреля

Я не люблю воскресенье. Оно ничего не дает, кроме тоски, которая охватывает вас вечером, когда вы думаете о неотвратимом утре понедельника. Бесполезный день. Я поиграл в теннис с Пьер-Эмманюэлем, получилось по сету у каждого, потом пришлось возвращаться домой: сегодня мама устроила мне ранний ужин, чтобы провести вечер вместе, то есть с папой, но без меня. Желая возместить мне причиненный ущерб, она приготовила блинчики. Я и правда их очень люблю, после блинчиков я мог бы даже поверить в Бога, особенно если они с нутеллой. Поужинав, я забрался в свое логово, как называет его папа, хотя это скорее что-то похожее на болид «Формулы 1» – девять квадратных метров со всеми удобствами.

Порой, когда я остаюсь один в комнате у соседки, а родители отправились куда-то в город – обычно они ужинают в ресторане, причем только вдвоем, потому что у них нет знакомых, – и тушу свет, мне в голову лезут странные вещи. Мне каждый раз бывает очень страшно в момент, когда надо засыпать: такое чувство, будто стоишь у края пропасти и собираешься оторваться от земли, и неизвестно, улетишь ты или разобьешься. Сценарий всегда один и тот же: я представляю, как они возвращаются из ресторана, папа за рулем, мама сидит рядом, и в какой-то момент по причинам, которые следствию не удалось установить, машина становится неуправляемой, и на съезде с автострады происходит лобовое столкновение, выживших нет. Как всегда в таких случаях, два автомобиля пытаются увернуться друг от друга, и в результате один въезжает в другой. Оба в лепешку. Наверно, мне не стоило писать это черным по белому, иногда так можно накликать беду, но я ничего не могу с собой поделать, я представляю себе, что они оба погибают, а я остаюсь один на свете. Сирота. Не могу даже сказать, боюсь я этого или хочу. Наверно, и то и другое, хотя между тем и другим – явное противоречие.

Я знаю, нельзя желать людям смерти, тем более собственным родителям. Однажды я слышал, как кто-то говорил, что готов убить отца и мать, это производило малоприятное впечатление. Вместе с тем, наверно, у каждого человека однажды возникало желание устранить своих родителей. Думаю, у меня это была игра, я нарочно пугал себя этими мыслями, придумывал собственный маленький фильм ужасов, собственный поезд-призрак, и смотрел его, не платя за билет. А может, это от желания почувствовать себя очень несчастным, но не просто так, а по какой-то конкретной причине. Потому что мне часто бывает грустно, а причин для отчаяния на свете столько, что найти источник проблемы нет никакой возможности, все равно как узнать, от кого забеременела проститутка. По-видимому, отсюда и произошло популярное выражение «сукин сын»: надо будет проверить.

Мой папа, впрочем, тоже никогда не видел своего отца: тот даже не захотел признать ребенка, когда ему его показали. А в дальнейшем никак не участвовал в воспитании сына, никогда не посылал денег, за все годы от него не было писем, только один раз пришла открытка – непонятно, что на него тогда нашло. Эту открытку папа до сих пор хранит у себя. Мама потеряла своего отца достаточно рано, он скончался от неизлечимой болезни – в таком исчезновении все же есть какая-то логика. Когда он умер, ей еще не было пятнадцати, а ухаживала она за ним с раннего детства, хотя обычно бывает наоборот. Так вот, когда я в мечтах представляю себя сиротой, то, возможно, удовлетворяю бессознательное желание подражать им. Впрочем, вряд ли: это был бы уже полный бред. Честное слово, во мне столько противоречий, что иногда я сам в себе не могу разобраться: бывает, за ужином, когда настает время десерта, я не знаю, что выбрать – шоколадный крем или компот. А это уже тяжелый случай.

Понедельник 2 апреля

Сегодня утром я нормально позавтракал – еще оставались вчерашние блинчики (счастье все же есть, только проявляется оно всегда в чем-нибудь незначительном). Папа еще был дома. Он предложил мне до лицея проводить его на вокзал, чтобы вместе посмотреть расписание поездов на Венецию: хотя мы пока не знаем точных дат, все же есть смысл забронировать место заранее. Я не заставил себя долго просить. И мы отправились на вокзал. Мне редко доводится побыть с ним наедине, а я это очень люблю. Я спросил, что он думает об этой истории с разрешением на строительство и чем, по его мнению, это должно кончиться. Он снова заговорил о нашей звезде, сказал, что надо полагаться на нее, потому что она сияет для нас. А при необходимости – набить морду чиновникам, в том случае, если они будут водить нас за нос. Такого варианта он боялся больше всего, потому что когда тебе не говорят «ни да, ни нет», нельзя считать это ответом.

Мы пришли на вокзал, но перед кассой было столпотворение, как всегда по утрам в понедельник. Папа сделал мне знак, чтобы я оставался с ним на платформе, и сопроводил его улыбкой, которая должна была быть ободряющей, но получилась совсем другой: он давал мне понять, что не надо пугаться огромной очереди в кассу, потому что у него есть гениальная идея, о которой он расскажет мне с глазу на глаз – именно поэтому он попросил проводить его на вокзал, где столько народу. Я всегда очень боялся папиных гениальных идей. А сейчас у меня началась самая настоящая паника. Только бы он не передумал! Но вот он заговорил. И сообщил, что не будет покупать мне билет на поезд до Венеции, даже когда мы получим подтверждение от родителей Полин и станут известны точные даты отъезда-приезда. Если бы случилось торнадо или землетрясение в десять баллов по шкале Рихтера, одним словом, стихийное бедствие, оно произвело бы на меня тот же эффект. Но я попытался взять себя в руки и заявил: «Ты же говорил, что мужчины из рода Шамодо назад своих слов не берут, значит, ты не можешь в пятницу вечером сказать мне «да», а в понедельник утром сказать «нет». Папа, умоляю тебя…»

– Успокойся, Эмиль, я ведь не сказал, что твоя поездка в Венецию отменяется.

Я снова начал дышать, точнее, глотнул воздуха, как курильщик глотает дым при затяжке.

– Как же я туда доберусь? На самолете?

– Нет, на машине, вместе с нами.

– Что?

– Твоя мама всегда мечтала увидеть Венецию. Теперь, когда тебя пригласили, у нас есть повод туда съездить!

Я потерял дар речи. Было такое ощущение, словно я на полной скорости врезался в стену.

– А где вы будете жить? Жилье обойдется очень дорого!

– Ты не рад, что мы едем с тобой?

– Что ты, папа, конечно, рад, это так здорово… Только я думал, что нам надо копить на постройку дома.

– Ты прав, но ты еще не знаешь о моей гениальной идее. На другом берегу лагуны, прямо напротив Венеции, есть кемпинг, причем совсем недорогой. Мы поедем с трейлером.

(Однажды на уроке истории нам рассказывали, как Гитлер захватил Польшу. Сейчас я вспомнил об этом и почувствовал себя поляком.)

– Но мы же будем тащиться туда три дня, – попытался я возразить. – Из машины с трейлером не выжмешь больше семидесяти-восьмидесяти километров в час.

– Ну и что? Мы не торопимся! Философ Ален говорит, что главное заблуждение нашей эпохи – это жажда скорости во всем, что бы мы ни делали.

Если мой папа принимается за цитаты, бороться с ним бесполезно.

– Мы поедем все вместе, это же хорошо, правда?

– Очень хорошо.

Мне хотелось его убить.

– Значит, вы будете жить в кемпинге?

– Да, на том берегу лагуны, увидишь, я жил там с друзьями, когда мне было двадцать, места были глухие, сейчас, наверно, все поменялось.

– А ты уверен, что он еще существует, этот кемпинг? Часто на месте кемпингов строят атомные электростанции, ты постоянно это повторяешь, папа.

– Не беспокойся, я проверил.

В этот момент мне больше всего хотелось умереть. Я думал о самоубийстве, да, о самоубийстве, и ни о чем другом.

– Оттуда можно ездить в Венецию на вапоретто, это очень удобно.

– Что такое вапоретто?

– Это такой катерок, который ходит, как рейсовый автобус. На них плавать – одно удовольствие.

Вау, он все предусмотрел, устроил мне засаду по всем правилам. Они прицепились к моему приглашению в Венецию, я этого никак не ожидал и не имел ни малейшего представления, как решить эту проблему.

Наверно, у меня вытянулось лицо, и папа постарался, чтобы оно вытянулось еще сильнее: он задел чувствительную струну, а это ему всегда удается блестяще.

– Твоя мама совсем деморализована, и несколько дней в Венеции пойдут ей на пользу.

Вот он, последний удар. Я был в нокауте, хотя и на ногах.

– Ты прав, папа. – Я все-таки выдавил из себя эти слова, они обожгли мне губы, но, как видно, прозвучали недостаточно убедительно.

– Ты предпочел бы поехать туда один, верно?

– Нет, что ты, я очень рад, что вы едете со мной. – Это называется самому поворачивать нож в своей ране.

– Ты сможешь делать все, что у тебя запланировано. Тебе не обязательно ночевать с нами в кемпинге. – Ладно, значит, не все еще потеряно, однако эта история мне совсем не нравится. Планируешь побег на несколько дней, и оказывается, что у тебя к обеим ногам привешено по чугунному ядру в виде твоей дорогой семьи. «За что мне это, что я такого сделал?» – хотелось мне спросить у проходящего мимо начальника станции. Он ответил бы мне пронзительным свистком вроде того, после которого показывают желтую карточку, да-да, это было бы предупреждение мне, а не моему противнику, и оттого моя ненависть стала бы еще сильнее. Пока не установят систему видеоповторов, наша жизнь останется царством несправедливости. Может, именно поэтому всюду стали устанавливать видеокамеры, только ведь их не хватит. К платформе подошел поезд, мне очень захотелось под него броситься, но вместо этого в него сел папа.

Среда 4 апреля

До пасхальных каникул и поездки в Италию осталось меньше десяти дней. Моя деморализованная мама воспряла духом: перспектива увидеть Венецию привела ее в дикий восторг. Утром, за завтраком, и вечером, когда я прихожу из лицея, она напевает себе под нос старую песенку Ринго и Шейлы «Оставь гондолы Венеции». По-моему, она надо мной издевается. К тому же я не понимаю, о чем эта песня: зачем этому мужику забирать гондолы из Венеции, что бы он стал с ними делать где-то еще? Разумеется, никто не в состоянии ответить мне на этот вопрос. Я даже хотел спросить биологичку; она у нас далеко не красавица (правда, это уже не на тему).

Сегодня она рассказывала нам, как попыталась посадить у себя в саду пальму – ей бы преподавать садоводство, а не биологию; сколько же на свете людей, которые неправильно выбрали профессию. Пальма, по-видимому, не сможет расти в нашем умеренном климате: притом что хозяйка надежно укрыла ее со всех сторон, она все же страдает от утренних заморозков, поскольку является тропическим растением, и примечательна тем, что цветет раз в сто лет, перед смертью. Я подумал, что биологичка, которая явно никогда еще не цвела, наверно, отождествляет себя с этим деревом.

Все знают, что она незамужняя и бездетная, эта усохшая старая училка, и все издеваются над ней, стоит ей только отвернуться. Не исключено, что она мечтает о большой поздней любви, хотя в глубине души не очень в это верит – при своем уровне образования она должна быть знакома со статистикой. Выходит, не только надежда дает силы жить, ее отсутствие тоже обладает этой способностью. Я подумал, что она, наверно, очень страдает от одиночества, но если встретит кого-нибудь, возможно, начнет страдать еще сильнее. Есть много уровней одиночества: просто одиночество (действует по принципу самообслуживания, открыто 24 часа), но также и одиночество вдвоем, которое иначе называется супружеской жизнью и которое я наблюдаю, когда мои родители не могут понять друг друга, и каждый из них чувствует себя необитаемым островом. А еще – наиболее известный мне вариант: одиночество в группе от трех до десяти человек, иначе называемое семейной жизнью, один из самых тяжелых видов одиночества, потому что для супругов, которым одиноко вдвоем, существует юридическая процедура – развод, но от одиночества в семье вас не спасет даже Европейский суд. Если бы я обратился туда с требованием разрешить мне поехать в Венецию одному, как было предусмотрено вначале, ни один судья не заинтересовался бы моим случаем. Вот почему вы одиноки, хотя вокруг вас миллионы людей. Это называется «жить в обществе», и всем понятно, о чем я говорю.

Закончив с пальмой, биологичка перешла к теме урока: начала объяснять про ДНК. Эта штука часто упоминается в американских сериалах, когда там разоблачают серийных убийц. Но ее назначение не только в этом. Она определяет наше своеобразие, по ней нас можно распознать, как по отпечаткам пальцев (но без возни с этими отпечатками), выяснить, кто наши родители, кто были наши предки, установить всю нашу генеалогию вплоть до Великой французской революции, и даже раньше (хотя и это неплохо). Теперь уже смухлевать не удастся, сказала биологичка, никто не сможет делать детей у вас за спиной (наверно, это такая поза из Камасутры, специально для супругов, которым осточертело смотреть друг на друга). Но ДНК, продолжала она, еще и аккумулирует в себе всю память человечества. Проблема, однако, в том, что к этому хранилищу нет прямого доступа: когда я погрузился в самые далекие свои воспоминания, то оказалось, что из истории человечества я не помню абсолютно ничего. Тогда я спросил, зачем носить в себе эту память, если она все забыла, ведь это уже просто балласт, верно? Биологичка улыбнулась, словно я пошутил (хотя мне было совсем не до шуток, после разговора на вокзале в понедельник утром я был сам не свой). И ответила, что это необходимо для эволюции. Я подумал, что эта штука, наверно, действует очень эффективно, потому что со времен кроманьонцев и неандертальцев мы, без сомнения, прошли огромный эволюционный путь и достигли огромных успехов в таких, например, областях, как мировые войны, преступления против человечества и уничтожение лесов Амазонки. А совсем недавно появились еще дыра в озоновом слое, пестициды и атомные электростанции, расположенные в зонах сейсмической активности, так что еще одно небольшое усилие – и можно будет надеяться, что эволюция человечества завершится его самоуничтожением. И все благодаря ДНК. А ведь когда-то доисторические люди были настолько тупыми, что с трудом могли завалить мамонта. Подумать только!

Пока я размышлял обо всем этом, прозвенел звонок, и во дворе появилась Полин, которая два дня проболела гриппом и которую я не видел с пятницы. Она подошла ко мне, лицо у нее было какое-то странное, она, конечно, нечасто улыбалась, но то, что я видел сейчас, было прямой противоположностью улыбке, отличалось от хорошего настроения, как Северный полюс от Южного, в общем, как говорят, это были альфа и омега.

– Кто-то умер? – спросил я без всяких предисловий.

– Нет, но с Венецией возникла проблема.

Сейчас она мне скажет, что все отменяется, и мне уже стало казаться, что это к лучшему, если учесть, какой неожиданный оборот приняли обстоятельства.

– Что за проблема?

– Мои кузены все-таки приедут. И нам негде будет тебя устроить.

– Вот как?

– Мне очень жаль, Эмиль, ужасно жаль, но я правда ничего не могу сделать.

– Твоя мама не хочет, чтобы я жил у вас?

– Да нет, мне плевать, что говорит мама. Просто в доме нет места. Не можем же мы уложить тебя в мою кровать!

– Ну конечно, не можете.

Дзинь! Неправильный ответ! Я понял это сразу, но было уже поздно. Разве так должен был ответить смелый парень, который хочет соблазнить девчонку?

Всю вторую половину дня я только тем и занимался, что мысленно переделывал этот диалог. «Не можем же мы уложить тебя в мою кровать!» – «А что? Почему бы и нет?» – вот, например, как я должен был ответить, причем с улыбкой. Или что-нибудь типа «если бы я оказался в твоей кровати, мне было бы не до сна» – возможно, это бы ее возбудило. Согласен, это грубовато и немного смешно, зато звучит как комплимент, в этом чувствуется мальчишеская вера в себя плюс нужная доза настойчивости и нахрапа. А я ответил «Ну конечно, не можете», и теперь буду ругать себя за это всю жизнь, и даже после жизни, когда обращусь в прах (если меня кремируют), буду вопрошать: зачем ты тогда ляпнул эту глупость?

С другой стороны, я все же не окончательно оскандалился, потому что после этого неудачного ответа добавил: в Венеции я найду, где ночевать.

– Правда? Ты уверен?

– Да-да, с этим проблем не будет.

– А где? У кого?

– У меня там есть родственники, – ответил я, и это было ложью только наполовину, ведь когда я окажусь в Венеции, там окажутся и мои родственники, поскольку мы едем все вместе. Вот как бывает в жизни: кирпич, который падает вам на голову, может превратиться в манну небесную.

– У тебя итальянские корни?

– Да, с отцовской стороны, в Италии живут мои кузены, я с ними в очень дальнем родстве и не очень близко знаком, но они меня обожают.

Это уже было стопроцентной ложью. Кажется, папина мама вторым браком была замужем за итальянцем, но оба они давно умерли, и я даже не успел с ними познакомиться. В общем, я уже начал нести полную чушь, надо притормозить, пока меня не поймали на вранье.

– Гениально, все складывается просто суперудачно! Ты хоть чуть-чуть говоришь по-итальянски?

– Я умею говорить «пицца».

Она рассмеялась, громким, звучным, безудержным смехом: люблю, когда так смеются. Мне стало так хорошо, словно нас со всех сторон осыпали конфетти и пели наши имена.

– Ты не представляешь, какое это облегчение для меня! Я была в таком шоке из-за того, что приходится отменять приглашение.

– Боялась, что я не приеду?

– Да, но не это главное: нельзя пригласить человека в гости и отказать ему за десять дней до приезда, так не делают.

Она не была из тех, кто сразу вешается на шею, не желала брать всю ответственность на себя и опиралась на условности, но в глубине души я надеялся, что ей и правда хотелось, чтобы мы с ней встретились в Венеции.

– Концерт состоится в первое воскресенье каникул, в шестнадцать ноль-ноль в театре Ла Фениче. Как думаешь, ты успеешь приехать?

– Постараюсь. – Я снова начал обретать веру в себя, просто удивительно, как иногда от лжи у человека вырастают крылья, а правда, наоборот, утягивает его на дно.

– Значит, встречаемся прямо там?

– Хорошо.

– А после концерта, если у тебя будет время и желание, пойдем и съедим… Как произносится это итальянское слово?

– Пиццу!

– Точно! Обожаю, когда ты говоришь по-итальянски! – добавила она с улыбкой.

Девушек с чувством юмора на самом деле гораздо больше, чем мы думаем. Но девушки, которые делятся своим чувством юмора, вместо того чтобы оставлять его при себе или смеяться над чужими неудачами, которые способны шутить, брать на себя такую инициативу и связанный с ней риск (потому что шутить – это все равно что ходить по проволоке, ты в любую минуту можешь потерять равновесие и свалиться), – таких девушек очень мало. И только одна из них красива, как Полин: она сама.

Секунду я любовался ею: она была еще красивее, чем в моем воображении. Хотя она стояла прямо передо мной, на расстоянии метра, мне захотелось написать ей любовное письмо: я обожаю писать и часто мне гораздо лучше удается выразить мысли и чувства не в разговоре, а молча, на бумаге. Слова на бумаге – это говорящее молчание, из этого рождается поэзия. На самом деле – только не говорите этого моему папе – думаю, я гораздо больше люблю французский язык, чем математику. Мне больше нравится читать новеллы Мопассана, чем решать квадратные уравнения. Папа ничего не хочет слышать, эпоха латыни и древнегреческого давно прошла, сегодня этим не прокормишься, сегодня, в цифровую эру, когда все основано на оппозиции единицы и ноля, каждый должен уметь считать до двух. Когда мой папа вот так рассуждает, я не знаю, что ответить, и просто опускаю голову. Но однажды, может быть, даже скоро, я начну писать Полин любовные письма, в которых использую самые сложные и замысловатые конструкции и глагольные формы французской грамматики. Я буду вкладывать каждое письмо в красивый конверт из плотной бумаги, писать на нем ее адрес, а потом посылать заказным с уведомлением о вручении, потому что, посылая кому-то свою любовь, никогда нельзя быть уверенным, что этот «кто-то» ее получит. А если бы нам каждый раз вручали уведомление, маленькую бумажку с печатью, мы бы уже не так волновались. Но в мире полно ситуаций с неясным исходом, вот почему капитал страховых компаний исчисляется миллиардами.

Перекусив в столовой и вернувшись на уроки, я задумался: может, я неправильно поступил, может, было бы лучше, если бы я сказал: не получается, ну и ладно, Венеция подождет, съезжу в другой раз. Это было бы далеко не так рискованно, как те небылицы, которые я ей наплел и для которых теперь придется сочинять продолжение с подробностями про несуществующих кузенов. Я не стану просить родителей учить итальянский и ломать комедию, папа мог бы даже согласиться, да и мама тоже, но они будут производить смешное впечатление. У них нет способностей к иностранным языкам: если вы услышите их английский, вам покажется, что кто-то говорит по-испански с немецким акцентом. Представьте себе, что у них получится из итальянского. Нет, я могу полагаться только на самого себя. Но я ведь из рода Шамодо, а Шамодо любят рисковать, они всегда готовы нырнуть в водоворот событий, у них на небе есть своя звезда. Правда, нередко они садятся в лужу, не могут получить банальное разрешение на строительство, становятся похожими на крашеную блондинку, живут на колесах, как туристы, но пусть это останется между нами – нельзя же разрушать миф.

Суббота 7 апреля

Папа приехал на машине, глубокой ночью, а когда я пришел в трейлер завтракать, он разворачивал на столе карту автомобильных дорог, в одной руке держа кружку с кофе, а в другой путеводитель по Италии. Самым что ни на есть добродушным тоном он объявил мне, что мы, скорее всего, поедем не в Венецию, а в Рим, потому что в Венеции он уже был, и вообще маме больше хотелось бы увидеть Сикстинскую капеллу и собор Святого Петра, а заодно и самого папу, если тот окажется в своей резиденции. Я побледнел. Раньше мама всегда была против церкви и церковников. Но не это главное.

– Это что, шутка? А как же концерт в Венецианской опере, на который меня пригласили?

– Послушай, Эмиль, раз они сказали, что у них для тебя нет места, это значит, что они не хотят тебя видеть. Когда тебе намекают, что ты лишний, надо уйти красиво, с достоинством.

– Что это за пышные фразы? Ты решил сегодня с утра заняться литературой? – выпалил я.

– На фотографиях Рим выглядит просто великолепно, – вставила мама.

Я был захвачен врасплох, сбит с толку, а главное, уже не понимал, чего на самом деле хочет Полин.

– Мама, ты тоже считаешь, что я не должен приезжать на концерт, если они больше не хотят, чтобы я жил у них? Моя знакомая сказала, что там не будет места, потому что приедут ее кузены…

– Знаешь, когда надо, место всегда найдется. Можно, в конце концов, положить матрас на пол.

Да, если взглянуть с этой стороны, получается, они могут быть в чем-то правы. Я всего десять минут как проснулся, а день уже был испорчен. У меня было только одно желание: снова лечь в постель, вернуться через час, и чтобы сцену повторили, но с другими, заново написанными диалогами.

– И вы правда хотите поехать в Рим?

– В Венеции слишком высокая влажность, при моем артрозе это не обещает ничего хорошего, – извиняющимся тоном произнесла мама.

– В жизни надо уметь приспосабливаться, – заметил папа, – взгляни на динозавров. – Я не знал, при чем тут динозавры, и мне совсем не интересно было это знать, но я решил не уходить от разговора. – Динозавры были властелинами природы, громадными и могучими, но они не сумели приспособиться, и в результате полностью вымерли.

– Значит, мы едем в Рим? – побледнев, спросил я.

Они заулыбались и в один голос крикнули: «Апрельский розыгрыш!» Придурки! Гады! Обычно эти дебильные шутки придумывает малышня на первое апреля, а мой папа почему-то решил выступить с ними на неделю позже. В чем-то он так и остался мальчишкой, наверно, в процессе развития в какой-то момент произошел сбой. Иногда я кажусь себе гораздо более взрослым, чем он. Вот сейчас он покатывается со смеху, потому что он сам себе публика, и притом наиболее благодарная из всех возможных: во всяком случае, провал ему тут точно не грозит.

– Видел бы ты свою физиономию! – с трудом произнес он, задыхаясь от неудержимого хохота. Что удивительно, мама тоже хохотала, а ведь это с ней бывает крайне редко. Меня, как вы понимаете, этот их убогий апрельский розыгрыш что угодно, только не насмешил. Нельзя так играть с жизнью человека, они не отдают себе отчета, к каким скрытым повреждениям это может привести, вплоть до опущения внутренностей и сползания грунта под ногами. После таких эмоций у меня целый день болит живот.

– Поскольку тебе надо там быть в воскресенье во второй половине дня, мы выедем рано утром в субботу, чтобы иметь запас времени.

– Почему не в пятницу?

– В пятницу я работаю.

– Но мы успеем в Венецию ко второй половине дня, ты обещаешь, папа?

– Не волнуйся, конечно, успеем, слово Шамодо.

Не знаю почему, но у меня все еще оставались сомнения. Ладно, он дал слово, что он еще мог сделать?

– Мне все-таки было бы спокойнее, если бы мы выехали в пятницу, – настаивал я. – Представь, что у нас проблема с машиной: кто тебе ее починит в выходные?

– Проблем не будет, машина только что из ремонта.

– А если колесо спустит?

– Это устраняется за час.

– А утечка масла?

– Да перестань ты, Эмиль, все будет хорошо.

Эта фраза беспокоит меня больше всего. Мне хочется, чтобы все было проверено, чтобы был учтен весь спектр возможных и даже невозможных ситуаций, рассмотрены все неправдоподобные гипотезы, все неожиданности, моя жизнь состоит из этого, из стараний максимально предвидеть все заранее. И тем не менее я по-прежнему получаю сюрпризы от родителей, которые, начав с нуля, стали способны на все.

Мы доели завтрак, и папа объявил, что снова пойдет в мэрию, в отдел выдачи разрешений на строительство, узнать, нет ли чего-нибудь новенького. Мама стала мыть посуду в малюсенькой кухне нашего трейлера, с допотопной мойкой. Хотя трейлер у нас большой, пять с половиной метров, и со всеми удобствами, он сильно напоминает кукольный дом, словно мама, несмотря на свой возраст, все еще играет в детскую посуду. Хотя детство может нас подстеречь и зацапать в любом возрасте, без предупреждения. Когда еще была жива моя бабушка, она и ее друзья по дому престарелых катались на деревянных лошадках, а я уже много лет как перестал.

Я сидел за столом напротив папы, который собирал и укладывал в портфель документы, в том числе планы дома: он начертил их сам, с помощью мамы, и только потом отнес архитектору, чтобы тот переделал начисто. Мои родители все продумали заранее, чтобы не оказаться в доме с туалетом в кухне – по-моему, так они говорили. Никогда еще люди столько не платили за то, чтобы просто скопировать чертеж, ворчал папа, получив счет от архитектора. Но это было необходимо для того, чтобы дом не рухнул, согласно новым нормам безопасности и стандартам несущих стен (а что они несут, я уже забыл).

Перед тем как уйти, папа посмотрел мне в глаза. Не люблю, когда он так смотрит, особенно если он при этом еще и улыбается своей улыбкой, в которой сквозит лукавство.

– Ну что, сынок, это случилось? Ты влюбился?

– Да что ты, папа, ничего подобного, мы с ней просто друзья.

– Когда человек так боится опоздать на свидание, это означает, что он влюблен.

– Нет, это означает, что он пунктуален.

– Оставь сына в покое, Бернар.

– Знаешь, как я познакомился с твоей мамой?

Он уже рассказывал мне эту историю миллиард раз, она у него самая любимая, а значит, в ближайшие годы мне предстоит услышать ее еще миллиард раз.

– Знаю, это было в Школе искусств и ремесел.

– Совершенно верно, мы оба стояли в очереди, чтобы записаться на курсы. Я собирался на вечерние, потому что слишком рано бросил учебу. А твоя мама… Слушай, Анни, а ты зачем стояла в той очереди?

– Тоже хотела записаться на курсы.

– Да, вот видишь, мы оба хотели записаться на курсы, но не на одни и те же. И я сразу заметил эту красивую брюнетку с миндалевидными глазами – видел бы ты, как она была хороша!

В этот момент у мамы на лице появляется недовольное выражение, как будто она не согласна и хочет возразить, типа «ты преувеличиваешь», но, как я со временем понял, в глубине души она наслаждается. Надо ее понять, все нам нужно, чтобы кто-то нашел нас красивыми, хотя бы раз в жизни, мы только этого и ждем. Вдобавок мой папа был у мамы единственным мужчиной. А вот он к моменту их знакомства успел пожить: в данном случае это означает, что он уже спал с разными девушками. Я бы тоже хотел пожить, когда представится случай.

– Я к ней подошел, заговорил с ней, мы начали что-то обсуждать и спорить. Я предложил сходить в кино. А что ты ответила, дорогая?

– Я ответила «да», – ответила она с улыбкой, полной любви, на сей раз более откровенной, чем обычно; однако все же добавила: – И до сих пор задаю себе вопрос, правильно ли я тогда поступила.

Мама более сдержанна в выражении эмоций, чем папа, у этой пары все наоборот, неудивительно, что я то и дело теряю ориентиры.

– Я повел ее на фильм ужасов, чтобы она от страха прижималась ко мне, – гордо заявил папа.

Техника соблазнения была разработана еще в каменном веке. Но должен признать, что благодаря ей я появился на свет.

– Первая встреча может повлиять на всю дальнейшую жизнь, – произнес этот великий романтик. Затем он встал, и за долю секунды у него сделалось совершенно другое выражение лица: очевидно, его посетила какая-то совсем другая мысль. Как будто телевизор переключили с канала на канал. – Я им задам, этим мерзавцам из мэрии! – Мы на это ничего не сказали, да он, по-видимому, к нам и не обращался. – Пускай они хоть тысячу раз скажут, что это невозможно, все равно мы получим разрешение на строительство.

– Для Шамодо нет невозможного, – заявил я, чтобы показать, что я его слушаю.

– Вот именно, сынок, хоть ты меня понимаешь, – сказал он и вышел.

И мы с мамой остались вдвоем. Она вытирала вымытую посуду полотенцем, потому что нам негде поставить сушку. Иначе бы она никогда не вытирала посуду, а оставляла сохнуть. Мама терпеть не может домашнее хозяйство, эти нудные обязанности, повторяющиеся изо дня в день, особенно те из них, от которых можно было бы избавиться. Но она всегда энергично берется за дело и работает, не жалея сил. Однако с начала этого учебного года она решила, что я сам буду стирать в машине свое белье, тем более что машина стоит в доме соседки, в подвале, рядом с комнатой, где я сплю. Вы, наверно, подумали, что наша соседка – сама доброта, но вы ошибаетесь: мы ей за это платим. У нее твердая такса: «комната плюс стиральная машина» – столько-то в месяц; сумма мне неизвестна, знаю только, что передается она из рук в руки, вернее, из бумажника в бумажник, чтобы не платить налог.

– Тебе надо что-нибудь купить в поездку?

– Как будто нет. Я еще об этом не думал.

– Подумай и скажи мне.

– Я думал, у вас нет денег.

– Ничего, справимся как-нибудь.

Если бы у меня были реально плохие родители, которые бы меня «подвергали жестокому обращению» (так выразился психолог, приходивший однажды утром в коллеж, чтобы дать нам номер телефона доверия «ребенок в опасности»: по этому номеру можно звонить круглые сутки, но трубку брали взрослые – слишком взрослые, чтобы понять проблемы детей, поэтому я туда никогда не звонил, даже после самых больших неприятностей), да, если бы у меня были реально плохие родители, все было бы проще. Есть такая головоломка, в которой все части хитроумно сцеплены друг с другом, и вы должны их расцепить. Вот и в жизни все тесно переплетено, любовь и жестокость, награды и наказания, поцелуи и пощечины, это запутанная история, думаю, я подобрал точное слово, и надо знать сочетание и последовательность шагов для того, чтобы распутать этот узел и понять, что происходит. Тут надо быть пластическим акробатом либо фокусником, а я обычный человек, без суперспособностей, который даже не уверен, что ради него стоит предпринять путешествие.

Четверг 12 апреля

Завтра вечером вернется папа, а в субботу рано утром, где-то в шесть, мы поедем. Все эти дни я не мог писать в дневник, потому что был занят: помогал маме вытаскивать из трейлера все, что нам не понадобится в пути, и складывать в комнате у соседки. Теперь с трудом пробираюсь к своей кровати, а какой там кавардак, я передать не могу. С ума сойти, сколько хлама можно накопить в маленьком фургончике. Но в любом случае писать было особо не о чем, если не считать встреч с Полин во дворе лицея. Такое впечатление, что мы с ней стали ближе: возможно, я тороплюсь с выводами, но мне так кажется. Вот бы полиция однажды арестовала нас за сообщничество: ведь когда что-то делают сообща, это считается преступлением, но для меня это значило бы очень много. Одно плохо: если бы нас арестовали, пришлось бы расстаться, ведь нас заперли бы по разным тюрьмам, ее в женскую, а меня – в мужскую. Смешанных тюрем не бывает. И это, с моей точки зрения, худшее из наказаний.

Мы с Полин говорим на самые разные темы, о том и о сем, по сути мы переделываем мир; наверняка есть люди, похожие на нас, которые берут на себя ту же задачу, и есть множество других, которые их за это уничтожают. А еще мы размышляем, какую профессию выбрать, но наши проекты день ото дня меняются. Мне больше нравится размышлять об этом вслух, чем ходить к консультанту по профессиональной ориентации: не считайте меня ябедой, но то, что он говорит, не имеет ничего общего с реальностью. В таком деле живой пример лучше абстрактного совета, если хочешь помочь молодым выбрать профессию, организуй им встречи с людьми, которые сумели найти свой путь в жизни, осуществить свою детскую мечту. А вы слышали, чтобы кто-то в детстве мечтал стать консультантом по профессиональной ориентации? ЧТД, что и требовалось доказать, сказала бы наша математичка с довольным видом, который ее очень украшает. Да, в математике отличная система доказательств.

У Полины грандиозные планы на будущее, она собирается стать не какой-нибудь там парикмахершей или домохозяйкой, а сотрудником ООН, чтобы помогать населению развивающихся стран развиваться в правильном направлении, в частности, с помощью агроэкологии. Я не совсем понял, что это за штука, понял только, что она приносит пользу, и поэтому одобрил выбор Полин.

– Отличная идея, – сказал я, – мне бы тоже хотелось работать для человечности.

– Для человечества! – поправила она.

– Нет, для человечности, – возразил я, потому что каждая оговорка несет в себе скрытую истину: так утверждает наш преподаватель французского – у него есть целая теория «оговорок по Фрейду». – Работать над тем, чтобы люди стали человечнее, – вот чего бы мне хотелось. Для того чтобы весь мир стал лучше, каждому человеку следовало бы постараться самому стать лучше, тебе так не кажется?

Если честно, это не моя идея, так сказано в песне Майкла Джексона «Человек перед зеркалом», слова которой мы переводили на уроке английского. Удивительно, что люди могут отплясывать как ненормальные под такие прекрасные слова.

– Но где же ты в таком случае будешь работать? – забеспокоилась Полин.

– Да где придется. Там, где в людях осталось хоть немного человечности.

– Значит, выбор будет существенно ограничен, – сделала вывод Полин.

– А ты? – спросил я, чтобы оживить разговор, который становился вялым.

– В штаб-квартире ООН, в Нью-Йорке, мне прямо не терпится туда поехать, ты там был?

– Нет, я был только в Канзасе.

– А зачем тебе понадобилось в Канзас, там же одни деревенские придурки, переодетые ковбоями, да?

– Ничего подобного, – заявил я, твердо решив не идти у нее на поводу. – Средний Запад – именно то место, где надо побывать, если хочешь по-настоящему понять менталитет американцев, понять их мечты, их страхи. А еще там великолепные пейзажи. Это душа Америки.

Я пересказывал фразы из путеводителя, который читал в самолете по пути в Канзас-Сити: иногда человека, попавшего в безвыходное положение, может спасти хорошая память.

– Ах, вот как. – Кажется, я сумел произвести некоторое впечатление. – И что, понравился тебе Канзас?

– Я был в восторге. Но теперь собираюсь в Нью-Йорк.

– Увидишь, там классно. Они устроили прямо посреди города громадный зеленый массив – Центральный парк: потрясающая идея!

Мне вспомнились все фильмы Вуди Аллена, которые я посмотрел, и возникло ощущение, что я уже видел Центральный парк. Но это было только ощущение.

– А в Париже ты уже был?

– Ну, конечно, был, а как же!

Иногда мне кажется, что она принимает меня за идиота: это очень противно.

