Элвис Пресли

Последний поезд в Мемфис

Самая знаменитая биография короля рок–н–рола

Питер Гуральник

Моим отцу, матери и Александре посвящается

ОТ АВТОРА

«Биография» означает книгу о чьей–то жизни. Вот только в моем случае это стало чем–то, вроде поиска, исследования физического присутствия человека в прошлом, поход по его следам. Вам ни за что не удастся повторить его путь в точности, ни за что. Однако, возможно, если вам повезет, вы сумеете написать о погоне за этой призрачной фигурой так, что она оживет в настоящем.

Ричард ХОЛМС. «По следам приключения романтического биографа»

Я первый раз написал об Элвисе Пресли в 1967 году. Я сделал это потому, что любил его музыку и чувствовал, что относились к ней слишком легкомысленно и пренебрежительно. Я не писал о его фильмах, имидже или популярности. Я писал о человеке, которого считал выдающимся блюзовым певцом (сегодня я употребил бы выражение «певец, поющий сердцем», потому что он по–настоящему болел своими песнями — будь то блюзы, госпелы и даже в некотором роде неожиданные сентиментальные вещи, — он пел их непринужденно, без какого бы то ни было намека на экзальтацию) и который, как я полагал, относится к себе именно так. Поддавшись этому самому духу свободы и непринужденности, я послал копию своей статьи Элвису в Мемфис по адресу: 3764, шоссе 51, Южный округ (позже это место было переименовано в бульвар Элвиса Пресли) и получил от него на Рождество открытку.

На протяжении всех этих лет я писал о нем неоднократно, пытаясь показать его вне толпы обожателей и недоброжелателей. Я писал под влиянием его пластинок и статей о нем, интервью с ним и, конечно же, подчиняясь собственным измышлениям — а мы неизбежно размышляем о том, кем восхищаемся издалека. И хотя я не отказываюсь ни от одного своего слова о нем, немало из того, что я написал, можно было бы уточнить. Не знаю, думал ли я когда–либо о реальном Элвисе Пресли до того момента, пока в 1983 году не оказался рядом со старым зданием студии грамзаписи «Стэке Рекордз», что на Маклемор–авеню в Южном Мемфисе, — я и моя знакомая по имени Роуз Клейтон просто проезжали мимо этого здания. Роуз — а она уроженка Мемфиса — обратила мое внимание на аптеку, в которой работал двоюродный брат Элвиса. Захаживал сюда и Элвис, сказала она; бывало, он садился в отделе, где продавали газированную воду, и, задумавшись, барабанил пальцами по стойке. «Бедняга», — произнесла Роуз, и что–то словно щелкнуло в моей голове. Это был не Элвис Пресли, это был подросток, сидящий у стойки с газировкой в Южном Мемфисе, — кто–то, за кем можно было наблюдать, как за мной или вами. Этот подросток о чем–то мечтал, слушал музыкальный автомат, прикладывался к молочному коктейлю и ждал, пока его двоюродный брат закончит работу. «Бедняга».

Идея собственно книги оформилась только через несколько лет, но образ возник именно тогда. И когда я, наконец, решил писать эту книгу, идея была очень простая — по крайней мере она казалась мне простой вначале: воссоздать события в режиме «реального времени», позволить персонажам жить самостоятельно, по их собственным законам, избегать оценок и даже намеков на выводы, которые мы неизбежно склонны делать задним числом. Вот что я хотел сделать — и потому, что хотел быть честным по отношению к моим персонажам — реальным людям, с которыми мне посчастливилось познакомиться в ходе моих изысканий и поездок, — а также потому, что я хотел показать истинные масштабы мира, в котором вырос Элвис Пресли. Мира, который огранил его и который он, в свою очередь, невольно изменил, сохранив присущую ему прелесть и непосредственность.

Постигать реальность этого мира было словно выходом за пределы моей собственной вселенной. Английский историк Ричард Холмс описывает биографа как «своего рода бродягу, который постоянно стучится в окно кухни, втайне надеясь, что его пригласят на ужин». По–видимому, Холмс имеет в виду попытку исследователя проникнуть в тайники истории, хотя не исключено, что он говорит сущую правду. Если не осознавать свой статус стороннего наблюдателя, если бы я не был способен посмеяться над собой, оказавшись в нелепом положении, в которое я не раз попадал за эти годы, тогда бы мне не хватило необходимой скромности для выполнения своей задачи. Но, с другой стороны, если не быть достаточно тщеславным, чтобы думать о возможности воссоздания событий и ситуаций, происходивших в жизни, из беспорядочных деталей; если не считать себя способным домыслить различные исследования, рассуждения, смутные воспоминания, тогда нечего и стремиться рассказывать историю. «В тот самый момент, когда кто–то начинает исследовать истинность простейших фактов, которые он считал подлинными, — писал в своей автобиографии Леонард Вулф, — он моментально сходит с узкой, но надежной тропы и оказывается в трясине или зыбучих песках: с каждым шагом он все глубже увязает в болоте неуверенности и неопределенности». Эта самая неуверенность и должна стать единственной реальной отправной точкой и единственным неоспоримым фактом.

При подготовке этой книги я провел интервью с сотнями свидетелей и очевидцев описываемых событий. К моей великой радости и нескрываемому удовольствию, я обнаружил «миры в мирах»: мир вокальных квартетов, новаторский дух послевоенного радио, множество миров Мемфиса (который, как мне казалось, я отлично знаю), карнавальный мир самородков, которые самостоятельно продвигаются наверх, — именно из этого мира вышел Полковник Томас А. Паркер. Я видел, как робко мечтают о музыкальной индустрии, которой пока еще не было и в помине, и я видел, как страстно желают создать новую форму искусства, которое еще предстояло изучить. Я пытался размышлять об этих мирах, о мужчинах и женщинах, которые их населяют, я думал о сложности, целостности и запутанности характера этих миров, но, конечно же, об этом можно только размышлять. Что касается центральной фигуры, я попытался передать и ее сложность, и неоднозначность тоже. По–моему, получилась героическая сага и в то же время очень трагическая, однако — и это относится ко всему, что происходит с нами в жизни, — ее нельзя воспринимать как единое целое и не следует интерпретировать каким–то одним образом. Как нет во всех ее частях ничего, что свидетельствовало бы о ее целостности. Надеюсь, что после этих слов никто не подумает, что я в отчаянии заламываю руки, предвидя невозможность справиться с поставленной задачей, — это всего лишь желание объять необъятное и отметить уникальность человеческого опыта.

Я хотел рассказать правдивую историю. Я хотел показать Элвиса Пресли без мрачных пут мифа, без гнетущих последствий культурного шока, который он вызвал и значение которого действительно огромно. Полагаю, мне до определенной степени удалось добиться своего — для этого я всего лишь позволил воздействовать на предмет моего исследования другим факторам, заключил его в иные, новые условия. Безусловно, как любой биограф, я волновался о сценах, воображал, как должны были развиваться события, слишком хорошо понимал ограниченность своих возможностей дать верную перспективу и понимал, что линзы истории искажают действительность. Я искал возможность связать то, что соединить невозможно, и я пускался со своим героем в такие диалоги, которые, как считал Ричард Холмс, приводят к «доверительным отношениям» — или «истинным отношениям» — между биографом и объектом его исследования. Как отмечает Холмс, цель исследования — истина, но всегда существует возможность того, что истина находится «где–то в другом месте». «Возможность ошибки, — настаивает он, — величина постоянная на протяжении всей биографии».

Вот почему я хотел бы заметить, что данная работа, как и любая другая, всего лишь начало, а вовсе не финал — это приглашение к исследованию и ни в коем случае не попытка предрешить его результаты. Во многом то, из чего складывается история — формальная ли, или же рассказанная в качестве анекдота за обедом, — основывается, так сказать, на устном стенографическом отчете, на метафорическом пульсе веры, на интерпретации имеющихся в распоряжении фактов. И вот что следует понимать очень ясно: факты могут изменяться, а новые интерпретации могут в любой момент изменить наши интерпретации этих фактов. Это моя история Элвиса Пресли: она не может быть единственной историей Элвиса Пресли. Такого рода документов просто не существует: даже автобиография или, быть может, большинство автобиографий представляют собой своего рода монтаж фактов, подборку деталей, попытку придать смысл разным случайным событиям реальной жизни. В конце концов, в человеческом бытии нет ничего шокирующего, потому что в конечном итоге, что бы ни происходило или случалось, это всего лишь фрагмент человеческой жизни. Если мне удалось справиться с поставленной задачей, я дал читателю кисть, с помощью которой он сможет нарисовать свой собственный портрет молодого Элвиса Пресли — у него появится возможность по–своему интерпретировать историю в очень широких рамках конкретного времени и конкретного места, где прошли юные годы одного из самых выдающихся людей Америки.

Перевод: Сергей Кастальский, Алексей Озеров

ПРОЛОГ: МЕМФИС, 1950 год

Конец мая или начало июня — душно, влажно, зловонный ветер с реки врывается в элегантный холл отеля «Пибоди». Говорят, дельта Миссисипи начинается именно здесь. По холлу плывет гул голосов — говорят вежливо, сдержанно, культурно, но говорят непрерывно. Здесь демонстративно витает деловой дух, здесь, кажется, заключаются сделки: густой дым сигар, запах виски — все ждут начала вечерней церемонии. Когда романист Уильям Фолкнер приезжает в город, он всегда останавливается в «Пибоди» — может, это он сейчас наблюдает эту самую сцену.

По улице текут вереницы мужчин, они двигаются в строго установленном ритуальном ритме. Все они в панамах или канотье, некоторые закатали рукава рубашек, иные в подтяжках, пояса брюк подтянуты едва ли не к самым подмышкам. Однако, большинство одеты в простые летние костюмы из полосатой ткани. Женщины выглядят стильно и элегантно в шляпках с широкими полями и легких летних платьях. Все негры заняты исключительно делом — это горничные, чистильщики обуви, парикмахеры, коридорные, все играют знакомые немые роли. Но если бы вам пришла в голову фантазия взглянуть на другую жизнь этих персонажей, покорных, почти невидимых горничных и лакеев при белом богатстве и власти, вам пришлось бы лишь завернуть за угол, и вы оказались бы на Бил–стрит, шумном, пестром центре совсем иного рода.

В аптеке «Пибоди», что на углу Юнион и Второй улицы, сидит хорошо одетый, элегантного вида молодой человек лет двадцати семи, он нервно барабанит пальцами по стойке. Его галстук аккуратно завязан, его пышная темно–каштановая шевелюра тщательно уложена таким образом, что сразу же становится понятно: молодой человек чрезвычайно горд своей прической. Он курит «Честерфилд» в изящном мундштуке, в районе кармана поблескивает золотая цепь часов. Это привлекательный молодой человек во всех отношениях, но что действительно заставляет взгляд замереть на нем, так это его глаза. Глубоко посаженные под густыми бровями, глаза его — и не маленькие, и не слишком близко расположенные — на фотографиях производят впечатление, что обладатель их смотрит чуть искоса, но в жизни вы решили бы, что он заглядывает прямо вам в душу. Сейчас же они ни на чем конкретном не сосредоточены, и так будет до того момента, пока не появится тот, кого они ждут, — а это высокий, рыжий, нескладный и тощий юноша, явно деревенский, но ничуть того не стесняющийся. Он только что буквально влетел. На губах играет улыбка, по которой невозможно понять, что его так обрадовало, но это и не извиняющаяся улыбка; его яркая рубашка выглядит нелепо рядом с элегантным нарядом того, кто пришел первым, — вошедший определенно его не знает, но оживленно приветствует, дружелюбно похлопывает по спине и громко восклицает: «При–и–вет!».

Вошедшему — а фамилия его Филлипс, зовут Дьюи — двадцать четыре года, и он уже знаменитость местного радио WHBQ, где у него собственная программа; он вещает из отеля «Гэйозо», что чуть выше по улице. Филлипс выходит в эфир с десяти вечера до полуночи по будням и до часа ночи по субботам, но это, так сказать, хобби: его основное место работы — отдел грампластинок в универмаге У. Т. Гранта на главной улице в Южном округе. Музыка, которую он заводит в своей программе, — это квинтэссенция американской музыки. За какие–то пятнадцать минут его передачи вы услышите и последний хит Мадди Уотерса, и религиозные песнопения группы The Soul Stirrer, в которой поет выдающийся вокалист Р. Г. Харрис, и песню «For You, Му Love» Ларри Дарнелла, и композицию «Good Rockin’ Tonight» Уайнони Харрис — как пишет в своих обзорах местная Memphis Commercial Appeal, «все это буги–вуги, блюзы и спиричуэле». Он перевирает имена рекламодателей, проигрывает пластинки на 78 оборотов с совершенно другой скоростью и сопровождает каждую рекламную вставку фразой: «Совершенно не важно, куда вы идете и зачем, но, когда придете по назначению, скажите, что вас прислал Филлипс». Недавно один из слушателей, оказавшись в больнице в палате интенсивной терапии, заявил опешившим врачам, что его прислал Филлипс.

Очень может быть, что его шоу — самое популярное в Мемфисе, а ведь мемфисское радио входит в состав национальной сети вещания и его слушают за пределами Мемфиса! Вкусы публики таковы, каковы они есть, послевоенный мир непредсказуем и непривычно открыт, и только один аспект его успеха по–настоящему пугает: музыка, которую он пускает в эфир, и слушатели, на которых она рассчитана, — почти без исключения афроамериканцы.

Вот почему Сэм Филлипс горел желанием встретиться с ним. Помимо случайного совпадения фамилий, этих с виду совершенно непохожих молодых людей связывало и еще кое–что. Всего полгода назад Сэм Филлипс при поддержке весьма популярной на мемфисском радио Марион Кейскер, которую все знали по ее программе «Китти Келли» на радиостанции WREC, основал собственную студию грамзаписи, «Мемфис Рекординг Сервис», которая расположилась в доме 706 по Юнион–авеню. Сэм Филлипс заявил следующее: «Черные музыканты Юга, которые хотят записать пластинку, но не могут этого сделать… Я основал студию грамзаписи, которая готова предложить свои услуги серьезным черным музыкантам». Инженер и диск–жокей на радиостанции WREC, хозяин дочернего подразделения фирмы грамзаписи CBS, чьи офисы также находились в отеле «Пибоди», Сэм Филлипс приехал в город в 1945‑м.