– Понравилось тебе там?

Я учуял в этом вопросе ловушку и секунду подумал, прежде чем ответить.

– Не знаю, как там живут, но побывать там очень приятно.

– Согласна на двести процентов, – отозвалась она. Знаете, мне кажется, что по многим важным вопросам мы с ней одного мнения, и это обнадеживает. По-моему, в Париже люди каждое утро спускаются в метро с искренним желанием сделать свою жизнь лучше. А вечером, когда они спускаются туда и едут домой, главное для них – чтобы все оставалось как есть, как они привыкли. И в результате их жизнь становится хуже.

Мой лучший друг Жереми обратил внимание, что на переменах я провожу с ним меньше времени, чем раньше: не то чтобы он был особенно ревнив, но все же почувствовал что-то похожее на ревность. И теперь все время хочет знать, что сказала мне Полин. Но это касается только нас с ней, поэтому я пересказываю ему наши разговоры только в общих чертах, убирая все лишнее. Ему хотелось бы поехать с нами в Италию, потому что он никогда не путешествовал дальше Центрального массива, где в августе живет у бабушки, и пешие экскурсии на потухшие вулканы Оверни успели ему порядком надоесть. Жереми не ездит на каникулы: его родители не могут позволить себе закрыть булочную на два месяца, потому что у них просрочен банковский кредит. Есть люди, которые никогда не бывали за границей, никогда не уезжали далеко от дома, и, как я заметил, такие люди смотрят телевизор больше, чем другие. Наверно, этому не стоит удивляться.

После ужина я встретился в прачечной с соседкой Кристин. Я складывал стопкой белье, чтобы положить в чемодан. Соседка – женщина средних лет: так она отвечает, когда спрашивают о ее возрасте. Она живет вдвоем с дочерью Жюли, которой двадцать лет, которая учится в университете в Орлеане и приезжает домой по выходным. Жюли очень красивая, но меня она в упор не видит, это безразличие, стремящееся к бесконечности. Мать Жюли, которая тоже не лишена обаяния, вероятно, в молодости была похожа на нее – или же наоборот. Кристин очень хорошо ко мне относится – не знаю почему, ведь многим я не нравлюсь, причем с первого взгляда.

– Едешь на каникулы?

– Да, в субботу еду на несколько дней в Венецию.

– Как романтично!

– Может, и так, пока еще не знаю…

– Да-да, уверяю тебя… – настаивала она, мило улыбаясь. – Я бы так хотела однажды побывать там.

– Вот и моя мама тоже. Так она сказала папе. Вообще-то сначала я хотел поехать один, а потом вдруг оказалось, что они едут со мной.

– Твой папа очень славный.

– Да, он такой.

– Ты доволен, что родители едут с тобой?

Я ответил не сразу. Бывает, взрослые задают вам вопросы, на которые трудно дать искренний ответ: это коварные вопросы, и спрашивающие не могут этого не понимать, со своим-то жизненным опытом; тогда зачем они их задают? Зачем заставляют нас лгать? Наверно, для них это тренировка перед очередным рабочим днем, когда они в восемь утра, надев плащ и взяв портфель, отправляются к себе в офис, где проводят минимум половину своей земной жизни и где ни в коем случае нельзя говорить то, что думаешь. И вот, чтобы хоть как-то сопротивляться этому, подольше оставаться молодым, цепляясь за свои несбыточные мечты перед тем, как положить все под сукно и превратиться в зомби, я заявил:

– У этого варианта есть свои преимущества и свои недостатки.

– Та становишься философом, – благодушно заметила она и поднялась наверх, к себе. Если искать хоть немного правды в мире, где полным-полно лжи и лживых ублюдков (извините за грубое слово), значит быть философом, то Кристин права: я немного философ. Но какой толк от философии, если она не помогает завоевать сердце девушки, которая вам нравится? Абсолютно никакого.

Пятница 13 апреля

Весь день искал Полин, чтобы окончательно договориться о встрече в Венеции, но ее не было в лицее. Может, она уже уехала. Папа вернулся поздно вечером, когда мы с мамой успели все уложить. Оставалось только рано утром прицепить трейлер к машине и взять курс на Италию. Не скрою, я был сильно взволнован. Мы поужинали втроем в трейлере, мама приготовила пасту – чтобы мы начали привыкать к итальянской культуре, объяснила она.

– Если это такой способ привыкания, мама, то мы уже давно привыкли, можно сказать, успели насквозь пропитаться итальянской культурой!

После еды папа разложил на столе дорожные карты, чтобы еще раз уточнить маршрут. Он пока не решил, как лучше ехать – по автостраде или по обычным шоссе. На мой взгляд, все было ясно: зачем ползти как черепаха, если можно двигаться с нормальной скоростью? Вдруг раздался стук в дверь. Мы переглянулись: никто никогда не стучит в дверь нашего трейлера. Наверно, кто-то ошибся адресом, или это торговый агент, пошутил папа и пошел открывать. За дверью стоял не чужой человек, который ошибся адресом, а мой брат Фабрис в военной форме. Как он нам объяснил, ему неожиданно дали увольнительную, и он решил съездить домой.

– Мог бы предупредить нас, мы бы тебя встретили на вокзале, – сказал папа.

– Ты ел что-нибудь?

– Нет, мама.

– Тебе повезло, у нас еще осталась паста.

Фабрис сел за стол, мама поставила перед ним полную тарелку, и мы смотрели, как он жадно ест.

Фабрис на пять с половиной лет старше меня. Он с трудом окончил школу, поступил в Париже в университет, несколько лет проболтался на первом курсе, безуспешно пытаясь перейти на второй, и наконец решил вступить в армию по контракту на пять лет. Перед этим он посмотрел в кино рекламный ролик, в котором показывали очень представительных, серьезных, вооруженных до зубов солдат на фоне роскошных тропических пейзажей. Однако ему не повезло: его отправили служить в Германию, в Баден-Баден, и первая зима оказалась суровой, им приходилось разбивать лагерь в снегу, маршировать с рюкзаком, набитым камнями, в общем, сплошное удовольствие. Мораль: никогда не верьте рекламе. Конечно, мы знаем цену всем этим небылицам, но когда их повторяют по миллиарду раз, хочешь не хочешь, а начинаешь в них верить. Тут мы имеем дело с промыванием мозгов, которым занимается банда мошенников и которое должно привлечь внимание правозащитников: ведь это ограничение нашего права на абсолютную свободу, все равно что осудить человека на несколько лет тюрьмы с отсрочкой исполнения приговора.

Мы с братом совсем не похожи, и тем не менее, как ни странно, у нас много общего. Во-первых, Фабрис крепкого телосложения, мускулистый, с грубоватыми манерами. Он охотно вживается в образ настоящего военного, какими их принято себе представлять. На самом деле он гораздо тоньше и сложнее, но ему нравится дурачить окружающих, это его маленькое персональное удовольствие. Однако вести себя он умеет не лучше, чем остальные члены нашей семьи. Смех у него громче, чем у меня и у папы, когда мы смеемся одновременно – а это, скажу я вам, не слабо. Иногда, после кружки пива (которого он пьет много) или стакана кока-колы (которую он пьет без конца) ему случается рыгнуть, и он даже не думает извиняться, словно это в порядке вещей. Мама отчитывает его, и тогда он нехотя бурчит «извините». На самом деле это очень ранимое существо, артистическая натура, человек без кожи. В нем словно что-то надломилось. Не знаю, как и когда это произошло, возможно, я в то время был совсем маленький или еще не успел родиться, но он явно перенес какую-то травму. Другого объяснения я не нахожу. Внутри у него болит, а по виду этого ни за что не скажешь. Он выглядит сильным, уверенным в себе. И он нравится женщинам: думаю, в моем теперешнем возрасте он уже успел пожить, если опять использовать это выражение. Одно время он крал мопеды, чтобы ездить по клубам, но как-то раз его поймали легавые, и пришлось с этим завязать.

Когда мы с ним были моложе, то часто дрались. Ну, то есть это он меня поколачивал. Ясное дело, ведь он был на пять лет старше и на пятнадцать кило тяжелее. Я расплачивался за то, что был маминым любимчиком. Фабрис не ладил с родителями, он был бунтарь, и ему доставалось по полной программе. А я всегда избегал конфликтов, я подчинялся, делал все, что они хотели. Даже согласился, чтобы меня покрасили в блондина. Фабрис наверняка не позволил бы над собой такое сделать.

– На сколько у тебя увольнительная?

– На неделю.

Тут я запаниковал. Папа, со своей стороны, держался стоически.

– Либо мы с Эмилем будем ночевать в одной кровати, либо я поставлю себе зимнюю палатку, – продолжал Фабрис. – По ночам еще прохладно, но в Германии были и не такие холода, так что я привык.

Мы с братом часто ночуем вместе, когда у него увольнительная: кровать в доме соседки достаточно широкая, на двоих места хватает. Во сне он часто ворочается, и вдобавок еще храпит, а у меня сон чуткий, так что спит в основном он один. Папа посмотрел на Фабриса и без предисловий спросил:

– Ты не против смотаться в Италию?

– Я что, создаю тебе проблемы?

– Завтра рано утром мы отправляемся в Венецию. Поедешь с нами?

– Почему бы и нет? – без всякого энтузиазма отозвался он.

Только этого мне не хватало. Будь жива моя бабушка, они, пожалуй, прихватили бы и ее тоже!

Вы подумаете, что я эгоист, если не радуюсь, что брат поедет с нами. Но вы его не знаете. У него феноменальная способность создавать хаос всюду, где он появляется. Когда я в коллеже перешел в шестой класс, он уже учился в лицее. Ну так вот, в первый день учебного года выходит во двор старший надзиратель, хватает меня за шиворот, приподнимает, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и говорит: «А-а, Шамодо номер два!» Мой брат устраивал во дворе бесконечные драки. В те времена это происходило так: двое мальчишек начинали задирать друг друга, и вокруг них сразу собиралась толпа болельщиков, которые подзадоривали их своими криками, пока не появлялся надзиратель: он пытался разнять дерущихся, а потом разогнать зрителей. Когда пришел я, все очень быстро поняли, что перед ними – типичный отличник, безобидный тихоня, пытающийся выжить в мире, где все окружающие как минимум на голову выше его.

Наше путешествие становилось все более трудной задачей. Совсем как в трагедии «Сид», где «вначале нас было пять сотен, а по прибытии в порт – уже три тысячи». Вначале был я один, а по прибытии в Венецию нас будет уже пятьсот. Если мы вообще туда прибудем. Когда мы шли в мою комнату в доме соседки, Фабрис завел меня в прачечную, чтобы показать несколько приемов таеквондо (это такое боевое искусство, кажется корейское), которым он научился в казарме. Мне очень хотелось спать, и я не чувствовал никакого желания драться.

– Я не собираюсь тебя бить, просто покажу последовательность приемов, – настаивал он.

И вот мы заняли позиции друг против друга. Я стоял с кислым видом, заранее зная, что мне сейчас достанется.

– Ты должен защищаться, – предупредил он и несколько раз ударил кулаками в пустоту.

Я вяло пытался защищаться.

– Увертывайся от ударов!

– Да надоело уже!

– Я не сделаю тебе больно, – пообещал он.

И снова стал нападать, а я – увертывался, как мог. Потом он разошелся и, повернувшись кругом, с размаху ударил меня ногой. При этом его пятка угодила мне в живот, я отлетел на два метра и плюхнулся на землю, вопя от боли.

– Почему не защищался?!

– Я пытался… – с трудом произнес я, скорчившись и ловя воздух ртом. – Ты достал меня своими фокусами, каждый раз это кончается одним и тем же – бьешь меня изо всех сил и делаешь мне больно!

– Извини, плохо рассчитал траекторию удара!

– У тебя каждый раз так!

– Прости меня. И не говори папе с мамой, ладно?

Он умолял меня промолчать, не выдавать его, и передо мной опять вставала привычная дилемма: выдать его и смотреть, как его наказывают – а мне это всегда очень неприятно, – либо позволить ему безнаказанно причинять мне боль. Типично корнелевский конфликт между любовью и долгом, сказал бы по этому поводу месье Мерле, наш учитель французского. Пусть так, месье Мерле, но одно дело – обозначить проблему, и совсем другое – решить ее. Я предпочел спустить все на тормозах: в тот момент у меня были заботы поважнее.

– Это так классно – поехать в Италию, – сказал он, укладываясь рядом со мной в своей синей пижаме. – Предки хотят отметить годовщину свадьбы или что-то типа того?

– Нет, это мне нужно в Венецию, чтобы встретиться с одной знакомой, а они решили поехать со мной.

– Ага, воспользовались случаем.

– Получается, так.

– Хорошо, что я приехал сегодня, представляешь, что было бы, если бы я явился на день позже?

Представляю: у меня не болел бы живот перед поездкой в Италию. Говорят, путешествия развивают молодых; я спросил себя, в чем это выражается, и еще: если так, старики от путешествий должны развиваться в обратном направлении, но это излишне, поскольку время в любом случае выполнит свою разрушительную работу. Я выключил свет и попытался заснуть. Через пять минут у меня над ухом словно заработала газонокосилка: это храпел мой братец.

Суббота 14 апреля

День начался очень рано. Но Фабрис, похоже, не ощутил никакого неудобства: военные привыкли вставать рано, даже в мирное время, чтобы оставить себе побольше времени для ничегонеделания. Я почти не спал, из-за волнения перед отъездом и храпа Фабриса, и надеялся выспаться в машине, поскольку до Италии ехать и ехать. Мы прицепили трейлер к папиной машине, убрали из-под колес тормозные башмаки – тут я порадовался, что Фабрис здесь, без него мы бы вряд ли справились. Затем вчетвером сели в машину и поехали. Было еще темно. Кофе выпьем по дороге, объявил папа: он обожает пить кофе в придорожных закусочных, наверно, это связано с каким-то воспоминанием, другого объяснения у меня нет. Воспоминания чаще вредны, но иногда, как ни странно, приносят пользу. Это как раны, но только наоборот: если их разбередить, становится легче. А вообще удивительно, с каким старанием воскрешают прошлое люди, которые боятся будущего.

Мы поехали по шоссе до Куртенэ, которое идет через лес; в субботу, в шесть утра, на дороге не было ни души. Я посмотрел в заднее окно: трейлер трясся позади и не давал нам набрать скорость. Когда тащишь свой дом за собой, это сильно замедляет движение – спросите у любой улитки. На одном из подъемов нас обогнал велосипедист, нет, правда, я не шучу, парень был в форме велогонщика, наверно, отстал от пелотона на каком-то этапе «Тур де Франс», он обогнал нас, даже не взглянув в нашу сторону. Но он набрал скорость раньше, на спуске, тут у него было преимущество перед нами. Зато потом, когда дорога стала ровной, мы сами его обогнали, потому что не надо свинячить, заявил папа.

Небо между деревьями начинало светлеть. Иногда мы выныривали из леса и ехали среди полей, темных и таинственных, на горизонте виднелось какое-то слабое свечение, словно под гудроном была скрыта светящаяся полоска, которая пыталась выбраться наружу. Я подумал о Полин: наверно, она уже в Венеции, готовится к завтрашнему концерту. Интересно, думает ли она сейчас обо мне? Думает ли хоть сколько-то, или часто, или столько же, сколько я о ней? Больше, чем я о ней, она, конечно, думать не может: так мне казалось из-за моей низкой самооценки. Этот термин я вычитал из папиной книги по психологии, там было еще много всяких штук, о которых я вам расскажу позже.

Фабрис смотрел на дорогу, взгляд у него был отсутствующий. Я прислонился головой к окну и задремал. Именно этот момент папа выбрал для того, чтобы поставить кассету со своей любимой песней. Вначале звучат тамтамы, на них выбивают что-то очень ритмичное, типа ритуальные пляски африканского племени. И вдруг папа в унисон с певцом проревел, как боевой клич: «АЗИМ… БОНАНГА!!!!». Может, на самом деле это крик боли, но у моего папы это звучит как «аллилуйя», без кюре и без Христа, агонизирующего на кресте. Не знаю, что означает «Азимбонанга», и не уверен, что это название песни. Если бы мне велели изложить мои впечатления в письменном виде, я написал бы, что это ремикс народной африканской песни, сделанный в стиле техно и похожий на те сложные оркестровки, которые делаются для караоке. В общем, вы представляете, какая это гадость… Папа от нее в диком восторге.

Он хлопал в такт ладонями по рулю, как по тамтаму, он буйствовал. Мама в таких случаях только улыбается, как будто это нормально. Радость всегда передается окружающим, поэтому многие ее опасаются. Однако на заднем сиденье царило уныние.

– Папа, я сплю! – раздраженно крикнул я.

– Мы едем в Венецию, ты должен быть доволен!

– Я очень доволен, проблема не в этом.

– Ну, раз ты доволен, пой вместе со мной! Знаешь, птица поет не оттого, что она счастлива, наоборот, она счастлива оттого, что поет!

Разумеется, в половине седьмого утра мне совершенно необходимо было слушать цитаты.

– Папа, я счастлив, – сказал я (хотя мне самому так не казалось), – но стану еще счастливее, если смогу поспать.

– Какие вы скучные… – подвел итог папа. – АЗИМ… БОНАНГА!!!

И все началось по новой. Мой папа – эксклюзивная модель отца, существующая в единственном экземпляре, и надо же, чтобы эта модель досталась именно мне. Впрочем, я только что признал себя счастливым; и вдруг я начал серьезно размышлять на эту тему. Тут не может быть однозначного ответа. Конечно, в моей жизни есть миллион вещей, которые я хотел бы изменить, притом как можно скорее. С остальным я свыкся. Не знаю, можно ли назвать счастьем, когда человек с чем-то свыкся. Лично я от многого предпочел бы отвыкнуть.

Мы выехали на автостраду. Здесь наша скорость (если можно так назвать темп, в котором мы двигались) была еще более впечатляющей. Нас обгоняли все, даже тяжелые грузовики: когда они проносились мимо, наш трейлер вибрировал от воздушной тяги, в полном соответствии с законами аэродинамики (если честно, я в них не очень разбираюсь. Мы будем их проходить на следующий год, и мне заранее не по себе). Машина виляла, раскачивалась, ее кренило то вправо, то влево, папа сидел, вцепившись в руль, как капитан корабля в бурю. Ну, может, не совсем так, но типа того. Мама пугалась и хваталась за папу каждый раз, когда нас обгонял очередной дальнобойщик. Я посмотрел на спидометр: восемьдесят километров в час, на спусках – девяносто. Никаких шансов поспеть в Венецию к началу концерта. Если я его пропущу, я убью их. Или себя. Или и то и другое.

Рассвет подкрался осторожно, на цыпочках. Это похоже на лампу с регулятором интенсивности, у которой плавно поворачивают колесико: наверно, рассвет наступает так медленно, чтобы не будить людей слишком резко. Ничего не скажешь, здорово придумано. А вот люди изобрели будильники, которые разрывают вам уши в шесть утра, когда сон самый глубокий. Наш преподаватель французского говорит, что причина тут в садомазохизме, присущем всем нам, но, на мой взгляд, это не оправдание. Мой брат спал и почему-то не храпел. Мама напряженно смотрела вдаль, на дорогу, точно второй пилот. Она всегда волнуется, когда едет в машине, потому что однажды попала в аварию.

Это случилось до моего рождения: они повернули прямо перед носом у грузовика, и он зацепил их с правой стороны, где пассажирское сиденье. У мамы были сломаны обе ноги, и она год не могла ходить. Папа, сидевший за рулем, не получил даже царапины. Как и мой брат в детской корзине, надежно закрепленной на заднем сиденье. Выходит, когда пассажирское сиденье называют «местом мертвеца», в этом есть доля правды, но только доля, раз при аварии человек на этом месте все-таки может выжить. С тех пор мама боится грузовиков, даже когда они не едут, а стоят. Она едва сдерживается, чтобы не закричать, когда надо перейти улицу перед грузовиком. Поэтому она терпеть не может придорожных закусочных. Заставить ее пообедать в таком месте – безнадежное дело: она может наброситься с кулаками на шоферов, сидящих за соседним столиком. И сегодня утром, на дороге, ей было очень страшно.

– Обычно по субботам дальнобойщиков не бывает, – недовольно произнесла она с видом знатока.

– Наверно, это те, кто не успел доехать вчера, – попытался успокоить ее папа.

– Надеюсь, что так, иначе я не продержусь до Венеции.

– Потерпи чуть-чуть, скоро будет привал.

Если верить рекламному панно, через два километра должна была быть придорожная закусочная. Папа улыбался: его ожидала любимая забава.

Итак, рано утром мы сделали первую остановку в придорожной закусочной. Народу, надо сказать, было мало. Программа действий в таких случаях всегда одна и та же: не знаю, замечали ли вы, но первым делом народ бросается в туалет. После этого напряжение немного спадает. Все прохаживаются по местному магазинчику, разглядывают упаковки с печеньем, дешевые сувениры, две-три убогие книжонки, которые там продаются, и подозрительного вида компакт-диски. Обычно люди не гуляют по супермаркету, но в таких торговых точках это, по-видимому, доставляет им удовольствие. Хотя цены тут втрое выше, чем в обычных магазинах, в соответствии с законом спроса и предложения, который правильнее было бы назвать законом вымогателей.

– «Богат как Крёз» – это не про нас сказано, – говорит в таких случаях моя мама (хотя я понятия не имею, кто такой этот Крёз), и мы ничего не покупаем. Все, что может нам понадобиться в дороге, у нас с собой. Однако существует некий загадочный, необъяснимый феномен: даже если у нас в машине есть пачка печенья, мне хочется, чтобы мама купила для меня в точности такую же в придорожном торговом центре. Нелепо, да? Я долго размышлял и пришел к выводу, что речь идет о слабости, присущей всему роду человеческому, а именно о желании заполучить где-то на краю света то, что у тебя уже есть. И мы можем наблюдать невообразимый кавардак в мировом масштабе, когда подобные желания возникают у кого-то из руководителей стран Большой семерки. Или Большой двадцатки – я в этом не очень разбираюсь.

Мой папа не прогуливается по магазину. У него, как я вам уже говорил, свое культовое место: прилавок с кофемашиной и стоящие рядом столики, покрытые белым пластиком, на котором полно грязных пятен, но ему на это плевать. Картонный стаканчик, горячая темная жидкость, пластиковая палочка для размешивания сахара – вот все, что ему нужно для счастья. Это настоящий эпикуреец. Мой брат за компанию выпил кофе, а я предпочел шоколад. У них с отцом зашла речь об Италии и об итальянском языке. Папа не знает ни слова по-итальянски, однако он попытался научить Фабриса нескольким выражениям. За недостатком знаний он просто выдумывает, и делает это легко, с потрясающим, прямо-таки профессиональным апломбом. Жаль, что он показывает свои таланты в семье, потому что мы, проявляя полное понимание, все же никак не можем к ним привыкнуть. Особенно раздражается Фабрис, который терпеть не может, когда ему вешают лапшу на уши. И разговор быстро переходит на повышенные тона.

– Папа, «грасиас» – это не по-итальянски, а по-испански!

– Итальянцы тоже так говорят.

– Да нет же, итальянцы говорят «грацие»!

– «Грасиас», «грацие» – не вижу тут большой разницы.

– Но все-таки это не одно и то же!

– Но очень близко!

– Ну хорошо, это близко, но даже если добавить к слову одну букву, смысл изменится, например, «шумный» – это не то же самое, что «умный». Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, но в этом примере ты меняешь первую букву, а когда в слове меняется первая буква, то, конечно, меняется и смысл, а если что-то изменить в конце слова, у тебя остается пространство для маневра.

– Чушь!

– Послушай, Фабрис, если ты говоришь итальянцу «грасиас», он понимает, что это значит «спасибо»! Да или нет?

– Наверно, да. – Вот видишь!

– Если этот итальянец говорит по-испански, он, конечно, поймет.

– Даже если он не говорит по-испански, он все равно поймет. Верно, Эмиль?

Ага, пришло время втянуть меня в спор. Я представил себе западню, волчью яму, кое-как прикрытую ветками: один неосторожный шаг – и я проваливаюсь. Надо схитрить, иначе я получу хорошую головомойку. Я не хочу становиться ни на сторону папы, который часто несет чушь, ни на сторону брата, который обычно бывает прав, потому что тогда папа заявит, что мы якобы сговорились, и за этим последуют репрессии. И я отвечаю:

– К сожалению, я не полиглот.

Спорщики замолчали, видимо, каждый из них пытался вспомнить, где он слышал это слово и что оно в точности значит. А я, воспользовавшись возникшей паузой, опять стал разглядывать шоколадные батончики в витрине.

Мама наконец вернулась из туалета, издали показала нам коробку с печеньем, который вынула из сумки, и это прервало дискуссию, назревавшую между папой и Фабрисом. Вместо того чтобы спорить, они стали обжираться печеньем. И сразу затихли, словно два младенца, которым дали соску. Я тоже съел несколько штук, не дожидаясь, когда они слопают всю коробку. А потом мы вернулись в машину.

И тут случилось нечто очень-очень странное. Папа завел машину, мы поехали. Я смотрел в окно, я делаю так всегда, чтобы проверить, нет ли поблизости красивых девчонок, потому что, когда я вижу идущую мимо очень красивую девчонку, это меня волнует. В самом деле, это одна из самых приятных вещей на свете. Еще приятнее, наверно, если очень красивая девчонка не проходит мимо, а остается, но такого со мной пока не случалось. И вот смотрю я в окно и вдруг вижу: из магазинчика выходит женщина, очаровательная, но уже довольно-таки старая, лет сорока, и мне кажется, что я ее знаю. Честное слово, вылитая Кристин, соседка, у которой я ночую. Но все-таки я не был на сто процентов уверен, что это она. Да и что ей делать здесь, в придорожной закусочной, в ста километрах от Монтаржи, когда ее дочь Жюли собиралась приехать к ней на уик-энд? Нет, это исключено. Это не Кристин, у меня, должно быть, галлюцинации. А может, и нет.

Мы покатили по автостраде, и я заснул настоящим, глубоким сном. Поэтому я плохо помню, что происходило в пути. Я могу рассказать только о своих снах. Конечно, мне снилась Венеция. Передо мной возникали пейзажи этого города на воде, я представлял себе каналы, выходящие из берегов. Когда тебя переполняют чувства, Венеция не только в Италии, она в каждом из нас. Еще мне снился концерт, все так странно, у зрителей ноги были по щиколотку в воде, а музыканты на сцене сидели в желтых резиновых сапогах. Ладно, это был только сон. Но я еду в Италию, чтобы послушать, как Полин играет на скрипке: такое тоже невозможно себе представить, однако это не сон, а реальность. Некоторых снов следует опасаться, иногда они сбываются, и, хотя ты ждал этого всю свою жизнь, оказывается, что ты к этому совершенно не готов.

В полудремоте я представлял себе, что будет, когда мы с Полин встретимся после концерта. Мы пойдем ужинать, будем есть пиццу «времена года Вивальди», только она и я, это будет гениально. Я думал, что бы такое ей рассказать, чтобы поддержать разговор, иначе он зачахнет от недоедания, как три четверти населения Африки, а это хуже всего. Что надо сказать девушке, чтобы убедить ее поцеловать вас, когда она не может решиться? Лучше бы девушка хотела этого с самого начала, скажете вы, но нельзя же всегда рассчитывать на идеальный вариант. Особенно если ты не какой-то там неотразимый красавец, если тебе приходится осветлять волосы, чтобы улучшить общее впечатление от твоей персоны, и ты не уверен, что даже такой ценой сумел достичь хотя бы среднего уровня привлекательности?

Я окончательно проснулся, часы на приборной доске показывали 12:30. Папа задумчиво смотрел на дорогу. Мы по-прежнему тащились как улитки. Мама выглядела более спокойной: на дороге попадалось все меньше грузовиков. Брат еще спал. Несколько минут я разглядывал их, как будто это была не моя семья, а чужие люди, которые согласились меня подвезти. Нет, я не накручивал себя: часто они производят на меня именно такое впечатление. Честное слово, я люблю их всей душой, и тем не менее чувствую себя таким далеким от них. Таким непохожим. Однажды я спросил себя, пройдет ли это со временем, или, наоборот, усилится. На папе была помятая полосатая футболка поло, бежевые полотняные брюки и сандалии на толстой подошве: он любит, чтобы ноги дышали. Наверно, пальцы у него совсем замерзли. У него каштановые, слегка вьющиеся волосы, на лице редкие веснушки. У мамы волосы очень темные, как и у брата. Впрочем, от его волос после нулевой стрижки почти ничего не осталось. Он переоделся, снял форму и сейчас был в джинсах и черной водолазке. На ногах у него были неуклюжие кеды, давно вышедшие из моды. Модно одетая или хотя бы следящая за своим гардеробом семья – это у меня будет в другой жизни. А хуже всего то, что они, по-видимому, не отдают себе в этом отчета. С другой стороны, может, это, наоборот, лучше.

Мы проехали Макон, или Дижон, или Лион, в общем, какой-то город, который кончается на «он». Папа заявил, что он уже проголодался и что проезд по Фурвьерскому туннелю без снижения скорости – это надо отметить. Мама возразила, что мы не проезжали через Фурвьер, мы свернули раньше. «А-а», – отозвался папа. Тем не менее он действительно проголодался, и у него было ощущение, что мы проехали через туннель – не знаю уж почему. На данный момент мы вроде бы не вышли из предусмотренного графика, и это был самый настоящий подвиг, который, по-видимому, мог оценить только я один. О настоящих подвигах никогда не говорят, подумал я, они незаметны и совершаются ради любви, но в наше время поступки, совершаемые без корыстного интереса, никого не интересуют.

Увидев на дороге указатель «Меню для гурманов», папа немедленно включил поворотник. Две минуты спустя мы оказались в кафетерии, где получили по подносу, индивидуальному ломтику хлеба и салфетке в пакетике, а также возможность выбора между тертой морковкой, краснокочанной капустой, яйцом под майонезом и рубленым бифштексом с картофелем фри. Как-то это было не похоже на меню для гурманов. Наверно, мы не туда свернули. Папа прямо спросил об этом у кассирши, но она ответила: нет, вы не ошиблись.

– Разве рубленый бифштекс с картошкой фри – это блюдо для гурманов? – спросил папа: он никогда не упускает возможность съехидничать.

– Может, бифштекс и не для гурманов, но у нас в меню сегодня был петух в вине!

– В придорожном кафе нельзя подавать петуха в вине! Водители, сами того не сознавая, получают дозу алкоголя, это опасно!

Папа заговорил на повышенных тонах, и я подумал: ну вот, сейчас он устроит скандал из-за какой-то ерунды. И у меня вдруг все сжалось в груди, воздух давил на легкие изнутри сильнее обычного: наверно, такое ощущение бывает у тех, кто ныряет на большую глубину. Люди оборачивались и смотрели на нас.

– Папа, не надо, давай поедим, пока не остыло!

– Минуточку, у нас тут разговор!

– Не понимаю, что вас не устраивает: название нашего кафе или петух в вине?

– В нашем мире все взаимосвязано, мадам! Ни одну вещь нельзя рассматривать по отдельности! Знаете, все мы – части огромного целого, которое называется Вселенной и в котором каждая частица, да-да, каждая, без исключения, постоянно взаимодействует с остальными! Это не я говорю, это сказал Альберт Эйнштейн.

Кассирша, очевидно, решила не спорить.

– Вставьте карту.

– Я расплачусь, но сначала вы мне ответите по поводу петуха в вине и безопасности на дороге.

– Не говорите глупостей, в этом петухе и алкоголя-то почти нет!

– Мой муж говорит глупости? – Вот и мама вмешалась: только этого не хватало! – По-вашему, вино – это не алкоголь?

– Оно уварено в сотейнике!

– То есть оно горячее? А разве от горячего вина не пьянеют? – разнервничалась мама. – После обеда мой муж сядет за руль, в машине семья, а сзади прицеплен трейлер, и, если он заснет, вы представляете себе последствия?

Теперь уже на нас глазел весь ресторан. Я готов был провалиться сквозь землю, превратиться в тряпку для пола.

– Пойду поищу свободный столик, – попытался я отвлечь их.

– Нет, Эмиль, ты останешься здесь, – приказал папа.

Кассирша раскраснелась от волнения: это была добродушная толстоватая тетка, но чувствовалось, что ее лучше не злить. Сейчас она думала, как выйти из положения, сохранив лицо, и при этом избежать дипломатического инцидента.

– Если у вас есть претензии, у входа висит ящик, заполните заявление, и мы пришлем вам ответ.

– Что-то не верится! Я сто раз оставлял такие заявления, и мне ни разу не ответили!

– Может, они не каждый раз отвечают письменно, но всегда учитывают ваше мнение.

Она старалась вести себя, как подобает коммерсантке. Это было трогательно. И папу в конце концов проняло: он ведь тоже имел отношение к коммерции. Его лицо вдруг разгладилось, и он улыбнулся.

– Рад за вас, мадам: вы сохраняете выдержку, а я знаю, какая нелегкая у вас работа, особенно когда попадаются вспыльчивые клиенты вроде меня, которые нарываются на ссору. Очень рад за вас.

Бедная женщина растерянно пробормотала «спасибо», недоумевая, что за чудак ей попался: раньше она таких не встречала, наверно, это какая-то новая порода, еще не получившая научного определения. А папа все еще улыбался.

– Я просто задумался, насколько ваш ресторан соответствует вывеске «для гурманов», но я никоим образом не собирался мешать вам выполнять ваши профессиональные обязанности.

Кассирша взглянула на него – и вдруг ее осенило.

– Вы агент фирмы, которая тестирует кафе? Вроде гида «Мишлен», только она присуждает звезды не ресторанам, а придорожным кафе? Я видела по телику, что теперь есть такая.

Папа смерил ее торжествующим взглядом.

– Если бы и был, то, как вы понимаете, ни за что не сознался бы в этом. До свидания, мадам.

Затем он подмигнул ей и удалился с царственным видом. Короля мистификаторов зовут Бернар, это мой отец.

Мы вчетвером расселись вокруг стола, рядом с которым стояла красивая пластиковая пальма («потрясающая имитация», по мнению моего брата), и принялись за еду. Наверно, я все еще был очень бледным. Папа пристально вглядывался в меня и, на время перестав быть придурком – ну, до определенной степени, – сразу догадался, что я чувствую.

– Тебе не нравится, когда я вот так разговариваю с людьми?

– Да, мне больше нравится скромное поведение.

– Знаешь, Эмиль, ты, кажется, забыл одну вещь: мы не растения.

Я кивнул в знак согласия, не поняв, правда, что означает это заявление, но формально оно заключало в себе неопровержимую истину: в самом деле, мы не принадлежим ни к животному миру, ни к растительному. Однако можно ли считать это достаточным основанием для того, чтобы по два раза в неделю устраивать скандалы?

– Ммм… Это пирожное – просто объедение! – воскликнул папа, который всегда ест очень быстро. – Пожалуй, я был не прав: по крайней мере, десерты здесь вполне соответствуют определению «для гурманов».

– Правда? – удивился Фабрис.

Мама тут же откусила кусочек.

– Я сама делаю не хуже, – заявила она.

– Конечно, дорогая, ты королева кондитеров!

– И обходятся они гораздо дешевле!

Не знаю, как вам объяснить: они мне дико действуют на нервы, но они живые. По-настоящему живые, в отличие от большинства людей, которых вы встречаете на каждом углу, которые замкнулись в своем полусонном существовании, – в них бьется живая жизнь, и за это, только за одно это, я люблю их всей душой. И любил бы за все остальное, если бы они хоть немножко постарались.

После обеда папа сказал, что мы проехали большое расстояние, и он заслужил небольшой послеобеденный отдых. Я был совершенно иного мнения. К вечеру нам надо было добраться до кемпинга напротив Венеции, а мы проехали только треть пути. Несмотря на мои неопровержимые аргументы, все устроились на боковую в машине, в так называемом «тихом» уголке стоянки. С дороги слышался шум проносящихся на полной скорости машин, но в конце концов он меня убаюкал. И я, упорно отказывавшийся спать, провалился в сон одновременно с остальными. Представьте себе мой ужас, когда оказалось, что вместо предусмотренных двадцати минут мы спали полтора часа! Папа пошел в туалет – оставалось только ждать, когда он вернется. Я был в отчаянии.

– Мы проспали, теперь мы не успеем вовремя! – Казалось, никто не сознавал серьезность ситуации.

– Успокойся, Эмиль, успеем, – осадила меня мама.

Я начал тихонько всхлипывать, бормоча, что теперь точно не успею на концерт, что я хочу умереть.

– Он тут хнычет, – недовольно произнес мой брат, вылезая из машины.

– Давай-давай, поплачь, меньше писать будешь.

Когда моя мама говорит со мной вот так, мне хочется подать жалобу в Европейский суд по правам человека, до такой степени это, на мой взгляд, противоречит Декларации прав человека и гражданина 1789 года, или же обратиться в ООН, если там еще снисходят до единичных случаев, поскольку теперь, похоже, они вмешиваются в вашу судьбу только в случаях геноцида. Так что им не до меня… Ты маленький, сиди в песочнице. А что касается изречения моей мамы, то я сильно сомневаюсь в его научной обоснованности. Некоторые выражения, якобы порожденные народной мудростью, на самом деле – просто чушь собачья. Не говоря уже об их стилистическом изяществе… Но мне было некогда об этом думать, со мной произошла катастрофа.

Я вылез из машины и зашел в холл кафетерия, чтобы найти папу и упросить его поторопиться: я боялся, что он опять захочет кофе и будет пить его три часа. Он всегда так: торопится, когда у нас уйма времени, и еле тащится, когда времени в обрез. Ему нравится гладить жизнь против шерсти, вступать с ней в спор при любой возможности; это своего рода интеллектуальная гимнастика, которая, вероятно, не лишена достоинств, но доставляет большие неудобства окружающим. Я обнаружил его на террасе, где он сидел с картонным стаканчиком в руке и смотрел на кустик, ухитрившийся вырасти между большим зонтом от солнца и помойным баком.

– Нам бы надо посадить такой в саду, – сказал он, увидев меня. – Красиво, правда?

– Папа, это подождет. Сейчас я найду Фабриса, и мы поедем дальше, ладно?

Он кивнул и бросил стаканчик в помойку. Я бросился в мужской туалет, но Фабриса там не было. Я начал паниковать – его нигде не было. Я даже заглянул в женский туалет – мало ли. И вдруг услышал там, за стеной, его голос.

– Сейчас же возвращайся в Монтаржи, это глупо.

– Нет, я поеду дальше, я тоже имею право на уик-энд в Венеции!

Другой голос принадлежал нашей соседке Кристин, я был в этом практически уверен. Значит, мне не показалось, я действительно видел ее утром на дороге. «Наверно, она с самого начала ехала за нами», – сказал я себе. Это была грандиозная сенсация, с огромным резонансом во всех средствах массовой информации, на первых полосах всех бульварных газет.

– Ты можешь понять, что сейчас неподходящий момент? Я тут с семьей! – сказал мой брат и под удивленными взглядами двух или трех женщин, поправлявших перед зеркалом макияж, начал мыть руки.

– Знаешь, у тебя всегда неподходящий момент, мне это уже надоело, а главное, надоело прятаться.

Я проскользнул за дверь; мне казалось, я услышал нечто такое, чего не должен был слышать, и теперь мне придется дорого за это заплатить. А вдруг на меня объявят охоту, подумал я, пустят по моему следу собак-ищеек, дав им предварительно понюхать одну из моих футболок? Иногда мне хочется, чтобы меня разыскивал весь мир. Ну, а в данный момент я просто пытался понять, что происходит, и в голове у меня теснились сотни гипотез. Как вышло, что Кристин и мой брат одновременно оказались в туалете? Может, у них была тайная связь? Может, он собирался ее бросить, потому что она для него слишком старая? Я оставил все эти вопросы в подвешенном состоянии, словно пылинки в солнечном луче, которые каким-то чудом не падают.

Я вернулся и сел в машину, держась как ни в чем не бывало (это мне всегда удается). Не буду никому рассказывать о том, что слышал, я не доносчик. Всего через несколько секунд вернулся Фабрис. Интересно, выложит он карты на стол? Нет, он говорил о чем угодно, только не об этом. Может, он боится родительского гнева? А может, я все не так понял? Ведь что, в сущности, я слышал? Если изложить конспективно, одна наша соседка решила совершить такое же путешествие, как мы. В жизни бы не подумал, что наша семья может стать примером для подражания. Разве что отрицательным примером. Мы поехали, и из окна я увидел, как Кристин садится в машину и выезжает со стоянки. Я попытался разглядеть, сидит ли на пассажирском месте ее дочь, красотка Жюли: раньше я думал, что Фабрис поглядывает на нее. Но машина Кристин была уже далеко, так что я ничего не сумел увидеть.

На дороге я незаметно поглядывал по сторонам, чтобы проверить, едет ли за нами Кристин, или она решила повернуть назад. Но наш здоровенный трейлер все время мотался из стороны в сторону, и это мешало обзору. Иногда на поворотах я замечал ее машину: она ехала в ста метрах позади нас, все время на одном и том же расстоянии, словно владела изощренными приемами слежки, которым учат в секретных службах вроде ЦРУ и МОССАДа (я читал об этом в газете «Наука», в приложении «Жизнь молодежи»). Мой брат с его особой наблюдательностью, важнейшим качеством для профессионального военного, в конце концов спросил, что это я высматриваю. Я ответил, что считаю на дороге серые машины, чтобы скоротать время. В той же газете я прочел, что сейчас самый востребованный цвет машины во Франции – серый. А люди еще жалуются, что мир вокруг становится серым! И кто же, спрашивается, в этом виноват?

Через несколько часов пути на горизонте показались горы, безмятежные и величественные. Нам встречались указатели: «Женева», «Шамони», и папа гордо объявил, что мы проедем через туннель под Монбланом, а это вам не какой-нибудь Фурвьер. Смеркалось, а мы были еще очень далеко от Венеции. Папа начал зевать, мы уже достаточно долго ехали без остановки.

– Сделаем привал и поужинаем, – объявил папа.

– Как, уже? – забеспокоилась мама. – Не рано ли?

– Я проголодался и устал, – ответил он, и стало ясно, что свобода маневра на переговорах весьма ограничена.

– У меня тоже в животе бурчит, – поддержал его Фабрис. Наверно, в казарме, в Германии, они ужинали в шесть часов, как в доме престарелых. Я подумал о том, каково в Баден-Бадене в ноябре, и задал себе вопрос: зачем он затворился там? Каждый раз, когда заходила речь о его жизни в Германии, он говорил об этом так неохотно, что казалось, будто его отделяет от нас высокая темная стена. Он не должен был причинять себе такую боль, никто не принуждал его.

Однажды вечером, когда мы вдвоем ночевали у соседки, я задал ему этот вопрос, но из его объяснений не понял практически ничего. Почему армия? Почему Германия? Он так и не раскрыл мне истинных причин этого странного выбора, похожего на добровольное изгнание, либо его ответ был закодирован. В его оправдание следует сказать, что не одни только военные кодируют свои высказывания, это делают все, люди никогда не раскрывают душу, каждый раз вместо одной фразы они произносят другую, и мы редко находим код доступа. Впрочем, у Фабриса это не настоящее изгнание, как, например, ссылка Наполеона на остров Святой Елены, и вообще, из Монтаржи все равно придется рано или поздно уносить ноги, улицу Дорэ до сих пор не сделали пешеходной, так что сами понимаете, какой тут уровень.

Мы поужинали на обочине дороги, за большим деревянным столом для пикников, сидя на скамейках, привинченных к асфальту. Надо уметь ценить самые скромные условия, самую обыденную минуту жизни, изрек папа: он постоянно хвастается своей мудростью, но она чаще всего оказывается заемной, вроде как знания о дальних странах сотрудника турагентства, который сам никогда в жизни не садился в самолет. Несмотря на сумку-холодильник, сандвичи оказались уже не вполне свежими, но все же съедобными. Мы быстро с ними покончили. День медленно угасал, подул легкий свежий ветерок, который ерошил нам волосы и ласкал затылок. Мы еще слышали, как машины проносятся по гудрону автострады, но шум постепенно становился тише, как будто кто-то убавлял звук в телевизоре. Пели какие-то птицы, посвистывал ветер, перед наступлением ночи во всем ощущалось умиротворение – должен признать, это было приятно. Пейзаж был великолепен. Вдали можно было различить заснеженные горные вершины на фоне голубого неба, которое начинало розоветь.

– Сейчас будет роскошный закат, – сказал папа, дожевывая второй сандвич с ветчиной и корнишонами.

– Жаль, мы не увидим его из-за гор, – вздохнул Фабрис. – Самые красивые закаты бывают над морем.

– В горах они не хуже, – возразил папа, – только надо смотреть с самой высокой точки самой высокой горы… С крыши мира.

Папа обожает пышные фразы, они опьяняют его.

– Или надо, чтобы солнце садилось по вертикальной оси долины, – заметил Фабрис: он любит уравновесить отцовский пафос строгими научными выкладками. Каждому хочется, чтобы последнее слово осталось за ним. Вдвоем они становятся неуправляемыми, как школьники, о которых учитель говорит: «Этих двоих надо рассадить». И в конце всегда происходит обострение. Правда, в какой момент оно случится, предсказать невозможно. Как и точное число потерь, размер сопутствующего ущерба и степень ухудшения дипломатических отношений.

Мы снова двинулись в путь. Папа все чаще зевал. Вдруг Фабрис вызвался сесть за руль: он всегда готов быть полезным. Папа наотрез отказал ему:

– Это еще что за идея?! У тебя отобрали права, забыл?

– На автостраде меня вряд ли остановят, риск небольшой.

– Ты совсем рехнулся! Любое, даже ничтожное происшествие – и тебя упекут в каталажку! – вспылила мама.

– Вечно вам мерещатся всякие ужасы.

– С тобой они не мерещатся, а происходят на самом деле, – возразила она.

– Очень приятно, большое спасибо! – разозлился Фабрис.

– А заснуть за рулем с двумя промилле – это, по-твоему, нормально?

– Черт возьми, хватит уже об этом!

– Мы будем говорить об этом каждый раз, когда ты, не имея прав, захочешь сесть за руль, – произнес папа достаточно жестким, но не агрессивным тоном.

– Если бы тогда не вмешался твой генерал, дело могло бы кончиться гораздо хуже, – подхватила мама.

– Ну ладно, ладно, все! – взорвался Фабрис.

Кажется, я еще не упоминал об этом: мой брат имеет привычку выпивать, а точнее, напиваться, и даже если он чаще всего и больше всего употребляет пиво, максимум четыре-пять литров, это начинает производить неизбежный негативный эффект. Месяца три назад, возвращаясь из ночного клуба под Страсбургом, он заснул за рулем и въехал на рапсовое поле. «Что ты хочешь, я тогда очень устал», – вот единственное объяснение, которое я от него услышал. В машине он был один, но мог бы и остаться там навсегда. Потому что машина развалилась на части. После анализа крови, снятия свидетельских показаний, короче, всех следственный действий, и с учетом различных прецедентов, в том числе многочисленных нарушений правил дорожного движения, у него на год отобрали права. Теперь он ездит на поезде. А еще купил велосипед. Соблюдение безопасности на дорогах в итоге очень благоприятно сказывается на окружающей среде. Но ему не терпится купить себе новую тачку, он их обожает. Разумеется, он постоянно превышает скорость и не всегда бывает трезв за рулем, однако ему ни в коем случае нельзя читать мораль, потому что, как он все время говорит, это на него давит, и ему тяжело, очень тяжело.

Можно подумать, мой брат, как мифический титан Атлас, держит на плечах небесный свод. Однако если на него что и давит на самом деле, то это его детство. Или, пожалуй, необходимость воссоздать свое генеалогическое древо. Он объездил всю Францию, собирая выписки из свидетельств о рождении. Это было как соревнование по спортивному ориентированию, только в одиночку и без хронометража. Он объяснил мне, что над головой каждого из нас возносится генеалогическое древо, иначе мы бы не родились на свет, и часто это древо дает нам тень. Мы – как звенья одной большой цепи, добавил он, и мне стало понятно, до какой степени он чувствует себя пленником. Я хотел сказать ему, что тоже ищу запасной выход из моей генеалогии, потайную дверь, через которую можно было бы совершить великий побег. Но не решился: он сообразил бы, что я мечтаю сбежать и от него тоже. Иногда лучше не развивать тему.

Снаружи уже совсем стемнело, мы выехали из бесконечного туннеля под Монбланом, и теперь надписи на дорожных указателях были на итальянском. Мне показалось, что мы прошли таможенный контроль, но, скорее всего, это был пункт сбора дорожной пошлины. Нам оставалось проехать еще четыреста-пятьсот километров, а времени было уже половина девятого, мы проезжали туннель за туннелем, по-итальянски они называются galleria. И вот папа произнес слова, которых я боялся больше всего: «Давайте остановимся на ночлег, а на рассвете тронемся дальше».

– Но, папа, концерт начнется завтра в четыре часа дня!

– Ну и что, если мы тронемся в восемь, то в двенадцать будем в Венеции.

– Не в двенадцать, а в час! Нам ехать еще по крайней мере пять часов! А если мы поедем в девять, то доберемся только к двум.

– Значит, у тебя будет в запасе еще два часа, – подсчитал мой брат. – Тебе что, хочется два часа торчать перед концертным залом и ждать, когда он откроется?

– Ты знаешь, да, мне больше нравится такой вариант. Потому что если мы будем продолжать в том же духе, то я точно опоздаю на концерт, а меня это не устраивает.

– Говорю тебе, у нас есть запас времени.

– А что, это будет так страшно, если ты опоздаешь? – поинтересовалась мама.

– Мама, мы же ради этого затеяли нашу поездку, ты что, забыла?!

– Мы затеяли эту поездку, чтобы увидеть Венецию, чтобы побыть всем вместе, а не только ради твоего концерта. Не надо считать себя центром мира, Эмиль.

– О’кей, извиняюсь. – Я решил сразу пойти на мировую, чтобы потом мне не устроили крупную разборку. Потому что они опаснее всего именно в тех случаях, когда не правы.

– Но где мы будем спать? – отважился я спросить. – В трейлере.

– Нет уж, я поставлю себе палатку, – заявил Фабрис.

– Ну да, родители в трейлере, дети в палатке, – согласилась мама.

– Все верно, только я не ребенок, – возразил Фабрис. Но именно потому, что он считает нужным заявить об этом, в душу закрадывается сомнение.

– Надо найти какой-нибудь кемпинг, – озабоченно сказал я.

Папа свернул с автострады. Теперь мы ехали среди полей, по какой-то неизвестной итальянской местности, а безлунная ночь была на редкость темной… Короче, на расстоянии двадцати метров уже ничего нельзя было разглядеть.

– Кемпинг, или просто тихий зеленый уголок, – с хитрой улыбкой сказал папа.

– Значит, мне нельзя садиться за руль без прав, а тебе можно устраивать привал где попало?

– Это разные вещи, Фабрис.

– Как то есть разные? Закон есть закон! Либо его соблюдают, либо преступают. Нельзя быть одновременно на той и на другой стороне.

– Мне можно! – похвалился папа.

Знаете, это становилось утомительным.

– На рассвете мы уедем, и никто ничего не заметит. – Твой принцип – что удобно для тебя, то и правильно, и так всегда, – вздохнул Фабрис.

В изгороди, тянувшейся вдоль шоссе, папа обнаружил открытые ворота, за которыми простиралось бескрайнее поле; вокруг не было видно никакого жилья. Он свернул в эти ворота, проехал пятьдесят метров по грунтовой дороге, заглушил мотор и объявил, что мы будем ночевать здесь. Было девять часов, от силы девять тридцать, но все мы уже были совсем без сил. Все, кроме Фабриса, который отцепил трейлер от машины, поставил под него башмаки, а затем поставил рядом палатку. Он управился со всем этим за десять минут. Военных можно упрекать в чем угодно, но разбить лагерь за считаные минуты с таким видом, будто это плевое дело – тут они мастера. А я, со своей стороны, отправился на разведку, прошел несколько метров, но не разведал ничего. Мы словно очутились посреди затерянного мира. «А хоть бы и так, разве это что-то меняет?» – спросите меня вы. В самом деле, у меня все время такое впечатление, будто я – букашка посреди пустоты, и, по-моему, это мое впечатление в целом соответствует действительности.

Мы с братом уже четверть часа как забрались в спальные мешки и улеглись рядом; вдруг он повернулся лицом ко мне. Я и не думал спать, все считал и пересчитывал, сколько времени у нас осталось, чтобы доехать до Венеции, и с ума сходил от беспокойства. Когда миру угрожали великие исторические потрясения, люди пытались их предотвратить, но всякий раз терпели поражение. Вот и сейчас происходило то же самое: я был побежден заранее, оставалось только смириться с этим. Наш преподаватель истории рассказывал, как немцы пытались убить Гитлера, но заговор провалился. Итак, я не успею на концерт в Венеции, я чувствовал это, в лучшем случае прибегу, когда публика уже будет расходиться, а потом совру, что был. Больше мне ничего не остается. Только притворство. Но важно отдавать себе в этом отчет. Когда дети притворяются, они ясно осознают это, а вот у взрослых, похоже, такой ясности уже нет. Иногда я вижу, как дети изображают из себя марионеток перед взрослыми, которые, очевидно, не понимают, что сами стали марионетками. А я чувствую себя чем-то средним между первыми и вторыми.

Фабрис приподнялся на локте, прислушался. Из трейлера доносился мерный храп.

– Ну вот, заснули.

– Вроде да.

– Давай прошвырнемся?

– Куда?

– Ну, не знаю, в каком-нибудь городишке поблизости наверняка есть бистро, которое ночью открыто.

– И что, мы пойдем туда пешком?

– Нет, поедем!

– Ты с ума сошел, у тебя же права отобрали!

– Не волнуйся, в Германии я все время езжу на машине. А если даже мы и нарвемся на легавых, здесь, в Италии, это не страшно: они здесь все наполовину мафиози, надо дать им на лапу – и все будет нормально.

– Что ты несешь? «Крестного отца» насмотрелся?

– «Крестный отец» – это не выдумка, он во многом основан на реальных фактах.

– Как бы то ни было, если ты попадешься, то без вариантов угодишь за решетку.

– Что, сдрейфил? Правду говорит папа: у тебя в заднице дрейфометр.

Мой брат, как и папа, охотно пользуется метафорами; у нас, Шамодо, фамильная склонность к литературе: полагаю, вы уже это заметили. Я выбрал в лицее научное направление, но наш классный руководитель однажды сказал на собрании класса, что я непризнанный литератор. И я тут же согласился с этим определением, особенно с его первой частью.

Однако этот грубиян, мой братец, все же задел меня за живое.

– Да ни черта я не сдрейфил! Просто мне страшно за тебя.

– Знаешь, я большой мальчик. Захотел поехать выпить – и поеду, не стану по всякому поводу спрашивать разрешения! Я совершеннолетний, прошел огонь, воду и медные трубы!

Я подумал, что в восемнадцать лет люди – я имею в виду большинство людей – по сути вовсе не становятся совершеннолетними, хоть им и говорят обратное, чтобы сбить с толку, разрешают голосовать, водить машину, но возраст дела не меняет. Каждый живет своей маленькой, немного смешной жизнью, справляется с ней, как может, надо дожить до конца месяца, до конца года, и я не вижу, в чем они совершеннолетние, те люди, которые умирают один за другим в доме престарелых в Монтаржи.

Два года назад я побывал в этом заведении. В коллеже нам задали сочинение на свободную тему. И я решил устроить в доме престарелых опрос на тему: «Какие советы вы могли бы дать школьникам, чтобы их жизнь сложилась удачно?» Потому что, например, у ирокезов принято советоваться со старейшинами, а у меня нет ни дедушек, ни бабушек, все вымерли, так что проходится обращаться к посторонним. Преподавателю эта моя идея страшно понравилась. Дом престарелых был виден из окна коллежа, и преподавателя привело в восторг, что от визуального контакта я смогу перейти к реальному человеческому общению: к сожалению, посетовал он, такое случается крайне редко. Что я услышал от стариков? Если подытожить, они сказали мне следующее: «Надо правильно выбрать жену, но, даже если твой выбор будет правильным, есть вероятность, что все пойдет не так…» Примерно то же самое они сказали по поводу работы. По их словам, в жизни ничего нельзя предвидеть заранее, кроме того, что рано или поздно получишь кучу неприятностей на свою голову – это они мне могут гарантировать. Раз за разом жизнь захватывала их врасплох, словно ливень, который внезапно начинается, когда у тебя нет зонта, и ты промокаешь до костей и трясешься от холода. По сути, единственный их совет заключался в том, чтобы я пошел и купил им шоколадный крем-десерт в ближайшем супермаркете, потому что здесь им дают крем, похожий на шоколад только цветом, но отнюдь не вкусом. Это был добрый совет – сделать приятное для людей, которые не в состоянии отблагодарить вас. Ничего лучше я представить себе не могу.

– Ты едешь со мной или нет? – спросил Фабрис, начиная раздражаться. Он, конечно, заметил, что я отвлекся и думаю о другом – должен признаться, это мое постоянное занятие. – Я все равно поеду, с тобой или без!

Я не хотел с ним ехать, но еще больше не хотел оставаться в одиночестве. Фабрис очень осторожно открыл дверцу – у него хватило сообразительности забрать с собой ключи. Затем шепнул мне, чтобы я сел за руль, не закрывая дверцы, поставил переключатель скоростей в нейтральное положение и отжал ручной тормоз. Я все это умею, потому что с прошлого года, по выходным, папа иногда выезжает со мной на участок лесной дороги между Монтаржи и Покуром и учит меня водить. Так что я был рад возможности применить свои знания на практике. Фабрис начал толкать машину по грунтовой дороге, чтобы можно было включить мотор только на автостраде, не разбудив маму (папа спит очень крепко). Поразительная вещь: как только мой брат начинает делать глупости, он обнаруживает весь свой ум, и более того: его интеллектуальные способности значительно возрастают. Это одна из тайн, которые науке еще только предстоит раскрыть.

– Выметайся! – нежно сказал он мне и сам сел за руль.

Мы тронулись с места и повернули направо, туда, откуда приехали.

– Я тут приметил по дороге одну славную деревушку.

А я ее совсем не помнил, наверно, просто не обратил внимания.

– Там был какой-то праздник. Ты умеешь стрелять из карабина?

– Умею немного.

– Сейчас проверим, – улыбнулся Фабрис. Должен признаться, эта затея уже стала казаться мне увлекательной.

– У тебя отношения с Кристин? – Вопрос выскочил сам собой, я не смог этому помешать.

– Что?

– Я слышал, как вы с ней разговаривали в туалете в кафе.

– Что конкретно ты слышал?

– Немногое… Но мне показалось, что ты хочешь ее бросить.

Секунду он смотрел на меня, не решаясь во всем признаться.

– Ну да, она для меня слишком старая.

– Я тоже так подумал.

– А она этого не понимает, она цепляется за меня. Но это секрет, Эмиль, договорились?

– Да.

Мы приехали в деревню, на маленькую площадь, где и в самом деле стояли ярмарочные аттракционы, не те огромные механизмы, которые бывают в парках, а маленькие «американские горки», «поезд призраков» и несколько стендов для стрельбы из карабина, ларьки, где продавались панини и пицца, и еще старый добрый автодром. Фабрису уже расхотелось стрелять из пневматической винтовки по воздушным шарикам с трех метров: автодром привлекал его гораздо сильнее.

– Эти тачки мне водить никто не запрещал, – с улыбкой сказал он, – я даже имею право наезжать на кого угодно.

И пошел за жетонами для автодрома, а по пути взял кружку пива. Несколько местных жителей пялились на нас, а я от всей души желал, чтобы все это не кончилось слишком плохо… Или слишком скоро.

Фабрис велел мне сесть в одну из машинок, нет, не в красную, а в синюю, она быстрее, ты не заметил? (Нет, я не заметил, потому что загляделся на симпатичную брюнетку, сидевшую в красной машинке, и мне вдруг бессознательно захотелось взять машинку того же цвета.) Итак, мы с братом сели в синюю.

– Фабрис, пусти меня за руль, ну пожалуйста.

– Там видно будет.

И вдруг в нас на большой скорости кто-то врезался сзади – сопливый мальчишка, которого было едва видно из-за руля и который захотел проверить, насколько мы крутые. Он разговаривал руками, выкрикивал какие-то итальянские слова и держался очень нахально, притом что выглядел максимум лет на десять. Кажется, у итальяшек очень раннее развитие, я говорю это без всякого расизма, нашу семью часто принимают за цыган, так что, сами понимаете, будь мы расистами, нам пришлось бы начать с нас самих.

Вместо того чтобы в ответ как следует наподдать этому мальчишке, Фабрис стал рулить даже аккуратнее, чем делал это на настоящей дороге, он толкал другие машинки, но осторожно, просто чтобы показать, что это игра. На самом деле его интересовало не это. Он, как и я, приметил симпатичную брюнетку, но притворялся, что в упор ее не видит; однако на этой небольшой площадке, где все ездят по кругу, мы сталкивались с ней чуть не каждую минуту. У нее было немного грустное выражение лица, что добавляет девчонкам привлекательности, особенно для тех ребят, которые одержимы идеей спасти мир и которые начали бы выполнение этой миссии с какой-нибудь красотки, осыпав ее поцелуями, а дальше как получится.

В какой-то момент, когда эта девчонка взглянула на моего брата, я заметил, что у нее расширились зрачки (правда-правда!), а уголки губ приподнялись в улыбке. Она посадила к себе в машинку подругу, на вид чуть моложе ее самой, и Фабрис подмигнул мне.

– Нас с тобой двое, теперь их тоже две.

Мы наматывали круг за кругом, снаружи доносились старые итальянские хиты, то и дело слышалось «Ti amo»[1], певцы с хрипловатыми голосами рассказывали о романтической эпохе, которой, скорее всего, никогда не существовало – я, во всяком случае, в нее не верю. Фабрис упорно держался позади симпатичной брюнетки (подруга у нее была не такая симпатичная: что делать, законы статистики неумолимы). Мы пытались натолкнуться на них, типа «ах, извините, мы не нарочно». А они вроде бы вели себя так же: это был хороший знак. Между ребятами и девчонками происходит то же, что между машинками на автодроме: они наматывают круги на тесной площадке и притворяются, что не замечают друг друга. Стоит одному повернуться спиной, как другой начинает к нему приглядываться. Потом расстояние между ними сокращается, они задевают друг друга, сначала слегка, потом заметнее, и наконец сталкиваются. Первый раз – просто для знакомства, затем сильнее, и в итоге столкновения становятся все более и более резкими. Мои родители в этом большие специалисты, им даже автодрома не надо; тут есть все – угрозы, скандалы, мировая война. Иногда дело доходит до нешуточных столкновений, на полной скорости, но, как на площадке автодрома, считается, что боль, испытываемая в таких случаях, полезна. А если боль слишком сильна, две машинки решают разъединиться, разъехаться в разные стороны, дальше будут адвокаты, совместная опека над детьми – в общем, не мне вас учить, сами знаете. Когда игра закончена, ее начинают снова, с другим партнером, но ничего не изменится, кроме цвета машинки.

– Давай-ка садись за руль! – неожиданно крикнул мне Фабрис. Он вылез на край площадки, а я, не успев опомниться, оказался за рулем. Я старался уклониться от столкновения с кем бы то ни было, это моя обычная политика, наверно, причина в моем характере. Сделав круг, я обнаружил, что мой брат куда-то исчез, и симпатичная брюнетка тоже. Если они сейчас вместе, он просто ас.

Когда у меня кончились жетоны, я пошел бродить по ярмарке. Фабриса нигде не было видно. Я набрел на мини-автодром, где пара-тройка малышей катались на миниатюрных машинках. И я подумал, что им, возможно, предстоит всегда двигаться по кругу, так что сейчас передо мной – прообраз их будущей жизни. Между тем Фабриса я так и не нашел и уже начал беспокоиться. Он мог исчезнуть на несколько часов, а потом вернуться с лучезарной улыбкой и без малейшего чувства вины. Я решил подождать его в машине. Представьте, он был там, на заднем сиденье, с брюнеткой, и они целовались взасос. Его умение соблазнять девчонок – это научная фантастика в реальной жизни, потрясающие спецэффекты и без обмана. И он проворачивает свои дела со скоростью света. Увидев меня, он приподнялся и открыл окно.

– Позволь представить тебе Наташу, она из Бельгии, приехала сюда на каникулы.

– Добрый вечер, мадемуазель.

– Какой воспитанный мальчик.

– А ты как думала?… Наташа, это мой младший брат Эмиль.

– Привет, – сказала она и широко улыбнулась. На вид ей было не больше двадцати. Милая девушка, из тех, кто любит путешествовать автостопом, одета чуть-чуть небрежно, но без крайностей, легкий пирсинг, почти незаметная татуировка: к счастью, никаких дредов или вонючих шортов, нам повезло.

– Садись, нам надо ехать! – бросил мне Фабрис, пробираясь между передними сиденьями, чтобы сесть за руль.

– Секунду, я схожу за рюкзаком!

Наташа вышла из машины и торопливо зашагала в сторону ярмарки. Я уселся на заднем сиденье, оно было еще теплое.

– Девчонка что надо, а?

– Не то слово.

– И при этом еще очень славная.

– Тебе повезло, она говорит по-французски.

– А зачем мне с ней разговаривать? – И тут мой брат засмеялся громким, жирным смехом, который я у него, бывает, люблю, а бывает, ненавижу, но который в тот момент мне очень нравился.

– Она будет ночевать с нами?

– Ну да, у нее проблемы, и я сказал, что мы можем приютить ее на ночь. Сыграл в доброго самаритянина. Только добрый самаритянин не сделает с ней то, что сделаю я, – заявил он и снова расхохотался.

– А мне куда прикажешь деваться?

– Будешь спать в тачке.

– Э, нет, это вы с ней устроитесь в тачке.

– Нет, я так не могу. Тачка-то родительская. У меня все же есть принципы.

– Они у тебя есть, когда тебе это удобно!

– Нет-нет, правда, просто ты не понимаешь, насколько это рискованно. Если они вдруг проснутся среди ночи, я не хочу, чтобы мама видела мой голый зад! В палатке меня, по крайней мере, не будет видно.

Все это звучало неубедительно.

– Не злись, это же форс-мажор, я потом для тебя тоже что-нибудь сделаю.

Пришла Наташа с рюкзаком за спиной. Она села на пассажирское место, запыхавшаяся и встревоженная.

– Едем!

Фабрис почему-то медлил, словно бы в нерешительности.

– В чем дело?

– Поехали скорей! Прошу тебя! Я потом все объясню.

Фабрис в конце концов включил газ и рванул с места так, что покрышки взвизгнули. Машина исчезла в ночи.

– Ты не включаешь фары?

– Раз ты хочешь, чтобы мы исчезли, так давай исчезнем!

– Никто за нами не едет?

– Никто! Это операция «Призрак».

Несколько минут мы ехали в полной темноте; наше ночное приключение превращалось в какой-то бред.

Потом Фабрис все же включил фары: уже было ясно, что нас никто не преследует, а он чуть не пропустил поворот.

– Ты ничего не хочешь мне объяснить?

– А должна?

– Ты ничего мне не должна, Наташа.

Она достала косяк и закурила.

Эта девица становилась все более загадочной, и мое буйное воображение разыгралось вовсю. Кто она – преступница в бегах, серийная убийца, орудующая на аттракционах, или наркодилерша, путешествующая автостопом?

– Вы тоже приехали на каникулы?

– Мы едем в Венецию.

– Говорят, там потрясающе, – ее лицо вдруг прояснилось, – возможно, это самый красивый город мира.

– Не знаем, мы там еще не были, – насмешливо произнес мой брат и вдруг резко затормозил. Наташа чуть не стукнулась носом о лобовое стекло, а я чуть не налетел на спинки передних сидений.

– Что случилось, ты спятил?

– Мы заехали не туда.

Он развернулся, и вскоре мы въехали на грунтовую дорогу. Метров за тридцать до места, где стоял трейлер, он заглушил мотор, и машина по инерции проехала еще какое-то расстояние. Она остановилась точно в том месте, откуда мы двинулись два часа назад, и мой брат повернулся к Наташе:

– Только давай не шуметь, в трейлере спят.

– Это что, твои предки?

Он кивнул.

– Ты ездишь на каникулы с предками?

– Это не каникулы, а длинный уик-энд. Они тебе мешают?

– Нет, но это странно.

Она явно была озадачена.

– Совсем не странно. А твои предки где?

– В Намюре.

– Они бывали в Венеции?

– Нет, никогда. – Она уже не так выпендривалась, и было ясно, что ее семья не похожа на идеальную семейку из рекламы, которая завтракает в саду, на скатерке в цветочек.

– А вот мы с Эмилем своих везем.

– Это классно, – смирилась она наконец.

– Конечно, классно. Пошли со мной.

– А Эмиль?

– Все нормально, я сплю в машине, мне так больше нравится.

– А ты славный, – сказала она и погладила меня по щеке. У меня внутри что-то дрогнуло. Она была потрясающая, эта Наташа.

Мой брат, очевидно захваченный вихрем событий, забыл принести мне спальный мешок, а ведь это входило в план атаки, более того: на мой взгляд, это был важнейший стратегический фактор для поднятия боевого духа войск. Но я не решился вмешиваться в их делишки, поэтому устроился в машине и медленно, но верно замерзал: холод – фактор, который отнюдь не скрашивает ожидание. Десять минут. Двадцать минут. Глаза у меня помимо воли стали слипаться. Я был где-то на полпути между сном и смертью от переохлаждения, когда Фабрис открыл дверцу машины и сел рядом.

– Можешь пойти к ней, если хочешь, она не против. – Чего?

– Она согласна заняться этим и с тобой тоже, надеюсь, подробных объяснений не требуется?

– Ты что, псих?!

– Да нет же. Давай, не тяни.

Должен вам признаться, я был готов к чему угодно, только не к этому. Я был весь на нерве, возбужден, напуган, растроган тем, что она согласна, но также и неприятно удивлен, поскольку, при всем благородстве и великодушии ее поступка, так поступать не принято. И потом, я не чувствовал себя полностью свободным, по крайней мере, в душе.

– Я не могу, у меня есть Полин, – выпалил я наконец.

– Ты с ней живешь?

– Нет.

– Значит, у тебя никого нет. Пойдем, не тяни резину.

– Я не умею.

– Ты девственник?

– Естественно. Если бы нет, я бы уже тебе рассказал.

– Ты дрейфишь, это нормально. Но страх не должен тебя тормозить, наоборот. Надо бросить ему вызов, переиграть его, понимаешь?

– Дело не только в этом.

– А в чем тогда? – спросил он, начиная терять терпение.

– Я бы хотел, чтобы в первый раз у меня это было с девушкой, к которой я испытываю какие-то чувства. Для меня так было бы предпочтительнее.

Я точно подобрал слово, чтобы выразить мою мысль: «предпочтительнее».

– Полный бред, – сказал в ответ мой братец. – Теоретически я тебя понимаю, но с практической точки зрения все наоборот: тренироваться надо на телке, которую едва знаешь. Иначе оскандалишься с той, на кого ты запал, и тогда, поверь мне, все будет кончено.

Совет Фабриса заставил меня задуматься, но в итоге я так и не решил, следовать ему или нет. Обычно я придерживаюсь мнения, что неспособность перенять чужой опыт – самая большая беда гомо сапиенс, и именно поэтому современное человечество находится в таком упадке. Но на сей раз я засомневался. Может, каждому из нас лучше самостоятельно узнавать жизнь? Может, это единственно правильный путь?

Он протянул мне презерватив.

– Иди давай, потом ты мне спасибо скажешь.

Я находил его предложение довольно-таки мерзким, но в то же время и соблазнительным, потому что Наташа была слишком уж хороша. Если бы она была страшненькая, отказаться было бы гораздо легче, но жизнь то и дело ставит вас перед трудным выбором, чтобы посмотреть, на какую сторону вы склонитесь, и постоянно подвергает угрозе ваше равновесие. Я колебался; и вполне сознаю, что гордиться тут нечем. Когда каждую весну-лето и каждую осень-зиму с нетерпением ждешь очередной каталог магазинов «Ла Редут» и «Труа Сюис» с новыми фото в разделе дамского белья, – говорю об этом без всякого смущения, так как вычитал в рубрике «Вопросы психологии» в «Журналь дю диманш», что это нормальная стадия полового созревания (и какая огромная тяжесть свалилась с моей души!) – короче, когда у тебя в голове запечатлелись эти волшебные образы, и вдруг тебе предлагают ознакомиться с ними наяву, то, согласитесь, тут есть над чем задуматься. Плюс еще братец тебя обрабатывает.

– Такой случай нельзя упускать, неизвестно, когда он представится еще раз. Папа всегда говорит, что надо хватать удачу за хвост, что она приходит к каждому, но не всегда ее узнают в лицо.

– Ты теперь ссылаешься на папу?

– Он не одни только глупости говорит.

А ведь верно, подумал я. Он как гадалка с хрустальным шаром, которая предсказывает будущее: поскольку она занимается этим с утра до вечера, то иногда нечаянно попадает в точку.