Он начал свою карьеру на радио еще подростком, в родном Масл–Шоулз, штат Алабама, и к двадцати двум годам уже занимался техническим обслуживанием сети радиостанций, вещавших с «Пибоди Скайуэй». Несмотря на любовь к биг–бендам — братьев Дорси и Гленна Миллера, Фредди Мартина и Теда Уимса, — он начинал понимать, что рамки этой музыки весьма ограниченны: «Симпатичная певичка сидит там и только там, а музыканты, которые играли эту чертову вещь, наверное, четыре тысячи раз, по–прежнему переворачивают ноты!»

В то же время Сэм всем сердцем верил в музыку, на которой вырос, — в торжественные песнопения спиричуэле — негритянской церкви, в сказки и песни дядюшки Сайласа Пэйна, который работал на отцовской ферме и рассказывал мальчику истории о мемфисской Бил–стриг, о путешествиях на Паточную реку, о пирожных и колбасных деревьях, что растут в Африке. «Я слушал это волшебное пение: окна черной методистской церкви — всего в полу–квартале от баптистской церкви Хайленд — были раскрыты настежь, у меня мурашки шли по спине от их ритмов! Даже когда они занимались прополкой, они делали это в ритме, который лишь иногда менялся, и эта ритмичная тишина хлопковых полей была прекрасна: то тут, то там раздавался удар мотыги о камень, а потом, когда они принимались вскапывать комья земли, кто–то затягивал песню. И если ветер дул в мою сторону — поверьте, ничего более красивого я не слышал!»

Многие его сверстники росли с таким же ощущением, но, став взрослыми, сочли все это ребячеством и, говоря словами Сэма Филлипса, приспособились. У Сэма Филлипса были другие взгляды, он верил — искренне и не сомневаясь — в право выбора, независимость, индивидуальность. Он верил в себя и верил — вплоть до того, что, будучи еще подростком, говорил о своих убеждениях вслух на публике, — в огромные возможности и красоту афроамериканской культуры. Он искал «истинную, не покрытую шелухой музыкального образования негритянскую музыку», он мечтал, что рано или поздно обнаружит «негров, чьи башмаки заляпаны грязью хлопковых полей, в заплатанной одежде… они будут играть на своих разбитых инструментах, но их техника исполнения окажется безграничной». Музыка, которую он хотел записывать на пластинки, была именно той самой музыкой, которую транслировал в эфир Дьюи Филлипс.

Повод для встречи с Дьюи Филлипсом дал муж его тетки Джимми Коннолли — он был главным менеджером 250-ваттной радиостанции WJLD в Бессемере, Алабама, куда перешел на работу из Масл–Шоулз, где первый раз пути его и Сэма Филлипса пересеклись. Так вот, Джимми Коннолли организовал радиопрограмму, которая называлась «Час атомного буги–вуги». Это была дневная программа, немного напоминавшая ту, которую вел в Мемфисе Дьюи; так или иначе, передачу принимали по всему Югу: черная музыка на белой радиостанции с большой негритянской аудиторией, но с быстро растущим числом ничего не подозревающих о своем новом пристрастии белых слушателей, покупательная способность которых — пока еще не изученная — тоже росла. Владелец радиостанции, некий мистер Джонсон, разочаровался в шоу Коннолли, — по его мнению, программа была «слишком примитивной», на что Сэм заявил своему дядьке: «Знаешь, тут у нас на радио работает один тип — ты не поверишь!» Джимми предложил поговорить с Дьюи на предмет его переезда в Бессемер, Сэм согласился, но что–то ему в этой затее не нравилось: «Я не хотел, чтобы Дьюи уезжал из Мемфиса. Я даже пошел на попятную, я сказал Джимми: «Знаешь, твой «Час атомного буги–вуги» — просто фантастическая программа! Но, понимаешь, я не уверен, что Дьюи подходит для нее. Этот парень работает ночью, создает специфическую атмосферу… Нам здесь, в Мемфисе, требуется именно то, что делает Дьюи Филлипс». Я мог бы дать Дьюи примерно такую же работу, но я сказал ему: «Знаешь, Дьюи, я хочу попробовать кое–что иное, что–то в области записи пластинок».

Кто знает, что они делали сразу же после этой первой встречи? Может, прогуливались по Бил–стрит, где Дьюи, которого многие поклонники описывали как «человека, безразличного к расовым предрассудкам», мог пойти куда ему вздумается — там, на Бил–стрит, как заметил с двойственным чувством Сэм, Дьюи был «героем, все обожали его». А может, отправились на ипподром, где в тот вечер вполне могли выступать Рой Браун, Ларри Дарнелл или Уайнони Харрис. Или же нос к носу столкнулись с хозяином одного из клубов, антрепренером Эндрю Митчеллом по прозвищу Колибри, или же налетели на самого блюз–боя Бил–стрит — Би Би Кинга — примерно в то время Сэм начал записывать его для калифорнийской фирмы RPM. А в Хэнди–парк наверняка выступал человек–оркестр Джо Хилл Луи. А может, они решили заглянуть в закусочную Джонни Миллза, что на углу Четвертой улицы и Бил–стрит, — там подают отменные рыбные сандвичи.

В общем, не важно, куда они направились, — Дьюи, по–видимому, везде узнавали и приветствовали радостными возгласами, а он в ответ в своей добродушной и непринужденной манере отвечал на эти приветствия. Тем временем Сэм, куда более сдержанный, замкнутый и даже официальный, оставался в тени, подмечая все детали сцены, которая потом надолго останется в его памяти. Он мечтал о Бил–стрит задолго до того, как впервые увидел ее — он знал эту улицу по рассказам дядюшки Сайласа, и его первая встреча с ней, когда ему только сравнялось шестнадцать, полностью соответствовала ожиданиям. Вместе со старшим братом Джадом и несколькими друзьями они ехали в Даллас послушать проповедь преподобного Джорджа У. Трюитта, но его как магнит притягивала Бил–стрит, потому что «для меня Бил–стрит была одной из достопримечательностей Юга. Мы въехали на нее в пять или шесть утра, накрапывал дождик, но мы просто ездили вверх и вниз по улице, и это превосходило все мои ожидания! Не знаю, сумею ли я объяснить даже сегодня — должно быть, глаза у меня были вытаращены, потому что я упивался зрелищем: пьянчужки, шикарно разодетые молодые люди, старики, местные щеголи, рабочие, тянущиеся на хлопковые поля. Глядя на них, я понимал: все они, черт возьми, счастливы быть здесь! Бил–стрит представлялась мне чем–то таким, о чем, как я надеялся, в один прекрасный день смогу сказать: я часть этого!» Такую картину рисовал себе Сэм Филлипс, и он все еще видел ее, когда шесть лет спустя приехал в Мемфис с женой и грудным сыном. Мемфис завораживал его, но волшебная сила исходила вовсе не от элегантной обстановки отеля «Пибоди» или же со Скайуэй, откуда шли трансляции концертов биг–бендов, — его манила Бил–стрит, манила так, что он никогда не сможет объяснить природу этой тяги; а сама Бил–стрит, как потом выяснится, так никогда и не станет удобным для него местом.

Сэм и Дьюи Филлипсы стали ближе, чем родные братья: они поддерживали друг друга в трудные времена и, конечно же, старались встречаться как можно чаще. Очень недолго они были деловыми партнерами, около месяца или двух сразу же после той первой встречи — тогда Сэм учредил фирму граммзаписи The Phillips, на которой официально вышла только одна пластинка («Boogie In The Park» Джо Хилла Луи, тиражом триста экземпляров); затем по непонятной причине Сэм закрыл компанию. И все же, несмотря на общие взгляды, идеалы и мечты и даже несмотря на тот факт, что они работали в одной и той же сфере (некоторое время Сэм продолжал записывать для разных фирм блюзовых исполнителей, таких, как Хаулин Вулф и Би Би Кинг, и в конце концов организовал собственную фирму грамзаписи; а Папаша Дьюи заматерел и становился все более и более крупной шишкой на радио), им не суждено было столкнуться в бизнесе или анналах истории еще четыре года. То есть спустя год после внезапного появления в принадлежащей Сэму Филлипсу звукозаписывающей студии «Сан» восемнадцатилетнего Элвиса Пресли.

Семейство Пресли появилось в Мемфисе сравнительно недавно, в 1950 году; осенью 1948‑го, когда их единственному сыну было тринадцать, они собирали пожитки в своем родном Тьюпело, штат Миссисипи. Они трудно приспосабливались к городской жизни. Несмотря на то, что глава семейства Вернон большую часть времени, пока шла война, работал на военном заводе в Мемфисе, к размеренному послевоенному ритму он так и не привык — первые несколько месяцев после переезда семья из трех человек ютилась в крохотных каморках разных пансионов. Настороженный, замкнутый, застенчивый и нелюдимый мальчик явно робел в новом окружении, и в день начала занятий в новой школе «Хьюмз–Хай» (здесь с седьмого по двенадцатый класс занимались сто шестьдесят учеников) он сидел дома до тех пор, пока отец буквально за шиворот не вытащил его на улицу и не отправил в класс. Вернон вспоминал, что «мальчишка так нервничал, что глаза у него вылезли на лоб. Когда я спросил его, в чем дело, он ответил, что не знает, где находится школа, когда начинаются занятия, и вообще, там так много детей. Он боялся, что они станут смеяться над ним». Неразговорчивый и подозрительный Вернон понимал: в каком–то смысле его семья производит на родственников и соседей впечатление людей, живущих в своем собственном, очень закрытом мире. «Я немного поразмыслил, — рассказывал Вернон, — и понял, что он имеет в виду. И я сказал ему: «Сынок, сегодня можешь в школу не ходить, но завтра ты отправишься туда к девяти часам, и никаких отговорок!»

В феврале 1949‑го Вернон последний раз отправился на работу в Объединенную лакокрасочную компанию, которая располагалась всего в паре кварталов от меблированных комнат на Поплар–стрит, где они жили, а 17 июня подал заявку на разрешение вселиться в Лодердейл–кортс — чистенький муниципальный район для городских служащих, которым управляла служба муниципального жилья Мемфиса. В сентябре заявка Пресли была одобрена, и они въехали в дом 185 по Винчестер–стрит, квартира 328, сразу же за углом от их прежнего жилья. За трехкомнатную квартиру на первом этаже в превосходном жилом комплексе они платили тридцать пять долларов в месяц. Жители Лодердейл–кортс чувствовали, что с семьей Пресли что–то происходит. Если же анализировать эти ощущения с точки зрения движения к намеченной цели, семья Пресли сделала огромный шаг вперед.

ГЛАВА 1 ТЬЮПЕЛО: ДОМ НАД ДОРОГОЙ

(январь 1935 — ноябрь 1948)

Вернон Пресли никогда не пользовался особым успехом в Тьюпело. Он был человеком немногословным, непритязательным, и даже в изолированном районе Восточного Тьюпело, где его семья жила «над дорогой» — в муравейнике домов, сгрудившихся на пяти немощеных улицах у старой дороги Салтилло, — слыл ни к чему не пригодным, симпатичным, можно даже сказать, красивым мужчиной, но не деловым. Сам по себе Восточный Тьюпело отделялся от мира — и от жизни остального города, о котором в справочнике Управления общественных работ США за 1938 год было написано: «наглядный пример того о чем политические комментаторы говорят как о «новом Юге Миссисипи» — не только географическими барьерами в виде двух речушек, кукурузных и хлопковых полей и железнодорожными ветками компаний Mobile & Ohio и St. Lois & San Francisco. С другой стороны, Восточный Тьюпело был неотъемлемой частью Нового Юга, достоинства которого старались преувеличить, а недостатки — по возможности не замечать. Здесь обитало множество «белых бедняков» — заводских рабочих и сельскохозяйственных поденщиков, которые могли вписаться в картину «промышленного роста сельскохозяйственного региона», но лишь до тех пор, пока наблюдатели не подходили слишком близко к этой самой картине. «За годы своего самостоятельного существования и даже после слияния с Тьюпело [в 1946 году], — писал местный историк, — Восточный Тьюпело приобрел репутацию чрезвычайно опасного города. Некоторые жители полагают, что он не хуже любого другого небольшого города, в то время как другие убеждены, что более криминогенного города не сыскать во всем Северном Миссисипи. Здесь есть свой район «красных фонарей», который называется «Гузхоллоу»[1]… К сороковому году в крохотной общине Восточного Тьюпело орудовали по меньшей мере девять бутлегеров».

В 1936 году мэром Восточного Тьюпело был родной дядя Вернона Пресли, Ной, который жил на Келли–стрит, над автодорогой; он владел небольшой бакалейной лавкой и водил школьный автобус. Джесси, брат Ноя и отец Вернона, тоже жил неплохо и считался едва ли не самым процветающим членом общины. У него был собственный дом на старой дороге Салтилло, прямо над Келли–стрит — работал он не покладая рук, но имел репутацию горького пьяницы и плута. Вернон же работал по контракту, выполняя мелкие поручения. Чем он только не занимался в годы Великой депрессии: был молочником, поденщиком, плотничал в Управлении общественных работ, работал издольщиком на хлопковых полях. Однако денег скопить не сумел, да и, надо сказать, не очень–то к этому стремился. Молчаливого, замкнутого, временами просто мрачного (по описанию друзей, «сухого»), Вернона по–настоящему в жизни волновало только одно: его семья — жена Глэдис Смит, на которой он женился в 1933 году, и сын Элвис Арон Пресли, родившийся 8 января 1935 года (его близнец Джесси Гарон умер). Он подготовился к родам жены — с помощью отца и старшего брата Вестера (женатого на Клеттис, сестре Глэдис) соорудил двухкомнатную хибару неподалеку от четырехкомнатного «большого дома» родителей. У Орвилла Бина, на молочной ферме которого они с отцом время от времени работали, Вернон занял 180 долларов, и, пока не выплатил долг, жилище считалось собственностью Вина. На заднем дворе располагались водяной насос и туалет, и хотя Восточный Тьюпело был одним из первых городов, вкусивших прелести программы электрификации сельскохозяйственных районов, которую осуществляла администрация долины Теннеси, когда они с Глэдис в декабре 1934 года въехали в новый дом, освещать жилище пришлось керосиновыми лампами.