И все же что-то не давало мне согласиться: у меня было смутное подозрение, что для Фабриса такая ситуация – привычное дело, что он всегда делится своими бабами с соседями по казарме, а мне не хотелось в этом участвовать.

– А она, случайно, не проститутка?

– Да нет, что ты, просто она считает, что ты симпатичный, вот я и спросил, может ли она оказать тебе услугу, сделать из тебя мужика, и она согласилась. Она славная девчонка, вот и все.

– А ты ей объяснил, что я совсем ничего не умею?

– Ну да, объяснил, не беспокойся… Увидишь, она просто супер.

– Не могу, Фабрис. Я буду представлять себе, как за десять минут до этого она была с тобой, и у меня ничего не выйдет. Любовь поточным методом – не мой стиль.

– Да ты понятия не имеешь, какой у тебя стиль!

– По крайней мере, этого я точно не хочу.

– Ты полный идиот.

– Я романтик.

– Я и говорю: ты полный идиот.

Мы с ним залезли в палатку. Наташа удивилась, увидев нас обоих.

– Оказывается, у него есть баба, а я был не в курсе, – объяснил Фабрис. (Его вдруг это стало смущать.)

– Извини, для меня ты слишком красивая, то есть проблема совсем не в этом, но по сравнению с моей подружкой…

– Он влюблен! Какой он милый!

– Да, он полный идиот, – произнес Фабрис, который все еще злился.

– Пусть от любви люди глупеют, но все-таки любовь – самое замечательное, что есть в жизни!

Вот какая она была, эта Наташа, – восторженная, пылкая, непосредственная. Все могло получиться и хуже. Наступило молчание, мы с братом размышляли над ее словами. Пожалуй, мы слишком мало думаем о любви. Правда, о ней часто поют в песнях, но такие песни слушают главным образом старики.

– Ну ладно, мальчики, в таком случае спокойной ночи.

Она как будто даже не обиделась: наверно, ей был не чужд некоторый прагматизм.

Мы легли рядом, Фабрис и я – по краям, Наташа посредине. Она тоже залезла в спальный мешок, который был у нее с собой, мы лежали спеленатые, как в саркофаге, и еле могли пошевелиться. Может, надо было принять это непристойное предложение, думал я, вдруг я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь? Фабрис, как обычно, громко захрапел. Наташа лежала, повернувшись лицом к нему, поэтому я не знал, заснула она или нет. Я слышал ее дыхание, видел ее затылок, пушистые завитки, бусинки ожерелья, чувствовал ее запах. Я был немного взволнован. Мне было адски трудно заснуть, но в конце концов меня сморило.

Но глубокой ночью, в четыре или пять утра, я проснулся. Наташа тоже не спала, она задумчиво разглядывала потолок, как будто это был свод готического собора, а не потолок зимней мини-палатки улучшенного качества. Ее глаза смотрели в никуда, и была в них легкая грусть. И вдруг я заметил слезу, которая катилась по ее щеке.

– Что с тобой? – прошептал я.

– Все в порядке, не беспокойся…

– Ты плачешь?

– Так, чуть-чуть… Я часто плачу по ночам, ничего страшного…

Она повернулась ко мне и посмотрела на меня, как никогда еще не смотрела ни одна девчонка: посмотрела как на мужчину.

– Я нравлюсь тебе?

– Очень.

И она поцеловала меня. Это был долгий, нежный поцелуй (кажется, в таких случаях говорят еще «томный»), такой, от которого забываешь, кто ты, или, наоборот, находишь себя, или и то и другое сразу, поцелуй, от которого у тебя возникает ощущение, что твоя жизнь вдруг перестала быть бессмысленной, как ожидание перед выключенным лифтом.

Она прижалась ко мне, я чувствовал, что теряю контроль над ситуацией (если я вообще когда-либо что-либо контролировал). Затем она расстегнула свой спальный мешок. Я угадывал в полутьме ее бедра, ее трусы, ее груди под футболкой, и все это казалось мне таким прекрасным, что не выразить словами. Она посмотрела на меня чуть грустным, но обжигающим взглядом.

– Иди ко мне.

Я глянул на брата: он безмятежно храпел. Тогда, совсем уже не понимая, что я делаю, я вылез из своего спального мешка и влез в мешок Наташи. Она снова начала целовать меня, я чувствовал ее пальцы у себя на спине, на ягодицах… Затем она помогла мне проникнуть в нее. Я был предельно возбужден, я знал, что нужно сдерживаться как можно дольше, но мне это не вполне удалось.

Тут я остановлюсь: то, что было дальше, – слишком личное. К тому же у всех когда-то в школе были уроки полового воспитания, каждый это усвоил, такое не забывается, а значит, нет надобности напоминать. Скажу только, что, когда это кончилось, и каждый из нас вернулся в свой спальник, я уже не чувствовал себя прежним, не знаю, как вам объяснить, но что-то во мне изменилось, хоть у меня ничего не прибавилось – ни уверенности, ни силы воли, – и ничего не убавилось. Но меня переполняла радость оттого, что я сделал это, словно я выиграл чемпионат мира по футболу и Кубок Дэвиса одновременно, хотя, должен признаться, я не вполне понял, что именно произошло. А если совсем честно, я в очередной раз чувствовал себя так, словно меня разорвали пополам, как лист бумаги, когда его выбрасывают в помойку: я ощущал блаженство и горечь, потому что я предпочел бы пережить эти мгновения с Полин, при всем уважении к Наташе, которой буду благодарен до конца жизни, хотя выразить ей благодарность, наверно, так и не сумею. Жизнь – это то, что происходит с тобой, когда у тебя совсем другие планы, – папа часто цитирует Джона Леннона, одного из «Битлз», убитого за то, что он мечтал сделать мир лучше.

Жизнь накатила на меня, как волны на пляж, захлестнула, затопила. Я был весь заполнен водой, вычерпывать ее не имело смысла. Моя взрослая жизнь уже виднелась на горизонте, на том берегу океана, и это должна быть Америка, с ее невообразимыми возможностями, с ее неоновыми огнями и статуей Свободы, и у меня было странное ощущение, что я уже начал свой путь через Атлантику с большой вероятностью пойти ко дну, поскольку в моем корабле пробоины со всех сторон – для ранимых людей это большая проблема. Но до Америки еще будет Италия, и в этой маленькой палатке, где-то между Шамони и Миланом, в четыре или в пять утра, в эти несколько мгновений, которые я никогда не забуду, с девушкой, которую я не любил, с которой даже не был знаком, мне показалось, что я видел Венецию.

Воскресенье 15 апреля

Известно, что утро нередко бывает трудным. Нас разбудил громкий хлопок или очень сильный удар по стальному листу, как если бы кто-то швырнул огромный камень в наш трейлер. Когда я открыл глаза, Фабрис уже высунул голову из палатки. «О, черт!» – это был его единственный комментарий. Чуть погодя он добавил: «Эмиль, посмотри!» Наташа спрятала голову в спальник, твердо решив не просыпаться раньше времени, а я встал на четвереньки рядом с братом и выглянул наружу. Метрах в пятидесяти от палатки стояли двое очень элегантных мужчин с клюшками для гольфа. Я окинул взглядом окрестности, и передо мной предстала реальность, беспощадная в своей неопровержимости: сами того не зная, мы устроили привал на поле для гольфа.

Появился папа, одеваясь на ходу, и подобрал мячик, который только что попал в трейлер.

– Что за безобразие?! Вы не имеете права! – крикнул он итальянцам, которые невозмутимо глядели на него. Если бы они взяли автоматы и начали нас расстреливать, у них был бы такой же взгляд. Папа рассмотрел шишку, вздувшуюся на корпусе трейлера под самым окном, и взорвался: – Мы сейчас протокол составим, понадобится серьезный ремонт кузова, имейте в виду, вам это недешево обойдется! Надеюсь, у вас хорошая страховка!

– Вы говорите по-французски? – крикнул один из них с итальянским акцентом.

– О да, месье, на языке Мольера! – Не знаю, для чего ему понадобилось это уточнение: здесь оно никого не впечатлило.

– Так вы французы или румыны? – продолжал допытываться итальянец, на вид лет шестидесяти, хорошо воспитанный и явно с большими доходами: не то что мы, которые не могли похвастать ни тем ни другим.

– По-вашему, если у нас трейлер, значит, мы румыны?! Вы понимаете, что это сегрегация?

– Значит, французы?

– Да, и гордимся этим!

– Румыны так не скандалят, – согласился итальянец.

– Вы в меня стреляете, а потом еще говорите, что я скандалю?

– Вам надо уехать отсюда как можно сейчас, это приватная территория, – ответил итальянец. До этого он говорил на правильном французском языке, но теперь занервничал и стал делать лексические и грамматические ошибки.

– Конечно, мы уедем, нас ждут в Венеции. Но перед отъездом мы спокойно позавтракаем, нравится вам это или нет. Верно, дорогая?

Мама стояла в дверном проеме трейлера и с некоторым недоверием смотрела на действующие силы.

– Я поставила воду для кофе, может, ты предложишь этим господам по чашечке?

Она меня удивила: если однажды у моей матери обнаружат шестое чувство, это точно будет не инстинкт гостеприимства.

– Месье Джакомелли – член итальянского правительства, он министр, – сказал наш собеседник, представляя своего спутника.

– Не вижу связи, – буркнул в ответ папа, притворяясь, будто не понял, что ему угрожают.

– Связь очень простая, если вы сию минуту не уедете, здесь будут полицейские машины, много и всюду, и вы рискуете сильно опоздать в Венецию.

Услышав эту новость, я ощутил отчаяние и одновременно покорность судьбе.

– Папа, не надо задерживаться, ты же обещал, что мы успеем!

Но папа был непреклонен:

– Сначала я выпью кофе.

Мы были близки к катастрофе. Мама тут же принесла ему кофе и стала упаковывать остальные вещи.

Тем временем мой брат велел Наташе встать и начал быстро складывать палатку. Папа с любопытством уставился на красивую молодую женщину, появившуюся неизвестно откуда.

– Кто эта дама?

Фабрис взглянул на папу, на Наташу, потом опять на папу, и лицо его выразило крайнюю степень сдержанности и осторожности.

– Понятия не имею, – решительно заявил он.

– Ты что, издеваешься?

– Клянусь тебе, папа!

– Эмиль, кто эта девушка, которая была с вами в палатке?!

– Это Наташа.

– Добрый день, месье, – представилась она и протянула ему руку с ослепительной улыбкой, от которой, как от глобального потепления, могли бы растаять ледники обоих полюсов Земли.

– Добрый день, мадемуазель, очень приятно, я – Бернар.

Он не отпускал ее руку, так могло продолжаться два часа.

– Нашли время разводить церемонии, у нас легавые на хвосте! – грубо вмешалась мама. Сцена ревности после стольких лет, прожитых вместе, – это было очень трогательно.

Фабрис велел мне сложить палатку и спрятать в багажник, пока он будет прицеплять трейлер к машине и убирать из-под него башмаки. Итальянцы смотрели на нас таким взглядом, каким люди в зоопарке смотрят на зверей, скачущих в клетке.

– Я не боюсь министра, – бурчал папа, садясь за руль, – я уезжаю потому, что вы так хотите, а сам я остался бы, дождался бы, кого они там пришлют, хоть карабинеров, хоть армию, да, напустили бы на нас армию, вот мы повеселились бы!

– Армию не посылают против горстки людей, папа, – обиделся мой брат: надо вам сказать, он вообще легко обижается. – У армии есть дела поважнее!

– Правда? А чем же она занимается в мирное время помимо того, что сидит и ждет войны?

– Чушь! Мы не сидим и ждем, мы тренируемся!

– Прямо все-все? Не рассказывай мне, что у вас в казарме нет сачков, я не поверю.

– Конечно, есть, они есть всюду, – признал Фабрис. – Но мы не проводим все время в ожидании, не надо так говорить.

– Просто вы уже не отдаете себе в этом отчета, что вполне естественно… И это далеко не всегда плохо! Ты видел «Пустыню Тартари», Эмиль?

Самый подходящий момент для беседы о кино.

– Это старый фильм, там действие происходит в крепости на краю пустыни: весь фильм военные ждут нападения, и это великолепно. Там играет этот потрясающий актер, как его…

– Да, но мы-то ждать не собираемся, мы поедем, Бернар! – разозлилась мама. – Когда устраиваешь привал на поле для гольфа, которое принадлежит министру внутренних дел, не надо быть выпускником военной академии, чтобы понять: пора уносить ноги.

Папа включил зажигание, машина тронулась с места. Наташа непринужденно уселась между мной и моим братом: казалось, вся эта ситуация ее страшно забавляет.

– Откуда ты знаешь, что он министр внутренних дел?

– Сам подумай! Он говорил о легавых… А легавые подчиняются министру внутренних дел.

Хорошо бы, подумал я, если бы существовал министр, занимающийся действительно внутренними делами – чувствами, эмоциями, страхами. У него была бы уйма работы; но надо спуститься с небес на землю: так называемый министр внутренних дел занимается делами исключительно внешними. И в частности, выдворением нежелательных лиц из страны: известно ведь, что граница, как дом, должна быть на замке, вот только непонятно, что делать с этой истиной бездомным. А министр экономики тратит деньги, вместо того чтобы экономить. Папа говорит, такие названия министрам дают для того, чтобы обмануть врага: если так, получается, что враг – это мы.

Мы поехали на большой скорости по грунтовой дороге, она была вся в кочках, в какой-то момент трейлер въехал в лужу, и мы услышали громкий треск.

– Прямо ралли Париж–Дакар! – с улыбкой произнес папа. Он свернул направо, на шоссе, ведущее к автостраде. Похоже, машина и трейлер остались целы. Папа торжествующе объявил: – Отделались легким испугом!

– Подожди, я проверю, не едет ли кто-нибудь за нами, – охладил его пыл Фабрис. Он всматривался в дорогу позади нас, даже достал из футляра цвета хаки полевой бинокль: классная все-таки у них экипировка. – На данный момент без перемен! – Это по-военному: еще они говорят «есть!» вместо «да» и «никак нет!» вместо просто «нет».

– Мы их сделали! – ликовал папа.

– Никого мы не сделали. Мы избежали катастрофы, вот и все, – серьезным тоном возразил Фабрис.

Единственным положительным аспектом происходящего для меня было то, что здесь, за границей, я не так стыдился нашего семейства. Взять хотя бы одежду: местные жители могли подумать, что у нас сейчас такая мода, и мы, благодаря их неведению, должны были производить на них вполне благоприятное впечатление. Так или иначе, неведение – единственное, на что нам в этой ситуации оставалось рассчитывать.

Мы быстро выехали на автостраду, у въезда стоял полицейский патруль, который проверял документы. На меня вдруг напал жуткий страх. Сейчас нас заметут, подумал я, и конец всем нашим планам. Но итальянские карабинеры проявили к нам такое оскорбительное безразличие, что это даже показалось мне подозрительным. Мама часто говорит: «Когда мы уедем, в городе не останется жуликов»: это должно дать вам представление о том, насколько честны люди в нашей семье. Не то чтобы мы жульничали с утра до вечера, но, если сложатся благоприятные условия, моих родителей лучше не искушать. К тому же у папы аллергия на всякие там законы и запреты, она проявилась еще в детстве, в начальной школе, и у него осталось об этом очень неприятное воспоминание. Впрочем, у него есть оправдание, мать оставила его на лишний год в детском саду, это факт, я ничего не выдумываю, она забыла его перевести по рассеянности или спьяну, но только не надо упоминать об этом в его присутствии, а то он начнет нервничать. Он не выносит, когда плохо говорят о бабушке Иде, которую я не знал и которая была необыкновенной и очень красивой женщиной. У него в бумажнике ее черно-белая фотографию: ни дать ни взять кинозвезда золотого века Голливуда. Разве это не любовь? Он даже мамин портрет не носит в бумажнике, не говоря уж о фото Фабриса или моем, ему это и в голову не приходит. Короче, не могу вам перечислить все обвинения, которые выдвинут против нас, знаю лишь, что возмездие неотвратимо. Сколько ни увертывайся от правосудия, рано или поздно оно схватит тебя за шиворот: это вам скажут все знаменитые преступники.

На первой же станции техобслуживания мы остановились позавтракать. Я был в принципе против этой остановки. Дело в том, что у пережитых неприятностей был и положительный аспект: мы в такой спешке снялись со стоянки, что это дало нам небольшой выигрыш во времени. Сейчас не было еще и 8 утра, мы двигались с опережением графика. И я снова поверил, что мы успеем на концерт, ведь надежда всегда возвращается, хотя ты не отдаешь себе в этом отчета, как солнце, которое вдруг прорывается сквозь тучи и сияет у вас над головой в тот самый момент, когда вы забыли о его существовании. У этого утра было и еще одно преимущество: присутствие Наташи. Она спокойно пила кофе за столиком рядом с моим братом, напротив моих родителей, которые смотрели на нее так, словно она в самое ближайшее время должна была стать их невесткой.

Программу нескромных вопросов открыла мама.

– Чем вы занимаетесь?

– Путешествую.

– Это не профессия.

– Нет-нет, именно в профессиональном плане… Как бы вам объяснить… Я училась в Бельгии на факультете иностранных языков, и однажды поняла, что освою язык гораздо быстрее, если поеду в страну, где на нем говорят.

– Логично, – заметил папа, который все еще был под воздействием ее чар.

– Предположим, что так, но пока вы не получите диплом, вы не сможете идти дальше, – отрезала мама. – А если еще будете терять время на болтовню с моим старшим сыном, вам некогда будет практиковаться в итальянском.

Мама отпускала шпильки, как опытный метатель ножей. А Наташа, оказавшаяся по другую сторону стола, увертывалась, как могла.

Фабрис, еще не стряхнувший с себя сон, решил предпринять контратаку.

– Мама! Оставь ее в покое, она имеет право делать что хочет.

– Я просто хотела помочь. Теперешней молодежи и слова сказать нельзя.

– Это ей ничем не поможет!

– Мои родители говорят то же, что и вы, – очень любезным тоном продолжала Наташа. – А по-моему, если бы они наконец стали доверять мне, это помогло бы больше, чем все их советы и замечания.

– Доверие надо заслужить! – сурово заявила мама. – Посмотрите на этого большого дурака, – показала она на Фабриса, – мы ему доверяли, а он с самого рождения не делал ничего, кроме глупостей. Египетские пирамиды – ничто в сравнении с кучей глупостей, которые он натворил!

– Ну, если так, мы валим отсюда! – Фабрис схватил Наташу за руку, чтобы увести из кафе.

– Подожди, Фабрис, мы же просто беседуем, – сказал папа, чтобы разрядить обстановку.

– Это не беседа, а попытка свести счеты!

– Твоя мама всегда немного преувеличивает, пора бы привыкнуть к этому. Извините нас, мадемуазель.

– Ну что вы, – откликнулась Наташа.

И они с моим братом вернулись за столик со специальным белым покрытием для кафетерия. Папа счел за благо сменить тему разговора.

– Что собираетесь делать дальше? Поедете с нами в Венецию?

– Хотелось бы, если это не создаст вам проблем, – улыбнулась мадемуазель.

– Втроем на заднем сиденье, как сельди в бочке! – не унималась мама. Заключать перемирие на данный момент не входило в ее планы.

– Да нет, все будет нормально, правда, Эмиль? – Я кисло улыбнулся, притворяясь, что разглядываю витрину с видеоплеерами. – Ты ведь не против прижаться к Наташе, а?

У меня мгновенно началось сильнейшее головокружение, как при техническом нокауте, после которого арбитр останавливает поединок. Неужели он слышал, чем мы с Наташей занимались в пять утра? Может, он не спал, а только притворялся?

Я снова и снова прокрутил в голове весь фильм, делая паузы на некоторых кадрах. Вспомнил несмолкающий храп Фабриса… И почувствовал, что покрываюсь потом. А что, если он шпионил за нами? Военным выдают даже поддельные паспорта для секретных операций, так что им стоит изобразить храп? Чем больше я ломал голову над этим вопросом, тем меньше мне хотелось знать ответ. Впрочем, возможно, мне стоило бы забыть все, что я знаю, тогда я вернулся бы к изначальному неведению и обрел бы рай на земле. Вот только новости, которые без конца передают по радио, могли бы очень помешать.

Наташа ответила за меня:

– Ну конечно, мы там поместимся втроем, у молодежи ведь есть еще и такое качество, как солидарность. Но только сначала я зайду в туалет, если вы не против.

– Ну конечно, мадемуазель, не стесняйтесь, все нормально. – Мой папа может вдруг стать необычайно вежливым, на свой особый манер: он напоминает английского лорда из фильмов Джеймса Айвори, плохо дублированных на французский язык. Чувствуется, что с персонажем что-то не так, но непонятно, в чем именно проблема.

Наташа вернулась из туалета бодрая и посвежевшая. Заново навела красоту, как выразился мой брат. А вот я подумал, что она опять надела маску маленькой-мисс-Счастье, под которой, похоже, скрывалось что-то совсем другое. И Фабрису скоро предстоит убедиться в этом на собственном опыте. Бывают такие девушки: стоит им немного подышать на вас, как вы тут же начинаете чихать и сморкаться. Одним словом, гиблое дело, все равно как зимняя эпидемия гриппа, только вакцины еще не изобрели. Есть и побочные эффекты: сначала вы оказываетесь целиком во власти их чар, вы мгновенно влюбляетесь, но потом обнаруживается, что у них либо было тяжелое детство, либо не было отца, поэтому с ними чертовски трудно ужиться. Это мне объяснил Фабрис, он изучает психологию в свободное время, которого у него, как вы понимаете, полным-полно.

Впрочем, подцепить от девчонок насморк я не боюсь, в их обществе мне угрожает другая опасность – захлебнуться и пойти ко дну, что вполне естественно для человека, который с трудом удерживает голову над водой: одна-единственная, даже самая маленькая волна – и все кончено.

– Едем? – спросила она с улыбкой. Улыбка была наигранная, но чтобы это заметить, надо было всмотреться повнимательнее. Так или иначе, лицо у нее светилось. Она обладала необычайным обаянием и пользовалась им, как ширмой, за которой прятала все остальное. Девчонки – великие мастера камуфляжа, ни одна секретная служба мира не сравнится с ними.

– Поехали! – крикнул в ответ папа, осчастливленный тем, что теперь у него в машине будут две особы женского пола вместо одной.

Было еще раннее утро. Нас то и дело обгоняли другие машины, иногда на такой бешеной скорости, что казалось, будто мы стоим. Я сказал об этом папе, а он ответил цитатой из Конфуция, а может, Канта, или Александра Жардена, или даже из годового гороскопа Элизабет Тейсье – вообще-то, если надо указать источник цитаты, на него лучше не полагаться. Наша математичка называет это принципом неопределенности. В случае моего папы этот принцип явно стремится к бесконечности.

– Не бойся ехать медленно, бойся остановиться, – произнес он с выражением, как учитель начальных классов на диктанте.

Вместо того чтобы впасть в отчаяние, я стал разглядывать Наташу, которая сидела между моим братом и мной и дремала. Она была в шортах, я смотрел на ее красивые ляжки, на ее икры, на колечки волос, затенявшие ей лоб. Обычно девчонок не разглядывают так долго, это не принято, но она спала, а мне в предстоящие четыре часа было нечем заняться, так что я мог глазеть на нее сколько угодно. И чем дольше я смотрел, тем больше думал о наших объятиях, о ее небывало нежной коже, о запахе ее шеи. Я даже спросил себя, не был ли это сон, потому что ничего подобного со мной еще не случалось. И у меня возникло желание повторить это снова. В первый раз я не успел понять происходящее и насладиться им, я был слишком занят другим – убеждал себя, что это действительно происходит. Но для того, чтобы повторить, момент был неподходящий. Поэтому я отвел глаза от Наташи и стал разглядывать пейзаж за окном, Италию с ее полями и кипарисами. Думаю, весна в Италии никогда не разочаровывает.

Я почувствовал, что Наташа пошевелилась, и снова стал ее разглядывать. И непременно влюбился бы, если бы не был уже влюблен. И в какой-то момент, не знаю, может, она почувствовала мой взгляд, но она вдруг открыла глаза и улыбнулась мне. Когда она улыбается, такое чувство, что в комнате открыли ставни, и на тебя брызнули солнечные лучи, тебе светло и радостно. Я тоже улыбнулся, сам того не желая. Хорошее настроение заразительно, вот почему люди становятся циниками: они не хотят оказаться в плену чьей-то улыбки, которая длится мгновение, а потом ты остаешься в дураках. Но если все подсчитать (а я силен в математике), в конечном итоге они теряют больше, чем выигрывают. Получается, цинизм – штука невыгодная.

Мой брат храпел, родители неотрывно следили за дорогой, могло показаться, что мы с ней одни на свете. Она смотрела на меня своими большими невинными глазами, это было как ласка. Неужели человеку может стать так хорошо от одного только взгляда? Я не могу вам это объяснить, не знаю даже, с чего бы я начал объяснение. Сейчас она заговорит, что-то скажет, и это мгновение тишины рассыплется, как космические корабли в научно-фантастических фильмах, а кругом будет одно межзвездное пространство. Да, все проходит: это утешает, когда сталкиваешься с чем-то неприятным, и печалит, когда переживаешь волшебные мгновения.

– Какие у тебя странные волосы у корней… Ты их обесцвечиваешь? – тихо спросила она.

Я спустился с небес на землю, и это была авиакатастрофа! Такого я не ожидал. Я отрицательно помотал головой, не зная, что соврать в ответ, вид у меня, наверно, был жалкий: все рухнуло, как взорванный дом на телеэкране – двадцатиэтажная громадина, которая вдруг оседает, превращаясь в груду бетона.

– Но они у тебя светлые, а корни темные, как бывает у девушек, которые их обесцвечивают.

«Это так бросается в глаза?!!» – взревел я про себя, но вслух, естественно, не издал ни звука. Если это бросается в глаза, моя жизнь превращается в фильм ужасов. Тогда мне лучше забраться в гроб, и пусть меня похоронят заживо. Другого решения я не видел.

– Они выгорели на солнце, – выдавил я из себя наконец.

– На солнце? А где ты живешь?

– В Монтаржи, в Центральном районе.

– И что, там так много солнца зимой, в Центральном районе?

– Ну да, вообще-то здорово припекает.

– Так сильно, что волосы выгорают?

Трудно было рассчитывать, что она сразу поверит в такое чудовищное вранье; на самом деле бельгийцы совсем не такие идиоты, как в анекдотах, которые про них рассказывают.

– Понятия не имею, я в этом не очень-то разбираюсь.

– Я тоже был блондин, когда был совсем маленький, – вмешался папа, обернувшись к нам с водительского места. Он все слышал, хоть и не подавал виду, и захотел помочь: это не предвещало ничего хорошего.

– Вы были блондином? – удивилась Наташа.

– В точности как Эмиль, когда был в его теперешнем возрасте! А с годами волосы стали темнеть.

– А сейчас у него волосы на солнце выгорают? – не унималась мадемуазель. Она стала казаться мне какой-то слишком уж упрямой: не могла же не понимать, что идет по минному полю! Цвет волос – это очень личная тема, которую не затрагивают в случайном разговоре, не задают нескромных вопросов. Наверно, она не отдавала себе в этом отчета, потому что была исполнена благих намерений – которыми, как известно, вымощена дорога в ад.

– Мы немножко помогаем им посветлеть, – неожиданно призналась мама. Это меня доконало. Ни в коем случае не следует признаваться, иначе потеряешь шанс на оправдание за недостатком улик, и судья даст тебе максимальный срок. Наташа посмотрела на меня – и этот взгляд я буду помнить всю жизнь. В нем были одновременно удивление, смущение, сочувствие и отвращение. Никогда не повторится то, что было между нами в палатке, этим не занимаются с крашеными блондинами, что-то сломалось и восстановлению не подлежит.

– Вы красите вашему сыну волосы? – удивленно спросила она, слегка даже повысив голос, словно речь шла о какой-то дикости, о чем-то немыслимом и в то же время преступном. Наступила мертвая тишина. Никогда еще нам не задавали этот вопрос вот так, напрямую. Мама почувствовала в нем осуждение, быть может, даже угрозу.

– Он сам об этом просит, – ответила она с улыбкой, и по ее тону было ясно, что она хочет сменить тему. Но выкрутиться оказалось не так-то просто.

Наташа глядела на меня широко раскрытыми от изумления глазами: это была настоящая пытка.

– Ты просишь, чтобы тебе красили волосы?!

– Осветляли, – поправил папа.

– Да, осветляли, это то же самое.

– Не совсем, – заметила мама.

– И правильно делает, светлые волосы ему больше идут, – заявил папа.

– Так это твоя идея, Эмиль?!

– Нет, идея была наша, но потом он понял, что это в его интересах, и теперь сам просит об этом… Но все это вас не касается, и у нас нет причин оправдываться, словно мы плохие родители, – сказала мама, потеряв терпение.

– Когда у вас будут дети, вы поймете, как с ними бывает нелегко, – добавил папа.

– Ну что вы, я не осуждаю вас…

– Неправда, осуждаете, – перебил папа, – мы прекрасно это поняли. Знаете, мы даем нашим детям все. Абсолютно все. Мы экономим на себе, чтобы оплачивать им занятия теннисом, поездки за границу для изучения языка, репетиторов по математике и физике, и это еще не всё… Как вы думаете, много найдется родителей, готовых пойти на такие жертвы?

– Не знаю, – осторожно ответила Наташа.

– То есть как не знаете? По-вашему, таких родителей, как мы, готовых на все ради своих детей, на свете сколько угодно?! – Его тон становился очень агрессивным.

– Ну, наверно, нет, – нехотя признала она.

– Разумеется, нет! Когда моя жена была беременна, я прочел массу замечательных книг по воспитанию, мы подготовились как следует! Все наши действия продуманы и являются частью определенного плана.

– И окрашивание волос тоже?

– Да она обнаглела! – не выдержала мама. – Хотите, чтобы мы вас высадили на следующей заправке?

– Извините, пожалуйста, я просто пытаюсь разобраться, я не хотела вас смущать.

– Мы и не думали смущаться! Ты смутился, Эмиль? – Нет. – Я не лгал: то, что я испытывал, было совсем не похоже на смущение, я чувствовал себя деревом, которое рубят под корень, и каждая фраза была как удар топора.

– Никто не смутился! – завопила мама, и от этого вопля проснулся Фабрис. Можно было подумать, его разбудили в пять утра.

– Что вы так кричите, не видите – я сплю!

– Спишь, так спи! – не унималась мама. Фабрис посмотрел на нее с оторопелым видом, словно на него, спящего, набросились с кулаками.

– Кругом психи, – подумал он вслух и после этого озарения пристроил голову между дверцей и подголовником.

– Это наши семейные, личные дела, – смягчившись, стал объяснять Наташе папа. – Это никого больше не касается, понимаете?

– Очень даже понимаю.

– Тогда я попрошу вас проявить такт и больше не касаться этой темы, договорились? – продолжал он с решимостью, в которой чувствовалась угроза: так разговаривают главари мафии.

– Да, месье, – согласилась Наташа. – Я больше не буду, даю вам честное слово, – заявила она несколько высокопарно, вероятно желая успокоить его и прекратить спор, который становился неприятным для всех. «Честное слово – это меня устраивает», – было написано на лице у папы, однако чувствовалось, что он не вполне удовлетворен.

Наташа взяла меня за руку с таким видом, словно говорила мне: бедный мальчик, я и не знала, что тебе приходится выносить, я такого и представить себе не могла, прости меня, мне так жаль. Я сделал понимающее, но опечаленное лицо, типа: мне тоже очень жаль, это ужасно, я просто не знаю, как из этого выпутаться. Не знаю даже, выпутаюсь ли когда-нибудь вообще. Можно многое сказать друг другу без слов, одними глазами, иногда это свойство оказывается очень полезным. Ну, а затем каждый из нас опять погрузился в собственные мысли, поскольку добавить к сказанному было нечего.

Я попытался заснуть – когда переживаешь большое унижение, это отнимает много сил. А может, сон для меня был единственным способом бегства. Я подумал о том, что мог бы родиться в гораздо худшей среде, скажем, у родителей, которые били бы меня смертным боем. Если взглянуть на статистику, нельзя не признать, что все могло бы быть в тысячу раз хуже. Но я предпочел бы родиться у родителей, чьи показатели были бы ближе к среднестатистическим, хотя бы в плане душевного здоровья. Уверен: окажись мои однажды в парижской клинике Святой Анны, их не выпустят оттуда без серьезного обследования. Нет, я вовсе не утверждаю, что их надо запереть в психушку, но все же я охотно обменял бы их на родителей с чуть более предсказуемым поведением, более рассудительных и вдобавок более респектабельных и чистоплотных – не чтобы мои были грязнули, а так, не особо ухоженные. Это, знаете ли, вопрос приоритетов: у моих родителей и у меня они разные.

Машину стало сносить вправо, затем влево, папа выправил ее, но, похоже, забеспокоился, правда не очень, по крайней мере, не так сильно, как мама.

– Что происходит, Бернар?! Тормози!!

– Не знаю, что-то странное, – отозвался папа. – Трейлер как будто раскачивается от порывов ветра.

Я посмотрел по сторонам: ветки деревьев не шевелились.

– Ветра почти нет, папа.

Он резко сбавил скорость, но машину продолжало болтать.

– Наверно, колесо лопнуло, – предположил он.

Я закрыл лицо руками, мне было тошно. Если невезение пристало как репей, что ты можешь сделать? Вот папа считает себя везунчиком на том основании, что однажды он выиграл первый приз в лотерее в супермаркете – фотокамеру «Супер-8», которой никто из нас ни разу не пользовался, мы даже не взяли ее с собой в Италию, потому что у нас нет пленки, да и вообще, кому она нужна сейчас, когда появились цифровые видеокамеры? Тем не менее папа уверен, что удача сама плывет ему в руки. Непонятно только, откуда у него эта уверенность…

При первой возможности он вышел из ряда и съехал с автострады, не имея представления, куда мы попадем. Мы оказались на небольшой стоянке, где не было даже заправки, ни закусочной с кофейной машиной, только какая-то будка с туалетами, от которых воняло на десять километров вокруг, и столами для пикника с крошками от чипсов. Мы вышли. Папа осмотрел колеса трейлера. Одно колесо и в самом деле спустило.

– Пробито? – спросил Фабрис.

– Похоже, да, – подтвердил папа.

– А запаска есть? – тут же спросил я.

– Для машины есть, а для трейлера нет, – невозмутимо произнес папа.

– Ты шутишь?

– А что, похоже? – сухо ответил он.

Да, подумал я, такое невезение не может быть случайным, его еще надо поймать, это не дается без тренировки.

– Наверно, мы повредили колесо, когда выезжали с поля для гольфа. Помните ту здоровенную яму на дороге?

Помним, вздохнули мы.

– Что будем делать? Вызывать помощь? – предложил Фабрис.

– Не надо, – гордо заявил папа.

И через несколько секунд вынес из трейлера аэрозольный баллон с гелем – такой штукой, которая заделывает дырку в шине, если ее набрызгать внутрь.

– Мы спасены! – с улыбкой произнес он, понимая, что я волнуюсь.

– Теперь мы сможем доехать до Венеции?

– До Венеции нет, но до ближайшего автосервиса доедем, там нам поменяют колесо, и мы тут же двинемся дальше.

Я взглянул на часы. Пока папа, не говоря ни слова, наполнял гелем лопнувшую шину, я спрятался за деревом. Это был тяжелый удар. Вне всякого сомнения, наше путешествие обернется полным фиаско. А я так стремился этого избежать, хотел купить билет на поезд и поехать один, без приключений, чтобы послушать, как Полин в Венеции играет на скрипке. Приехал бы вовремя, задолго до начала концерта, ведь поезда порой все же ходят по расписанию. А теперь все кончено, я не успею на концерт.

Меня охватило неизъяснимое отчаяние, не знаю в точности, что означает это определение, но оно соответствует тому, что я чувствовал. Ко мне подошла Наташа, потом мой брат, потом папа и даже мама. Они стояли вокруг меня, спрашивали, что со мной, а я не мог произнести ни слова, так мне было плохо.

– В чем дело, Эмиль? – озабоченно спросила мама.

Я судорожно всхлипывал, слезы лились, как Ниагара, я с трудом пробормотал «не знаю», потому что не в состоянии был объяснить, в чем дело, а если бы и мог, это ничего бы не изменило.

– Это потому, что ты боишься опоздать на концерт? – догадалась Наташа. Впервые в жизни я встретил человека, умевшего так быстро меня понять: в этом ей помогали ее тонкая женская интуиция и доброта. Я несколько раз мотнул головой, как будто у меня была икота.

– Мы, Шамодо, не признаем себя побежденными, пока не достигнут финиш, – торжественно изрек папа. Фабрис взглянул на часы.

– Мы не доберемся к четырем часам до Оперы, это ясно как божий день.

Папа счел уместным приуменьшить масштаб проблемы:

– Ничего страшного, пригласишь свою подружку на ужин в кемпинг, знаешь, скрипка – это, конечно, очень мило, но быстро надоедает.

Тут я форменным образом распустил нюни (если можно так выразиться, потому что, мягко говоря, я был не в форме). Папа понял, что его идея не встретила одобрения с моей стороны. И молча удалился вместе с мамой. Фабрис тоже куда-то исчез.

Я медленно съехал по стволу дерева и сел на землю. Наташа, не говоря ни слова, села на корточки рядом со мной. Казалось, она мне сочувствует. Секунду спустя раздался оглушительный рев мотора, затем скрежет тормозов. Передо мной остановился мотоцикл, на котором сидел мой брат со шлемом на голове, а другой шлем он протягивал мне.

– Надень это и садись. Я отвезу тебя в Венецию. Гарантирую, что успеем вовремя.

Я не верил своим ушам.

– Ты украл байк? – заволновалась Наташа.

А вот тут я совсем не удивился: когда Фабрису было шестнадцать лет, это было его основным занятием.

– Позаимствовал, – уточнил он. – Не надо было им оставлять его без присмотра… Правда, папа их отвлек немного…

Значит, это был семейный заговор. Но я не хотел вникать в подробности.

– Садись давай! – приказал Фабрис. А потом сказал Наташе слова, которые я буду помнить всю жизнь, даже когда стану совсем старый, и у меня начнутся болезнь Альцгеймера, болезнь Паркинсона, артроз и варикоз вместе взятые, – нет, я и тогда их не забуду, это точно:

– У моего братика свидание в Венеции, и не может быть и речи о том, чтобы он его пропустил.

Клянусь вам, я был потрясен. На самом деле у моего брата золотое сердце, а кто этого не понял, тот не понял ничего вообще.

Я мгновенно перестал плакать, это было уже неактуально. Надел шлем и побежал к машине, достать из багажника рюкзак со сменной одеждой. Там был и костюм для концерта: я же не сопляк необстрелянный, чтобы запихивать его на самое дно чемодана. С такой семьей, как моя, надо быть готовым ко всему и всегда, потому что у Шамодо переворачивать ситуацию с ног на голову – национальный вид спорта.

Фабрис завел мотор. Я поставил ногу на подножку, чтобы сесть на мотоцикл позади него: это оказалось совсем не трудно. Усевшись, я прижался к Фабри-су так крепко, как только мог. Мне захотелось сказать ему: спасибо, ты классный мужик, если мы приедем вовремя, ты мой герой, а если даже и не приедем, все же стоило попытаться, я тебя люблю, как это здорово, когда есть старший брат. Но рев мотора заглушил бы мой голос, пришлось бы повторять раз пятнадцать, и все равно без толку, да и стыдно кричать такие слова во всю глотку. Считается, что стыдливость – положительное качество, и когда люди любят друг друга, но не решаются сказать об этом вслух, такое странное поведение заслуживает похвалы. А по-моему, оно стало причиной многих мировых войн. Ну, в общем, я тогда ни единым словом не выразил ему мою благодарность, но очень жалел об этом.

Он рванул с места на такой скорости, что настроение у меня окончательно исправилось. Это был уже не мотоцикл, это была ракета. А как же еще, ведь нам предстояло одолеть четыреста километров за три четверти часа!

– Осторожнее! – кричала нам вслед мама: наверно, ей страшновато было смотреть, как мы уносимся в таком темпе.

– Обещаю!

Мои родители и Наташа сели в машину, им тоже не стоило терять время зря.

И вот я снова выехал на автостраду, но теперь у меня было ощущение, что я двигаюсь, а другие стоят на месте: мы с ними словно поменялись ролями. Шлем был мне велик, от ветра он приподнимался, и ремень под подбородком давил мне на шею около сонной артерии; и, чтобы не умереть от удушья на заднем сиденье мотоцикла, который мы украли (то есть временно заимствовали, мы его вернем, даю вам честное слово, господин прокурор), я съежился в комок за спиной у Фабриса. Меня охватило какое-то пьянящее, блаженное чувство, даже страх куда-то пропал. Мне вдруг показалось, что мы стали неуязвимыми, что мы несемся быстрее ветра. И в то же время я сознавал: одно неверное движение – и мы окажемся в кювете, а затем на кладбище. Правда, в этом случае мы пропустим концерт по уважительной причине.

Дорожные указатели, по которым мы определяли расстояние, остававшееся до Венеции, попадались гораздо чаще обычного. И число на них стремительно уменьшалось. 340 километров… 305… 270… 220… По моим расчетам, мы должны были прибыть в пункт назначения в 15:00 по местному времени. Оставалось только надеяться, что мы не попадем в аварию или в лапы к легавым. В принципе ничего страшного, хозяину байка пришлют штраф за превышение скорости, но вот если нас перехватят карабинеры и отберут мотоцикл у самого финиша, это будет ужасно.

Когда мы свернули с автострады возле указателя Местре-Венеция, мои часы показывали 14:50. Теперь нас ничто не могло остановить. Мы ехали по местной дороге, достаточно оживленной, но совсем не живописной, кроме тех участков, где она пересекала поля пшеницы. Колосья, как мне показалось, были уже довольно-таки высокими, но пока еще незрелыми. А над колосьями было небо, синевшее своей самой яркой синевой.

Мы въехали на полной скорости в какой-то пригород, ну, знаете, один из тех уродливых районов, в которых все устроено очень удобно, но окружающее уродство угнетает настолько, что удобства уже не замечаешь. Впрочем, это делается не без умысла: ученые доказали, что в угнетенном состоянии люди покупают больше. В Монтаржи есть такие же кварталы, построенные по плану развития городской среды, в котором не оставлено места природе, полям и деревьям. Где раньше зеленели луга и летали бабочки, теперь стоят гипермаркеты, окруженные бескрайними парковками. Там можно приобрести огромное количество товаров нулевой необходимости. Впрочем, в аптеке, расположенной в торговом центре, народ бойко раскупает антидепрессанты: вот это неплохо придумано.

Фабрис вел мотоцикл с некоторой нервозностью, а порой и лихорадочным возбуждением, но ситуация была не такая, чтобы делать ему замечания. Я заметил при въезде в город указатель с надписью «Местре», и вспомнил, что на дорожной карте это последний населенный пункт перед Венецией. Дальше надо ехать по длинному мосту через лагуну, как на остров Рэ. Нельзя сказать, что Местре воспринимается как прелюдия к Венеции: это промышленный город, начисто лишенный обаяния, с серыми домами, облупленными фасадами, безлюдными улицами, которые никуда не ведут. Но красоту часто предваряет уродство – для контраста. Так считает наш философствующий преподаватель французского, который часто говорит, что в окружающем нас мире одно уравновешивает другое – высокое не могло бы существовать без низкого, горячее без холодного, тишина без грохота и так далее. И я подумал, что если мерзость и ненависть в окружающем мире существуют лишь как необходимый противовес красоте и любви, то цена все же очень высока.

Мы проехали вдоль большого железнодорожного терминала, потом петляли по всевозможным объездам, где-то впереди ремонтировали дорогу, обычно в таких случаях теряешь много времени, но мы на мотоцикле в один момент обогнали длинную вереницу надолго застрявших машин, это было потрясающе. Потом проехали через небольшой пригород, я глазел на фасады домов, магазины, рестораны – «Траттория де Мимо», «Пицца делла Каза»… Мы послушно сворачивали туда, куда указывали стрелки с надписью «Venezia», и вскоре добрались до бесконечно длинного моста между большой землей и Венецией. Мотоцикл въехал на мост, и мы покатили над лагуной. На воде вспыхивали солнечные блики, которые отражались в хромированных деталях нашего байка. Воздух пахнул уже по-другому, и жизнь тоже.

Я уже различал вдали Светлейшую республику, как ее называли в путеводителях. И не мог не подумать, что Полин где-то там, в одном из этих домов, Полин с ее карими глазами, которые пронизывают насквозь, с ее непослушной прядью волос, которая завораживает, с ее чудесной улыбкой, которая прогоняет все печали, ее смехом, который успокаивает и наполняет радостью, Полин с ее бьющимся сердцем, Полин, это удивительное сочетание силы и обаяния, гордости и хрупкости, веры и сомнения. Нет ничего соблазнительнее, чем одновременное проявление противоположных начал.

Я говорил себе, что она, наверно, все же будет поражена, когда увидит меня, – по крайней мере, я на это надеялся. Но в то же время допускал и худший вариант. Возможно, у нее будет слишком мало времени, возможно, мы не успеем даже вдвоем съесть пиццу, как собирались, только выпить капучино, правда, я не люблю кофе, так что возьму кока-колу. Но мне будет достаточно просто взглянуть на нее, ради этого стоило проделать такое путешествие, одна ее улыбка – и все, больше мне ничего не нужно. Лишь бы ее глаза хоть раз посмотрели на меня с нежностью, лишь бы я почувствовал, что она рада меня видеть. Ну, а затем, ясное дело, поцелуй, не стану врать, я от него не откажусь. Проехать тысячу километров ради поцелуя – да, говорю вам, оно того стоит, особенно если это поцелуй в Венеции. Впрочем, пока ты не получил этот поцелуй, пока ты не дал его (кстати, это одна из немногих, или даже единственная вещь, которую дают и получают одновременно – что является признаком настоящей любви), – короче, пока этого не произошло, ты не можешь вынести окончательное суждение. Когда делаешь какое-либо предположение, часто забегаешь вперед, а потом приходится делать шаг назад. И все же надо попытать удачи.

Неподалеку от нас по мосту шел поезд: оказывается, мост не только автомобильный, подумал я, но еще и железнодорожный. Высунувшись из окон, пассажиры во все глаза смотрели на островок, к которому они приближались. А мое представление о городе становилось все более четким по мере того, как сокращалось расстояние, отделявшее меня от него. Непонятно, как столько домов может стоять среди моря, это какое-то чудо. Не знаю почему, но это напомнило мне рассказы о жизни Христа. Все слышали о том, как две тысячи лет назад Христос ходил по воде, но я не знал, что думать об этой истории. Возможно, итальянцам захотелось совершить нечто подобное, они ведь люди с большими запросами, или очень верующие, или и то и другое, вот они и надумали построить на воде целый город. Не надо бросать им вызов.

Сразу за мостом оказался автотерминал, дальше начинались маленькие мостики и каналы, а слева виднелся вокзал. И это все: ни одной улицы или проспекта, и ни одной машины, только лодки. Фабрис заглушил мотор.

– Дальше надо пешком. Ты знаешь, где это?

Вместо ответа я полез в рюкзак за путеводителем – и понял, что оставил его в машине.

– Я забыл план!

– Ничего страшного, спросишь у кого-нибудь, как пройти.

– Но я ничего не пойму, я же не говорю по-итальянски! – Я паниковал, как полный псих.

– Успокойся, – посоветовал Фабрис.

Не знаю, был ли в истории человечества хоть один случай, когда кто-то успокоился бы, услышав это слово.

– Учись держать свои эмоции под контролем, – ледяным тоном произнес мой брат. – Иначе ты никогда не станешь снайпером.

– Да я никогда и не хотел стать снайпером! При чем тут это?!

– А жаль, думаю, у тебя получилось бы.

– Сейчас не это самое важное! – отрезал я.

В общем, разговор двух глухих. Думаю, мало на свете людей, которые в критические моменты жизни так плохо понимали бы друг друга, поверьте, для этого нужен особый талант.

– Так что нам делать?! – проорал я наконец.

Мой брат, сохраняя философское спокойствие, обвел взглядом площадь. Военные умеют ориентироваться на местности с необыкновенной быстротой, ведь для них это вопрос выживания.

– Вот там, похоже, бюро информации для туристов, или что-то в этом роде.

Я бегом бросился в том направлении, которое он мне указал.

В офисе управления по туризму нас встретила красивая загорелая брюнетка лет тридцати, идеально подходившая для своей профессии: казалось, уже само ее лицо говорило вам: «Добро пожаловать в Италию!» Я сразу почувствовал, что мой брат не остался равнодушным к ее обаянию: ясное дело, сейчас он начнет к ней клеиться.

– Хэллоу! – произнес он с полуулыбкой.

– Buon giorno, – в ее устах даже это приветствие было полно очарования: честное слово, хотелось прямо сейчас, сию минуту предложить ей руку и сердце.

– You speak English?[2] – продолжал Фабрис.

– Да, и по-французски тоже. – На лице Фабриса отразилось откровенное разочарование. Значит, даже итальянка улавливает в его английской речи французский акцент. Для него лично это было унижением, а для европейской интеграции, возможно, добрым знаком, поди разберись.

– Моему младшему брату надо попасть в Оперу, и как можно быстрее.

– В Ла Фениче? – Она произнесла «Фенише», но так получилось еще очаровательнее.

– Точно, – подтвердил я.

– Можно на вапоретто, а можно пешком.

– А как быстрее? – спросил Фабрис.

– По времени это почти одно и то же. Потому что вапоретто идет не очень быстро, и у него много остановок.

– А если бегом?

– Scusi?[3]

– Если мой брат побежит?

– А-а, ну тогда пешком будет быстрее! – И она расхохоталась. – Но только если он не заблудится. – Она достала план и черной шариковой ручкой прочертила на нем маршрут. Только сейчас я сообразил, что Венеция – гигантский лабиринт.

– За сколько туда можно дойти?

– Минут за тридцать-сорок, если он не собьется с пути.

Часы показывали уже 15:20. Я снова был в цейтноте.

Мы выскочили из офиса illico presto, то есть мигом (я уже немного говорил по-итальянски, иностранные языки – штука заразительная).

– Давай пойдем вместе, – предложил Фабрис.

– Не беспокойся, все будет нормально. – Но на самом деле я мысленно взвешивал за и против. Конечно, с его помощью я быстрее нашел бы дорогу, но мне не хотелось, чтобы у входа в концертный зал Полин натолкнулась на нас обоих: такую ситуацию трудно было бы разрулить. Даже если есть один шанс из тысячи, что такое случится, для меня это уже чересчур.

– Я понадежнее припаркую байк, и мы пойдем вместе, – настаивал Фабрис, видимо почувствовав мою неуверенность.

– Нет, правда, не стоит. Гениально уже то, что ты привез меня сюда. От всей души спасибо.

– Не за что, – отозвался он и посмотрел на меня таким любящим, преданным взглядом, что у меня по спине пробежали мурашки. Я повернулся и пошел.

– Не боишься заблудиться?

– Нет-нет, не беспокойся.

– Ладно, пойду с тобой. – И я понял, что возражать бесполезно. Он выхватил у меня из рук план, охватил его одним взглядом и ткнул пальцем в маленькую точку: – Сюда! – Мне хотелось бы проверить самому, но время подгоняло, и пришлось положиться на него.

Мы понеслись по городу огромными шагами, не отвлекаясь на достопримечательности. Но несмотря на спешку, меня охватило восхищение. Мы шли по узеньким пешеходным улочкам, переходили каналы по мостам со ступеньками, которые могут доконать вас, если вы уже устали, а потом вдруг, совершенно неожиданно, перед нами открывалась маленькая площадь, где была церковь с широко распахнутыми дверями, террасой кафе, деревьями, чтобы под ними укрыться от солнца, и сохнущим бельем, развешанным в окнах. Это было так прекрасно, что у меня перехватывало дыхание, тем более что я бежал изо всех сил. Этот город был как мечта, ставшая явью. Улицы, тротуары, водосточные желобы исчезли, вместо широких проспектов разлились реки, и вокруг ни одной машины, только лодки, но зато какие изящные лодки, из светлого, блестящего дерева, либо совсем черные, с гондольерами. Казалось, передо мной произведение искусства, превосходившее все, что я мог бы себе вообразить. Фантастический город. Красота, поэзия, изящество – все то, чего нас лишают в течение дня, потому что жизнь должна быть спланированной и организованной, потому что надо замедлить сокращение производства или рост безработицы, а также стимулировать личное потребление населения – вы знаете эти фразы из восьмичасовых теленовостей, которые отдаляют нас от счастья, обещая его каждую секунду, – ну так вот, здесь, на каждой улочке, на каждом мостике, в каждом закоулке счастье – уже не обещание, оно перед вами, вы видите его своими глазами, и вам остается только опуститься на колени и благодарить. Венеция – повод поверить в Бога, а они возникают у нас нечасто.

Я быстро глянул на часы. Было уже 15:45. Мы перебежали мост Риальто и сразу свернули направо, в сторону от улицы, ведущей к площади Сан-Марко, так как Фабрис обнаружил на плане более короткий путь. Традиционный маршрут не подходил нам еще и потому, что там пришлось бы прорываться сквозь толпы туристов, которые никуда не спешили, а обойти их на таких узких улочках было невозможно. Футболка на мне все больше намокала от пота, хорошо, что я захватил сменную одежду.

– Долго еще? – с тревогой спросил я.

– Мы уже совсем близко.

Через несколько минут мы оказались перед зданием, окруженным водой: Фабрис показал на него и решительно произнес:

– Это здесь!

Но была одна проблема: мы не видели никакой возможности пробраться туда – ни переходного мостика, ни набережной.

– Уверен?

– Да, только это, наверно, задний фасад, надо обойти кругом.

А как это сделать, если нет моста? Прямо головоломка какая-то.

Мы свернули направо, потом налево, но каждый раз упирались в тупик. Мы вернулись на прежнее место, мой брат стал разглядывать план. Мне оставалось восемь минут, или десять, если концерт начнется с опозданием. Секунду подумав, Фабрис как будто нашел решение.

– Сюда!

И я опять пошел за братом, спрашивая себя, не лучше ли было бы обойтись без него. Нет, конечно, один бы я не справился.

Мы свернули в какой-то проулок, потом в другой – и перед нами открылся Ла Фениче. Театр находился на маленькой площади Кампо-Сан-Фантин, перед ним было мало свободного пространства из-за церкви, стоявшей напротив, но вход выглядел величественно – широкая лестница с развевающимися наверху флагами и огромным плакатом «Festival Internazionale di Giovani Virtuosi»[4]. Перед входом столпилась очень нарядная публика. Я остановил проходившую мимо женщину, на вид самую что ни на есть итальянку, очень старую и очень смуглую, и, показав на здание, сказал:

– Prego, La Fenice?[5]

– Si, si, La Fenice![6] – крикнула она в ответ и улыбнулась. На часах было 15:55. Мы выиграли.

– Встречаемся без четверти девять у колокольни Сан-Марко. Успеешь?

– Думаю, да.

– Слушай, у тебя уйма времени, чтобы ее отыметь… А при родстве душ – еще больше! – И он расхохотался. Ему всегда смешно, когда он говорит о постельных делах. Особенно если дело касается меня. Ну давай, хохочи! Он хлопнул меня по плечу, словно приятеля, отправляющегося на поиски приключений, и удалился. Когда я смотрел ему вслед, у меня кольнуло сердце. Просто поразительно: оказывается, брат, который начистил вам морду, приехав в увольнительную домой, может превратиться в благодетеля человечества.

Я поднялся по ступенькам. Полин говорила, что внесет мое имя в список приглашенных. Я вошел в вестибюль. Ноги утопали в пушистом красном ковре: когда идешь по такому ковру, чувствуешь себя кинозвездой, хотя на самом деле ты шишка на ровном месте. Чуть подальше два контролера в черном проверяли билеты. Мне было нечего им предъявить. Справа я заметил маленький зал: ага, там, наверно, касса. За окошком сидела итальянка с седыми волосами, которая приветствовала меня со сдержанностью, подобающей ее элегантности. У нее был шиньон, ясные глаза и миловидное, но холодное лицо. А я стоял перед ней бледный, промокший от пота и, наверно, был похож на подтаявшего снеговика.

– Buon giorno, – торопливо и нервно произнес я, – вы говорите по-французски?

Она покачала головой с таким видом, словно я попусту отвлекал ее.

– Yo soy Emile Chamodot, – почему-то я решил представиться по-испански: в лицее я выбрал испанский как второй язык, видно, у меня это получилось автоматически. – Sobre la lista[7], – добавил я.

– La lista?

– Si!

Она кивнула. Вот чудеса, меня здесь понимают.

– Come se chiama?[8]

– Простите?

– Il suo nome?[9]

– Мое имя?

Она кивнула.

– Эмиль Ша-мо-до, – четко повторил я по слогам. Она внимательно просмотрела список. Я молился, чтобы там оказалась моя фамилия, но мои молитвы не были услышаны.

– No.

– I am very surprised, are you sure?[10]

– Yes, I’m sure[11].

Конечно, она была уверена. Разве я мог оказаться в таком списке, среди избранных? Наверняка меня забыли или вычеркнули, нельзя изменить свою судьбу просто так, щелкнув пальцами. Единственный список, в котором для меня есть место, – это лист ожидания. И я буду числиться в нем всю жизнь, если ничего не изменится. Ах да, еще список покупок: в пятницу вечером мы с мамой берем его с собой, когда идем в супермаркет, и от этого списка мне не отвертеться. Но после того, как я проехал тысячу километров на машине с трейлером, затем на мотоцикле, а потом пробежал марафонским бегом половину Венеции и почти достиг цели, я никому не позволю меня остановить.

– Yo soy un amigo de Pauline Després[12].

– Amici?[13]

– Si! Amici de Pauline Després[14].

Она взглянула на меня с сомнением.

– I have travelled one million kilometers to come here[15].

Теперь ее взгляд выражал явное недоверие.

– One million kilometers?[16]

– Yes, from Paris[17]. – One thousand?[18]

– Yes, one thousand[19], – спохватился я.

Она чуть заметно улыбнулась, и ее замкнутое лицо немного ожило: наверно, итальянцы симпатизируют тем, кто преувеличивает. Или тем, кто приехал издалека. В общем, не знаю.

– What is the name of your friend again?[20]

– Полин Депре.

– Yes, she’s on the list[21]. – И она протянула мне билет. Мне хотелось целовать ей руки, щеки, лоб и даже ноги, но я только пробормотал:

– Gracias.

– Prego[22], – ответила она, глядя на меня с некоторой нежностью. Выходит, прав был папа: если сказать итальянцу «gracias», он поймет, даже если не говорит по-испански.

Я побежал в туалет и залез в кабинку, чтобы переодеться. В отдельные моменты жизнь прекрасна: там оказался большой умывальник, и я смог умыться как следует, мне же надо было быть при полном параде. Намочив бумагу, я вытер лицо, живот, подмышки, в общем, самое главное, затем надел белую рубашку, она помялась, но под пиджаком это было не особенно заметно. А с черными брюками все в целом смотрелось очень даже неплохо.

Раздался долгий, пронзительный звонок, он мне напомнил будильник моей бабушки, который разрывал мне уши, когда я спал с ней в ее постели: квартирка у нее была крошечная, и она храпела всю ночь не переставая.

Я снова влез в туфли, причесался. И увидел, что темные корни моих осветленных волос стали заметнее: волосы росли слишком быстро. Это был неприятный сюрприз. Я думал, что предусмотрел все, и, как всегда, упустил из виду маленькую, но убийственную деталь. На мне словно было клеймо, которое выделяло меня из стада. Впрочем, я давно уже смирился с мыслью, что не попаду в компанию крутых, как мы их называем в лицее. Я для них не существовал. Но сейчас был неподходящий момент для самоанализа. Я запихнул грязную одежду в рюкзак, выпил глоток воды из-под крана, только при этом поняв, как мне хочется пить, и вышел из туалета в чуть более приличном виде, чем вошел туда.

Через несколько секунд я был в большом зале Ла Фениче – громадном, величественном, с непомерно высоким, как в церкви, потолком (наверно, для того, чтобы звукам и душам легче было возноситься и воспарять). Билетерша взглянула на мой билет. Ну вот, подумал я, сейчас она скажет, что мне надо подняться пятью этажами выше, на галерку, а как же иначе? Итальянские театры – это единственные места, где бедные могут смотреть на богатых сверху вниз. Однако эта девушка повела меня в партер и указала на очень хорошее место, не откидное и не с ограниченной видимостью. Ну надо же! Публика состояла в основном из молодежи, итальянской и французской, это напомнило мне концерты, которые устраивались у нас по программе обмена между лицеями. Кругом стоял веселый галдеж, а я ни за что не посмел бы шуметь, я был слишком потрясен величием этого зала.

Я наконец уселся на предназначенное для меня место: после такой долгой дороги спокойно посидеть было наслаждением. Мне вспомнился папин девиз: «Для Шамодо нет невозможного». Вообще-то он в течение дня произносит немереное количество глупостей, но в данном случае, как выяснилось, сказал чистую правду. Если бы он говорил одну только чушь, все было бы гораздо проще.

На сцену одновременно вышли человек пятьдесят музыкантов, совсем юных, лет двенадцати-тринадцати, публика встретила их дружными аплодисментами: легко было догадаться, что в зале сидят их друзья. С того мгновения, как из-за кулис появилась Полин, я не видел никого, кроме нее, она осторожно вышагивала на высоких каблуках, в маленьком черном платье, элегантном и невероятно женственном, оно позволяло увидеть часть ее ляжек, а глубокий вырез открывал нечто столь же волнующее, сколь и неожиданное. Никогда еще она не выглядела такой соблазнительной, как сейчас, со всеми этими изгибами и округлостями. Это было перерождение стереометрии в нечто возвышенное, неземное. Я уже не знал, куда смотреть, настолько все было великолепно. К тому же ее загримировали, причесали, глаза стали выразительнее, губы ярче, сейчас она была еще красивее, чем я мог бы себе вообразить. Да, такое возможно, даже если дело касается девушки, которая нравится вам больше всего на свете.

Сердце заколотилось, хотя я видел ее на приличном расстоянии, метрах в двадцати. Окажись она ближе, я бы уже ни за что не отвечал. Впрочем, это было неважно, поскольку никто не собирался требовать у меня ответа. Мягким движением она приложила скрипку к плечу и прижала ее подбородком. Она выглядела невозмутимой, но внутри, наверно, все бурлило. Конечно, она меня не видела, но так было даже лучше, потому что ей нельзя было отвлекаться. Она провела смычком по струнам, сыграла несколько нот, чтобы проверить настройку. И все кругом тоже настраивались, сосредотачивались, готовились.

На сцену вышел дирижер, он был значительно старше музыкантов – если я правильно понял, это был ее отец, тоже очень элегантный в своем фраке и галстуке-бабочке, с седыми волосами и проницательным взглядом. Он поклонился, но выражение лица у него было недовольное. И я тут же подумал, не знаю почему, что он – один из тех типов, которые вечно хмурятся: вы можете просмотреть хоть тысячу их фотографий в семейных альбомах, и не найдете ни одной, где бы они улыбались. Правда, я говорю это, не владея всей информацией. Он повернулся лицом к музыкантам, и мы, публика, увидели у него на голове маленькую проплешину. Затем он поднял палочку, и она застыла в воздухе. На сцене и в зале наступила полная тишина, это было как глубокий вдох, как миг сосредоточенности перед прыжком. Затем палочка пришла в движение и рассекла пространство, чтобы начертить на нем серию невидимых фигур. И музыканты взмахнули смычками.

Когда Полин и остальные с бесконечной нежностью заиграли начало анданте из концерта Вивальди для двух мандолин, RV 532 – я ничего не выдумываю, так было написано в программке, – над миром воцарилась поэзия. Что-то в этой мелодии, такой прекрасной и в то же время такой незамысловатой и простой, что-то, чему я не смог бы дать определение, тронуло мое сердце. По щеке у меня поползла слеза, хотя на этот раз мне совсем не было грустно. Мне казалось, что эта музыка была написана специально для меня, вроде как письмо, которое мне написали очень давно, на каком-то особенном языке без слов, и которое я наконец прочел, уловив каждую мысль, каждый нюанс, каждое движение души. Клянусь вам, я не хвастаюсь, у меня действительно возникло ощущение, что эта музыка была предназначена для меня. Ну, может, не для меня одного, но, во всяком случае, не для всех, или, быть может, для каждого в отдельности. Я не смог бы пересказать то, что она мне говорила, но, по-моему, я все понимал. И чувствовал благодарность.

В течение всего концерта я не сводил глаз с Полин, а она исполняла один номер программы за другим, словно завороженная музыкой. Всю мою жизнь, сам того не зная, я ждал, когда окажусь в этом зале, чтобы увидеть ее, такую красивую, чтобы услышать ее игру, чтобы пережить это мгновение, это дивное мгновение. А началось все однажды утром, в лицее, в гостиной для девочек, с шарика для пинг-понга. Никогда бы не смог себе представить, что у этой истории будет такое продолжение.

А потом концерт кончился. Оркестр отыграл последние ноты, музыканты разом встали, чтобы приветствовать публику, которая им бурно аплодировала. Они подошли к авансцене под крики «браво», и Полин показалась мне еще прекраснее. Сидя в полутьме, я пытался встретиться с ней взглядом, и в то же время боялся, что она меня узнает: на ней платье от известного кутюрье, а на мне уцененный костюм из отдела готовой одежды, и притом еще мятый. У нее – корона блестящих черных волос, у меня крашеные лохмы. Только что я был на седьмом небе, а сейчас вдруг почувствовал себя ущербным и жалким. Но наши с ней взгляды так и не встретились. Она избегала смотреть на публику, вероятно от застенчивости. Мне бы хотелось подойти к сцене и поднести ей розы, как люди подносили другим музыкантам, но у меня ничего не было с собой, даже какого-нибудь завалящего подарка, я совсем об этом не подумал. Да, с правилами хорошего тона у меня плоховато, надо будет вызубрить наизусть пару учебников.

Музыканты ушли за кулисы, и зал понемногу опустел. Я с трудом поднялся с кресла, настолько меня переполняли эмоции. Мама в таких случаях говорит: «задница приросла к стулу» – вряд ли можно лучше описать это состояние. Я бы мог просидеть так несколько дней, не двигаясь. Концерт снова звучал в моей голове, адажио, анданте… Но музыку грубо прервал голос билетерши:

– Prego, signore… Tutto bene?[23]

– Si, si… bene, bene[24].

Лучше и быть не могло. Однако по ее глазам я понял, что мне надо как можно скорее выйти из зала. Я встал и направился к дверям, но перед тем, как выйти, в последний раз окинул взглядом зал: опустевшие ложи, сверкающие золотом, с их изящными креслицами, между ярусами лож – гирлянды бра под белыми абажурами и портреты великих людей, а на потолке – громадная фреска цвета лазури, похожая на небесный свод. Я хотел проникнуться этим, чтобы потом вспоминать всю жизнь.

Билетерша на безукоризненном французском языке уверила меня, что музыканты выйдут через главный вход, поэтому я сел на лестнице перед дверью и стал спокойно ждать. Было около шести – в это время дня солнце клонится к горизонту, и свет становится мягче. Дышалось легко, в общем, погода была чудесная. Я чувствовал себя на удивление хорошо. Я забыл, что счастье может захватить вас вот так, внезапно, на каменных ступеньках, нагретых солнцем, когда вы смотрите на проходящих мимо туристов и ждете самого замечательного свидания, которое вам когда-либо назначали.

Но счастье часто бывает недолгим: эту мрачную поговорку моя мама повторяет по нескольку раз в день, и время от времени ее правота подтверждается жизнью. Потому что – предпочитаю сказать об этом сразу, не стану понапрасну держать вас в напряжении, – Полин так и не появилась. Я ждал ее больше часа, мимо меня прошло множество музыкантов, то группами, то парами, а порой и поодиночке. Они были уже не в шикарных костюмах с бабочками и вечерних платьях, а в джинсах или шортах и мини-юбках, иногда даже с вьетнамками на ногах, но их легко было распознать, потому что все они несли с собой футляры с инструментами, либо в руке, либо на ремне через плечо.

Через час с четвертью лестница обезлюдела, и тогда я стал всерьез беспокоиться. Билетерша, которую я нашел в вестибюле, сказала, что в театре никого не осталось, и двери сейчас закроют. Я стал возмущаться, объяснил, что жду кое-кого, что я внимательно следил за выходящими, но ее среди них не было, это участница концерта, так что раньше или позже, но она непременно должна выйти! Билетерша заверила меня, что в здании театра не осталось ни одной живой души. Я мгновенно впал в беспросветное уныние. Получается, Полин прошла мимо меня, а я ее не видел? Как же я мог? И с другой стороны, как она могла пройти и не заметить меня? Непостижимо. Меня вежливо попросили покинуть помещение, и я понял, что ничего другого мне не остается.

Теперь моей единственной надеждой был клочок бумаги, лежавший у меня в кармане: перед отъездом Полин написала на нем телефон друзей, у которых собиралась жить в Венеции. Побродив наугад, я нашел телефонную будку. Аккуратно, не спеша набрал указательным пальцем номер. Я жутко дрейфил, потому что, если бы номер оказался неправильным, я потерял бы последний шанс встретиться с Полин в Венеции. На другом конце провода раздался гудок, я почувствовал, как у меня участился пульс. Возьми, возьми, возьми трубку, тихо повторял я. Мне было так паршиво, что я уже начал говорить сам с собой, как старый маразматик. Лишь бы это была квартира, где остановилась Полин. Лишь бы она уже была дома, лишь бы она внятно объяснила мне, в чем дело, я не жду извинений, я просто хочу понять… И – безумная идея! – пусть бы она предложила мне встретиться и поужинать вместе. Я еще верил в такую возможность, хоть и слабо. Минуты шли, я слышал только длинные гудки. Никто не подошел. Я медленно повесил трубку, на меня вдруг навалилась смертельная усталость. Слишком много событий для одного дня.

Я стал бесцельно бродить по улицам Венеции. Теперь все эти каналы, площади, церкви уже не казались мне такими красивыми, они нагоняли на меня тоску, как в песне Азнавура «Грустная Венеция», которую мой папа иногда поет за рулем – фальшиво, разумеется, – и от которой у меня мороз по коже. То, что случилось, было непоправимо.

Сказать вам честно, я здорово приуныл. Сами подумайте: проехать тысячу километров ради несостоявшегося свидания. Мне оставалось только вернуться в кемпинг, к своим, – там, и только там было мое место, да в самом деле, что я себе вообразил? Мечтать не вредно, только вот не следует забывать о возвращении на землю и о жесткой посадке, которая тебе предстоит. А чего еще мне ждать от жизни? «Жизнь – это пирожок с дерьмом, – объясняла бабуля, – от которого каждый день приходится отъедать по маленькому кусочку. Иногда в нем попадается и варенье. Но не каждый день. И обязательно с маленьким кусочком дерьма». Ясное дело, я попытался придумать себе другую судьбу. Но я не хитрее моих приятелей, хоть меня и старались уверить в обратном. Надо сказать себе правду в лицо, как мужчина мужчине: Полин меня забыла. Кстати, меня даже не было в списке приглашенных. Я проехал тысячу километров ради девушки, которая не помнила о моем существовании. По-моему, это полный разгром на любовном фронте, хуже не придумаешь. Снова, как на концерте, мне захотелось плакать, но по другой причине. И на сей раз я сдержался. Мне все лучше удавалось скрывать отчаяние: помогали постоянные тренировки.

Если вы в Венеции и вам захотелось броситься с моста, выбор у вас богатейший. Но падать придется с небольшой высоты, если только это не мосты Риальто и Академии, да и они не слишком высокие. К тому же под мостами каждую минуту проплывают гондолы, и какой-нибудь местный житель в соломенной шляпе и полосатой рубашке наверняка успеет выловить вас до того, как вы захлебнетесь. Поэтому я просто пошел к площади Сан-Марко, чтобы дождаться там брата.

Я купил себе большой кусок пиццы «четыре сыра», потому что у меня уже совсем не было сил, и еще банку кока-колы. У нас, Шамодо, это единственный способ борьбы с горестями жизни. Некоторые курят, чтобы забыть о своих бедах, другие напиваются или колются, а мы жрем. Надо же хоть чем-то наполниться, когда у тебя все проскальзывает между пальцев. Однако мы почти не толстеем, потому что мама регулярно сажает нас на свою любимую низкокалорийную диету, и мы, сами того не желая, приобщаемся к радостям здорового питания: маргарин без животного жира, запеканка без муки, вермишель без яиц, соус без оливкового масла. Ужас.