Все сходились во мнении, что Глэдис Пресли была лучом света в этом браке. В ситуациях, когда Вернон сжимал зубы и не ронял ни слова, она непринужденно болтала, и редко когда ее видели нахмурившейся. Оба они очень рано бросили школу, но Глэдис, которая с семью братьями и сестрами в детстве переезжала с одной фермы на другую, никогда не пасовала перед обстоятельствами. Когда ей исполнилось двадцать, умер отец. Прослышав, что на трикотажной фабрике в Тьюпело есть работа, за которую платят два доллара в день (при двенадцатичасовом рабочем дне), она ни минуты не колебалась. Она довольно долго каждый день ездила на работу на автобусе, но в конце концов решила перебраться в город и осела с семьей на Келли–стрит, в маленькой общине над дорогой — здесь, в Восточном Тьюпело, уже жили ее дядьки Симс и Гейнз Мэнселлы. Дядя Гейнз был одним из пасторов немногочисленной новой Первой пресвитерианской церкви, которая располагалась в шатре на пустыре. Именно здесь она и познакомилась с Верноном Пресли. Первый раз она заметила его на улице, а потом уже столкнулась с ним нос к носу на своеобразной службе Holy Roller в церкви. В июне 1933 года они зарегистрировали брак в Понтотоке, штат Миссисипи, — несовершеннолетний Вернон приписал себе пять лет, став таким образом двадцатидвухлетним молодым человеком, а Глэдис, напротив, скинула два года и превратилась в девятнадцатилетнюю. Три доллара на оплату свидетельства о браке они заняли у друзей Маршалла и Боны Мэй Браун, с которыми затем очень недолго снимали одну квартиру.

Глэдис тяжело переносила беременность и вскоре была вынуждена уйти с работы на трикотажной фабрике. Около четырех часов утра 8 января она произвела на свет мертворожденного ребенка, а еще через сорок пять минут — здорового мальчика. Близнецов назвали Джесси Гарон и Элвис Арон намеренно срифмовав их средние имена. Арон (произносится с долгим «а» и ударением на первом слоге) был старым другом Вернона — Аарон Кеннеди, а «Элвис» — это было среднее имя самого Вернона. Имя «Джесси» выбрали, конечно же, в честь отца. Мертворожденного близнеца похоронили в безымянной могиле на кладбище Прайсвилл, чуть ниже старой дороги Салтилло, — Джесси не был забыт ни в легендах, которые окружают его знаменитого младшего брата, ни в семейной хронике. Говорят, ребенком Элвис часто ходил на могилу брата, а став взрослым, вспоминал его все чаще и чаще, еще больше укрепляя уверенность Глэдис в том, что «если один близнец умирает, второй живет «изо всех сил», за двоих». Сразу же после родов мать и младенца перевезли в больницу, где выяснилось, что Глэдис больше никогда не сможет иметь детей.

Элвис рос любимым и желанным ребенком. Все отмечали, что он был необычайно близок с матерью. Вернон рассказывал об этом, когда его сын стал знаменит; он говорил так, словно близость сына и матери была чем–то из разряда чудес света! Всю жизнь Элвис звал ее уменьшительными именами, они болтали, как дети. Как заметил один из соседей, «она боготворила его с момента рождения». Не меньше мальчик был привязан и к отцу. «Когда мы шли купаться, у Элвиса начинались приступы, словно он видел, как я тону, — вспоминал Вернон. — Он страшно боялся, что со мной может что–то случиться». А Глэдис рассказывала о пожаре в одном из соседских домов в Восточном Тьюпело, когда Вернон раз за разом вбегал в горящий дом, пытаясь спасти вещи соседа. «Элвис решил, что его папочка сгорит, и плакал в голос. Мне пришлось прижать его к себе, чтобы он не бросился за Верноном. Я даже прикрикнула на него: «Элвис, немедленно прекрати! Твой папа знает, что делает». Воспоминания Элвиса о детстве были более прозаичными: «Мама не разрешала мне уходить куда бы то ни было, где бы она меня не видела. Мне нельзя было пойти на речку с другими ребятами. Когда я был маленький, я все же иногда сбегал от нее. Мама шлепала меня, а я думал, она меня больше не любит».

В общем, в ту пору ничего необычного в жизни семейства Пресли не происходило. Может, в силу некоторой своей изолированности они казались немного странными, но семья неизменно посещала церковь, занималась делами общины, а в отношении своего сына они питали самые, что ни на есть обыкновенные и реалистичные надежды. Вернон был, по его собственным словам «простым рабочим», но будущее сына Глэдис видела несколько иначе: она решила, что Элвис непременно окончит среднюю школу.

В 1937 году дядя Гейнз стал главным и единственным проповедником пресвитерианской церкви, которая к тому времени переместилась в современное деревянное здание на Адамс–стрит; строительством нового храма занимался главным образом сам Гейнз. Многие прихожане позже вспоминали, как страстно маленький Элвис Пресли пел церковные гимны, а Глэдис любила рассказывать, что, «когда Элвис был совсем крошкой, меньше двух лет, он соскальзывал с моих коленей, ковылял по проходу между скамьями и забирался туда, где располагался хор. Он восторженно разглядывал певцов и пытался подпевать им. Он был слишком мал, чтобы понимать и запоминать слова… но он отлично чувствовал мелодию, следил за губами певчих и пробовал повторять слова вслед за ними».

Вскоре жизнь семьи Пресли навсегда изменилась или по крайней мере сошла с, казалось бы, предсказуемого курса. 16 ноября 1937 года Вернон, Трэвис (брат Глэдис) и некий Летер Гейбл были обвинены в «использовании поддельного платежного документа»: чтобы купить Вернону борова, компания подделала, а затем и обналичила четырехдолларовый чек Орвилла Бина. 25 мая 1938 года Вернона и двух его подельников осудили на три года. Наказание они должны были отбывать в тюрьме Парчмен–фарм. В действительности Вернон отсидел только восемь месяцев, но это событие оказало огромное влияние на жизнь молодой семьи. Уже значительно позже Элвис часто так говорил о своем отце: «Папа может показаться человеком жестким, но знали бы вы, через что ему пришлось пройти». И хотя из его тюремного заключения они никогда не делали секрета, факт этот представлял для семьи источник стыда. «Ничего страшного не произошло, — вспоминала соседка тех лет Корен Рэндл Смит, — все понимали, что мистер Вин наказал его, чтобы другим неповадно было, а Вернон был честный человек, вот только эта небольшая неприятность». И все же сам Вернон судил себя беспощадно: до этого инцидента мало кто видел в нем надежного кормильца семьи, а после него Вернон уже просто не мог себя представить в этой роли.

За то недолгое время, что он был в тюрьме, Глэдис лишилась крова, и ей ненадолго пришлось поселиться у родственников мужа. Глэдис и Джесси никогда особенно не ладили, и вскоре мать с сыном перебрались в Тьюпело, где Глэдис жила в доме своего двоюродного брата Фрэнка Ричардса и его жены Леоны на Мэйпл–стрит; тогда же она устроилась на работу в прачечную в Южном районе. Дочь Ричардсов Коринн прекрасно запомнила отчаявшуюся мать и ее сына. Когда Элвис играл на улице в мяч с другими ребятами, Глэдис, по словам Коринн, «всегда тряслась, что он попадет под машину. Она не сводила с него глаз. Это была очень веселая женщина, но, когда он (Вернон) попал в тюрьму, она страшно переживала». Леона Ричардс рассказала писательнице Элейн Данди о том, как Элвис сидел на крыльце их дома «и плакал, потому что его папочки не было рядом». Каждые выходные Глэдис и ее сын по пять часов — только в одну сторону — тряслись на автобусе, чтобы навестить Вернона в тюрьме Парчмен–фарм.

Вернон, Трэвис и Летер Гейбл были освобождены 6 февраля 1939 года — за них ходатайствовали община и лично Орвилл Бин, предложившей заменить наказание на условное. Очень недолго семья Пресли продолжала жить с родственниками Глэдис; у всех троих началось то, что Леона Ричарде назвала «двигательными кошмарами»: Пресли ходили по ночам как лунатики и наутро ничего об этом не помнили. Вскоре они вернулись в Восточный Тьюпело, где скитались по сдаваемым в аренду хибарам.

В 1940 году они вместе с двоюродным братом Вернона Сейлзом и его женой Энни ненадолго переехали в местечко Паскагула, штат Миссисипи, неподалеку от города Билокси, что на берегу Мексиканского залива. Вернон и Сейлз нашли работу в Управлении общественных работ, которое начало программу расширения доков Паскагула — обе семьи оставались там где–то шесть или восемь месяцев, пока Сейлз и Энни не заявили, что возвращаются домой. Храбрый Вернон пообещал, что его семья не тронется с места, но не успели Сейлз и Энни отъехать, как Пресли догнали их, и в Тьюпело они вернулись вместе. Некоторое время они жили вместе с Вестером (братом Вернона) и его женой Клеттис (сестрой Глэдис), которые порхали с одной временной работы на другую, из одного временного жилища в другое; все это время Первая пресвитерианская церковь играла очень важную роль в их жизни и постепенно стала социальным и духовным центром ее. Осенью 1941 года Элвис пошел в общую школу Восточного Тьюпело (здесь с первого по двенадцатый класс учились семьсот школьников) на Лейк–стрит. Каждое утро Глэдис гордо провожала Элвиса в школу.

«Конечно же, у нас были друзья и родственники, включая моих родителей, — вспоминал Вернон, — но в нашем собственном мире было место только для нас троих». Маленький мальчик был тоже по–своему замкнут и одинок. Немногочисленные друзья Элвиса тех лет отзывались о нем как о белой вороне в любой стае — никто не может припомнить его в «компании», до нас дошли только отдельные воспоминания о том, как Элвис мастерил машинки из дощечек от ящиков под яблоки, играл за чьим–то домом, иногда ходил рыбачить с жившим у школы Джеймсом Осборном. «Миссис Пресли велела ему быть дома к двум, и скоро он начинал беспокоиться — поглядывал на солнце и приговаривал: «Кажется, уже почти два. Пора домой». Он был очень добрый мальчик, вспоминал отец: «[Как–то раз] я позвал его со мной на охоту, а он ответил: «Папочка, я не хочу убивать птиц». Я и не пытался уговорить его». Научившись читать, он полюбил комиксы, они поразили его воображение — ему нравились яркие красочные книжки, нарисованные в них картины власти и успеха. «Элвис слышал, как мы беспокоимся о наших долгах, наши разговоры о безработице и болезнях, — гордо вспоминала его мать, — и как–то он сказал: «Не волнуйся, моя дорогая. Когда я вырасту, я куплю тебе замечательный дом, заплачу все твои долги бакалейщику и куплю два «Кадиллака» — один для тебя и папы, второй себе». «Не хотелось бы мне, чтобы он [просто] стащил машину», — заметил тогда Вернон.

По большей части он ничем не выделялся. В школе, по мнению учителей, он считался «средним учеником», «милым и обыкновенным», сам же он редко говорил о своих детских годах, за исключением того, что они были нелегкие, и иногда вспоминал из ряда вон выходящие моменты. Вместе с отцом, незадолго до его смерти, он вспоминал, как Вернон первый раз взял его с собой в кино, но «в церкви никто об этом не должен был знать». Представьте себе Элвиса в те годы: третьеклассник вдали от всех остальных — руки сложены на груди, волосы аккуратно причесаны, так знакомо изогнуты губы! Все — Фаррары, Харрисы, Оделл Кларк — так или иначе общаются друг с другом, все они сбиваются в кучки, смеются, обнимаются. А Элвис стоит отдельно от всех — не держится в стороне, просто отдельно. Вряд ли бывшие одноклассники запомнили его таким, но такая у нас получается картина.

О том периоде его жизни существует множество в высшей степени сомнительных историй — основаны они, главным образом, на безыскусных воспоминаниях детства, которые, по–видимому, могли бы поведать все мы. Но кто станет рассказывать об однокласснике, которого нет на нашей картинке? С какой стати кто–то должен был обратить внимание именно на Элвиса Пресли, или вдруг запомнить его высказывания, зафиксировать его замечания «на злобу дня», или даже вообразить, что он чего–то там такое сделал? Шла война, но, похоже, она никак не отразилась в воспоминаниях жителей Восточного Тьюпело, за исключением, быть может, тех, кому она предоставила работу. В 1942 году Верной работал на строительстве лагеря для военнопленных в Комо, штат Миссисипи, в сорока милях от Мемфиса. На следующий год, как и многие другие мужчины, которые хотели помочь своим семьям, он перебрался в Мемфис и нашел работу на военном заводе, где оставался всю войну, появляясь дома только по выходным. «Я облазил весь город в поисках завалящей однокомнатной квартиры. Стоило мне найти что–то подходящее, первый вопрос, который мне задавали, звучал следующим образом: «Дети есть?» А когда я говорил, что у меня маленький сын, дверь сразу же захлопывалась». 18 августа 1945 года, сразу после окончания войны, Вернон воспользовался деньгами, которые сумел сэкономить на военном заводе, и выплатил двести долларов за новый дом на Берри–стрит — так получилось, что и этим домом владел Орвилл Бин! Тогда же при финансовой поддержке двоюродного брата Сейлза он сумел получить место служителя в церкви — несомненно, это была вершина достижений Пресли в Восточном Тьюпело!

Понятно, что это далеко не полная картина, но, не имея возможности путешествовать во времени, что можно соорудить из набора хаотично выхваченных кадров? Одна из самых распространенных историй, которые дошли до нас сквозь годы, касается госпел–трио семьи Пресли — будто бы трио выступало в церкви, ездило на всевозможные церковные мероприятия в тех краях; в общем, в воспоминаниях этот коллектив остался своего рода предвозвестником того, что пока еще находилось за горизонтом. Нетрудно понять, как появилась эта история: Пресли, как и все остальные члены небольшой конгрегации, действительно выступали в церкви, действительно ездили на разные церковные встречи; вполне возможно, что Вернон, Глэдис, Сейлз и Энни пели «квартетом» в церкви и дома. Однако версия о том, что они организовали какое бы то ни было гастролирующее трио, скорее всего далека от истины. Как сказал в интервью 1965 года сам Элвис: «Я иногда пел с моими родителями в церковном хоре пресвитерианской церкви, [но] это была маленькая церковь, поэтому петь очень громко было просто невозможно». Голливудскому репортеру Арми Арчерд он рассказал, что действительно «пел трио» с отцом и матерью, но только в составе все того же хора конгрегации. Нет ни одного упоминания о его участии в чем бы то ни было, что напоминало бы «профессиональный» коллектив, как нет ни одного заслуживающего доверия свидетеля — особенно на фоне родственников, друзей детства и соседей и священника, который учил его играть на гитаре; никто из них ничего подобного не помнил, а саму возможность такого рода деятельности считали в высшей степени невероятной.

Единственное, что бесспорно и достоверно, так это то, что сам Элвис — только он сам, без ссылок на чьи–то сны, планы или воображение — привнес в музыку. Он не мог обстоятельно объяснить, как это попало в его музыку, но музыка примирила его с действительностью, — только своей матери он мог рассказать о тех образах, которые видел в музыке. И все же, должно быть, это стало сюрпризом даже для Глэдис, когда ее застенчивый, мечтательный и несколько отрешенный сын, которому только исполнилось десять, встал и запел перед семью сотнями посетителей ежегодной молочной ярмарки–выставки «Миссисипи–Алабама», которая проходила на центральной площади Тьюпело.

По–видимому, это произошло (хотя и в этой истории тоже царит неразбериха) после того, как на утренней молитве в школе он спел «Old Shep», песню Реда Фоли о мальчике и его собаке. Его учительница миссис Олета Граймз, которая в 1936 году жила за два дома от Пресли на старой дороге Салтилло (по стечению обстоятельств она была еще и дочерью Орвилла Бина), была так впечатлена пением, что отвела мальчика к директору школы, мистеру Колу, который, в свою очередь, пристроил пятиклассника на конкурс юных дарований, проходивший в День ребенка, среду, 3 октября 1945 года, во время ярмарки; спонсором конкурса была местная радиостанция WELO. Все местные школы в этот день были закрыты, преподавателей и учеников доставили к центру города автобусами, и затем по лужайке от здания суда с холма к ярмарочной площади начался марш гостей ярмарки. Главный приз достался школе, которая выставила больше всего участников; кроме того, имелись еще и индивидуальные призы за конкурс талантов, начиная с 25-долларовой облигации военного займа и заканчивая призами в 2,5 доллара для победителей скачек. В пятидневную программу ярмарки входила выставка домашнего скота, аукционы племенных животных, родео и соревнование по птицеводству; в рекламной акции, которая сопровождала мероприятие, принимала участие радиокомпания Grand Ole Opry, на которую работали знаменитые в те годы исполнители песен кантри Минни Перл и Пи Ви Кинг, а также известный комик по прозвищу Герцог Падьюки. Как вспоминала Энни Пресли, жена Сейлза, ярмарка ознаменовала самый удачный год для обеих семей Пресли: пары могли позволить себе одну общую сиделку для своих детей, и они все вместе выбрались на заключительный вечер ярмарки.

Местная газета ничего не написала о детском конкурсе и даже не опубликовала список победителей. Поэтому в течение нескольких лет многие заявляли свои претензии на трон, однако для Элвиса Пресли, который и выиграл конкурс, это не имело ровно никакого значения. «Организаторы подошли ко мне — а я выступал в очках, без музыкального сопровождения, — и, оказывается, я победитель! По–моему, я занял пятое место в штате. В тот день я получил взбучку, кажется, мама меня за что–то выдрала — не помню, наверное, [за то, что] пошел смотреть скачки. Я был попросту уничтожен!» Глэдис помнила это событие — минус порка, конечно, — более живо: «Никогда этого не забуду! Служащий на входе решил, что я старшая сестра Элвиса, и продал мне такой же билет для школьников, как и ему! Элвису играть было не на чем, никто ему не аккомпанировал — он просто забрался на стул, чтобы дотянуться до микрофона, и спел «Old Shep». Наверное, у него была фотография, где он изображен в ковбойских ботинках — как на снимке, который был сделан двумя годами позже. Там Элвис — тоже в ковбойских башмаках и шляпе — снят вместе с приятелями на каком–то героическом фоне. Удивительно, но, по–видимому, мало кто из друзей и одноклассников Элвиса знал о его триумфе, а он, похоже, больше на той ярмарке не пел. Элвис обычно очень спокойно говорил о событии, считая его первым своим выступлением на публике, и порка представляется гораздо более убедительной деталью, чем общераспространенная версия, согласно которой Вернон слушал конкурс по радио в своем грузовичке.

Где–то вскоре после конкурса ему подарили первую гитару. Можно сколько угодно обсуждать хронологию (а ее обсуждали регулярно), но скорее всего он получил гитару на одиннадцатилетие. Согласно его собственным рассказам, а также большинству его самых первых публичных рассказов, он пел на ярмарке без аккомпанемента, просто потому, что у него не было гитары. Во многих воспоминаниях делается предположение, что он получил гитару в подарок на день рождения, а в биографии «1956 TV Radio Mirror» утверждается, что гитара у него появилась на следующий день после урагана, который так напугал его и Глэдис (речь идет о торнадо 1936 года, который, по сути, сровнял Тьюпело с землей, убив 201 жителя и ранив более 1000). В действительности 7 января 1946 года, накануне одиннадцатого дня рождения Элвиса, случился небольшой торнадо. Элвис просил в подарок велосипед, но все закончилось гитарой — только потому, что мать боялась, что он может попасть под машину, и, вероятно, в силу того, что гитара стоила гораздо дешевле (тем не менее, вскоре ему подарили и велосипед). «Давай купим гитару, сынок! — решила Глэдис. Тебе легче будет петь, а ведь всем так нравится, как ты поешь!»

Его дядя Вестер, часто игравший в барах и на танцах — он был большим поклонником и знатоком кантри–музыки, — и Джонни Смит, брат Глэдис, показали Элвису несколько аккордов, но наибольшее влияние в музыкальном плане на мальчика оказал новый пастор Фрэнк Смит. В начале 1944 года Смит несколько раз приезжал из Меридиана, штат Миссисипи, в Тьюпело на собрания религиозной общины — в том же году он познакомился с пятнадцатилетней Корен Рэндл (она жила по соседству с Пресли), вскоре женился на ней и осел в Тьюпело. Смит прекрасно помнил мальчугана, приходившего к нему с новенькой гитарой: «Я постоянно перебирал струны, и, по–моему, он позаимствовал кое–какие приемы, потому что через пару лет у него появился серьезный инструмент и он взялся за него всерьез. Он обзавелся самоучителем, стал осваивать аппликатуру[2]; пару раз я заходил к ним, он частенько бывал у меня — я показал ему несколько пассажей и аккордов, которые весьма отличались от тех, которые он осваивал по своей книге. Вот, собственно, и все: нельзя сказать, что я научил его чему–то, но по крайней мере помог учиться». Усвоив новые знания и навыки, Элвис стал играть во время церковной службы, надо сказать, что и это была инициатива Смита. «Мне пришлось уговаривать его [приходить на эти службы], сам он ни за что не осмелился бы. Что же касается «специальной программы», то обычно мы исполняли самые разные номера, ну, например, кто–то мог затянуть один из квартетов в духе Blackwood Brothers, чтобы присутствующие на службе подпевали. Могу только сказать, что он был единственным ребенком, который пел со взрослыми. Правда, он пел лишь несколько раз, но он всем понравился».

Смит не придавал большого значения какой бы то ни было музыке, кроме той, которая славила Создателя; более того, он считал совершенно бессмысленным обременять память одиннадцатилетнего ребенка «светской музыкальной премудростью», которая вряд ли пригодится ему в жизни. Тем не менее он не мог не оценить вполне отчетливую тягу Элвиса к музыке, и дело было не только в том, как он пел в церкви. Подобно многим обитателям Восточного Тьюпело Элвис по субботам обязательно ездил в город на так называемые «посиделки», которые устраивала радиостанция WELO (WELO Jamboree): что–то вроде часового «живого» эфира из столицы округа. «Собиралось много народа, взрослые и дети. Для того чтобы что–нибудь спеть или сыграть, люди выстраивались в очередь. Это была непременная примета воскресенья. Элвис пел и играл на гитаре, и, в общем–то, он ничем не выделялся тогда просто один из сотни ребятишек».

Радиостанция WELO начала свою работу 15 мая 1941 года на Саут Спринг–стрит, что располагалась над лавкой консервированных продуктов «Блэк энд уайт». У истоков радиостанции стояли несколько местных знаменитостей, в том числе колоритный ведущий Чарли Борен, а также лидер местного оркестра и по совместительству радиотехник Арчи Макки, который сыграл решающую роль организации первой в Тьюпело радиостанции WDIX несколькими годами ранее. Однако подлинной звездой радиостанции в 1946 году был двадцатитрехлетний уроженец Смитвилла (городок примерно в двадцати милях к юго–востоку от Тьюпело) Карвел Ли Осборн, выступавший под псевдонимом Миссисипи Слим. Осборн, с тринадцати лет игравший на гитаре, явно был очарован творчеством Джимми Роджерса, однако он не отрицал, что на него в равной степени оказали влияние и такие выдающиеся исполнители 40‑х годов, как Хэнк Уильямс и Эрнст Табб. И все же кумиром юности Осборна, по–видимому, был его собственный кузен Род Брэсфилд — известный комик (также уроженец Смитвилла), в 1944 году ставший штатным исполнителем компании «Опрай». Одно время он участвовал в гастрольных турне Хэнка Уильямса, а его брат — он выступал под псевдонимом Дядюшка Сип Брэсфилд — стал полноправным членом кантри–группы Ozark Jubilee; кроме того, он писал материал для Рода и его партнерши по комедийным шоу Минни Перл. И хотя Миссисипи Слим никогда не имел такого успеха[3], он тем не менее исколесил всю страну с оркестром Goober And His Kentuckians, участвовал в комедийном балагане Bisbee's Comedians, раз или два его даже приглашали на выступления в «Опрай» — главным образом благодаря связям его кузена. Практически любой мало–мальски известный музыкант, который забредал в Тьюпело, играл со Слимом — в том числе и Мерл Тейлор по прозвищу Рыжий [Merl «Red» Taylor] (именно он написал партию скрипки–фиддл для пьесы Билла Монро «Uncle Pen»), и представитель «золотой студенческой молодежи» Билл Митчелл, и гастролировавшие по уикендам местные знаменитости, вроде гитариста Клинтона Осборна (это был родной дядя Слима). «Он был отличным шоуменом, — вспоминал Билл Митчелл, — в его программе находилось место и для любовных песен, и для комедийных номеров (он сам был из семьи комедиантов), это были очень живые шоу. Публике они очень нравились». Помимо регулярной утренней программы по выходным у Слима было и дневное шоу по субботам, которое называлось «Singin' And Pickin' Hillbilly» («Поем и играем музыку хиллбилли») — это была своего рода прелюдия к «посиделкам», в которых он также принимал участие. Именно на этой программе Элвис впервые приобщился к миру шоу–бизнеса.

Арчи Макки запомнил мальчика, которому аккомпанировал его отец. «Вернон сказал, что его сын знает только две песни», — вспоминал Макки, другой завсегдатай «посиделок», утверждавший, что Элвис спел обе эти песни, но при этом на гитаре играл Слим. Кто–то из очевидцев припомнил, что Слим вначале не хотел аккомпанировать для «любителя» и что ведущий Чарли Борен практически заставил его играть на инструменте, в то время как другие нашли пристойное объяснение появлению Элвиса на радиостанции. Однако все эти объяснения звучат слишком академически: как и всех остальных исполнителей, Элвиса привлекала музыка, ему нравилось шоу. И он был там не единственным ребенком, хотя, по словам Макки, большинство других были девочки. Но, по–видимому, никто не испытывал таких чувств, как Элвис.

«Он был без ума от музыки, — вспоминал Джеймс Осборн, младший брат Слима и соученик Элвиса по школе в Восточном Тьюпело, — только о ней и говорил. Многие недолюбливали моего брата, считали его манеру исполнения слишком сентиментальной, слащавой, но, знаете, понадобится здоровенный грузовик, чтобы погрузить все те письма и открытки, которые присылали ему поклонники! Элвис, бывало, говорил: «Пошли, послушаем сегодня твоего брата. Составишь мне компанию? Может, он научит меня еще нескольким аккордам…» И мы отправлялись в субботу в город, приходили на радиостанцию на Спринг–стрит [до «посиделок» был еще один «живой» эфир»] — в студии бывало полно народа, но мой брат всегда показывал ему какие–то новые аккорды. А иногда он ворчал: «Нет у меня сегодня времени валять дурака с тобой», — хотя обычно они садились рядом и Слим что–то показывал ему. Иногда пел пару песен, и Элвис всегда пытался подпевать. Больше всего Элвиса тянуло на негритянские церковные песни, он пел их один, но и тогда брат подыгрывал ему».

Музыка стала его всепоглощающей страстью. Но за исключением нескольких одноклассников, вроде Джеймса и некоторых других, которые разделяли его интерес, этого никто не замечал. Его дядя Вестер, твердивший, что крутящиеся вокруг его матери люди — «отребье», как он их называл, и «музыканты не от мира сего», — так и не заметил произошедшей с племянником перемены. Фрэнк Смит считал его одним из многих и не видел в нем «страсти к музыке» — «она ему просто нравилась». Даже его родители, похоже, пропустили этот момент в своем сыне, с которого вообще–то не сводили глаз. «Он всегда знал, — сказал однажды Вернон, как будто они с Глэдис когда–то в этом сомневались, — что непременно станет человеком выдающимся. У нас не было ни цента за душой, а он, бывало, садился на крыльце и говорил: «Наступит день, и все будет по–другому».