Я спрашивал у прохожих, как пройти – «piazza San-Marco, per favore?» – и вскоре вышел на знаменитую площадь. То, что я увидел, отвлекло меня от моих мыслей, по крайней мере, на несколько минут: вся эта красота, все это величие были как бальзам на душу. Я обошел справа огромную колокольню, возле которой брат назначил мне встречу. Слева от меня был дворец Дожей, его фасад тянулся от собора Святого Марка до самого моря. Ну, то есть до Большого канала. Секунду я смотрел на две знаменитые колонны: у одной на верхушке был крылатый лев, у другой – парень с копьем, должно быть древнегреческий или римский бог, или что-то в этом роде… Мне было без разницы, я думал только об одном: поскорее покончить со всем этим. Не буду утверждать, что мне хватило бы мужества совершить самоубийство. Просто я говорил себе, что, если бы я сейчас исчез, в мире мало что изменилось бы. Только мои родители, наверно, испытали бы некоторую душевную боль, но сумели бы с этим справиться, в детстве им и не такое довелось пережить. То же самое можно сказать о моем брате. Ну, а всем остальным было на меня чихать с высокого дерева, и в особенности Полин, которая даже не пришла бы на мои похороны. (А какой еще вывод можно сделать, если тебя пригласили на свидание и надули?) Но зачем тогда умирать, если любимая девушка даже не поплачет на моей могиле? Правильно, незачем. И я отложил самоубийство на неопределенное время.

Я вернулся к колокольне и стал ждать Фабриса. На душе у меня было скверно. Наконец мой брат появился с кружкой пива в руке. Когда он дыхнул в мою сторону, я понял, что эта кружка была не первая.

– Ну, как концерт?

– Великолепно. – А что потом?

– Потом? Ничего.

– Не удалось ее отыметь?

– Нет.

– Но завтра вы увидитесь?

– Не уверен.

Мой брат начал осознавать масштабы катастрофы.

– Она тебя продинамила?

– Можно сказать и так.

– Честное слово, с ума сойдешь от этого бабья! Она заставила тебя приехать в Венецию специально, чтобы продинамить?! Нет, в самом деле! У тебя есть ее телефон?

Я кивнул.

– Давай позвоним, я сам с ней поговорю.

– Нет, Фабрис, это мило с твоей стороны, но я так не хочу.

Я бы скорее умер, чем дал ему позвонить.

– Ладно, ты прав, забудь о ней и пользуйся тем, что ты в Венеции. Если ты ей не нужен, значит, она дура. И точка.

Мне трудно было взглянуть на ситуацию его глазами, но, когда я слушал, как он излагает свою точку зрения, мне становилось легче.

– Папа с мамой ждут нас в кемпинге, надо идти туда.

– А мотоцикл?

– Я стер свои отпечатки и оставил его в тридцати метрах от комиссариата полиции. Я, знаешь ли, честный человек.

– А я и не сомневался.

Мы доехали на вапоретто до Фузины. Так называлось и место, где находился кемпинг, и сам кемпинг: просто и удобно. Вапоретто – это вроде речного трамвайчика: два ряда сидений, часть на открытой палубе, часть под навесом, садись где хочешь. Мы сели рядом и молча разглядывали пейзаж.

Вапоретто тронулся в тот момент, когда начало смеркаться, как будто одно было заранее скоординировано с другим. Синева неба постепенно стала темнеть, к ней примешивались розовато-оранжевые тона, в бесконечном богатстве и бесконечной нежности оттенков. Слышался негромкий шум мотора, плеск волн, нам навстречу попались несколько катеров. Старые здания вдоль канала погружались во тьму с безупречной грацией. Затем Венеция скрылась из виду, и мы поплыли по лагуне.

Я заметил впереди нечто вроде промышленной зоны, с трубами, башнями и строительными кранами. Мы двигались прямо туда.

– Наш кемпинг там?

– Да, там, где завод, – подтвердил Фабрис. – Но ты не волнуйся, в самом кемпинге этого не чувствуется.

Действительно, когда мы подъехали поближе, и я наконец смог увидеть кемпинг, оказалось, что он расположен на берегу и выглядит неплохо. Мы причалили к пристани и потом шли до входа в кемпинг еще три-четыре минуты. Заблудиться было невозможно, в этих местах были всего-то кемпинг и завод, а перепутать одно с другим мог только дебил.

Мы подошли к трейлеру, он был уже отцеплен, перед ним стояли садовые стол и стулья, а рядом – наша с Фабрисом палатка. Можно было подумать, что они живут тут уже недели три. Папа пил вино, сидя между Наташей и мамой, и глядел на последние отблески заката над морем.

– Вот и ты, сынок! Видишь, как мы тут хорошо устроились?

Как раз в этот момент у нас над головой с оглушительным ревом пронесся самолет. Папа посмотрел на меня с великодушной улыбкой:

– Единственный недостаток, что над нами – воздушный коридор аэропорта.

– И еще завод рядом, – добавила мама.

– Да, но завод не видно и не слышно, так что я не понимаю, в чем тут проблема.

– Гламура не хватает, – отрезала мама.

– Но ведь здесь столько романтики! Ты только взгляни на лагуну! Эти блики на воде, эти чайки, минуту назад я даже летучую рыбу видел. А какие звезды!

Я поднял глаза: действительно, на небе появились три первых звезды.

– Романтика, гламур не существуют сами по себе. Они – в том месте, на которое ты смотришь, а главное, в том, как ты на него смотришь.

– Возможно, – уклончиво ответила мама.

Наташа, курившая косяк, тоже кивнула в знак согласия. Папа был ужасно доволен собой. Его наркотиком было сознание, что он кого-то убедил, неважно, в чем именно.

– Как концерт?

Ну надо же. Я хотел спустить все на тормозах, но с моей семьей так дешево не отделаешься.

– А после концерта тебе удалось встретиться с твоей подружкой? – в свою очередь, спросила мама.

– Ты любопытная, как кошка, – упрекнул ее папа.

– Неправда!

– Нет, правда! Вечно ты хочешь все знать и ничего не платить!

– А ты нет?

– Может, и да, но я веду себя тактичнее!

– Ты – тактичнее?! Вот это новость?

Я решил смыться по-тихому, пока они спорят:

– Спокойной ночи.

– Ты не хочешь есть? – удивилась мама.

– Нет, я уже поел.

Папа потребовал, чтобы я поцеловал его на ночь, и воспользовался этим, чтобы продолжить разговор.

– А что твоя подружка, ты нам так и не рассказал?

Они не оставляли мне выбора, надо было что-то им скормить, хоть самое дикое вранье, иначе они от меня не отстанут.

– Ну, когда концерт кончился, мы с Полин встретились перед входом в театр, как договаривались.

– Как романтично! – прокомментировала мама.

– Дай ему рассказать! – одернул ее папа.

– Но рассказывать-то особо нечего… Мы с ней прогулялись по Венеции.

– Ты видел, какая там красота? – перебил папа.

– Да, очень красиво. Потом мы ели пиццу…

– Наедине?

– Да, там больше никого не было.

– И у нее блестели глаза, когда она на тебя смотрела? – спросила мама.

– Я не обратил внимания.

Это было похоже на средневековую пытку: воображать и описывать чудесный вечер, который не состоялся. Непередаваемое мучение.

– Рассказывай! – приказал папа.

Еще немного – и у меня случился бы нервный срыв, поэтому я решил побыстрее закончить.

– А что тут рассказывать, мы с ней болтали, смеялись. Потом ей надо было возвращаться домой.

– Гениально!

– Да, гениально, – ответил я с тоской. Затем встал и направился к палатке.

– Но ты ее поцеловал? – крикнул вдогонку папа.

Да, от моей семейки пощады не жди.

– Нет, папа, мы просто друзья.

– И что?! – воскликнул он и расхохотался. Я ускорил шаг.

– Будешь в палатке один, мы с Наташей взяли напрокат сборный домик, – сообщил Фабрис, когда я открывал молнию палатки. Плохая новость: я надеялся пролежать всю ночь, прижавшись к ней, и по возможности повторить то, что мы с ней делали прошлой ночью. Чего мне не хватало сейчас, так это человеческого тепла. Пока меня не было, мама развернула в палатке мой спальный мешок, перенесла туда мои вещи и даже сунула под подушку плитку моего любимого шоколада, молочного с орехами. Я был тронут до глубины души. Знаю, это глупо. Но у нас в семье плитка шоколада – высшая форма моральной поддержки, все равно что глоток воды в пустыне. Я еле удержался от слез, так меня переполняли чувства.

Когда я вернулся из санузла с несессером в руках, папа ждал меня у входа в палатку, сидя в кресле и любуясь лунным светом. Он пригласил меня сесть рядом с ним, в другое кресло. У его ног стояла большая коробка.

– Это тебе. – Подарок?

– Да, это осветляющий лосьон для волос, итальянская марка, продается только в Италии. Понимаешь, у него в составе больше натуральных компонентов.

– Супер!

– Его продавали по акции, со скидкой, вот я и купил тебе целую коробку, теперь по крайней мере год можно будет жить спокойно.

– Спасибо, папа.

– Мы делаем это для тебя, понимаешь? Потому что светлые волосы тебе больше идут. К тому же это твой естественный цвет, от природы ты блондин. Но если ты хочешь, чтобы мы перестали тебя красить, мы перестанем.

– И ты говоришь мне это после того, как купил целую коробку лосьона?

– Ну да, твой отец бывает непоследовательным.

– Я заметил.

– Если ты когда-нибудь увидишь отца, у которого нет недостатков, покажи его мне. Твой отец не идеален, да и не стремится стать таким.

«И его усилия увенчались полным успехом», – подумал я.

Наступило молчание, папа смотрел на меня, а я не имел понятия, какой номер он еще выкинет.

– На самом деле все было не совсем так, как ты нам рассказал, верно?

Я свалился с небес на землю. Выходит, мне не удалось их провести. Я не знал, что сказать, но с моим папой это не проблема, он сам отвечает на собственные вопросы.

– Девчонки – народ непростой, а инструкции, как с ними обращаться, никто пока не выпустил.

В его спокойном тоне чувствовалось желание помочь мне – а это, как я знал, ни к чему хорошему не приводит. Я не решался сказать ему правду. Он способен был заявить, что в моем фиаско есть своеобразный шик, что меня можно даже номинировать на премию за самую эффектную любовную неудачу всех времен и народов. Лучше грандиозный проигрыш, чем убогий выигрыш, сказал он мне однажды. Но я сомневаюсь, что он думал так на самом деле. Грандиозный проигрыш – это не для нас: в нашей семье никогда не было столько денег.

– Мы условились встретиться после концерта, перед входом, а она так и не пришла.

Папа взглянул на меня с пониманием, даже с сочувствием: иногда и в нем просыпается деликатность.

– А у тебя есть телефон, по которому можно с ней связаться?

Я кивнул.

– Это квартира в Венеции, где она остановилась, но там никто не отвечает.

– Так позвони сейчас.

– Но уже десять часов!

– Вот и хорошо: она уже должна быть дома.

– В такое позднее время не звонят.

– В любви свои правила. Хороший тон здесь не всегда уместен. К тому же она должна объяснить тебе, почему не пришла, так ведь?

– Если я позвоню так поздно, ее родители меня возненавидят.

– При чем тут ее родители, это ей ты хочешь понравиться! А тут как раз нужна смелость. Смелость, смелость, и еще раз смелость.

Идея мне понравилась. Но есть одна проблема: у нас, Шамодо, очень зыбкая грань между смелостью и наглостью. Это алхимия наизнанку: чуть-чуть нарушишь пропорцию – и хорошее превратится в плохое. Прямо проклятие какое-то.

– У меня не хватит выдержки, и меня отошьют. И этого, боюсь, я уже не вынесу. Понимаешь?

– Ну еще бы. – В его голосе я почувствовал волнение. Ясное дело, ему тоже не каждый раз отвечали «да», у него то и дело захлопывали дверь перед носом, он шел по жизни, как по коридору с захлопнутыми дверьми. И – редчайший случай у моего отца! – сказав это, он вдруг осекся и умолк, словно спохватился, что позволил мне заглянуть ему в душу. Не только у молчунов, но и у людей, которые болтают без умолку, есть много невысказанного. Просто это не так заметно.

– Так что мне делать, папа?

– Один великий человек, не помню, как его звали, однажды написал: «Истина – это бесчисленные капли воды, от которых сосуд никогда не переполняется».

Так, он взялся за цитаты, которые обычно перевирает: это надолго.

– Ну, и что это значит?

– Это значит, что ты сильнее, чем тебе кажется. Иди в телефонную будку и позвони ей. – Он нежно пригладил мне волосы и ушел к себе в трейлер.

Я не знал, как мне быть: мой отец может дать лучшие в мире советы, но чаще всего дает худшие. Это вроде русской рулетки: либо триумф, либо катастрофа. Если вдуматься, катастрофа уже разразилась, так что терять нечего… Я задвинул коробку с осветляющим лосьоном в палатку и направился к телефонным будкам.

– Алло?

Я сразу узнал ее голос, это была она.

– Полин, это Эмиль. Извини за поздний звонок…

– А, Эмиль, я так рада, что ты позвонил, – перебила она. Кажется, я зря боялся, что звоню слишком поздно. – Ты в Венеции?

– Да, приехал сегодня во второй половине дня.

– Значит, ты был на концерте?

– Да.

– Понравилось?

– Я в восторге.

– Правда? О, я так тронута!

– Но потом я тебя ждал…

– Это из-за папы, на него что-то нашло, он остался недоволен тем, как мы играли, и устроил мне жуткий разнос, я была вся зареванная, не могла нигде показаться в таком виде… А потом нам надо было идти в гости к одному итальянскому семейству, они такие снобы, к ним нельзя опаздывать.

– Но я даже не заметил, как ты вышла из театра.

– Мы вышли через служебный вход, к маленькому каналу позади театра, и взяли водное такси.

– А, понятно.

– Мне правда очень жаль, я так хотела с тобой увидеться… А вместо этого провела вечер в великолепном дворце, стол был роскошный, но скука невыносимая…

– Не беспокойся, я ждал не очень долго, – соврал я.

Мне не хотелось раздувать это происшествие, я был так рад ее слышать, что мгновенно забыл свою обиду.

– А у тебя будет время встретиться завтра? – спросила она вдруг.

– Ну конечно, когда захочешь! – И тут у меня в голове словно зажглась красная лампочка. Дзинь! Неправильный ответ! Надо было сказать: «Постараюсь найти» – тогда я произвел бы впечатление очень занятого человека, в стратегическом аспекте это было бы гораздо лучше. Но когда я говорю с Полин, верная мысль всегда приходит слишком поздно.

– Зайдешь за мной в три часа? Я живу в доме пять на Кампо-Сан-Барнаба, район Дорсодуро. Нажми на домофоне кнопку с фамилией Донадони, запомнишь?

– Да, да, не беспокойся.

Я подумал, что разговор на этом закончится, но она начала расспрашивать обо мне. В принципе это должно было меня радовать, расспрашивает, значит, я ей интересен, но в перспективе ее любопытство не сулило ничего хорошего.

– Ты остановился у твоих кузенов?

– Разумеется.

– А где они живут?

Я запаниковал. Я не знал ни одного сколько-нибудь правдоподобного адреса в Венеции, а чтобы фантазировать, надо все же от чего-то отталкиваться. И я решил выдать ей приукрашенную правду.

– Это за чертой города, десять минут на катере.

– А, понятно… А как называется это место?

– Фузина. – Я мог бы придумать что-нибудь другое, но в голове у меня вертелось только одно название: «Буитони». Это было название марки равиоли, которое здесь совершенно не подходило.

– Там хорошо?

– Очень, – выдавил я из себя. И как раз в этот момент над кемпингом пролетел огромный лайнер.

– Что это за грохот? – удивилась она.

– Это мой кузен демонстрирует нам свою новую «феррари». – В трудные минуты мне иногда приходят идеи, сам не знаю откуда. А может, это у меня наследственное.

– Ну, тогда прокатись на «феррари», и увидимся завтра. Я очень рада, Эмиль. Целую тебя.

Она не сказала «чмок-чмок», или «пока-пока», или «чао», или «до скорого». Нет, она сказала: «Целую тебя». Я тоже целовал ее. Целовал каждый вечер, перед сном, и потом всю ночь, в своих снах. Один раз, тысячу раз, миллиард раз. А сейчас она сама поцеловала меня по телефону, как бы невзначай, мимоходом. Это было похоже на обещание. Ладно, не надо зарываться. Но, несмотря ни на что, я был счастлив! Счастлив услышать ее голос, узнать, что она пропустила свидание не по своей вине, предвкушать завтрашнюю встречу с ней. Наверно, я раньше времени впал в отчаяние: в жизни все же есть некий смысл, а в отдельные мгновения, вот как сейчас, еще и радость.

Понедельник 16 апреля

Было около половины восьмого утра, когда папа подошел к моей палатке и счел своевременным завести со мной беседу. Он был очень возбужден.

– Эмиль, ты спишь?

– Да, папа, и хотел бы поспать еще… – Я был в состоянии, похожем на летаргию, в таинственном мире между сном и явью.

– Я должен сообщить тебе потрясающую новость! – Какую?

– Это просто невероятно. Ты сейчас обалдеешь!

– Это срочно? – спросил я. У меня были на сей счет большие сомнения…

– В любом случае мне надо срочно тебе об этом сообщить!

В итоге я расстегнул молнию на спальнике, с трудом разлепил глаза и увидел папу – он был в плавках, с мокрыми волосами и явно только что вылез из воды.

– Что с тобой случилось?

– Нечто такое, что изменит всю нашу жизнь. Вот послушай… Сегодня утром я решил поплавать в лагуне.

– Ты что, с ума сошел, туда же завод спускает всю свою гадость!

– Не беспокойся, я пошел в другую сторону.

– Вода, наверно, была ледяная?!

– Да, прохладная… Но ты послушай… Ну вот, плавал я, плавал, и вдруг на меня что-то нашло, и я придумал… Не догадываешься, что?

– Нет.

– Я придумал новый стиль плавания! Ни с того ни с сего, по наитию. Понимаешь, что это значит?

– Не совсем.

– Официально существует только четыре стиля, и, если вдуматься, это очень мало, тебе так не кажется?

– Может, и немного, но, с другой стороны, вполне достаточно…

– Нет-нет, слишком мало, и сегодня утром я придумал совершенно новый способ движения в воде, при котором расходуется гораздо меньше энергии… Расслабляющее, очень приятное плавание… Это похоже на то, как плавают собаки или слоны… Представляешь, какую кучу денег мы огребем, если сможем продать всему миру новый стиль плавания?

Вот так иногда начинаются дни в обществе моего папы: в четвертом измерении. Я взял себя в руки и попытался прибегнуть к логике – должен же остаться в семье хоть один сколько-нибудь здравомыслящий человек.

– По-твоему, парень, который придумал, например, брасс, стал миллиардером?

– Если не стал, значит, не получил на него патент, но я-то получу! И если людям это понравится, мы станем богатыми, сынок. Богатыми!

Я счел за лучшее промолчать, иначе дискуссия затянулась бы до обеда. И жестом показал, что хочу еще немного поспать.

– А знаешь, как я назову этот новый стиль?

– Нет, папа. – Креветка!

– Ты это серьезно?

– Слушай, но ведь есть же стиль баттерфляй, хотя бабочки даже не умеют плавать… Так почему не быть стилю креветка?!

– Я посплю еще, ладно?

– Твоя мама считает, что это гениальная идея.

– Поговорим позже, папа.

Полчаса спустя я пил горячий шоколад с круассанами, купленными в магазинчике при кемпинге, – мне объяснили, что сегодня у нас небольшой праздник. Все уже встали и приступили к своим обязанностям. Фабрис и Наташа, взявшись с двух сторон за ручки большой лохани, пошли в санузел мыть посуду, оставшуюся после завтрака. Они смотрели друг на друга влюбленными глазами.

– Ты свою кружку вымоешь сам, – бросил мне Фабрис вместо приветствия. Когда дело касается интендантской службы, военные не признают компромиссов. Папа вернулся из душевой в плавках, вьетнамках, с полотенцем через плечо и несессером под мышкой – сама элегантность – и с улыбкой, какая бывала у него по торжественным дням.

– Смотри, никому ни слова о креветке! Не хочу, чтобы у меня украли идею. Я рассчитываю на тебя!

Я энергично кивнул. Мама уже была одета и наводила порядок в трейлере; папа пошел к ней.

Оставшись один за складным столиком, я стал задумчиво разглядывать лагуну и Венецию, от которой меня отделяла неподвижная, как зеркало, вода. Погода по-прежнему стояла прекрасная, ветра почти не было. Какой-то лайнер вспорол небо. Увидев, что я замечтался, мама велела мне поторопиться.

Я сел на заднее сиденье машины, с другой стороны сидел мой брат, а посредине – Наташа. Папа включил радио, и зазвучала его песня-фетиш. «АЗИМ…БОНАНГА!!!» Наташа на мгновение впала в ступор. Ее можно было понять: трудно не удивиться, когда слышишь это в первый раз, да еще рано утром, не вполне стряхнув с себя сон. Конечно, ей доводилось видеть цирковые номера, но этот номер показывали не в шапито, а в жизни.

– Ну давайте, пойте вместе со мной, нечего сидеть с кислыми рожами! «АЗИМ БОНАНГА… АЗИМ… БОНА…»

– У него африканские корни? – негромко спросила у меня Наташа.

– Часть его родни – черноногие, – вполголоса признался я, – но папа не любит, когда ему напоминают об этом.

Если я правильно понял, черноногими называют французов, приехавших из Северной Африки, хотя они не чернокожие, а абсолютно белые, включая ноги. Не совсем ясно, почему их так называют. Во всяком случае, до головы эта чернота точно не дошла, если вы понимаете, что я имею в виду. Правда, бывают исключения, например, мой папа, который, как вы наверняка заметили, не стремится походить на других.

Наташа кивнула, как бы говоря «а-а, все ясно», однако не похоже было, чтобы ситуация для нее прояснилась. Когда мой папа начинает петь, это вызывает у меня смешанные чувства: с одной стороны – нежность, с другой – смятение; мне хочется броситься к нему на шею, и одновременно возникает сильнейшее желание оказаться на другом конце света. Потому что жизнь, как я вам уже говорил, вся соткана из противоречий.

– Ну, давайте, пойте! – настаивал папа. Настаивать – это он умеет. – Слова все время одни и те же: АЗИМ БОНАНГА! Поставить еще раз?

– Нет, спасибо, – холодно произнес я. – Один раз послушали – и хватит, хорошенького понемножку…

– Вам не нравится мое мелодичное пение?

Никто ему не ответил; тогда он приглушил музыку и стал просто следить за дорогой. А я наблюдал за Наташей, не желая упускать ни крупицы ее природного очарования. Почему красивая девушка так волнует чувства, вызывает желание, пробуждает фантазии? Каким химическим, или биологическим, или нейронным процессом обусловлено это явление? До сих пор я не осмеливался задать такой вопрос преподавателю физики, но даже если осмелюсь, то вряд ли получу вразумительный ответ. Это все равно что спросить, почему зебры полосатые: когда речь идет об одной из загадок науки, можно строить гипотезы до бесконечности, но наверняка ничего сказать нельзя.

– Перед Венецией мы заедем еще в одно место, недалеко отсюда. Это будет сюрприз.

– Мы едем в гости? К кому? – удивился я.

– Не могу тебе сказать. Но этот визит – одна из причин, почему я решил привезти сюда всю нашу семью. А может, даже главная цель нашего приезда.

– Вот как?! Значит, мы приехали не для того, чтобы я попал на концерт, и не для того, чтобы мама увидела Большой канал?

– И для этого тоже, но не только.

Я не знал, как отнестись к его словам: то ли это полная чушь, то ли в сказанном все же есть доля правды, часто он смешивает ложь и правду, чтобы обмануть врага.

– Речь о чем-то серьезном? – забеспокоился я. Наташа смотрела в окно; однако я чувствовал, что она навострила уши.

– Да, очень серьезном, в жизни есть место не одному только веселью.

После этого громкого заявления, которое ничего не проясняло и заставляло предполагать самое худшее, он свернул направо.

Через несколько минут мы оказались перед воротами кладбища.

– Конечная, все выходим! – приказал папа. Дальше мы пошли по тропинке из мелкого белого гравия. Это было кладбище средних размеров, расположенное на самой окраине города, там, где кончаются поля и начинаются дома. Покойников устраивают туда, где находят место. У ворот, вырисовываясь на фоне лазурного неба, росло несколько деревьев, под ними стояла сторожка. Кипарисы зашелестели на ветру – это один из моих любимых звуков, похожий на легкую дрожь, – но его перекрыл голос моего отца, серьезный и взволнованный:

– Я хочу вам что-то показать.

Фабрис, казалось, нисколько не удивился. А я был совершенно не в курсе.

– Кто-то умер? Кто-то, кого мы знаем?

– Да, кто-то умер, – подтвердил папа. – Но это случилось очень давно. И ты не знал ее.

Он постучал в дверь сторожки. Открыл старик-итальянец, я различил его силуэт в дверном проеме. И, о чудо, он позволил папе войти. Следом вошла мама. Наташа побоялась выходить из машины. Фабрис подошел ко мне и прошептал на ухо:

– Наверно, речь о его матери, по-моему, она умерла в Италии.

– Папина мама?

– Ну да. Иными словами, наша бабушка.

Родители все не выходили из сторожки, и мы с братом вошли туда. Это был маленький каменный домик: войдя, мы ощутили приятную прохладу. Сидя за длинным столом, сторож, которому на вид было лет сто пятьдесят, перелистывал толстый гроссбух, исписанный от руки. На каждой странице были имена и фамилии, очевидно покойников, потому что в конце соответствующей строки стоял номер могилы. Имен в книге было без счета.

– Scusi, ma non vedo niente[25], – хриплым голосом произнес старик, энергично качая головой. Если в теле этого маленького, щуплого человечка и содержался какой-то запас жира, то только на волосах. Сторож носил очки с толстыми стеклами, но, похоже, это не помогало: видел он совсем плохо. Казалось, бедолага вылез из могилы, одной из тех, которые так доблестно охранял. Просить его найти французскую фамилию в книге, исписанной от руки по-итальянски, – это была не самая удачная идея. Но альтернативы у нас не было. В смысле, у меня не было: а папа сразу же предложил «план Б».

– Мы разделимся и осмотрим каждую аллею кладбища. Ищите на надгробиях надпись «Ида Шамодо». Она здесь, я уверен. Или «Ида Толедано»: возможно, она хотела, чтобы ее похоронили под девичьей фамилией.

Капризничать в такой момент было не с руки, и мы отправились на поиски могилы моей бабушки с отцовской стороны, которой мы никогда не знали, которая умерла в сорок три года при таинственных обстоятельствах, которая вышла вторым браком за итальянца и уехала с ним, очевидно, сюда, в Венецию, бросив моего папу, в то время двадцатилетнего парня, одного в Париже. Вот и все, что мне было известно: папа крайне редко говорил на эту тему. Я никогда не думал о том, что у бабушки где-то должна быть могила, которую мы всей семьей можем навестить. Мы в День поминовения не ездим на кладбище, мы печем блинчики. Даже Наташа решила принять участие в наших поисках: это было похоже на охоту за сокровищами, правда, без сокровищ, но не менее захватывающе. Разумеется, почти все фамилии на надгробиях были итальянские, но я заметил две или три английские, а может, немецкие, и еще какие-то иностранные фамилии, но я не смог бы сказать, из каких стран были эти люди. Каждый из нас искал тщательно и методично, надеясь, что именно ему удастся найти бабушкину могилу. Папа шагал не так тяжело и размашисто, как обычно, чувствовалось, что он нервничает, что он не уверен в себе. По-видимому, он никогда не бывал здесь, иначе бы вспомнил, где похоронена бабушка Ида.

Вскоре нам пришлось признать очевидное: найти бабушкину могилу было невозможно. Мы собрались в центре главной аллеи и подвели итоги: никто ничего не нашел.

– Наверно, мы пропустили ее могилу, она точно должна быть здесь. Недавно я опять получил письмо с кладбища с требованием заплатить за аренду участка, я перевожу им деньги каждые пятнадцать лет.

– Но ты никогда не говорил мне об этих расходах, – удивилась мама.

– Не беспокойся, это тебе не Франция, у нас с людей три шкуры дерут, а здесь цены вполне доступные.

– Даже если цены невысокие, вы не должны платить неизвестно за что, это никуда не годится, – заметила Наташа: ее здравый смысл всегда оказывался кстати.

– Совершенно верно! – Мой отец приходит в восторг, когда его поддерживают, ведь это бывает нечасто. И, надо сказать, не всегда по его вине.

И тут к нам подошел старик сторож. На ходу он что-то бормотал, однако на таком расстоянии ничего нельзя было разобрать. Но поскольку он беспрерывно повторял одно и то же, а расстояние все время сокращалось, в какой-то момент мы, наконец, поняли.

– Fossa commune! Fossa commune! Fossa commune, signore![26]

И он показал нам на дальний конец аллеи, с левой стороны. Папа взглянул на старика, и я увидел у него на лице смятение, какого не видел еще никогда.

– Ида Шамодо – в общей могиле? Вы уверены?

– Si, si, signore, certo! Fossa commune! Fossa commune![27]

Как бы мне хотелось, чтобы он перестал без конца повторять эти два слова: если бы он осыпал моего отца самой грязной бранью, это произвело бы менее гнетущее действие. «Общая могила» звучит как пощечина, даже для тех, кто привык к такому. Опустив голову, сгорбившись, папа знаком велел нам следовать за ним.

Мы дошли до захоронения, которое по размеру было значительно больше остальных – да и как иначе, если покойников там было несколько. Мы остановились, смущенные и взволнованные: как-то странно сознавать, что бабушка похоронена в общей могиле. Возможно, для людей, всю жизнь страдавших от одиночества, такой вариант имеет свои плюсы: им будет с кем провести вечность. Впрочем, кроме меня, никто не находил в этом положительных сторон. Часто супругов хоронят вместе, но это не то: в общей могиле покойников должно быть по крайней мере трое.

Здесь не было ни надгробия, ни цветов, ни даже простого столбика с именами похороненных. Короче, это место было даже мрачнее, чем остальное кладбище. Папа, казалось, был в отчаянии.

– Он убил ее и даже не захотел оплатить ей могилу.

– О ком ты говоришь, папа?

– О ее капрале. Он вышла вторым браком за парня из Иностранного легиона. Он был пьяница и зверски избивал ее. Она и сама пила, да, она не была идеальной и безупречной.

Мама промолчала: любые комментарии в такой момент были бы неуместны.

– А может, у него денег не хватило, – с недовольным видом предположил Фабрис, – на военную пенсию в те времена мало что можно было себе позволить… Да и сейчас не особо разгуляешься!

Как бы то ни было, семейному мифу был нанесен тяжелый удар. Мы-то думали, что у Шамодо есть собственная звезда на небе, а теперь выясняется, что их хоронят в общей могиле.

– Понимаете, дети, ваша бабушка была необыкновенной женщиной. Это благодаря ей я стал тем, кто я сейчас.

Звучит очень трогательно; однако, судя по результату, в процессе воспитания бабушка что-то недоработала, а в чем-то перестаралась. Так часто случается с теми, кто выпивает.

– Бедняжка заслуживала лучшей участи, – продолжал он. – Это была принцесса, это была королева.

Больно было смотреть, как он убивается, но, честное слово, я не знал, чем его утешить. Фабрис мужественно взял это на себя.

– Неважно, как нас хоронят, важно, как мы жили, правда ведь? – сказал он.

– Правда, сынок, но память – это тоже очень важно. Вот почему я хотел, чтобы мы приехали сюда всей семьей. Моя мама умерла, когда мне было двадцать три года, и могу тебе сказать: в этот день понимаешь, что такое одиночество.

Когда он произнес это, мне показалось, что я получил пощечину. Чтобы успокоиться, я взглянул на маму. Она улыбнулась мне.

Папа предложил устроить минуту молчания в честь покойной Иды Шамодо. Он хотел воздать ей почести за все, что она выстрадала, – а ее страдания были непомерными – и за все, что она передала нам, – а вот тут я не видел ничего существенного. Я вспомнил ее лицо на той черно-белой фотографии, где она была похожа на голливудскую звезду. Единственное, что ей удалось спасти в своей жизни, – это фасад. Да и то не до конца. Я не решился спросить, отчего она умерла, момент для этого был неподходящий, но наверняка она встретила смерть со слезами и в ярости – разве в сорок три года можно умереть иначе? И пока мы шестьдесят секунд молчали, я подумал, что одна минута тишины за целую жизнь, полную крика, – невыгодный обмен. На этой сделке она потеряла слишком много.

После минуты молчания папа орлиным взором окинул окрестности и, не обнаружив поблизости ни одной живой души, знаком велел нам подойти поближе и вполголоса сказал:

– Возьмем немножко цветов с тех могил, где их слишком много, и, пока никто не видит, возложим их сюда.

Эта идея, похоже, никого не шокировала, кроме, разумеется, меня и Наташи.

– Если взять цветочек там, цветочек здесь, никто ничего и не заметит, – с невинным видом произнес папа.

– Все равно, так не полагается, – заволновалась Наташа.

– А оставлять захоронение в таком вот неприглядном виде, хотя я плачу за уход, – это, по-вашему, нормально?

И, прежде чем она успела ответить, он стащил с одной из ближайших могил огромный букет роз и возложил его на общую могилу.

Минуту спустя, стараясь остаться незамеченным, появился мой брат с совсем еще свежим венком. На венке была лента с надписью по-итальянски, явно не имевшей отношения к нам: сообразив это, Фабрис оторвал ленту и сунул в карман. Мама принесла красивый цветок в горшке и поставила рядом с венком.

– Он простоит дольше, чем срезанные цветы!

Осквернители могил: этого титула в нашем послужном списке до сих пор не было. Но сама идея так растрогала меня, что я последовал примеру моих родных. Наташа сделала то же самое. Если все богатства планеты нельзя по справедливости разделить между живыми, пусть хоть цветы для мертвых будут распределены более или менее поровну. Конечно, одно другого не компенсирует, но все-таки… В итоге общая могила стала походить на место упокоения какой-нибудь рок-звезды. Если бы бабушка Ида видела нас с небес, она умерла бы еще раз – от смеха, или, может, от стыда. Мы убежали с кладбища, как гангстеры, которые только что ограбили банк.

В машине все молчали. Каждый ушел в свои мысли, я думал о том, где меня похоронят, пусть это на данный момент и неактуально, и есть ли что-то после смерти: в общем, об этих важных вопросах без ответа, которые мы иногда сами себе задаем. На каждой из могил под именем покойника были две даты, год рождения и год смерти. Я подумал, что жизнь человека – это один непрерывный крик, то от радости, то от боли, – в разные дни и в разных жизнях по-разному; оглушительный крик новорожденного восемьдесят лет спустя становится совсем тихим, превращается в шепот, в последний вздох, да, человеческая жизнь – это крик, продолжающийся от одной даты до другой.

В полдень мы сели на вапоретто, направлявшийся из Фузины в Венецию. На палубе мой брат и Наташа держались за руки и смотрели на водный простор: очень романтичная пара. Пусть это и не вписывалось в формат «они поженились, и у них было много детей», но все же выглядело многообещающе. Может быть, не только в детских книжках бывают истории с хорошим концом. От этой мысли мне стало чуть-чуть веселее. А еще я увидел, как папа поймал руку мамы и ласково посмотрел на нее. Когда мои родители смотрят друг на друга влюбленными глазами, мне становится радостно и в то же время неловко, потому что я сразу чувствую себя лишним. Вы скажете, что для разнообразия это даже неплохо, при моем постоянном ощущении, что я занимаю слишком мало места. Впрочем, возможно, что сегодня, в Венеции, это ощущение улетучится, по крайней мере, на то время, которое я проведу с Полин. А может быть, и на всю жизнь, кто его знает, почему бы не помечтать? Хотя при определенных условиях я могу это гарантировать: если мы с ней будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

Мы пообедали в траттории на набережной Большого канала, на террасе, среди толпы туристов. Солнце прокладывало себе дорогу между зонтами, чтобы погладить нас по голове. Теплый ветерок забирался под рубашку. Погода была великолепная. Когда официант принес напитки, папа попытался немного разрядить атмосферу.

– Ну, давайте выпьем!

– За что? – спросила мама. – Нельзя пить просто так, ни за что, это приносит несчастье.

– За Венецию, – предложил я.

– И за Наташу, – подхватил Фабрис.

– За любовь, – постановил папа, как подобает образцовому отцу семейства. Так, на террасе кафе на набережной Большого канала, мы подняли бокалы с кока-колой, розовым вином и газировкой и выпили за любовь.

Когда мы съели пиццу, я начал поглядывать на часы, прикидывая, в какой момент можно будет удрать, не вызвав подозрений, что я тороплюсь от них отделаться. Необходимо проявить такт. Ведь если они обидятся, то могут передумать и не отпустить меня. Когда принесли десертное меню, я заявил, что отказываюсь от десерта.

– Мне пора.

– Когда тебя ждать? – спросила мама. Я понятия не имел. Папа пришел на выручку:

– Оставь ты его, пусть возвращается, когда захочет. Последний вапоретто отходит в десять часов, у тебя есть обратный билет?

Я кивнул, нащупав билет в кармане.