Если вам не терпится нарисовать его портрет, попробуйте изобразить не слишком знакомую фигуру: обхвативший руками коленки молчаливый мальчишка с широко раскрытыми глазами. Он — один из желающих спеть песню, он — дожидается своей очереди выйти к микрофону. В его несильном пока еще детском голосе слышны дрожащие нотки страсти — другие дети тщательно декламируют каждую буковку, большие грубые мужчины молотят по стареньким гитарам, но Элвис несет свою осторожно, словно больную птичку. После эфира все окончено: толпа медленно расходится, мальчуган бродит среди музыкантов, он наблюдает, как Миссисипи Слим и его коллеги упаковывают свои инструменты. Он выходит следом за ними на площадь, где памятник солдату–конфедерату пристально смотрит на кинотеатр «Лирик»: ни Элвис, ни его друзья не могут позволить себе поход в этот храм искусства, потому что билеты туда стоят пятнадцать центов, а это на пять центов дороже полноценной оргии в кафетерии кинотеатра «Стрэнд». Он держится поодаль от уезжающей толпы, нервно переминается с ноги на ногу и старательно прячется в тень всякий раз, когда появляется транспорт, который может доставить его обратно в Восточный Тьюпело. Он ждет приглашения, а он умеет ждать и наблюдать — это едва ли не главная примета его будущего «стиля», который многие сочтут затворническим. Может, друг Джеймс что–то шепнет своему брату, и, может, они все вместе полакомятся нехи[4]. Он ловит каждое слово, каждый взгляд и жест: вот снова говорят о музыке, а теперь о компании «Опрай», а сейчас вспоминают, что сказал кузен Род Брэсфилд, когда последний раз был в городе.

Он впитывает всё. Другие могут позволить себе быть равнодушными, но его внимание никогда не ослабевает: пальцы его непрерывно барабанят по ноге, а взгляд его прикован к певцу и сцене. Неужели он гуляет вместе со Слимом? Невозможно даже себе представить, где они прогуливаются! Он начинает мечтать, каково это быть Слимом! Он уже видит себя в ковбойской рубашке с блестками и со стильными накладными карманами, а вокруг шеи — платок. Слим знает всех звезд «Опрай». Он знает даже Текса Риттера — мальчик слышал эту историю десятки раз, но он не возражал бы послушать рассказ Джеймса еще разок: как Текс Риттер выступал перед показом одного из своих фильмов в Неттлтоне, а Слим предложил своему младшему братишке: «Хочешь поглядеть? Ты все время только и говоришь о Тексе Риттере — пошли, я познакомлю тебя с ним и его друзьями». И они отправились в Неттлтон, где он пел песни перед своим фильмом, а после подписал несколько автографов. А потом он вдруг понял голову и воскликнул: «Разрази меня гром, это же старина Миссисипи Слим сидит в первом ряду!», бросил раздавать автографы и пошел пожать Слиму руку. А потом он сказал: «Если уж ты пришел сюда, почему бы тебе не сыграть нам песню–другую?» А когда он пожимал руку Джеймсу, тот подумал, что он ее просто расплющит — такая вот хватка у старины Текса! И все было именно так!

«Я взял гитару, и я наблюдал за людьми, — вспоминал Элвис, — я понемногу учился играть. Но я никогда не пел на публике. Я был очень застенчив, понимаете?» Каждый субботний вечер он слушал программу из «Опрая». Он, Глэдис, Вернон, его кузен Гарольд (Рита, мама Гарольда, умерла, и теперь он время от времени живет с ними), кажется, бабуля Минни тоже, потому что с тех пор, как умер дедушка, она живет в основном с ними — лучше бы тебе не сажать батареи приемника до вечерней трансляции! Взрослые смеются и обвиваются понимающими взглядами на шутки ведущего, и рассказывают полузабытые истории об исполнителях: Рой Экафф и Эрнст Табб, братья Виллис и Билл Монро, а вот, слышите, Ред Фоли исполняет «Old Shep», которую Элвис пел на ярмарке! Музыка может унести тебя куда угодно. Но куда, никто не знает. Папочка любит его. Мамочка позаботится о нем. Нет в его жизни такого, о чем бы они не знали, за исключением вот этого. И это его тайна.

Летом 1946 года семья Пресли переехала из Восточного Тьюпело На окраину — или просто в Тьюпело. Вернон больше не мог платить за дом на Берри–стрит и продал — или перевел — закладную своему другу Аарону Кеннеди. Вначале они перебрались на Коммерс–стрит, а потом уже на Малберри–эйли — рядом с Ярмарочной площадью и напротив многолюдного черного квартала Шейк–рег, примыкавшего к лесному складу Лика и Гудлетта, что на Ист–Мейн–стрит, где работал Вернон. Это был не дом, а лачуга — один из трех в крохотной аллее, но кошмаром был сам факт переезда. В Восточном Тьюпело Пресли поднялись на определенный уровень респектабельности, удержаться на котором им было очень трудно. Они уже были на равных с соседями, которые жили в том же квартале и имели примерно такой же достаток. В Тьюпело же к ним относились с презрением, как, впрочем, и ко всем, кто обитал над шоссе, — они были «белые отбросы». По мнению Эрнста Боуэна, чей отец держал лесопилку напротив аллеи и кто только недавно получил работу у бакалейщика Л. П. Маккарти, Пресли всегда переезжали, как только приходило время платить арендную плату. Когда и Вернон стал работать рассыльным у Л. П. Маккарти — он доставлял бакалейные товары во все близлежащие магазинчики, — мнение Боуэна не изменилось. «У него не было ни малейшего честолюбия. Ему было наплевать, если бы хозяин выбросил семью из той лачуги, — он нашел бы себе другую. Сколько раз торговцы собирались, обменивались образцами товаров — обычно это были пищевые консервы — и давали их на пробу Вернону! Это был жалкий тип, мы таких называли «неумейка»! Билл Митчелл, который получил свою первую настоящую работу в то же время (он тоже развозил продукты для Л. П. Маккарти) и, как и Боуэн, на почве музыки подружился с Элвисом, напротив, вспоминал добрый нрав и скромный характер Вернона, как, впрочем, и его полнейшее отсутствие честолюбия.

Весьма сомнительно, что все эти люди по–настоящему знали Вернона или его семью: совершенно очевидно, что они и понятия не имели об их надеждах и мечтах, и как бы они ни старались изобразить Вернона непроходимым лодырем, всякий раз мы видим, что Вернон либо работает, либо отчаянно ищет работу. В конце концов, он содержал свою мать и заботился о сыне сестры Глэдис. Когда же Элвис навещал своего кузена Вилли Уайлмена, он был для него изощренным городским кузеном. Как говорил Вилли, «все мы были обыкновенные деревенские дети. Мы носили простые штаны и рубашки. Мы по двое катались на велосипедах — Элвис ничем не выделялся среди нас, но все понимали: это настоящая городская штучка!».

Осенью 1946 года Элвис пошел в новую школу, «Майлэм», — она была примерно в полумиле от Малберри–эйли, здесь учились школьники с пятого по девятый класс. Он не произвел никакого особого впечатления на ребят из своего шестого класса, но это вряд ли удивительно, если — безотносительно к социальному статусу — учесть созерцательный и спокойный характер самого Элвиса. Несмотря на свидетельство Вилли Уайлмена, на фотографии того периода шестиклассник Элвис — единственный ребенок, которой одет в рабочий комбинезон, он единственный изо всех сил пытается выглядеть счастливым ребенком, и он единственный, в выражении лица которого можно прочитать предзнаменование иного, нежели у всех остальных, будущего. Он производит впечатление мальчика, которому интересен окружающий его мир, он выглядит оптимистичным, он явно в ладу с самим собой, — но, как и на более ранних школьных фотографиях, его никак не назовешь частью группового снимка. Его товарищ по седьмому классу Роланд Тиндэлл за год до того приехал в город из Дорси, штат Миссисипи, и он столкнулся с той же проблемой, что и Элвис: «В это трудно поверить, но перемена оказалась разительной! Я был оторван от всех своих друзей, от всех, с кем рос и кого знал — а знал, выходит, всех. И вот я оказываюсь в Тьюпело: три седьмых класса! Я хочу сказать, в то время это невозможно было себе представить, я хотел снова оказаться в деревне!» Элвис тоже был ошарашен, но в то же время — не более ошарашен, чем любой другой мальчишка, оказавшийся в его шкуре. Он наблюдал, он ждал, но он не знал, чего он ждет.

Пресли переехали на следующий год, и Глэдис снова пошла на работу в прачечную на Мид–Саус. К тому моменту, когда Элвис начал ходить в седьмой класс, они уже жили на Норт–грин–стрит — ближе к школе и в довольно респектабельном районе, но респектабельном для цветных. В отличие от Шейк–рег, более напоминавшего крысиную нору, которой, к счастью, суждено было быть уничтоженной в ходе первого проекта реконструкции в штате Миссисипи в 1968 году, Норт–грин–стрит простиралась напротив «нормальной», белой части города и по большей части была застроена аккуратными домами на одну–две семьи. И хотя дом, который они арендовали, представлял собой один из двух или трех «белых» домов во всем районе, они были окружены семьями черных, церквями для черных, общественными клубами для черных и школами для детей черных. Что касается друзей и знакомых Пресли — речь идет не о тех из Южного Тьюпело, которые, например, работали на лесопилке или были поденщиками, — не многие из старинных (старых) друзей посещали Пресли в их новом доме. Однако это было не настолько шокирующим и предосудительным, чтобы помешать Лиллиан, сестре Глэдис, и ее семье арендовать это жилище, когда Глэдис и Вернон его покинули.

В седьмом классе Элвис уже каждый день ходил в школу со своей гитарой. И хотя много позже учителя охотно вспоминали о ранних признаках «исключительности того мальчика», большинство одноклассников относились к его музицированию скептически, презрительно морщась, как если бы имели дело с творчеством деклассированных элементов (по сути, отношение в обществе к хиллбилли или расовой музыке таковым в те годы и было). Другие же, как, например, Роланд Тиндэлл, восхищались им, чувствуя в позиции Элвиса что–то вроде символа веры». «Насколько я помню, Элвис стал приносить гитару в школу с самого начала учебного года. В те годы подвал школы «Майлэм» был неким местом отдыха: туда можно было прийти во время большой перемены, и вообще подвал был открыт почти всегда, чтобы дети могли переждать там непогоду или просто передохнуть после уроков. Довольно часто Элвис и мальчишка по имени Билли Уэлч играли и пели в том подвале, а мы оставались послушать их. Иногда Элвис мог сыграть что–нибудь и в классе во время перемены, но такое случалось нечасто, потому что большинство одноклассников терпеть не могли кантри–музыку, а Элвис играл и пел именно кантри. Как–то он обронил, что собирается работать в радиокомпании «Опрай» — он не хвастался, не бравировал, это была просто констатация факта». «Он приносил гитару в школу только тогда, когда не было дождя, — вспоминал Джеймс Осборн, младший брат Миссисипи Слима, в то время сам только переехавший в город. — Он забрасывал гитару за спину, а до большой перемены она была под замком в его шкафчике. Тогда мы окружали его, а Элвис пел и колотил по струнам. Все его разговоры были только о музыке — не столько о компании «Опрай», сколько о стилистике церковно–негритянской музыки вообще. А он и пел по большей части негритянские госпелы».

Другой его одноклассник Ширли Лампкин говорил, что ему «больше всего импонировало в нем то, что он был одиночка». Еще один одноклассник Кеннет Холдич описывал его как «грустного, застенчивого и не очень симпатичного паренька», чья игра на гитаре вряд ли принесла бы ему хоть какой–то приз на конкурсе гитаристов. Немало школьников посмеивались над ним, считая Элвиса «никчемным парнем», который «западает на никчемную музыку хиллбилли», но Элвис был верен себе и своей мечте. Не вступая в споры с насмешниками и критиками, он продолжал заниматься тем, что было для него самым важным: он продолжал создавать свою музыку.

Ни Роланд, ни Джеймс ни разу не были у Элвиса дома на Норт–грин–стрит, хотя они с Джеймсом продолжали вместе ходить на радиостанцию, а иногда даже попадали в кино. Роланд, по его собственным словам, был не очень общительным мальчиком: «Школа — вот и весь мой круг общения в те годы. Но с Элвисом мы были настоящие друзья. В седьмом классе на Рождество он подарил мне игрушечный грузовик и что–то в том же роде Билли — это были его собственные игрушки. Помню, я растрогался: он так хотел сделать приятное своим друзьям, но не мог себе этого позволить, поэтому он отдал нам самое дорогое, что у него было».

Фрэнк и Корен Смит встречались с семьей Пресли незадолго до того, как те уехали из Тьюпело навсегда, но даже тогда они уже практически потеряли связь со своими старыми прихожанами, а Вернон и Глэдис посещали церковь не очень часто. Поскольку дом, который они снимали, определенно предназначался для белых, Смиты считали, что Пресли «не живут в черном квартале» — для Вернона и Глэдис такого рода водораздел имел значение, собственно, они сами его и старались провести, но для их двенадцатилетнего сына деление на белых и черных потеряло какой бы то ни было смысл. Живя напротив Мейн–стрит, где кривые переулки и покосившиеся лачуги образовывали Шейк–рег, он чувствовал пульс жизни, он не мог не слышать бешеные ритмы песен и озорные шутки обитателей тех переулков — он с любопытством наблюдал за жизнью черного квартала и, должно быть, завидовал остроте чувств и игре света — и цвета. Все это пульсировало и переливалось перед ним как на ладони. Но он был прикован к своему крыльцу: чужак не мог войти в тот мир ни за что.

На Норт–грин–стрит «Элвис арон Пресли» (именно так и именно со строчной буквой «а» во втором имени он подписал в тот год свой библиотечный формуляр) был кем–то вроде «человека–невидимки»: этот мальчик жил в доме доктора Грина, и он жил там по праву. Впервые в жизни он очутился прямо в центре совершенно иного мира — мира настолько отличного от всех других, что он с таким же успехом мог быть на экране кинотеатра. Но Элвис при этом оставался невидимкой, никто даже не подозревал о его присутствии в этом мире — он, как Супермен или же капитан Марвел[5], незаметные в своей повседневной — «негероической» — одежде, был, однако, способен на такое, чего никто не мог себе даже представить, и он просто ждал, когда представится возможность выполнить свою миссию!

Вы проходили мимо клуба «Элкс», что сразу же за домом Грина, а там маленький оркестр — вроде оркестра Луиса Джордана — играет «Ain't Nobody Неге But Us Chickens», а, может, после концерта на танцплощадке «Армори», что на Ярмарочной площади, сюда заскочил Джимми Лансфорд или же Эрл «Фата» Хайнс. Вы проходили мимо бара и отчетливо слышали доносящиеся из–за дверей стоны музыкального автомата — они заглушали разговоры выпивающих в баре мужчин и женщин, в них тонули выкрики игроков в карты и, уж конечно, нежности, которые нашептывали друг другу на ухо любовники. По выходным церкви здесь содрогались — то был не сухой, горячечный шепот молитв, как принято излагать свои прошения Всевышнему в пресвитерианской общине, то была искренняя радость и атмосфера карнавала, вулкан эмоций, могучий выплеск которых смущал замкнутого мальчика. Иногда ему казалось, что он присутствует при агонии. Но разве такое может быть на публике?

Несколько раз в год в теплую погоду на не застроенном участке с восточной стороны дома Грина натягивали побитый молью, аляповато раскрашенный шатер для религиозных бдений: вечером в пятницу, вечером в субботу и все воскресенье туда отовсюду тянулись люди, одетые «в лучшее» — женщины в желтом и розовом, украшенные цветами фуксии, в фантастических шляпках неспешно и достойно несли свои могучие телеса поближе к Господу. Священники зарывались носами в свои Библии, но никто не вторил их молитвам — священники сопели, мычали, потом извергали из себя утробные звуки, замирали, снова хрипели, и вдруг их голоса начинали сливаться в гимн! Совсем необязательно было участвовать в церемонии, чтобы проникнуться ее духом, — звук, чувство, очарование, они были повсюду, вокруг вас. Вам надо было только идти по улице, и улица плыла и раскачивалась. Аккуратненькие белые студентики и их подружки могли прийти сюда в субботний вечер — это было что–то! Только цветные по–настоящему понимают толк в жизни! А студентики — они ж просто туристы. Если вы жили на Норт–грин–стрит, вы вдыхали эту жизнь, такую же естественную, как и воздух, — в конце концов, вы к этому привыкали, эта жизнь становилась и вашей тоже, и это было почти как в церкви.

Осенью 1948 года Элвис снова пошел в школу. Где–то в сентябре или октябре школьные хулиганы перерезали струны на его гитаре, но несколько одноклассников скинулись и купили Элвису новый комплект струн. Когда в первую неделю ноября он сообщил, что его семья переезжает в Мемфис, одноклассники удивились, но потрясены этим известием все же не были. Народец вроде Пресли переезжает с места на место всю жизнь. В пятницу, 5 ноября, в свой последний день в школе, как рассказывал одноклассник Элвиса по имени Лерой Грин писателю Винсу Стейтону, наш герой дал импровизированный концерт. Последней песней была «А Leaf on a Tree». «Вряд ли кто-нибудь в это поверит, — говорил Грин, — но я подошел к нему и сказал: «Знаешь, Элвис, однажды ты станешь знаменитым». Он улыбнулся и ответил: «Очень на это надеюсь».

Они уехали в субботу — как объяснял Вернон, чтобы Элвис не пропустил ни одного дня занятий в школе. «Мы были разорены вчистую, вообще ни цента за душой, — вспоминал позже Элвис, — поэтому мы сматывались из Тьюпело поздно вечером. Отец уложил весь наш скарб в коробки и погрузил их в багажник и на крышу нашего «Плимута» 1939 года [на самом деле это была модель 1937 года]. Мы направились прямо в Мемфис, надеясь, что там нам наконец повезет». «Мы давно говорили о переезде в Мемфис, — рассказывала Глэдис. — И однажды решили: пора. Мы продали мебель, сложили пожитки в старую машину и снялись с места». В своей книге «Элвис и Глэдис» Элейн Данди отмечает, что Л. П. Маккарти уволил Вернона за то, что тот использовал грузовик его компании для перевозки контрабандного виски, однако Корины Ричардс, кузина Глэдис, утверждала, что разговоры о переезде велись задолго до того случая. По ее мнению, это вполне укладывалось в «политику миграции» семьи Пресли, тем более что вскоре за ними последовали и другие Пресли, и другие Смиты. В любом случае жизнь в Тьюпело была тупиковым вариантом. Сложно сформулировать, чего они ждали от переезда в Мемфис, но вот сбежать из Тьюпело они определенно хотели. «Я сказал Элвису, — вспоминал Вернон, — что пойду на работу, и он ни в чем не будет нуждаться. Если бы у него были какие–то проблемы с переездом, он сказал бы мне о них, и я бы попытался его понять. И я предупредил его: «Сынок, если ты увидишь, что что–то идет не так, держись подальше. Не позволяй себя ни во что такое втянуть, я не переживу, если ты будешь общаться со мной через тюремную решетку. Если есть что–то, что разобьет мне сердце, так только это».

Незадолго до смерти Вернон вспоминал: «Бывали дни, когда нам нечего было есть, только кукурузные лепешки и вода, но мы никогда не отказывали в сочувствии другим беднякам. Да, мы были бедняки, не стану этого отрицать, но мы никогда не были отбросами… Мы никогда не относились с предубеждением к другим людям, мы никогда и никому не вредили. Таким был и Элвис».

ГЛАВА 2 МЕМФИС: ЖИЗНЬ В ЛОДЕРДЕЙЛ-КОРТС

(ноябрь 1948 — июнь 1953)

Невысокий светловолосый подросток четырнадцати лет сидит на ступенях перед входом в трехэтажное кирпичное здание. Смеркается, и вы ни за что не обратили бы на него внимания, если бы не знали точно, что он здесь. У снующих по улице прохожих едва ли найдется для него доброе словечко: возвращающиеся с работы мужчины, играющие с пробковым мячом мальчишки, наряженные в свои лучшие платья девочки, вышагивающие рядом с мамами, — эти–то точно отправлялись в гости. Морячок с близлежащей базы в Миллингтоне потащился на третий этаж, развязного вида подросток в аккуратной курточке и широких пузырящиеся на коленях штанах вынырнул из–за угла с Маркет–молл; эта улица, засаженная по обе стороны деревьями, делит на две равные части Лодердейл–кортс — множество ухоженных муниципальных домиков с садиками и палисадниками в самом сердце Мемфиса. В двух кварталах отсюда располагается концертно–спортивный зал «Эллис», где проводятся боксерские поединки, музыкальные представления и весенние выпускные балы. «Эллис Аудиториум» находится на углу Мейн–стрит, которая в 1949 году, конечно же, является центром культурной жизни Мемфиса. Здесь выстроились в ряд самые крупные кинотеатры города: «Малко», «Лоу Стейт», «Стрэнд» — все они располагаются в южной части Мейн–стрит. Чуть выше, на северной Мейн–стрит, устроился кинотеатр классом пониже, «Сазор», — сюда билет стоит всего десять центов. Вверх и вниз по Мейн–стрит бегают автобусы, но, если у вас нет денег, вам придется прогуливаться пешком. Отель «Пибоди» не более чем в трех четвертях мили отсюда. Огромный универмаг «Голдсмит», в котором можно купить самые модные тряпки (и вообще здесь исполняются все мечты богатого покупателя), расположился в западной части Мейн–стрит — один фасад его выходит на Бил–стрит, а от другого угла начинается секция для цветных. В общем, мир находится всего на расстоянии броска камня от Лодердейл–кортс, но и внутри Лодердейл–кортс имеется свой собственный.

Подросток молча наблюдает и изучает эти миры: черные ребятишки играют перед обшарпанными строениями, а на противоположной стороне улицы выстроились недавно отремонтированные многоквартирные здания красного кирпича. Вот с дневной смены потянулись медсестры из больницы Святого Иосифа, вот по Джексон–стрит, пыхтя, поднимаются троллейбусы, а вот ребята постарше возвращаются с футбола на стадионе «Трайэнгл», что на северо–востоке Лодердейл–кортс. Наконец он замечает фигуру отца, возвращающегося с работы всего на два часа позже обычного. Что ж, для одних обитателей Лодердейл–кортс жизнь в этом квартале означает: «мы немного разбогатели», а для других — это первый в жизни водопровод внутри дома, а не на улице, и возможность принимать настоящую ванну.

Было бы заманчиво романтизировать дух надежды, витавший над всем Лодердейл–кортс, потому что вокруг мир по–прежнему был безжалостен. Очень многие подростки попали сюда из давно распавшихся семей, самым простым и быстрым способом решить проблему по–прежнему оставались кулаки, и вы скорее умерли бы (при условии, конечно, что вы — мужчина), чем позволили бы себе вслух произнести ваши сокровенные надежды и мечты. И все же было бы неправильно игнорировать желание преуспеть в жизни и чувство гордости, потому что именно это чувство доминировало в Лодердейл-кортс. Говорить об этом было не принято, но чувство–то оставалось! В каком–то смысле это был и идиллический мир. Подрастающий здесь подросток чувствовал себя комфортно, он ощущал себя частью этого — своего — мира, и при этом он понимал, что и все вокруг испытывают то же самое, что они преследуют те же цели, движутся в том же направлении и что завтрашний день будет еще лучше, еще солнечнее. Чем–то Лодердейл–кортс напоминал уютную домашнюю обстановку маленького Тьюпело. Вряд ли смотревший на все это великолепие широко открытыми глазами деревенский подросток смог бы сформулировать охватившие его чувства, да в том и не было нужды. Это был дом, его дом.

Семья Пресли мало чем отличалась от типичных обитателей Лодердейл–кортс: внешне суровый и мрачный мистер Пресли на самом деле был, конечно же, достойным человеком, добытчиком и образцовым семьянином — за его подозрительным и иногда неодобрительным взглядом, безусловно, скрывались скромность и тактичность. Миссис Пресли работала на полставки в текстильной компании Fashion Curtains и вместе с другими дамами посещала презентации, которые устраивала для своих покупательниц «Стэнли Продактс»[6]. Это была веселая общительная женщина, она обменивалась с подругами кулинарными рецептами, поверяла некоторым из них свои секреты. Иногда она приводила с собой сына–подростка — он никогда ни с кем не разговаривал, просто молча сидел и слушал, — и это стало предметом обсуждения для некоторых женщин. Миссис Пресли определенно пользовалась большей популярностью, чем ее муж. Все вспоминали ее живой и непосредственный характер, но говорили также и о том, что семья была для нее неким табу: этот закрытый для посторонних мир никогда не обсуждался и вход в него был наглухо закрыт. Они не посещали регулярно какую–то церковь, и вообще они не очень–то были общительны — у посторонних складывалось впечатление, что Пресли держатся особняком из–за своего сына. «Они обращались с ним как с двухлетним», — рассказывала миссис Руби Блэк, почти все десять детей которой выросли в Лодердейл–кортс. Даже Лиллиан, сестра Глэдис, которая вслед за Пресли переехала со своей семьей в Мемфис и чья дверь черного хода практически выходила на окна гостиной Глэдис, даже она чувствовала, что Глэдис и Вернон «зациклились» на своем единственном ребенке. «У него было странное отношение к своим книжкам, комиксам — он никому не позволял даже смотреть на них. Бабушка Пресли, бывало, говорила моим мальчикам: «Даже не вздумайте подходить к ним, Элвис так разозлится на меня, если узнает!» У него были отдельные приборы за столом: нож, вилка и ложка. Он пользовался только ими. Миссис Пресли, бывало, скажет: «Скоро буду накрывать на стол», и она всегда отдельно мыла его приборы и убирала на специальную полочку. Его тарелка, его ложка, его миска — все отдельно. Помню, она говорит мне: «Не ешь из этой тарелки». Я спрашиваю: «Почему?» А она отвечает: «Это Элвиса. Он не проглотил бы ни кусочка, если бы знал, что из его тарелки кто–то ел». «До семнадцати лет он ни разу не ночевал вне дома», — сказал одному журналисту Вернон в 1978 году, и это было очень незначительное преувеличение.

Он добирался до школы пешком: десять кварталов вниз по Джексон–стрит до Манассас–стрит, где находилась школа «Хьюмз» — ее монолитный величественный фасад производил впечатление. В коридорах и классах гуляло эхо голосов, громыхали дверцы шкафчиков, а школьники нисколько не сомневались в своем великом предназначении, каким бы оно ни было. Вначале он испугался — здесь директор действовал решительно, строго и в полном соответствии со своим званием, такому ничего не стоило начертать в дневнике памятку вроде: «Если кто–то по недомыслию нарушит правила и устои этого заведения, он без малейших колебаний будет исключен, потому что в дальнейшем нам придется запретить повторное зачисление ученика, который станет сознательно и намеренно позорить славное имя нашей школы». Здесь было над чем поразмыслить — и это следовало делать ежедневно, — но после того первого дня Элвис привык к новым правилам, этот новый мир тоже еще предстояло исследовать, и постепенно он и здесь стал чувствовать себя как дома.