Я перешел через мост Академии и повернул направо, по направлению к району Дорсодуро. В узких улочках слышался треск фотоаппаратов, похожий на автоматные очереди. Я подумал, что в этом городе кто угодно может стать профессиональным фотографом, достаточно просто нажать на кнопку, и любой кадр окажется прекрасным. Когда глядишь на весь этот блеск, на это ослепительное великолепие, неизбежно возникает желание захватить хоть малую толику, чтобы унести с собой. Конечно, такие попытки всегда кончаются ничем, это все равно что пытаться поймать ветер.

Наконец я вышел на площадь Кампо-Сан-Барнаба, отыскал дом номер три. Передо мной стояло массивное здание в венецианском стиле, со стрельчатыми окнами, фасадом цвета охры и зелеными ставнями. На моих часах было без десяти три; я уселся на ступеньки у соседней церкви. Я подумал: если ее и на этот раз не будет на месте, я дождусь ее возвращения, просижу здесь до позднего вечера, всю ночь до утра, буду ждать месяц, а то и год, если придется, как в фильме «Кинотеатр «Парадизо». Только в фильме девушка так и не пришла. Я попытался успокоиться, взять себя в руки. Потому что второе поражение подряд мне, похоже, трудно будет перенести.

Ровно в три я нажал на кнопку домофона, на которой было написано «Донадони». Ноги у меня были ватные, а голос готов был сорваться на фальцет – и недаром, ведь по домофону мне всегда говорят: «Добрый день, мадам». Не очень-то приятно слышать такое приветствие, если ты парень, но что поделаешь, надо привыкать, не обижаться же, в самом деле. Я ждал ответа несколько секунд, которые показались мне вечностью. Но ответа так и не было. Я позвонил снова. И на этот раз мне ответили.

– Эмиль?

– Да, я. – Это была она.

– Какая пунктуальность! Браво! Поднимайся на пятый этаж.

Я толкнул тяжелую деревянную створку ворот и стал подниматься во широкой каменной лестнице, больше похожей на лестницу в каком-нибудь замке, чем в обычном многоквартирном доме. Я не спеша переступал со ступеньки на ступеньку, но внутри у меня все кипело, сердце бешено колотилось, короче, мне было паршиво. Полин ждала меня наверху, за приоткрытой дверью. Она чуть улыбнулась мне, похоже, ей приятно было меня видеть, а уж как мне было приятно видеть ее, этого я вам и сказать не могу. Я уже начинал думать, что мы разминемся опять и так и не встретимся до самого отъезда из Венеции.

Она пригласила меня войти, и я оказался в просторных старинных покоях, с каменными стенами и истертыми плиточными полами в черно-белую клетку, на которых можно было бы играть в гигантские шахматы или шашки. Куда-то вглубь тянулся бесконечный коридор, уставленный роскошной мебелью из другой эпохи: правда, я затруднился бы сказать, из какой именно. В столовой стоял громадный стол, а вокруг него – десяток исполинских стульев – чем-то все это напоминало историю о рыцарях Круглого стола, только здесь стол был прямоугольный. Дверь из столовой вела в гостиную с двумя необъятными диванами, обитыми узорчатой тканью, а напротив стоял низкий длинный стол, где лежали ровные стопки книг по искусству, чинно ожидавших, когда кто-нибудь пожелает в них заглянуть. Через окна был виден канал, по которому проплывали гондолы и водные такси. Я подумал, что был бы счастлив жить здесь, а Полин, похоже, не находила в такой обстановке ничего особенного.

– Больше никого нет? – спросил я.

– Родители прилегли отдохнуть после обеда, а кузены отправились развлекаться.

«Вот и хорошо», – подумал я, но не произнес этого вслух. Мне было бы неприятно разделять общество Полин с кем-то еще. Не знаю, как вам объяснить, но когда оказываешься наедине с ней, чувствуешь, что никогда больше не будешь одинок.

– Идешь? – спросила она. Я подумал, что она приглашает меня в свою комнату, и на секунду вообразил, что сейчас мы, не произнеся ни слова, уляжемся на ее кровать, пододвинемся друг к другу, внезапно сольемся в поцелуе, потом медленно разденемся и займемся любовью, пока ее родители спят за стеной, это было бы так рискованно и так волнующе. А вместо этого она повела меня на кухню, потому что еще не доела обед. В жизни часто возникает небольшой зазор между тем, что случается, и тем, чего ты ждал.

Она еще раз извинилась за вчерашнее и предложила мне разделить с ней «антипасти из овощей гриль и итальянских сыров», но я объяснил ей, что недавно пообедал. Тогда она заботливо спросила, ел ли я десерт, и достала из стоявшего позади меня громадного холодильника порцию тирамису. Я впервые слышал это слово, но сделал вид, будто знаю его сто лет. Это итальянское пирожное с кремом, в котором очень мало пирожного и очень много крема и кофе: вообще-то я кофе не люблю, но в тот раз мне было очень вкусно.

– Мы покупаем его в маленькой кондитерской, внизу. Вкусное, правда? – спросила она, увидев блаженство у меня на физиономии.

– Просто объедение.

– Как-то странно, что мы увиделись здесь, – призналась она.

Я не понял, что она имела в виду… В каком смысле странно, в хорошем или в плохом? Мне было неспокойно, и я решил взять инициативу в свои руки.

– А по-моему, это потрясающе.

– Да, точно, это потрясающе, – согласилась она.

А затем ее взгляд стал другим. У нее явно случилась какая-то неприятность, которую ей до сих пор удавалось от меня скрывать.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Она сглотнула слюну, лицо еще больше помрачнело, как будто прямо у нее над головой прошла грозовая туча.

– Родители опять поскандалили, я больше этого не выдержу, клянусь тебе, это ужасно. – Она встала и, не произнеся больше ни слова, вышла из кухни и исчезла за дверью в конце коридора. И больше ничего, только тишина в огромной квартире, гудение холодильника, тиканье часов и тирамису, которое смотрело на меня со стола.

Минуты шли, а Полин не возвращалась. Тогда я решил, что попытаюсь найти ее. Дошел по коридору до двери, за которой она скрылась, и тихонько постучал. В ответ – ни звука. Я открыл дверь. Это была спальня, Полин лежала на кровати спиной ко мне, в полутьме, свернувшись калачиком. По-моему, она плакала. Слабый свет, проникавший снаружи сквозь двойные занавеси, ласкал ее тело, которое в этот момент показалось мне более желанным, чем когда-либо. Я осторожно вошел, закрыл за собой дверь. Снял обувь. Сегодня мне не помешает дырявый носок: какое облегчение! Я лег рядом, не прикасаясь к ней, более того, оставив между нами промежуток примерно в полметра. Это было так называемое «почтительное расстояние». А главное, это был последний отрезок пути, который мне предстояло пройти до конца. После тысячи километров он должен был показаться мне смехотворным, но нет – он все еще оставался непреодолимой пропастью. Она не шевельнулась, как будто не заметила моего присутствия. Хотя не могла не слышать, как я вошел. Она больше не плакала. Может быть, заснула. А может быть, нет.

Наверно, никогда еще я не чувствовал себя таким неуклюжим. Мне захотелось погладить ей волосы, но рука на полпути застыла в воздухе: я передумал, решил, что это неудачная идея. Я умирал от страха. Мне казалось, что в это мгновение я ставлю на карту жизнь, ничто уже не будет прежним, когда я выйду отсюда – или победителем, получившим в награду поцелуй, или побежденным, отвергнутым, с разбитым сердцем.

Это было как в романе «Красное и черное», который мы проходили на уроках французского, когда Жюльен Сорель хочет взять за руку мадам де Реналь: сначала она отнимает руку, но он проявляет настойчивость, и наконец она сдается. Надо было броситься в атаку. Но я боялся все испортить, и это меня останавливало. Вдруг она рассердится и скажет: да что это на тебя нашло, за кого ты меня принимаешь, у меня такого и в мыслях не было, ты меня ужасно разочаровал, не хочу больше тебя видеть. Лучше умереть, чем услышать это от нее. Я предпочел бы, чтобы мы остались друзьями. Просто друзьями, уже это было бы потрясающе, главное, не потерять такую возможность, твердил я себе. И так и лежал не шелохнувшись. Она тоже.

Моя собственная пассивность угнетала меня, я съежился и повернулся к ней спиной. Не могу передать, в какой я был панике. Но тут случилось невообразимое. Я почувствовал, как она шевельнулась, придвинулась и осторожно прижалась ко мне, ее грудь касалась моих лопаток, руки обнимали за талию, нос щекотал затылок. Это было дивно. Изумительно. Не могу передать, как сильно у меня забилось сердце. Мне бы чувствовать себя счастливым, ведь я никогда еще не был так близок к моей мечте, а я вместо этого испугался еще больше. Но ведь она сделала шаг мне навстречу, и я должен был сделать следующий, чем бы это ни кончилось. Я знал, что сумею, только мне нужно было еще несколько секунд, чтобы собраться.

Я чувствовал тепло ее тела, ее ровное дыхание, ее руки на моих бедрах – как долго я ждал этого. Мне захотелось плакать. Секунды шли, а я все еще был не в состоянии пошевелиться. Я неслышно дышал, пытался взять себя в руки и встряхнуть, как говорит моя мама. Вначале я представил себе движение, которое должен был сделать, и мысленно разложил его на составляющие: медленно перевернуться на другой бок, чтобы оказаться лицом к лицу с ней, бережно обнять ее. Затем, если она не захочет высвободиться, найти ее губы и запечатлеть на них самый нежный, самый деликатный, но и самый жгучий поцелуй, какой когда-либо дарили девушке. А потом еще один. И еще. А дальше – посмотрим. План казался вполне приемлемым. Простым и эффективным. Оставалось только положиться на высшие силы и приступить к действию.

Но в тот момент, когда я наконец решился, она вдруг резким движением отодвинулась от меня, встала, и я услышал, как она выходит из комнаты: все это случилось за долю секунды, словно заранее спланированный побег. Меня охватило чувство беспомощности, ужаса, отупения, как от тяжелой утраты. Я подумал, что она может вернуться, но время шло, а ее не было. Я упустил свое счастье. Было несколько мгновений, когда ей как будто хотелось поцеловать меня, но потом она явно передумала. И произошло это с невероятной быстротой. Как в финале чемпионата мира, когда в последний момент мяч попадает в штангу, раздается свисток арбитра – и все, твоя команда проиграла. А тебе остались только глаза, чтобы плакать.

Наконец я встал и вышел из комнаты. Прошел по длинному коридору до кухни, где никого не оказалось, и продолжил путь до гостиной. Полин была там, она сидела на диване, а перед ней стоял ее отец. Они разговаривали, но, увидев меня, умолкли.

– Папа, позволь представить тебе Эмиля, моего друга по лицею.

– Добрый день, – бросил он, едва взглянув на меня. – Добрый день, месье, – пробормотал я: мне было очень не по себе.

Я двинулся к нему, чтобы пожать руку, но он явно не собирался ее подавать; я передумал и вернулся назад, стараясь держаться как ни в чем не бывало. Даже без дирижерского фрака отец Полин выглядел внушительно, чтобы не сказать пугающе. От него исходила какая-то нескрываемая, леденящая враждебность, словно от супергероя, который замораживает вас, просто ткнув пальцем в вашу сторону. В подобных ситуациях я инстинктивно пытаюсь произвести хорошее впечатление, даже рискуя навредить себе. Поэтому я улыбнулся так широко, как только мог.

– Я был в воскресенье на концерте, это было потрясающе.

– Вам нетрудно угодить, – ответил он, подняв глаза к небу. – Я всегда охотно берусь за образовательные проекты с участием молодежи, вначале я полон энтузиазма… А в результате музыка не приобретает ничего нового, и это еще мягко сказано.

– Ты слишком требователен, папа.

– «Слишком требователен»? Надеюсь, ты шутишь? Это было чудовищно. Каждый играл как хотел.

– Приятно слышать.

– Перестань принимать это на свой счет, я ведь говорю об оркестре в целом.

– Я тоже играла в этом оркестре, если ты не заметил. – Но ведь из ансамбля нельзя выделить какую-то его часть. Дорогая, тебе пора перестать чувствовать себя центром мира.

– Каждый из нас – в центре своего собственного мира, иначе не получается, – сказал я, чтобы вступиться за Полин.

Оба с удивлением взглянули на меня, как будто я украл частицу их ссоры.

– Твой друг философ, – с надменным видом заявил отец Полин.

– Ясное дело, ведь он на отделении математики.

Его лицо неожиданно прояснилось.

– А вот это замечательно, молодой человек!

– Спасибо, – растерянно ответил я.

– Вот увидите, у ног математиков скоро будет весь мир. Я постоянно твержу это моей дочери, но она влюблена в литературу.

Сказав это, он вышел из гостиной. Лицо у Полин, словно хамелеон, изменило цвет и стало желтовато-белым, как подушки на диване.

– Как ты мог убедиться, папа у меня просто прелесть. Все кругом завидуют маме и мне, но это потому, что они его не знают.

– А по-моему, он славный.

«Славный» было абсолютно неподходящее слово, но оно первым пришло мне в голову.

– Я была совсем маленькая, когда он сунул мне в руки скрипку и смычок и заставил заниматься. Ты не представляешь, как он давил на меня… И вечно был недоволен мной. Теперь, когда прошло десять лет, и я стала играть прилично, он все время пытается внушить мне, что я никуда не гожусь: ты понял, что у меня за жизнь?

– Но ведь ты не бросаешь скрипку.

– Наверно, я мазохистка.

– А может, ты полюбила это занятие?

Она вздохнула, словно пытаясь сдержать подступающие слезы.

– Полюбила или нет, но если он и проявляет ко мне хоть какой-то интерес, то только в связи с музыкой. Правда, как ты мог заметить, радости от этого мало. Хотя если тебе нравится, когда тебя прикладывают мордой об стол, тогда можно считать, что такая стратегия приносит свои плоды. Его последняя гениальная идея – отправить меня в Лондон, в частную школу.

Я побледнел. Это была самая неудачная идея, о какой я слышал за всю свою жизнь.

Вошла мама Полин, чуть менее красивая, чем тогда, в их доме в Монтаржи. Она была в халате, пусть и очень шикарном, но в такое время дня это казалось распущенностью, тем более что ее растрепанные волосы усиливали неприятное впечатление, что она не отдыхала после обеда, а крепко спала. Вдобавок она еще и очень медленно говорила.

– Дорогая, ты не видела мои пилюли?

– Мамочка, нет, ты уже слишком много приняла утром.

Полин украдкой показала мне тюбик из-под леденцов, куда она спрятала лекарство: он лежал у нее в кармане.

– И ты уже должна переодеваться, тебе ведь вечером на бал.

– Ах да, правда, сегодня же бал.

Ее мама взглянула на меня.

– Вы будете сопровождать мою дочь?

– Ну, не знаю…

– Конечно, будет, – отрезала Полин. – Кстати, нам надо сбегать за костюмами!

И она потащила меня на улицу, она просто больше не могла там оставаться, а то задохнулась бы. Семейная атмосфера – это атмосфера, в которой часто бывает очень тяжело дышать. А я говорил себе, что, несмотря на мелкие недостатки папы и мамы Полин, я мечтал бы иметь таких родителей. Даже их ссоры казались мне изысканными.

И вот мы с ней опять идем по улицам Венеции. Я не мог оторвать взгляд от ее губ, таких нежных, таких чувственных. И злился на себя за то, что упустил момент, когда оказался в ее комнате. Я вспомнил выражение «держи язык за зубами»: наверно, есть обстоятельства, когда лучше поступить именно так. Но сейчас я отдал бы все на свете за то, чтобы мой язык оказался во рту у Полин и прикасался к ее языку. А после этого я бы только улыбался и молчал: говорить было бы не о чем, да и незачем. Слова – источник недоразумений: их смысл искажают фоновые шумы, недопонимание, да и проблемы со слухом тоже.

А потом моя жизнь рухнула в какую-то долю секунды. Мы завернули за угол, и я вдруг увидел в тридцати метрах от нас гондолу, в которой сидели мой папа и Кристин, обнявшись, как парочка влюбленных. Это было как страшный сон. У меня закружилась голова, я подумал, что сейчас шлепнусь на мостовую. Как будто началась бомбежка, и я оказался под завалами. Я попытался выбраться наружу, привести мысли в порядок. Значит, либо Кристин жила с моим отцом и одновременно с моим братом, либо… Нет, это невозможно, у всякого ужаса есть предел. Либо мой брат солгал мне, чтобы скрыть связь отца с этой женщиной… Да, эта версия гораздо правдоподобнее. Однако, несмотря на все предосторожности Фабриса, правда сама предстала передо мной, как разорвавшаяся граната. Я почувствовал, что у меня задеты все жизненно важные центры, те, что показывают на занятиях по самообороне, в которые надо целить, чтобы нейтрализовать противника. Сам я сейчас никого не смог бы нейтрализовать, я был уничтожен, разбит, раздавлен. Будущее моей семьи висело на волоске.

Сработал инстинкт выживания: я сделал шаг назад, чтобы спрятаться за продавца мороженого. Встретиться взглядом с папой, когда он держит в объятиях эту женщину, было бы свыше моих сил. Так же как и слушать его лживые объяснения, потом, в кемпинге. Слава блистательных Шамодо, о которой он с таким пафосом твердил целый день, только что погасла на венецианской улочке, словно подмокшая петарда. Больше он не впарит мне эту байку. Последний из негодяев – и тот лучше его. А что теперь будет с мамой? Я был готов его убить.

– Что случилось? – забеспокоилась Полин, заметив, что я еле держусь на ногах.

– Мои родители… Сейчас у них трудный момент.

Она глубоко вздохнула, и у нее вырвалось:

– А мои будут разводиться. Папа постоянно ходит на сторону.

Мой тоже, чуть не сказал я, и минуту назад я его застукал, веселенькая история намечается, хотя ничего веселого в этом нет. Но, разумеется, вслух я не произнес ни слова. Вместо этого я попытался утешить ее.

– А ты уверена? Ведь иногда они прямо бесятся, словно не ведают, что творят, а потом все как-то…

– Они встречались с адвокатом. Процедура уже запущена.

– Вот это скверно.

– Но ты прав: они действительно не ведают, что творят, и это касается очень многого. Такое впечатление, что чем больше они стареют, тем более безответственными становятся, ты понимаешь, что я хочу сказать?

Ах, как скверно. Неужели мои родители тоже захотят расстаться? А если да, будет ли достроен наш дом? Ведь проводить в нормальных условиях только два уик-энда в месяц и только половину школьных каникул – не самая большая радость, а если меня перекинут из одного трейлера в другой, это будет вообще кошмар.

Мне уже совсем не хотелось на бал, единственное, чего я желал бы, – это чтобы мы с Полин обняли друг друга и поклялись, что сумеем сделать нашу с ней жизнь сносной и даже приятной. И нам хватит одного взгляда, чтобы напомнить, как мы любим друг друга, а все остальное не будет иметь никакого значения. Но мы уже пришли в бутик венецианских костюмов и масок. Порывшись в открытом шкафу, Полин сняла с вешалки и протянула мне костюм Арлекина в желтых, красных и зеленых ромбах. Восторга он у меня не вызвал.

– Тебе не кажется, что я в нем буду выглядеть смешно?

– Ну что ты, конечно нет. Обожаю Арлекина, он хитрее всех. Примерь!

Я зашел в кабинку. Надев костюм, я тщательно и придирчиво осмотрел себя, словно генерал перед парадом. Но, в отличие от генерала, я не стремился выглядеть безупречно, я лишь надеялся стать неотразимым. Увы, этого не случилось: я был похож на клоуна.

Полин вышла из своей кабинки в белоснежном платье Коломбины, с таким глубоким вырезом, что мне стало жарко. Платье подчеркивало ее тонкую талию и слегка открывало плечи. Она была словно мак, выросший на краю поля и не успевший покраснеть. На мой взгляд, она была бесподобна.

– Что скажешь? – неуверенно улыбаясь, спросила она.

Приличия ради я умерил свои восторги.

– Неплохо.

– Ты тоже неплохо смотришься! А ты знаешь, что все эти разноцветные кусочки ткани изображают заплаты? Арлекин был нищий бродяга, – объяснила она.

Раз уж приходится переодеваться, почему я не имею права надеть костюм какого-нибудь там венецианского принца или Скарамуша, чтобы подняться по социальной лестнице, пусть и совсем ненадолго – может быть, на самом деле именно в этом состоит цель всех переодеваний? Но нет, мое происхождение намертво приклеилось к коже, как старый комок жевательной резинки к столу в классе.

– В каком районе Монтаржи ты живешь, Эмиль?

Из соседней кабинки выглянул отец Полин в черном венецианском костюме: я даже не заметил, как он вошел в бутик.

– Недалеко от леса, по дороге в лицей.

– У вас там дом или квартира? – продолжал он с таким видом, словно я заинтересовал его. Возможно, он не хотел ничего плохого, но эти расспросы уже становились опасными.

– Дом, – быстро ответил я. Это была не совсем ложь, ведь дом оставалось только построить. Скажи я, что живу в трейлере, он дал бы мне такого пинка, что я летел бы до самой границы.

– А чем занимаются твои родители?

Я угодил в ловушку. Мне устраивают настоящий допрос, как в участке, только в камеру не сажают. Заранее приготовленного ответа у меня не было. Я покраснел как рак.

– Ты не знаешь, чем занимаются твои родители? – удивился отец Полин.

– А ведь правда, – подхватила Полин, выскочив из-за моей спины, – ты никогда мне об этом не говорил. – Эти двое словно почувствовали, что нашли у меня слабое место. Надо признаваться, подумал я, другого выхода нет. Какую бы ложь я ни придумал, она может обернуться против меня.

– Мой отец работает торговым агентом, – выдавил я из себя наконец.

– Торговым агентом? – спросил маэстро с веселой улыбкой. – То есть коммивояжером?

Я кивнул.

– Твой папа – один из тех типов, которые ходят по домам и пытаются всучить людям всякое барахло? – спросила Полин. И тут же расхохоталась – настолько нелепой показалась ей эта мысль.

– Да, верно, – ответил я, едва сдерживая слезы. Не знаю, приходилось ли вам в последнее время переживать унижение: это что-то вроде убийства изнутри, такая внутренняя Хиросима, огонь, который выжигает все вокруг. Но они не сознавали этого, они сдерживались, чтобы не начать открыто насмехаться надо мной, – да, и Полин тоже. Только ее мать, вынырнув из кабинки в чудовищном фиолетовом платье, сочла нужным вступиться за меня:

– Ничего смешного, наверняка это тяжелая работа.

Тут я спросил себя, что лучше: чтобы тебя высмеивали или чтобы жалели? Так или иначе, это было свыше моих сил. Я вернулся в свою кабинку. И, воспользовавшись тем, что они удалились в свои, я смылся, ни с кем не прощаясь, да, я убежал из магазина.

Я был побежден и поспешно отступил, покинув поле боя, это было постыдное поражение, полный разгром. Я несся по улицам Венеции так быстро, как только мог, чтобы они меня не догнали. Мне хотелось закричать, но я не мог. Конечно, никто не побежал за мной. В какой-то момент, выдохшись, я остановился и начал надрывно кашлять. Потом постепенно успокоился. Несмотря на любые усилия, я всегда буду гадким утенком, и ничем больше – вот она, правда. В сказке, которую я обожал слушать, когда был маленький, гадкий утенок под конец превращался в белого лебедя. Но надо быть реалистом: мне такое превращение не светит. Я могу красить волосы, переодеваться с головы до ног, но ничто и никогда не сделает меня презентабельным.

Я сел на вапоретто, который шел в сторону кемпинга. За кормой с криками летели чайки, мне казалось, что они смеются надо мной. Наверно, не надо было мне приезжать в Венецию. По крайней мере, я не узнал бы, что мой папа спит с соседкой. Я еще не успел взвесить все последствия, в данный момент я чувствовал только ужас. Ужас и разочарование. И вот что удивительно: если в жизни моего отца есть две женщины, то я, его сын, похоже, не сумею завоевать ни одной. Сегодня дверь приоткрылась, но у меня не хватило смелости войти. Счастье, если ты к нему не привык, гораздо более сложная штука, чем можно подумать. Как крупный выигрыш в лотерее: некоторые после этого слетают с катушек и так и не приходят в себя.

Я снова и снова прокручивал в голове минуты, проведенные в комнате Полин, до того ключевого момента, когда она вдруг встала с постели и вышла. Почему у нее внезапно изменилось настроение? И вдруг до меня дошло. Я лежал к ней спиной, она придвинулась и уткнулась носом в мои волосы. И наверняка заметила, что они крашеные. На таком расстоянии это просто невозможно не заметить. Я вспомнил, как она резко отодвинулась от меня: теперь все ясно, она отшатнулась, почувствовав отвращение. Любая девушка на ее месте поступила бы так же. Проклятые темные корни, это они все испортили.

Придя в кемпинг, я услышал музыку, доносившуюся из бара-ресторана-пиццерии-продажи-открыток: там была какая-то вечеринка или даже праздник, но мне в тот момент было не до праздников. Когда я подошел к трейлеру, Наташа и Фабрис готовились к ужину. Фабрис раскладывал приборы на столе для пикников, стоявшем перед трейлером, а Наташа резала помидоры для салата. Завидно было смотреть на них, так быстро сблизившихся и понимавших друг друга с полуслова.

– Ты вовремя, мы как раз садимся ужинать, – сказала Наташа со своей улыбкой, полной неизъяснимой нежности.

– Хорошо провел время, братишка? – спросил Фабрис, протягивая мне банку кока-колы, а сам опрокидывая очередную банку пива.

– Отлично, – с болью в сердце ответил я. Вдаваться в подробности не хотелось.

В трейлере мама спокойно сидела перед телевизором и смотрела телевикторину по итальянскому каналу RAI Uno.

– Твой папа еще в Венеции, но скоро вернется, – сообщила она мне. Бедняжка, если бы она знала!.. Я бросился в ее объятия, прижался к ней и сказал:

– Мама, я люблю тебя.

– И я тебя люблю, Эмиль, – ответила она, но, похоже, ее больше интересовали передача и красавец-ведущий.

Я спросил:

– Ты не могла бы покрасить мне волосы? По-моему, корни стали очень заметны.

– Почему бы и нет, раз тебе хочется.

Я сбегал в палатку за бутылочкой итальянского лосьона. Мы поставили посреди трейлера табуретку, и она, не отрывая взгляд от экрана, покрасила мне волосы. Оттого, что мама была рядом и возилась со мной, мне стало немного легче. Выждав положенные по инструкции пять минут, мы все смыли и высушили волосы. Сначала полотенцем, потом совсем чуть-чуть феном.

– Ну, как получилось? – спросил я, потому что передо мной не было зеркала, как в парикмахерской.

– Хорошо, – заверила она меня. – Светлее, чем обычно, но очень красиво.

Ответ мне не понравился. Я бросился в мини-ванную нашего трейлера. Взглянул в зеркало – и остолбенел. Вместо привычных пепельно-белокурых волос у меня теперь были соломенно-желтые.

– Нет, мама, это никуда не годится! Они слишком светлые! Смотреть противно!

– Да нет же, просто немного по-другому!

– Мне нельзя по-другому! Все сразу это заметят!

– А ты скажешь: в Италии было такое солнце, что у меня волосы выгорели.

– Никто не поверит в такую чушь!

– Поверят, вот увидишь… Тебя не станут расспрашивать.

– Но будут хихикать у меня за спиной!

– Ну и что? Разве ты не можешь быть выше сплетен? Только слабых людей заботит, что о них говорят другие, сильные не обращают на это внимания.

У меня не было ни малейшего желания философствовать.

– Я не могу оставаться в таком виде, мама, клянусь тебе, это невозможно.

Меня трясло, я был близок к истерике.

– Если хочешь, я завтра покрашу их в темный цвет. Но тогда будет совсем некрасиво! – раздраженно произнесла она и вышла из трейлера, оставив меня одного. Я был в отчаянии. И ведь не на кого было сердиться, кроме как на себя… Сам ведь попросил, чтобы волосы покрасили…

Через окно я увидел папу: он шел, прижимая к груди коробки с пиццей и лучезарно улыбаясь.

– Здесь едят пиццу и днем и вечером! Надеюсь, никто не возражает?!

А я спрашивал себя: до каких пор он будет нас обманывать? Я сгорал от желания спросить его: ну, как тебе прогулка в гондоле? Но это причинило бы слишком сильную боль маме. И я решил промолчать.

– Венеция – это сон, правда? – спросил он Фабриса и Наташу. Да, сон, притом кошмарный, ответил бы я, но вопрос был адресован не мне.

– Во всяком случае, для меня сладким сном было бы прожить здесь последние годы моей жизни, – сказала мама. И я тут же мысленно поклялся сделать все, чтобы сон однажды стал явью.

– Сны и мечты – это хорошо, – продолжал папа, – но они должны быть общими для всех, ведь самое плохое для мечты – это когда она обретает национальность.

– Что ты имеешь в виду? – полюбопытствовал Фабрис.

– Ну, например, так называемую американскую мечту. Это же просто ужас, верно?

И все закивали, посчитав его заявление неопровержимой истиной.

– А вы не забыли вымыть руки перед ужином? – забеспокоилась мама. Я подумал, что гигиена, конечно, вещь важная, но в наше время некоторые умывают руки слишком часто, если вы понимаете, о чем я, и каждый раз мир от этого становится немного грязнее – по принципу сообщающихся сосудов.

– Ты идешь есть, Эмиль?

– Нет, я останусь в трейлере. И не входите сюда!

– Что это с ним? – встревожилась Наташа.

– Ничего страшного, он не в духе, это скоро пройдет, – ответила мама. – Фабрис, отнеси ему кусок пиццы, – и она протянула тарелку моему брату.

Фабрис попробовал открыть дверь трейлера, но я запер ее на задвижку.

– Эмиль, открой!

– Нет! Оставьте меня в покое!

– Ладно, ладно… Я брошу пиццу тебе в окно.

Мне так хотелось есть, что я поймал этот кусок пиццы, стараясь, чтобы меня никто не увидел.

– Он попросил покрасить ему волосы, а теперь ему не нравится, как получилось, – объясняла мама всем присутствующим. И вдруг я услышал женский голос, которому не следовало здесь раздаваться.

– Добрый вечер! – Удивительно похоже на голос Полин. – Извините, что беспокою вас за ужином, но я ищу Эмиля Шамодо, вы его знаете? – В этом голосе звучала крайняя боязливость, которую можно было даже принять за отвращение.

– Вы Полин? – спросил папа, улыбаясь во весь рот. – Совершенно верно.

Теперь можно было не сомневаться, это была она. Я понятия не имел, как она сумела меня найти, но мы попали в величайшую неприродную катастрофу в истории моей жизни. Я был на грани апоплексического удара. Так должен чувствовать себя канатоходец на бельевой веревке, протянутой между двумя небоскребами, в темный вечер, при сильном ветре, теряя равновесие. Это было низвержение в пустоту, неудержимое и мучительное, но худшее ждало меня в конце. Я не смог удержаться и посмотрел наружу через дырочку в дверной раме.

На Полин уже не было костюма Коломбины, она успела переодеться, и сейчас как будто не понимала, как здесь очутилась. А я тем более. Все, чего я стремился избежать, происходило прямо у меня на глазах, наверно, кто-то меня проклял.

– Эмиль где-то здесь, он сейчас придет, хотите, подождите его пять минут? – предложил Фабрис.

Ей явно было не по себе.

– Я лучше пойду в бар, а вы скажите ему, что я там, хорошо?

Отличная мысль, подумал я.

– Но это же смешно, – властным тоном заявил папа, – сядьте и ждите здесь.

Полин не посмела ослушаться и села в стороне от остальных, на складной стул.

– Есть хотите? – спросила мама, показывая на кусок пиццы. Полин замотала головой, но это предложение повторили с той же неуклюжей навязчивостью, что и предыдущее, и ей ничего не оставалось, кроме как согласиться.

А я, сидя в своем убежище, все видел и все слышал, и молился, чтобы она как можно скорее ушла. Но мои родные были страшно довольны, что познакомились с ней, и не собирались так скоро ее отпускать. Мне вспомнилась фраза из пьесы Жан-Поля Сартра: «Ад – это другие». Как верно сказано!

– Так вы кузены Эмиля? – любезным тоном спросила Полин.

Наступила долгая пауза; мне показалось, что в этот момент родственники догадались о моем сильнейшем желании спрятать их, словно пыль, которую заметают под ковер. Я был бы рад, если бы мог сию же минуту сделать харакири. Я подумал, что все они будут меня смертельно ненавидеть – и семья, от которой я отрекся, и Полин, которую я обманул. Я бы встал перед ними на колени и попросил прощения у каждого, «простите, я вас люблю», – но я был вынужден сидеть в трейлере и не мог пошевелиться.

– Да, кузены, очень близкая родня, – ответил мой отец, громко смеясь, словно все происходящее было сплошной пустяк. – Эмиль нам много рассказывал о вас, – заявил он. Какая чушь, я не говорил им о ней ровно ничего.

– Я могу сказать то же самое о вас, – ответила она.

Мы двигались прямой дорогой к Апокалипсису, к концу света или, во всяком случае, к концу моей жизни. Единственный позитивный момент был в том, что они не выдавали меня, наверно, решили дождаться, когда я сам захочу выйти из своего убежища. А я, разумеется, был совершенно на это не способен.

– Вы разве не встречались с ним сегодня после обеда? – продолжал папа.

– Мы встречались, но он вдруг куда-то исчез, я не поняла, в чем дело… Раньше он говорил, что остановился в Фузине, я сказала об этом консьержу в нашем доме, у этого человека есть лодка, и он привез меня сюда. Дал газу, и мы домчались за пять минут. Когда я узнала, что в Фузине только один кемпинг, то спросила в администрации, живут ли здесь люди по фамилии Шамодо, и они дали мне номер вашего места. Так что вас нетрудно было найти.

Лучше бы я влюбился в дуру, подумал я, ну, то есть в девчонку с куриными мозгами: такая ни за что бы меня не нашла, и мне не пришлось бы пережить самое страшное унижение в моей жизни.

Потому что в ходе беседы Полин начала понимать, что эти так называемые кузены на самом деле были мой папа, моя мама, мой брат и его подружка. Мне было стыдно, что правду о моем происхождении она узнала в самых неблагоприятных обстоятельствах, какие я только мог бы вообразить, и поняла, что я не хочу мириться с этой правдой. Наша дружба на этом должна была закончиться. А еще мне было мучительно стыдно перед родителями, до которых уже наверняка дошло, что я постеснялся рассказывать о них этой утонченной юной даме. Я был как маленький плотик, захлестываемый океанскими волнами. Меня тянуло на дно, и я даже не был уверен, что на этот раз выживу.

Но тут произошло чудо. Папа принялся отпускать свои фирменные шуточки: на мое счастье, он был в ударе. Я мысленно благословил его. Ему удалось рассмешить всех, и Полин в первую очередь. Я видел, что она все больше проникается к нему симпатией, даже его самые раздражающие недостатки казались ей забавными. Может быть, потому, что он был полной противоположностью ее собственному отцу. И все же я не мог отделаться от мысли, что она относится к происходящему как к некоему экзотическому приключению, как к занимательному зрелищу, словно президент республики, заявившийся на ужин к среднему французу. Он приятно проводит вечер, но нет никаких шансов, что он заглянет сюда на следующий день, или месяц спустя, или вообще когда-нибудь.

– Мне было бы приятно, если бы у меня была дочь, – объяснял мой отец Полин, – у меня двое сыновей, и я очень горжусь этим, но дочь – совсем другое дело.

Еще немного – и он предложит удочерить ее, у него хватит наглости на что угодно.

– А вот я хотела сыновей, – с вызовом сказала мама, – и была уверена, что у меня будут одни сыновья.

– Вот поэтому мы и не стали заводить третьего ребенка, – подхватил папа.

И тут меня осенило. Может, они надеялись, что второй ребенок будет девочкой, но, вопреки их ожиданиям, родился я? Потому они и осветляли мне волосы: чтобы я стал похож на белокурую малышку, о которой они так мечтали? Спасибо еще, что не напялили на меня платье и не собрали волосы в два хвостика. Эта мысль стала для меня еще одной подножкой, еще одним ударом в спину. А папа между тем продолжал свое шоу.

– Вы заметили, Полин, что у итальянок особая манера произносить «чао»? Обожаю, когда они говорят: «Чааааооооо…» Это звучит так томно, так чувственно… Или «арриведерчи»… Это просто фантастика: «арриведерчи»… Они просто говорят вам «до свидания», а вам слышится: «подожди минутку»… До чего красивый язык, верно?

– Изумительный, – согласилась Полин. Думаю, она никогда еще не встречала такого мастера молоть языком. – И к тому же очень музыкальный.