В начале Глэдис провожала его до угла, а потом он познакомился с соседскими ребятами и стал ходить в школу с ними. В первые два года в «Хьюмз» за пределами Лодердейл–кортс его практически никто не замечал. «Это был тихий, послушный мальчик, он всегда бросал все свои дела и делал то, что ему говорили, — рассказывала его классная дама Сюзи Джонсон. — Его английский был ужасен… Но благодаря легкому и непринужденному характеру мы многое ему прощали». «Это был очень застенчивый мальчик, особенно в первый год, когда он только попал в нашу школу… Иногда казалось, что ему проще общаться с нами [учителями], чем со своими товарищами — писала в 1957 году его преподаватель истории в двенадцатом классе Милдред Скривенер. — Сейчас недоумеваю: неужели он так и не понимал до конца, что его семья только что переехала из крохотного Тьюпело, в то время как все его одноклассники жили здесь, в большом городе, всю жизнь и прекрасно знали друг друга. Если так, это типичный пример подростковой близорукости».

Учился Элвис неплохо, в восьмом классе он имел «отлично» по английскому и «удовлетворительно» по музыке. В один из редких моментов ощущения собственного превосходства он стал оспаривать вердикт преподавательницы музыки мисс Марманн, заявившей, что он не умеет петь. Нет, я умею петь, сказал он, вы просто не одобряете мою манеру пения — на следующий день он принес в класс гитару и исполнил хит 1947 года «Keep Them Cold Icy Fingers Of Me» из репертуара Fairley Holden and His Six Ice Cold Papas, По словам его одноклассницы Кэш Мэй Шук, мисс Марманн «согласилась, что Элвис был прав, утверждая, что она просто не одобряет его манеру пения». В девятом классе он имел «хорошо» по английскому, физике и математике. «Мой старший брат учился с ним в одной школе, — вспоминала певица Барбара Питтман, — он и еще несколько мальчишек прятались за домами и бросались в него всякой ерундой — огрызками яблок, какими–то гнилыми овощами, — потому что он был другой, потому что он был тихоня, заика и вообще маменькин сынок». Уже будучи второкурсником колледжа, он записался в ROTC[7], начал работать в библиотеке и стал ходить в столярную мастерскую, где кое–что мастерил для своей матери. Тогда с ними жила и его бабушка, а Глэдис работала в кафетерии «Бритлинг» в центре города.

На фотографиях он ничем не отличается от своих однокашников — он не выглядит ни более застенчивым, ни более нуждающимся, ни большим щеголем. Единственное различие, которое мог бы заметить наблюдательный исследователь, заключается вот в чем: Элвис производит впечатление неуверенного в себе человека. Никто более на тех снимках не кажется в чем–то колеблющимся или сомневающимся, все студенты — идеальный портрет будущих хозяев мира. Конечно же, все было совсем не так. Трогательным в портрете Американской мечты образца начала 50‑х годов кажется напряженное внимание всех без исключения позирующих, в том числе и самого младшего учащегося Элвиса Арона Пресли, который с гордостью носил нашивки ROTC на своей форме — его лицо напряжено, он стоит, неестественно выпрямившись, во всех его чертах сквозит безудержный оптимизм. С позиции дня сегодняшнего становится совершенно ясно, что он испытывал то же чувство гордости, что и остальные ученики «Хьюмз»: пусть тяжело, зато все честно, а одно из самых выдающихся достижений в жизни — просто преодолеть эти трудности.

Тем временем границы его мира в Лодердейл–кортс стремительно раздвигались. В его доме жили еще три подростка — Баззи Форбс, Пол Доугер и Фарли Гай, — и вот однажды по пути к Полу Баззи столкнулся с Элвисом. «Пол жил на третьем этаже (Фарли жил на втором, прямо над квартирой Пресли), а Элвис стоял на лестничной площадке и с кем–то разговаривал. Я проходил мимо, а у меня в руках были свернутые комиксы. Сначала я, как всегда, ими просто размахивал. Сказав: «Здорово, как дела?», я неожиданно треснул его по затылку комиксами. А он врезал мне в ответ! В общем, назревала драка. Но я посмотрел на него, он — на меня, и мы оба засмеялись, пожали друг другу руки, и я поперся к Полу. Вот так мы стали друзьями». Скоро все четверо стали неразлучны. Они играли в футбол с другими соседскими мальчишками, катались на велосипедах, вместе ходили в кино, а когда было тепло, болтались возле бассейна «Мэлоун пул», пялясь на девчонок, и даже стали учиться плавать. Ничего особенного, вспоминал Баззи, «просто парни, которые вместе росли. Если семья попадала в Лодердейл–кортс, им так или иначе приходилось иметь дело и со всеми остальными соседями. Мы занимались тем же, чем занимаетесь и вы. Мы жили в двух или трех кварталах от Мейн–стрит, и если что–то где–то происходило, мы оказывались в самом центре этих событий. Чего мы никогда не делали, так это не грызли гранит наук. Мы были очень близки, мы были хорошие друзья».

Как–то раз Баззи поранился во время футбольного матча с соседской командой: «Я прилично рассадил ногу, пошла кровь. Увидев мою рану, миссис Пресли заплакала. Это была очень добросердечная леди. Да и мистер Пресли был парень что надо. Уж я–то знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что очень многими своими способностями Элвис обязан отцу. Я души не чаял в миссис Пресли, но вот что касается юмора, сдержанного такого юмора, — это к мистеру Пресли! Большинство улыбаются одними только губами, но он умел смеяться глазами. Тонкий юмор, сдержанная улыбка — Элвис многое унаследовал от него».

Элвис, Баззи, Фарли и Пол бродили по центру города. Эта веселая компания слонялась повсюду: они заглядывали в еврейскую кошерную лавку, исследовали лотки итальянских торговцев фруктами, лазали в доках за Фронт–стрит, наблюдали за богатыми покупателями центральных магазинов, а в хорошую погоду дивились мастерству блюзового гитариста и контрабасиста, игравших прямо перед клубом «Зеленая сова», что на углу Маркет–молл. Иногда они забирались в несусветную даль, лениво доползая до угла Бил– и Мейн–стрит, а порой даже решались пройти квартал–другой по Бил–стрит и фотографировались в ателье «Голубой свет» — четыре карточки за двадцать пять центов. Однако не было никакой нужды забредать так далеко — все самое интересное происходило под самым носом: буйство звуков и красок, сутолока, восторг. Все это производило впечатление даже на городских мальчишек. Летом после первого года Элвиса в колледже Вернон купил сыну простенькую газонокосилку, и теперь компания бродила по окрестностям с механическим чудом, в четыре руки приводя в порядок соседские лужайки по четыре доллара со двора. «В первый вечер он пришел домой, — рассказывал Вернон, — сел за стол, нахмурился и выложил пятьдесят центов. Потом рассмеялся и выгреб из кармана целую гору мелочи… Там оказалось почти семь долларов».

Первые несколько лет учебы в «Хьюмз» о пристрастии Элвиса к музыке никто не догадывался: он больше не носил в школу гитару и редко ходил с ней по Лодердейл–кортс. «А для нас троих он еще как играл! — рассказывал Баззи. — И ни капли не стеснялся. Но он был не из тех, кому не терпится взобраться на сцену. Вообще–то, он тренировался на нас». Как–то раз матушка Фарли пожаловалась, что он слишком шумит, потом в муниципалитет квартала поступило еще несколько жалоб от пожилых жильцов, но, по словам мисс Ричардсон, «достаточно было попросить его играть немного тише, и он беспрекословно подчинялся». В десятом классе у него были общие уроки биологии с Баззи, и он решил прийти на школьный рождественский вечер с гитарой. «Он разучил несколько новых песен, — вспоминал Баззи, — такие рождественские песенки, но потом струсил и пришел на вечеринку без гитары». По–видимому, он не рассказывал своим друзьям о песенном конкурсе и даже ни словом не обмолвился о Миссисипи Слиме.

И тем не менее он ни на мгновение не терял связи с музыкой. Даже если бы он не покидал своей квартиры и слушал одно лишь радио, это был бы гигантский шаг в окончательном формировании его музыкального образования. В 1950 году мемфисское радио было своего рода лампой Аладдина, из которой, словно джинны, выпрыгивали новые стили, открывавшие перед слушателями новые горизонты и перспективы. Включив вечером приемник, Элвис — как, впрочем, и все остальные подростки Лодердейл–кортс и доброй половины Мемфиса — мог услышать, например, того же Папашу Дьюи (то есть Дьюи Филлипса), вещавшего из «Гейозо» на волне радиостанции WHBQ. В типичной для 1951 года музыкальной программе он мог познакомиться с песней «Booted» Роско Гордона (она была записана в мемфисской студии Сэма Филлипса), услышать «She Moves Ме» Мадди Уотерса, а также «Lonesome Christias» Дауэлла Фулсона и только–только выпущенную «Dust Му Broom» Элмора Джеймса — все это были хиты тех лет, а сегодня — мечта любого коллекционера. Композиция «Rocket 88», которую часто называют первой вещью в стиле рок–н–ролл, также записывалась в студии Сэма Филлипса в 1951 году. Бумажный конверт пластинки был снабжен заманчивой и красноречивой надписью: «Если вы написали песню и хотите ее издать на пластинке, обращайтесь за помощью к Сэму Филлипсу». «Послушайте же, драгоценные мои, — обращался Дьюи к своей аудитории, призывая слушателей покупать пластинки с новой музыкой в магазине братьев Лански («Lansky Brother») на Бил–Стрит. — Делайте, как я! «Запилили» пластинку — покупаете новую, «запали» на новый диск — покупайте его, опп–па! И не забудьте сказать в лавке, что вас прислал Филлипс!» По утрам радиостанция WMPS передавала программу Боба Нила, посвященную музыке хиллбилли (ведущий плоско острил, прямо в духе Артура Годфри), а в 12.30 Нил предлагал тридцатиминутный блок церковной музыки с группой «Братья Блэквуд», которые недавно перебрались в Мемфис и стали членами Первой пресвитерианской церкви, что на Маклемор–авеню. В первой части программы «High Noon Round–Up» («А вот и полдень!») выступал певец Эдди Хилл, который наряду с Louvin Brothers (любимая кантри–группа Глэдис Пресли) считался одной из крупнейших мемфисских звезд хиллбилли.

Если вы настраивались на волну WDIA (с 1949 года эта радиостанция стала проводить исключительно «черную политику» и именовала себя не иначе как «Негритянская мама–радио»), то могли услышать не только местную звезду блюза Би Би Кинга, который лично вел программу и «живьем» исполнял свои вещи, но и таких выдающихся исполнителей, как, например, профессор Нэт Ди Уильямс — он преподавал историю в вашингтонском колледже «Букер Ти», вел свою колонку в мемфисской газете для черных «World» и исполнял обязанности конферансье в театре «Палас». А еще вы могли услышать там гения комедии Э. С. Уильямса по прозвищу Приветик и великого Мориса Халберта по прозвищу Гоночная машина, не говоря уже о квартете «Дух Мемфиса» (The Spirit Of Memphis Quartet), у которых была собственная пятнадцатиминутная программа. Эти певцы умели превратить сдержанный псалом в вакханалию плотских эмоций! В воскресные вечера из баптистской церкви в Ист–Тригг вел свою музыкальную службу преподобный У. Герберт Брюистер — его перу принадлежат уже ставшие классикой спиричуэле (впервые в исполнении Махалии Джексон и Клары Уорд) «Move On Up a Little Higher» и «How I Got Over»; в перерывах между вещами выступала знаменитая солистка из хора преподобного Куин Си Андерсон.

Короче, изо всех сил тянувшийся к музыке школьник просто не мог не влюбиться во всех этих замечательных людей. При этом мы даже не упоминаем о трансляции песен Хаулин Вулфа и Сонни Бой Уильямса из Западного Мемфиса, штат Арканзас, хит–параде хиллбилли «Сонного» Джона на волнах WHHM, не говорим о целой серии программ, передававших современные популярные мелодии, которые шли из «Пибоди Скайуэй», и, конечно же, о субботних трансляциях из «Опрая»! В общем, это было настоящее музыкальное образование, качество его сегодня даже представить невозможно, и при этом музыка рождалась и звучала во времена жесточайшей сегрегации — ив местах ее максимального, так сказать, давления. Но для восприятия этой музыки цвет кожи ее исполнителя значения не имел, слушателей поразил тотальный дальтонизм. «По крайней мере, в одном аспекте культурной жизни Америки, — писал в 1958 году один из первых музыкальных редакторов журнала «Билл–борд» Пол Акерман, анализируя роль послевоенного музыкального бума, — интеграция уже произошла». Но эти слова были бы справедливы и в 1950 году — правда, тогда они относились бы только к частной жизни конкретного радиослушателя, который жил музыкой прямого эфира.

Не исключено, что это произошло на одной из дамских презентаций, которые устраивала компания «Стэнли Продактс». Глэдис обратилась к миссис Мэтти Денсон с просьбой: не будет ли ее муж, преподобный Дж. Дж. Денсон, столь любезен, чтобы дать ее сыну несколько уроков игры на гитаре? Миссис Денсон ответила, что муж будет только счастлив («У мальчика такой чудесный голос», — добавила миссис Пресли). Однако подлинным талантом в той семье был Джесси Ли — сын миссис Денсон. Однако идея матушки заниматься с каким–то там мальчишкой ему вначале категорически не понравилась: в свои восемнадцать Джесси был на два с половиной года старше сына миссис Пресли (дело было в 1950 году), и в школе он уже имел сомнительную репутацию прогульщика и лодыря. В девять лет он первый раз сбежал из дома, примерно тогда же всерьез занялся боксом, но в целом отрочество его проходило под неусыпным присмотром добрых людей во всевозможных «амбулаторных» исправительных заведениях родного квартала. Великолепный спортсмен, он участвовал в одном из самых значительных боксерских матчей в истории Мемфиса — в турнире «Золотая перчатка» 1952 года, но в финале за титул чемпиона в легчайшем весе проиграл другому боксеру из Лодердейл–кортс, Джорджу Блэнсету. На следующий день в местной газете с восторгом писали, как здорово Джесси исполнял между раундами песню Хэнка Шоу «Golden Rocket» и уже тогда ставшую классикой «Blue Prelude».