– Кстати, поскольку вы, как я понял, музыкантша, хотел бы задать вам один вопрос. Я слышал, Вивальди был кюре, вы в курсе этой истории?

– Да, действительно, он был католический священник, но, как говорят, в какой-то момент отказался от сана, чтобы всецело посвятить себя музыке.

Папа, казалось, был зачарован. Он, как никто, умеет вызвать у едва знакомого человека чувство собственной значительности, дать ему возможность блеснуть в обществе. Он подбрасывает приманку, на которую клюют все, даже самые умные люди: слишком уж она соблазнительна.

– Это ведь важно – знать биографию композитора, это помогает глубже понять его творчество, не правда ли?

– Хороший вопрос. Да, наверно, это помогает узнать, как он сочинял музыку, или понять умонастроение, побудившее его создать те или иные сочинения. Что же касается музыки как таковой, то, думаю, единственное объяснение для нее – в ней самой. Музыка – это и вопрос, и ответ в одно и то же время.

– Как интересно вы говорите о музыке.

– Ну, вообще-то это говорит мой отец, и в данном случае я с ним согласна, что бывает нечасто.

– Но я тоже согласен с ним! То есть, я хотел сказать, с вами.

Я не верил своим ушам. Он ее клеил!

– А ты студент?

– Нет, военный. Вступил в армию по контракту на пять лет. – Полин, как воспитанный человек, должна была выказать интерес ко всем присутствующим, включая моего брата, но мне, как антимилитаристу, было противно слышать его ответ. – Я не смог закончить первый курс в университете и подумал: почему бы и нет?

Полин с улыбкой кивнула и обратилась к Наташе:

– Давно вы вместе?

– Со вчерашнего дня, – ответила Наташа таким тоном, словно это было самое радостное на свете событие.

– С позавчерашнего, – поправил ее мой брат.

– Ах да, с позавчерашнего. Или, точнее, с позавчерашней ночи.

– Вы не обязаны делиться всеми подробностями, – подвела черту Полин.

– Ах, я готова ночевать вместе уже в первый вечер знакомства, и не скрываю этого, – заявила Наташа со своей обычной непосредственностью.

– Я тоже, – подхватил Фабрис.

Полин громко расхохоталась, остальные тоже, сами не зная почему, и мне от этого на душе стало легче.

– А что, если нам завершить вечер в ресторане кемпинга? Там сегодня работает дискотека, – предложил папа. Полин недоверчиво посмотрела на него. – Вы, наверно, заметили ее, когда входили на территорию кемпинга.

– А, это сразу после ворот, там, где праздник?

– Совершенно верно. Пойдемте все, потанцуем! Эмиль наверняка уже там, или скоро туда придет. Увидите, там отлично. – И снова Полин кивнула в знак согласия. Мой отец иногда может говорить настолько убедительно, что без труда заставит вас поверить в любую чушь.

Через некоторое время после того, как все ушли, Фабрис вернулся и постучал в дверь трейлера. Я осторожно открыл ему.

– Двигай туда, и быстро! Телка тебя ждет! Ты мне не говорил, какая она классная!

– Куда я такой пойду? Посмотри на меня!

Он включил свет.

– Ничего страшного, тем более сейчас стемнело, никто не разглядит твои волосы.

Я опять посмотрелся в зеркало.

– Нет, слишком заметно!

– Да плюнь ты на это! Ты же не станешь сидеть тут, как полный идиот, пока твоя телка ждет тебя на празднике? Хочешь, чтобы ее у тебя увели? – И он ушел, хлопнув дверью.

Из зеркала на меня со странным выражением лица глядел мой двойник. Я зачерпнул ладонью воды и смочил свою огненную шевелюру. Став влажными, волосы потемнели, что, как говорится, помогло прикрыть срам. Я повторил эту операцию. Затем вышел из трейлера и с мокрыми волосами направился в бар. В конце концов, мне было уже нечего терять.

Под кронами нескольких старых дубов, на открытой танцплощадке рядом с лагуной, двигались в разнообразных ритмах танцоры всех возрастных категорий. Среди пар, медленно переминавшихся с ноги на ногу под характерное хрипловатое пение местных знаменитостей, были и мои родители: они сплелись в объятиях и бросали друг на друга взгляды, то нежные, то полные страсти. Я не верил своим глазам: казалось, у них второй медовый месяц. Я уже совсем ничего не понимал. Полин тоже смотрела на них, прислонившись спиной к дереву, было так странно видеть ее здесь. Я постарался подойти к ней по возможности незаметно. Она улыбнулась мне.

– Ты только что из душа?

Я тоже улыбнулся и кивнул.

– Я тут познакомилась с твоей семьей… Папа у тебя просто потрясающий! Неординарная личность!

И если бы ты знала, до какой степени, сказал я про себя. Но вслух произнес только:

– Когда общаешься с ним каждый день, он может и утомить.

– А меня он прямо завораживает! И твой брат тоже, в нем море обаяния… Мама у вас более сдержанная.

Подумать только: они ей понравились! Все это было нереально, казалось, я вижу сон и вот-вот проснусь, либо какой-нибудь пустяк вдруг приведет ее в чувство, и она поймет, что мы собой представляем на самом деле. Хотя она уже видела трейлер, стол для пикников, моих родных во вьетнамках, и все это ее как будто не испугало. На танцплощадке мои родители выглядели как влюбленная пара. Папа по-настоящему любил маму, это было очевидно, и она тоже любила его всем сердцем. Не может быть, чтобы эта Кристин много для него значила, рано или поздно она исчезнет из его жизни.

В этот момент диджей, которому я поставил бы памятник за его выбор, запустил старую итальянскую песню Эроса Рамазотти «Важная история», я ее уже слышал. Во всем мире только один диджей еще крутил медленные песни, и именно он сегодня вечером работал в Фузине: хотя что тут удивительного, ведь есть же Бог на свете, а значит, в кемпинге есть диджей. Не знаю, что на меня нашло, но я подошел к ней.

– Потанцуем?

– Это медленный танец, ты правда хочешь?

– Да, хочу.

Я схватил ее за талию, она положила руки мне на плечи, а Эрос Рамазотти сделал остальное. Впрочем, не все остальное. Проблема была в том, что танцевать медленный танец с девушкой моей мечты мне приходилось в двух шагах от папы, который то и дело подмигивал с таким видом, словно хотел сказать: давай-давай, сынок, покажи класс, и брата, который без конца целовался взасос с Наташей. Обстановка не самая располагающая. И тогда, не найдя, наверно, другого способа отрешиться от всего и остаться наедине с Полин, я закрыл глаза и крепко сжал ее в объятиях, а она сделала то же самое. Мир исчез. Остались только кончики ее грудей, которые я чувствовал сквозь одежду, ее руки у меня на затылке, мои руки на ее талии, и голос Эроса Рамазотти. Я уткнулся носом в ее волосы, я вдыхал ее запах. Это было все равно как попасть в сновидение, понять, что невозможное возможно.

Песня скоро должна была кончиться, а я опять не решался поцеловать ее, на этот раз потому, что кругом были люди. Я все еще не открывал глаз, и вдруг почувствовал, как ее губы коснулись моих: ни с чем не сравнимая сладость. Во мне произошла химическая реакция, по всему телу прокатилась волна блаженства. Я бы хотел, чтобы это длилось вечно, и так далее, и тому подобное: знаю, это всегда говорят в подобных случаях, и всегда врут, но у меня это было на самом деле. Вдруг Полин остановилась, ее губы отделились от моих. Открыв глаза, я понял, что она смотрит на кого-то стоящего позади меня. Я обернулся.

Это был отец Полин, он стоял и пристально смотрел на нее. Он все еще был в костюме, и из-за этого черного венецианского плаща его появление в кемпинге казалось еще более сюрреалистичным.

– Иди в машину, – приказал он, показывая на припаркованный невдалеке огромный лимузин. Я спросил себя: как она поступит? Взбунтуется или подчинится?

– Не надо так кричать, кругом люди!

– Иди в машину, и поторопись!

Она не двинулась с места, а он был вне себя от ярости.

– Я говорил тебе: не водись с кем попало! Ты можешь мне объяснить, что ты тут делаешь?

– Пришла повидать Эмиля, над которым мы с тобой недавно насмехались.

– Мы не насмехались, а добродушно подшучивали – из-за нелепой профессии его отца. В этом нет ничего обидного.

Папа услышал это – не могу описать вам, какое у него сделалось лицо.

– Так или иначе, от частной школы тебе не отвертеться, ты ее заработала!

Лицо Полин начало бледнеть, а голос зазвучал громче, стал умоляющим:

– Папа, клянусь тебе, я понятия не имела, что попаду в такое место!

Вот спасибо: чтобы выплыть самой, она решила утопить нас.

– Хватит разговоров, поторопись, мы возвращаемся в Венецию. Твоя мама места себе не находит от волнения. Если бы консьерж не сказал, что отвез тебя сюда, я вызвал бы полицию.

Папа счел этот момент самым подходящим для того, чтобы представиться:

– Здравствуйте, я папа Эмиля, и могу вас заверить, что ваша дочь здесь не подвергается ни малейшей опасности. Вам бы стоило расслабиться и повеселиться на празднике. – Этот последний совет задел за живое отца Полин, и он пришел в бешенство:

– Спасибо за ваши советы, но, во-первых, я без вашей экспертной оценки знаю, когда моя дочь в безопасности, а когда нет, а во-вторых, такие праздники, как этот, не в моем вкусе. – И он зашагал к своему лимузину, бросив Полин: – Даю тебе две минуты, чтобы попрощаться.

Папа поднял брови, словно подумав: надо же, какой симпатяга! Потом взял маму за руку и пошел с ней к трейлеру, не забыв на прощание махнуть нам рукой: в этом жесте угадывались понимание и сочувствие. Что касается Наташи и Фабриса, то эти двое исчезли, когда мы танцевали: наверно, воспользовались тем, что я закрыл глаза, и удрали в свой сборный домик. Полин посмотрела на меня: глаза у нее были влажные, она пережила нелегкую минуту – точнее, минуту тридцать секунд.

– Какой же он безнадежный дурак, просто не верится… Мне бы сейчас хотелось быть кем угодно, только не мной.

– Не надо так говорить, – попытался я ее утешить.

– Ты даже не отдаешь себе отчета, как тебе повезло с родителями.

Должен вам признаться, это была фраза, которую я меньше всего ожидал от нее услышать. Мне бы хотелось, чтобы она ее повторила, записала на пленку или написала черным по белому и скрепила своей подписью, это была полная противоположность тому, во что я всегда верил, мир наизнанку, невозможное, которого нет для Шамодо.

Полин поцеловала меня в щеку, но настолько близко от губ, что это не могло быть случайностью.

– Надо ехать, я не могу иначе. Хоть это и будет настоящий ад.

Она повернулась ко мне спиной, дошла до ворот и исчезла внутри необъятного лимузина, который рванул с места, скрипнув колесами. Несколько секунд я простоял там как вкопанный. Потом вернулся в свою палатку и стал заносить все события дня в эту тетрадь. Сейчас, когда я записал почти все, думаю, надо постараться заснуть, потому что больше заняться в общем-то нечем. Не знаю, любит ли меня Полин так, как я люблю ее, но думаю, что вызываю у нее некоторое уважение. А значит, у меня еще есть шанс. Но в любом случае то, что произошло сегодня, гораздо круче всех научно-фанстастических фильмов, какие я видел в своей жизни, и я даже не знаю, что об этом думать: слишком много всего на меня навалилось.

Я собирался выключить фонарик, когда услышал возле палатки папины шаги.

– Эмиль, ты спишь?

– Нет, папа.

– Скажи, почему ты сказал Полин, что мы твои кузены? Мы не годимся тебе в родители?

– Что ты, папа, вы тут ни при чем, это все из-за моих волос…

– Мы все поняли, и нас проняло до самого нутра, твоя мама из-за этого плакала.

Тут я остро ощутил свою вину, она была тяжелее, чем у врага государства номер один, я был чудовищем, честное слово, самым настоящим чудовищем.

– Бывают дни, когда ты глубоко разочаровываешь меня, – счел он нужным добавить.

– Мне очень жаль.

Он как с цепи сорвался:

– Тебе очень жаль? И это все, что ты можешь сказать?! Вылезай из палатки!

– Я уже лег, папа.

– Вылезай, говорю! И поживее!

Я с трудом выпутался из спальника, еле открыл молнию: я здорово перепугался. Когда я вылез, он без всякого предисловия закатил мне звонкую оплеуху.

– Значит, мы недостаточно хороши для тебя?! Мы даем тебе всё, и вот она, твоя благодарность?! – Еще одна оплеуха, сильнее первой. Щеки как огнем обожгло, я пытался защититься, закрывал голову руками и бормотал: прости, прости, папа! Я чувствовал, что у него начинается приступ неконтролируемой ярости. Если он будет продолжать в том же духе, то забьет меня до смерти.

– Прекрати, Бернар! – Мама появилась у него за спиной, и его занесенная рука застыла в воздухе.

– Встань на колени и проси прощения у матери! – приказал он.

– Это необязательно, Бернар.

– Нет, обязательно! Более того – необходимо!

Я подчинился: на моем месте вы бы сделали то же самое. Глядя в землю, опустился перед мамой на колени, и сказал то, что от меня требовали.

– Прости меня, мама.

Она не ответила.

– А теперь все идем спать, – заявил папа.

И они с мамой ушли. А я рухнул на землю, я чувствовал адскую боль и даже не понимал, где именно, дополз до палатки, забрался туда, лег и заплакал так, что подушка промокла. Мне хотелось умереть или убить их обоих.

Вторник 17 апреля

Утром я проснулся очень рано, в кемпинге все еще спали. Надо сказать, что помимо четырех или пяти фургонов с туристами из Голландии, народу в кемпинге почти не было, и до 8 часов утра жизнь там почти не начиналась. В родительском трейлере еще спали, поэтому я оделся, нахлобучил на голову бейсболку, чтобы прикрыть свои ужасные желтые волосы, и побежал в бар выпить чашку горячего шоколада. Я чувствовал себя странно, делал все в замедленном темпе: это было похоже на состояние, которое пьяницы называют похмельем, хотя накануне я не выпил ни капли. Подойдя к стойке, я заказал шоколад; барменша была очень красивая, я подумал, что в Италии красивых девушек размещают во всех стратегически важных точках, мой отец назвал бы это коммерческим чутьем. Взяв чашку и повернувшись, чтобы идти к столику, я заметил Наташу, которая в одиночестве сидела на террасе и завтракала; она знаком подозвала меня к себе. Я подсел к ней. Ее прирожденное обаяние просыпалось вместе с ней и за целый день не покидало ее ни на минуту.

– Ты тоже любишь рано вставать?

– Не то чтобы очень, – честно признался я. – Как получится: когда раньше, когда позже.

Наступившее затем молчание отнюдь не было неловким: так бывает только в обществе немногих, особенных людей, которые понимают вас без слов. Она взяла косяк и закурила, наверно, ей нужен был кайф прямо с утра.

– Поедешь с нами обратно? – спросил я наконец. – Не знаю, еще не решила. Мне хорошо с твоим братом. Но я узнала, что здесь, в баре, нужна официантка в вечернюю смену, и они взяли бы меня, потому что я говорю на нескольких языках, для них это важно.

– Жизнь – сложная штука.

– Не такая уж и сложная, – улыбнулась она. – Надо только сделать выбор и принять последствия. Бывают вещи и посложнее, верно?

Если взглянуть под таким углом, все и правда выглядит просто. Вот только «принять последствия» представляло для меня некоторую проблему. Точнее, целую гору проблем.

– Похоже, она славная, эта твоя Полин.

– Потрясающая.

Мне не терпелось у нее спросить что-то типа «как ты думаешь, я ей нравлюсь?», девчонки ведь умеют замечать такие вещи. Но я молчал, потому что слишком боялся ответа. У меня не было настоятельной потребности услышать что-то неприятное в такой ранний час. Впрочем, Наташа уже сама обо всем догадалась.

– Ты пытаешься понять, любит ли она тебя?

Вау, она спросила напрямик, это было похоже на пощечину. Но она была права, в конечном счете все сводилось именно к этому вопросу. Ходить вокруг да около было уже нельзя, я жутко сдрейфил, и все же медленно наклонил голову, что означало «да». И Наташа с несказанной деликатностью произнесла:

– Знаешь, я понаблюдала за ней, и мне кажется, что да.

Я не верил своим ушам, клянусь вам, это мне казалось невозможным.

– Иначе она ни за что бы не приехала сюда.

– Значит, ты думаешь, она меня любит?

– Без сомнения.

Это была последняя капля, она переполнила чашу и вызвала потоп. Эмоции подавляли меня, сотрясали, захлестывали. Пришлось даже бежать в туалет, я не хотел, чтобы люди вокруг пялились на меня, как в цирке. Наташа пошла со мной, стала утешать меня, обняла, прижала к себе и прошептала:

– Ты один из самых красивых парней, каких я встречала.

– Ты так говоришь из вежливости?

– Нет, я правда так думаю.

А я думаю, что она так говорила прежде всего из вежливости. Когда мне стало немного лучше, она ушла к себе в сборный домик.

Я вернулся в палатку, я еще не успел прийти в себя, и вдруг мне попались на глаза бутылочки с итальянским осветляющим лосьоном. Не знаю, что на меня нашло, но я схватил коробку и потащил ее к берегу, чтобы бросить в лагуну. Эти полтора десятка маленьких бутылочек, плавающих в море, были бы как призыв о помощи, они кричали бы хором: «Никогда больше!» Но в последний момент я передумал. Не захотел, чтобы меня арестовали за преступление против человечности. Ведь маленькие рыбки, как и я, не заслуживают, чтобы их против воли превратили в крашеных блондинок. Или, что еще ужаснее, напоили этим лосьоном, от которого они моментально сдохнут. Поэтому я круто развернулся, пошел к помойке и выкинул коробку в мусорный бак. Странно: сначала у меня было чувство огромного облегчения, а сразу же после мне стало казаться, что я втихаря совершил большую подлость, за которую мне однажды придется дорого заплатить, но я не жалею.

Когда я вернулся к нашему трейлеру, там уже полным ходом шли приготовления к отъезду. Папа и Фабрис прицепляли трейлер к машине. Мы уезжаем, и этого не изменить. Подошла мама со счетом в руках.

– У этой бабы в ушах бананы, и один глаз смотрит на вас, а другой в Аррас, – заявила она. В переводе на нормальный язык это означало, что дама-администратор туговата на ухо и страдает расходящимся косоглазием. Я спросил Фабриса, складывать ли мне палатку, но он сказал, что нет. Палатка остается здесь, в ней будет жить Наташа… Потому что Наташа не поедет с нами. Ее путешествие будет продолжаться, а наше уже близилось к концу. Когда мы уложили чемоданы в багажник, настало время прощаться, но я сумел взять себя в руки. Нечего распускаться, ты уже дал волю чувствам, хорошенького понемножку.

– Спасибо, спасибо, спасибо за все! – не удержавшись, прошептал я ей на ухо, когда она влепила мне два поцелуя, дружеских и страстных в одно и то же время.

– Мне будет тебя не хватать, – ответила она.

Папа обнял ее и выдал один из своих фирменных афоризмов:

– Уехать – значит отчасти умереть, а умереть – значит уехать целиком. – И оглушительно захохотал: он всегда был и будет своей самой благодарной публикой. Наташа тоже засмеялась и заверила его, что с нами расстается только небольшая ее часть. Мама, в свою очередь, поцеловала ее и вручила пластиковый контейнер; то, что она при этом произнесла, было едва ли не самым пылким признанием в любви, на какое она была способна:

– Я испекла тебе пирог с яблоками.

У моего брата прощание получилось не таким скорым: он увел ее подальше от глаз, чтобы без спешки дать ей понять, что очень хочет снова с ней встретиться – он рассказал мне об этом потом. Когда он возвращался, держа ее за руку, то выглядел грустным и одновременно счастливым.

– Симона, в машину! – крикнул папа. Это одно из его любимых выражений, так же как «дело в шляпе» и «открой глаза», которые он повторяет по многу раз в день. Короче, вся семейка погрузилась в автомобиль.

Наташа смотрела, как мы медленно трогаемся с места, и махала рукой нам вслед. Мы открыли окна и тоже махали ей. У нас щемило сердце оттого, что приходилось оставлять ее здесь, но, с другой стороны, приятно, когда есть кто-то, кто может сказать вам «до свидания». Особенно если этот «кто-то» – такой, как Наташа. Обычно мы уезжаем, соблюдая строгое инкогнито. Машина вырулила на центральную аллею кемпинга, мы все больше отдалялись от места нашей стоянки. Силуэт Наташи таял на глазах. Папа изо всех сил давил на клаксон, можно было подумать, что едет свадьба. Затем мы повернули налево, и Наташа исчезла из поля зрения. Выехав из кемпинга, мы покатили по дороге среди полей, затем вдоль канала. Через несколько километров я заметил в зеркале заднего вида красную машину Кристин, которая опять ехала за нами на расстоянии ста метров. И я сказал себе: нет, партия не выиграна.

Словно для того, чтобы отвлечь внимание от этой машины, папа включил магнитофон, и зазвучала его песня-фетиш. «АЗИМ… БОНАНГА!» – заорал он во всю глотку. Не знаю, что на нас с Фабрисом нашло, но мы, не сговариваясь, вдруг подхватили на той же предельной громкости… «АЗИМ… БОНАНГА!!!» Папа ликовал… Мама улыбалась до ушей.

– Давай, дорогая, пой с нами.

И она тоже запела. Папа начинал: «АЗИМБОНАНГА», а мы, сияя улыбкой, отвечали: «АЗИМ… БОНА…»

Было раннее утро, наша машина катила по дороге среди великолепного итальянского пейзажа, и наше нестройное пение, наверно, будило божьих коровок и бабочек. И когда мы вот так ехали и пели все вчетвером, открыв окна, счастливые, сами не зная почему, счастливые, вместо того чтобы грустить, в какое-то мгновение я подумал, что эту семью, в которой меня угораздило родиться пятнадцать лет назад, октябрьским вечером, в 20:30, я не променял бы ни на какую другую в целом мире. Но это продолжалось одно мгновение.

Среда 18 апреля

Мы добрались до дому вчера, поздно вечером, ехали без остановок, потому что папе сегодня надо было на работу. Утром, когда я проснулся, Фабрис собирал сумку: ему тоже пора было уезжать, его увольнительная заканчивалась. Я пошел чистить зубы. Когда я увидел в зеркало аптечки свои желтые волосы, мне стало тошно. Нет, к этому нельзя привыкнуть. Фабрис оставил на краю умывальника свою машинку для стрижки. Я взял ее, вернулся в комнату и сказал брату:

– Остриги меня наголо.

– Ты серьезно?

– Да, я подумал и понял, что другого выхода нет.

– Предупреждаю, выглядеть будешь диковато.

– А мне плевать.

– Может, сначала посоветуешься с мамой?

– Только не это. Мои волосы, что хочу, то делаю.

– Ладно, садись.

Я сел на край кровати. Фабрис включил машинку. Она загудела, как бритва. Он поднес ее к моей голове:

– А ты не пожалеешь?

Я замотал головой. И тогда он принялся за дело. Волосы падали на пол целыми прядями, одна за другой, это впечатляло. Они лежали на плитках пола, цвет у них был неестественный, а главное, вульгарный. Из них можно было сделать парик, вроде тех, что носят девушки, которые стоят на выезде из города, на шоссе номер семь, в мини-юбке – ну, вы поняли, о ком я. С такой шевелюрой я в конце концов привлек бы внимание какого-нибудь извращенца.

Когда Фабрис закончил стрижку, я провел ладонью по голове: от волос осталось всего несколько миллиметров, на ощупь они были мягкие, почти шелковистые. У меня возникло странное ощущение, что я голый.

– Еще короче? – спросил Фабрис.

– Нет, думаю, достаточно.

Он вымыл машинку под краном, уложил ее в сумку, потом показал мне на пол:

– Тут надо пропылесосить.

Он уже собрался уходить, но я остановил его:

– Почему ты мне солгал насчет Кристин?

Он непонимающе взглянул на меня.

– Я видел ее с папой в гондоле, когда мы были в Венеции, – пояснил я.

– Ах, черт. Мне так жаль… Я хотел оградить тебя от этого.

Жизнь ни от чего нас не ограждает, промелькнуло у меня в голове, но эта мысль была не нова.

– А как у тебя с Наташей? Вы увидитесь?

– Вряд ли.

И он вышел на улицу с сумкой на плече, объяснив, что идет в булочную за хлебом. А я пошел в ванную взглянуть на свою бритую башку. Если бы у меня было желание радикально изменить внешность, я сейчас был бы вполне удовлетворен. Из зеркала на меня смотрел то ли юный пациент онкологической клиники, то ли малолетний рецидивист из исправительной колонии 60-х годов – вспомнились кадры какого-то старого черно-белого фильма. В общем, отпетый хулиган: при некотором везении это может понравиться девчонкам. А впрочем, не стоит тешить себя напрасными надеждами.

Когда я пришел в трейлер завтракать, и мама увидела мою голову, у нее был шок. Она вздрогнула, словно не узнала меня. Потом уставилась широко раскрытыми глазами:

– Ты в своем уме? Зачем ты это сделал?!

– Лучше так, чем с крашеными волосами, – веско ответил я.

– Все подумают, что у тебя были вши!

– Мне плевать на то, что подумают все.

Я думал, что поставил ее на место, а она улыбнулась, словно почувствовала гордость за меня. Не поймешь их, этих родителей.

В этот момент вошел папа, вид у него был крайне возбужденный, в руке письмо.

– Нам дали разрешение на строительство! – торжествующе закричал он.

– Что, правда?!

– Посмотри сама! Его только что прислали!

Мама пробежала письмо, которое он ей дал, лицо у нее осветилось улыбкой, и она кинулась ему в объятия. Они осыпали друг друга поцелуями, прыгали от радости.

– Ты сделал это, Бернар! Ты сделал это!

Трейлер раскачивался во все стороны: если и дальше так скакать, из-под него выскочат башмаки, подумал я. В общем, под площадку для строительства телекоммуникационного центра выбрали не наш участок, а другой. Наверно, звезда Шамодо сейчас сияла на небе ярче, чем когда-либо. Фабрис вернулся из булочной с горой круассанов и присоединился к общему ликованию. Этот завтрак стал одним из самых радостных в моей жизни.

После завтрака папа и Фабрис должны были вместе ехать в Париж. Сегодня у них даже не было желания орать друг на друга. Ничего, скоро оно вернется. Прощание получилось не таким торопливым, как обычно: мы уже привыкли быть все вчетвером, и странно было, что это вдруг кончилось. Когда брат поцеловал меня, я почувствовал, что ему не хочется спешить. Я вышел на улицу и смотрел им вслед, они махали мне в окна. А перед тем, как завернуть за угол, папа два раза нажал на клаксон, словно для того, чтобы о нем не забыли. Но об этом он мог не беспокоиться.

И мы с мамой остались в трейлере вдвоем. Она включила телик, чтобы изгнать пустоту, которая грозила поглотить нас обоих. И велела мне садиться за каникулярные задания. Поскольку она не следила за мной, а смотрела телик, я взял дневник и стал писать.

После обеда мы с ней пошли в город кое-что купить. Нет, это не был настоящий выход за покупками: мы только заглянули в газетный киоск за глянцевыми журналами, а потом в «Новую галерею» – у мамы кончился увлажняющий крем. Напротив стенда с кремами был стенд с краской для волос, но она притворилась, что не замечает его. Выйдя из торгового центра, мы пошли рядом, и вдруг – не знаю, что на меня нашло, я уже давно не в том возрасте, – я тесно прижался к ней. Я хотел, чтобы вся улица Дорэ знала: это моя мама.

Понедельник 30 апреля

Сегодня был первый учебный день после каникул. Волосы чуть-чуть отросли, теперь у меня стрижка ежиком, это сейчас немодно, ну и пусть. Когда я пришел в лицей, у меня была одна забота – найти Полин. Правда, сейчас я смахивал на бандита, но я ничуть не боялся, что это ее оттолкнет. Десять дней у меня не было никаких вестей от Полин, а попытаться что-то узнать самостоятельно я не решался. Я задавался вопросом, здесь ли еще она, или отец уже отправил ее в частную школу. Папа отвез меня в лицей на машине, у него оставалось еще немного времени до отъезда в Париж. Остановившись перед воротами лицея, он сказал, что хочет поговорить со мной.

– Послушай, Эмиль, я знаю, что в Венеции ты видел меня в гондоле с Кристин.

Ужас. Я почувствовал себя, как вор, пойманный за руку.

– И что? – выдавил я из себя наконец.

– Даже если это трудно, я хотел тебя попросить не осуждать меня. Есть вещи, которые в твоем возрасте еще нельзя понять.

Эту фразу я слышал бесчисленное количество раз, и всегда в неловких ситуациях.

– Так или иначе, могу заверить тебя: я люблю твою маму.

– Ну и хорошо, – сказал я, чтобы отделаться.

Он выдержал паузу, потом погладил меня по выстриженной голове:

– И тебя я тоже люблю. – Я не нашелся что ответить.

Я подумал, что на этом разговор окончится, но с моим папой как на концерте: когда основная программа завершена, начинаются бисы.

– Знаешь, – продолжал он, – двадцать пять лет назад, когда мы с твоей мамой познакомились и стали встречаться, я сказал ей: «Я никудышный парень, с такими не стоит связываться, будет лучше, если ты меня бросишь». И все-таки она осталась со мной.

Я молча кивнул. Я пытался понять, к чему он клонит, но смысл сказанного оставался туманным.

– Это значит, что мама все знает?

– Нет-нет, она ничего не знает, ей было бы слишком больно. Пусть это будет наш маленький секрет, хорошо?

– Наш – то есть твой, мой и Фабриса?

– Да, пусть это останется между нами тремя.

Я кивнул в знак согласия.

– Удачной тебе недели, папа.

– И тебе, сынок.

На большой перемене я повсюду искал Полин, но ее нигде не было видно. Чтобы не волноваться, я убеждал себя, что Полин никогда не приходит на назначенную встречу, это ее фирменный стиль. Но в столовой ее тоже не было. Тогда я пришел к кабинету заместителя директора по воспитательной работе и постучал в дверь. Эту должность у нас занимает некто месье Пануччи, по происхождению корсиканец, человек лет пятидесяти, с очень скверным характером.

– В чем дело? – буркнул он.

– Я хотел бы узнать, является ли еще Полин Депре ученицей нашего образовательного учреждения. – Эту фразу я приготовил заранее.

– А тебя каким боком это касается?

Я не стал оправдываться. А он, увидев мой взгляд побитой собаки, очевидно, решил, что вопрос был бестактным, и заглянул в свои списки.

– Нет, она у нас больше не числится – переехала. Директор настаивал, чтобы она доучилась до конца триместра, но это было слишком сложно.

– Ее родители разводятся?

– Да, верно.

– Спасибо, месье Пануччи.

Когда я шел к двери, он не удержался и спросил:

– Ты любил эту девочку?

Пануччи не отличался чувствительностью, поэтому я решил, что он собирается прочесть мне нотацию. Но в тот момент я мог стерпеть любую гадость.

– Да. Очень.

Я думал, он хоть на секунду растрогается. Но нет: когда я вышел в коридор, он рявкнул мне вслед:

– Дверь закрой!

Сказать по правде, она плохо закрывается.

Я вышел во двор, в послеобеденное время там была толпа учеников, ожидавших звонка, чтобы вернуться в класс, но мне показалось, что во дворе – гнетущая пустота.

Выйдя из лицея в 17 часов, я, вместо того чтобы поехать на велосипеде домой, поехал на улицу, где жила Полин. Ставни на окнах были закрыты, а на фасаде висело объявление агентства недвижимости: «Продается». Но мне показалось, что там написано: «Ты никогда больше ее не увидишь». Я долго стоял не двигаясь возле своего велосипеда. Вспомнил нашу первую встречу в гостиной для девочек, шарик для пинг-понга, который она протянула мне и посмотрела своим незабываемым взглядом. Мне захотелось плакать. А потом мне пришел на память день, когда я пришел к ним пить чай в дырявом носке и в результате полдня проходил босиком. Сейчас, спустя время, это воспоминание вызвало у меня улыбку.

Послесловие

Наверно, я не заставил бы себя так скоро взяться за написание этого романа, если бы не мой друг Лора Саже, у которой однажды осенним вечером, когда мы выходили из «Театр де Пари», возникла замечательная мысль – представить меня Алис д’Андинье, ставшей затем моим издателем.

Я хочу выразить глубокую благодарность каждой из них за доверие, оказанное мне во время работы над этой книгой. Их знания, такт и обаяние, их блестящие идеи, их постоянная моральная поддержка – все это помогло мне гораздо больше, чем они могут себе представить.

Я не забуду о плодотворной совместной работе с Анавриль Вольман из «Фламмариона» и сотрудниками других отделов.

А еще я от всего сердца благодарю Виктуар Берже-Перрен за чтение только что написанного текста, за ее мудрые и вдохновляющие замечания и предложения: ее поддержка была для меня бесценной, и я об этом никогда не забуду.

Спасибо моим друзьям Дидье Брису, Астрид дю Ло д’Аллеман, Себастьену Тюрка, Лорану Акнину, Изабель Грела, Анн Шарье, Жоанн Ригуло, Оливье Кану, Рене Сидельски, Одри Ботболь, Одри Шекрун, Оливье Каза, Жаку Шекруну, которые с огромной доброжелательностью и интересом следили за тем, как рождалась эта книга и большинство других моих работ. Их внимание и участие стали для меня невероятной удачей.

Я посвящаю эту книгу своей семье, Лиз и Пьеру Кальберак, Матиасу, Жеральдин, Амели и Тома Кальберак, которых я нежно целую, так же как и всех моих дедушек и бабушек.

Я также посвящаю ее Мари Роиг, Стефану Кайо, Бертрану Жюйару, Мари-Кристин Аню, Клеману Кальве, Тьерри Вильруа, Амели Гите, Лоранс Писку и еще – памяти Лоранс Песелье.

Автор и издатель благодарят Клода Лемеля, Жерара Даву и Кристиана Пиже за разрешение использовать название и фрагмент текста песни «Венеция – это не в Италии».

Об авторе

Иван Кальберак (р. 1970) – французский писатель, сценарист и режиссер. Математик и юрист по образованию, он предпочел связать свою судьбу с кино и театром. Его пьеса «Студентка и месье Анри» (2012) была удостоена Гран-При Французской академии за лучшее драматургическое произведение. Кальберак – сценарист и режиссер четырех художественных фильмов, отмеченных престижными европейскими премиями. «Венеция не в Италии» – его дебютный роман, по которому уже поставлен театральный спектакль и снимается фильм.

Примечания

1

«Люблю тебя» (ит.).

2

Вы говорите по-английски? (англ.)

3

Что, извините? (ит.)

4

«Международный фестиваль молодых виртуозов» (ит.).

5

Простите, это Ла Фениче? (ит.)

6

Да, да, Ла Фениче! (ит.)

7

В списке (исп.).

8

Как вас зовут? (ит.)

9

Ваше имя? (ит.)

10

Я очень удивлен, вы уверены? (англ.)

11

Да, уверена (англ.).

12

Я друг Полины Депре (исп.).

13

Друзья? (ит.)

14

Да! Друзья Полины Депре (ит.).

15

Я проехал миллион километров, чтобы попасть сюда (англ.).

16

Миллион километров? (англ.)

17

Да, из Парижа (англ.).

18

Тысячу? (англ.)

19

Да, тысячу (англ.).

20

Еще раз: как имя вашей знакомой? (англ.)

21

Да, она есть в списке (англ.).

22

Пожалуйста (ит.).

23

Простите, синьор… У вас все хорошо? (ит.)

24

Да, да, хорошо, хорошо (ит.).

25

Извините, но я ничего не нахожу (ит.).

26

Общая могила! Общая могила! Общая могила, синьор! (ит.)

27

Да, да, конечно, синьор! Общая могила! Общая могила! (ит.)

Content

Иван Кальберак
Венеция не в Италии

Понедельник 12 марта

Среда 14 марта

Пятница 16 марта

Вторник 20 марта

Среда 21 марта

Пятница 23 марта

Понедельник 26 марта

Вторник 27 марта

Среда 28 марта

Пятница 30 марта

Суббота 31 марта

Воскресенье 1 апреля

Понедельник 2 апреля

Среда 4 апреля

Суббота 7 апреля

Четверг 12 апреля

Пятница 13 апреля

Суббота 14 апреля

Воскресенье 15 апреля

Понедельник 16 апреля

Вторник 17 апреля

Среда 18 апреля

Понедельник 30 апреля

Послесловие

Об авторе

Примечания