Он сказал матери, что не собирается заниматься с Элвисом, потому что тот «скромняга и вообще трусишка». «Мама, он же до смерти боится парней, с которыми я вожу компанию! — стал ныть Джесси. — А это крутые ребята — они начнут дразнить меня, я заведусь, полезу в драку, так они мне все руки переломают! Может, не стоит?» Она пошла к двери, потом повернулась и говорит: «Значит, так, Джесси Ли, запомни: если ты не сделаешь того, о чем я тебя прошу, тебе переломают руки и ноги твои дяди, а если у них на это не найдется времени, тебе придется иметь дело со мной!» — «Отлично, отлично, мама, — сказал я, — приводи его!»

«В общем, он пришел, — рассказывал Джесси, — гитара почти такая, на какой играл Джин Отри, вот только Элвис ни черта не умел на ней играть! Ясное дело, струны были натянуты так высоко, что он не мог даже толком взять аккорд; пришлось дать ему свою гитару — узкокорпусный «Мартин». Я стал показывать ему базовые аккорды: накладывал свою руку на его и прижимал пальцы к нужным ладам, приговаривая: «Парень, ты нажимаешь не те струны не теми пальцами», и старался выпрямить его скрюченные пальчики. Долгое время он не мог проиграть вещь до конца, не успевал за мелодией, но, как только я наконец заставил его выпрямить пальцы, дело пошло».

Ли поражал своих поклонников виртуозным исполнением «Wildwood Flower» и «Double Eagle»; не говоря уже о замечательном йодле, которому он научился еще в детстве, а позже использовал как упражнение для голосовых связок. Вместе с другим аборигеном Лодердейл–кортс Джонни Блэком, чей старший брат Билл был настоящим профессиональным музыкантом, Ли сколотил что–то вроде группы, которая даже давала концерты на Маркет–молл — эта прохладная тенистая улица начиналась в самом центре Лодердейл–кортс. По вечерам они, бывало, исполняли на несколько голосов «Cool Water» и «Riders In The Sky», а Ли солировал на гитаре и вел ведущую партию вокала в «I'm Moving On», «Tennessee Waltz» или в какой–нибудь песне — любой! — из репертуара Эдди Арнолда. Летними вечерами на лужайке перед домом устраивалась импровизированная танцплощадка — молодежь отплясывала, старики сидели у своих подъездов, прихлопывали в ладоши, и музыка разносилась по всему Лодердейл–кортс. Джимми, старший брат Ли Денсона, вспоминал, что заводилой всегда был его младший братец: «Они выходили гуськом, четверо или пятеро, не помню, вцепившись в свои гитары». А Джимми Блэк вспоминал эти танцы так: «Обычно мы становились под деревьями, там росли такие большие магнолии — я даже сделал несколько фотографий всех нас. Прийти мог любой желающий, мы играли для всех. У нас была одна мандолина, три или четыре гитары, этого было достаточно, чтобы собрать публику. Мы не пытались покорить нашей музыкой мир, мы просто играли, чтобы и самим как следует повеселиться».

Никто не вспомнил и не узнал Элвиса на тех фотографиях, хотя он отчетливо виден на заднем плане, где–то у самых краев снимков: пальцы сжимают гриф гитары, а сам он, по–видимому, выступает в роли бэк–вокалиста. «Промахнувшись мимо ноты», он вскидывал руки и со смущенной улыбкой поеживался, вызывая смех в публике. Для парней постарше он был всего лишь робким деревенским мальчишкой, маменькиным сынком, заслуживающим лишь некоторого подобия уважения за то, что не струсил выйти «на сцену» в столь солидной и представительной компании. Для Баззи, Фарли и Пола он был героем — в их воспоминаниях другу отводится центральное место. Как и все мальчишки любого поколения, они редко вспоминают старших парней, все они для них на одно лицо — задиры и любители отвести душу на маленьких; спросите их, как они сами вели себя с малышами, и они дружно ответят вам, что никогда ничего подобного себе не позволяли!

В общем, все ведут себя предельно предсказуемо, за исключением мечтательного паренька в самом углу снимка: Элвис словно очутился в чужом, незнакомом мире. Музыка и волнует его, и сковывает одновременно, с музыкой он путешествует в иные миры, он словно грезит наяву, но в то же время музыка осязаема и конкретна, как желание. Старшие были бы поражены, догадайся они, что он знает слова всех песен, которые они пели (Ли Денсон, например, понятия не имеет, что не он научил своего тихоню–ученика, как играть и петь «Old Shep») — скорее всего он прекрасно знал слова всех тех песен, которые они могли бы спеть и сыграть. Вот только пальцы пока еще слушались его плохо. И он слышал эти песни совсем иначе — временами они были не столь быстрые, совсем не такие, как их поет приторный ирландский тенор Джон Маккормак, а хиллбилли должно звучать чуть драматичнее. Единственные песни, которые он не стал бы менять, — это церковные. Их бы он оставил в том виде, в каком его принесли слушателям «Стэйтесмен», «Братья Блэквуд», «Саншайн Бойс». Вносить изменения в эти песни — кощунство.

Вечером он в одиночестве сидит на ступеньках перед подъездом своего дома и складывает пальцы в аккорды на невидимом грифе. Голос его едва поднимается до приглушенного шепота, но он определенно хочет привлечь внимание, главным образом девочек: Бетти Макмаан — это его первая любовь — и Билли Уордлоу, которая живет по соседству с Бетти на третьем этаже. Когда Бетти стала гулять «с тем парнем из Арканзаса», ее место в сердце Элвиса заняла Билли. Но, еще не зная Элвиса, Бетти познакомилась с Глэдис: «Мы сталкивались у подъезда, сидели вместе на лавочке за лужайкой, иногда болтали на ступеньках. Потом с ней познакомилась и моя мама. И вот как–то вечером он тоже вышел на улицу и подошел к нам — по–моему, это она уговорила его». Билли Уордлоу и ее мать въехали в дом в 1950 году, когда ей только сравнялось четырнадцать, и Элвис начал встречаться с Билли еще до того, как его бросила Бетти. «Элвис был большой любитель целоваться, и когда по вечерам мы в темноте играли в «бутылочку», он не позволял своей застенчивости помешать игре… Довольно часто, когда мы с мамой возвращались вечером домой, на ступеньках сидел Элвис и перебирал струны своей гитары. А рядышком на одеяле обычно сидели его мама и папа и слушали. В темноте Элвис был способен на все… Как–то раз моя мама сказала ему: «Элвис, ты так здорово поешь, что тебе следовало бы выступать на радио». Он покраснел и ответил: «Но, миссис Рукер, я же не умею петь».

Он любит женское общество, он любит, когда его окружают женщины — женщины любого возраста, он чувствует себя среди них комфортно. Вряд ли бы он когда–нибудь признался в этом своим друзьям, вряд ли бы он признался в этом самому себе. Его тетя Лиллиан это замечает: «Он часто прогуливался по вечерам с девочками и пел им все вечера напролет. С девчонками он был совсем другой — мне неловко об этом говорить, он предпочел бы стайку девочек рядом с собой, а не группу мальчишек, на парней ему было наплевать». А женщины, по–видимому, чувствовали идущие от него флюиды, что–то такое, о чем сам он и понятия не имел: то ли это была его пронзительная ранимость и уязвимость, то ли непонятная тоска и острое желание чего–то непонятного. Когда два или три года спустя он познакомится с Сэмом Филлипсом — это произойдет в 1953 году, — Сэм почувствует то же самое, но назовет это незащищенностью. «Он старался не показывать этого, но он словно ощущал себя неполноценным. В каком–то смысле он напоминал мне негра — его незащищенность была такой же заметной, как и у черных». В мягком свете уличных фонарей он почти красив — столь смущающие его днем угри сейчас практически незаметны, а подростковая резкость черт лица, особенно выразительная в безразличном дневном свете, сейчас сглажена, и он действительно красив. Он напевает «Molly Darling» Эдди Арнолда, «Harbor Lights» Кея Граппа, «Moonlight Вау» Бинга и Гари Кросби. Это все красивые, нежные песни, и поет он их красивым, слегка подрагивающим голосом, а потом, удовлетворенный, достает из заднего кармана брюк гребешок и отточенным заученным движением — которое никак не соответствует его обычной неуверенной манере — запускает в свою шевелюру. Он точно знает, как надо себя вести с женщинами: юные девушки или пожилые дамы — все они замечательно гармонируют с его спокойствием и даже неуверенностью, с его подчеркнутой внимательностью и демонстративной уважительностью. Мужчины могут сомневаться на его счет, но для женщин он — милый мальчик, добрый мальчик, задумчивый и внимательный. Конечно же, он именно тот, кто все понимает, кого искренне волнуют их проблемы.

Летом накануне перехода в старшие классы Элвис отправился на работу в «Пресижн Тул» — там, сразу после их переезда в Мемфис, начинал работать отец, там по–прежнему трудились его дядья Джонни и Трэвис Смиты и Вестер Пресли. Платили там двадцать семь долларов в неделю, но продолжалось это недолго — страховой инспектор обнаружил, что Элвис еще не может работать здесь по возрасту, и ему пришлось вернуться к Баззи, Фарли и Полу. Осенью он работал привратником в театре «Лоуиз Стейт», на время превратившись в кормильца всей семьи — это позволило им купить телевизор и окончательно переселить к себе Минни, мать Вернона.

Первый год в старших классах стал чем–то вроде водораздела — даже учителя заметили, как он изменился. У него теперь была другая прическа — он выливал на волосы флаконы тоника с розовым маслом и укладывал их с помощью вазелина, а еще он отрастил длинные бачки, чтобы выглядеть постарше и чтобы походить на своих кумиров — шоферов–дальнобойщиков. («Они были такие крутые, все в шрамах… Я часами торчал на обочине дороги, наблюдая, как они проезжают на своих громадных дизелях».) Он обрел некую уверенность в себе, стал иначе одеваться — не умея привлечь к себе внимание разговорами, он старался выделиться внешним видом. («Я вовсе не старался быть лучше других, но мне хотелось отличаться от них».) Он даже начал заниматься футболом — ему всегда этого хотелось, но это был явно неудачный шаг в тщательно — в остальном — просчитанной школьной карьере. Однажды мальчишки закрыли его в раздевалке и пообещали его обрить, а тренер заявил, что, если он не пострижется, выкинет его из команды. Элвис отказался, и из команды его выгнали. Это была, пожалуй, самая неприятная — и ставшая широко известной — история его отрочества: так он столкнулся с силами, которые всегда его пугали. Произошло это все на самом деле так или как–то иначе — неважно, но гордость его изрядно пострадала, и потом, годы спустя, он вспоминал этот эпизод с болью и гневом.

Он вернулся на работу в «Лоуиз Стейт», однако в скорости его оттуда уволили — он подрался с другим привратником, которого считал стукачом. В ноябре 1951 года Глэдис устроилась на работу помощницей медсестры в больницу Святого Иосифа за 4 доллара в день. Рабочая неделя составляла шесть дней. Больница находилась всего в паре кварталов от их дома, и миссис Пресли очень гордилась своим местом, но в следующем феврале она вынуждена была уволиться — Мемфисский совет муниципального жилья пригрозил выкинуть их из дома, потому что общий доход семьи превышал требуемую квоту. Вернон отписал в Совет письмо. «В нашей семье поселилась болезнь, — писал он, объясняя, что повредил спину и какое–то время теперь не сможет работать. — Жена сейчас не работает. Мы пытаемся сами вылезти из долгов. Нам надо платить по счетам, потому что тогда на нас могут подать в суд». В феврале они получили новое разрешение: теперь им надо было платить за квартиру 43 доллара в месяц при условии, что совокупный доход семьи не будет превышать трех тысяч долларов. К июню их дела наладились, и они даже смогли купить себе «Линкольн» — купе 1941 года выпуска, который Элвис считал «своей» машиной. «Мой папа был замечательным человеком», — говорил Элвис в интервью в 1956 году. Вернон вспоминал, как однажды Элвис влетел в дом с криком: «Папа! Я залил в машину бензина на пятнадцать центов!» — и все рассмеялись, а Элвис ужасно смутился».

Но по большей части машина ему не очень–то была нужна. Он ездил на ней поглазеть на огни Мейн–стрит и, как писал Боб Джонсон в первой его официальной биографии, опубликованной в Memphis Press–Scimitar в 1956 году, «вечерние огни этой улицы обладали для него каким–то особым очарованием… Когда в одиночку, когда с друзьями Элвис отправлялся на Мейн–стрит и глазел на снующие по ней автомобили, на освещенные витрины, на праздную толпу».

Он начал захаживать к «Чарли» — маленький магазинчик грампластинок, тогда расположенный возле кинотеатра «Сазор № 2» на Северной Главной, как раз напротив пожарной части. Здесь из–под полы продавали пластинки «скабрезного» комика Редда Фокса. Вскоре Элвис стал местным завсегдатаем. Он ходил в кино, где билет на два сеанса стоил всего дайм, потом направлялся к пожарке, где изнывающие от безделья пожарные радовались каждому развлечению — а он всегда был рад спеть им песенку другую, а напоследок шел к «Чарли» не для того, чтобы что–нибудь купить, а чтобы, послушать музыку, повертеть в руках драгоценные пластинки на 78 оборотов и время от времени бросить никель в музыкальный автомат. Владелец магазинчика Чарли Хэйзел–гроув относился к подросткам терпимо — никогда никого не выгонял, и в конце концов это место стало эдаким прибежищем для влюбленных в музыку подростков, в отличие от Баззи Форбесса, например, который никогда сюда не ходил. Он хоть и дружил с Элвисом, но интересы Элвиса были ему абсолютно чужды. Джонни Блэк, куда менее близкий приятель, но музыкант, вспоминал: «Элвис как–то сказал мне: «Джонни, наступит день, и у меня будет свой «Кадиллак». Звучало это весьма странно — в тот период мы едва наскребали денег на то, чтобы купить одну колу на двоих».

Он бродил по улице, мимо «Лоуиз» спускался на угол Бил–стрит и Мейн–стрит, затем направлялся вниз по Бил–стрит к магазинчику одежды братьев Лански. Подростки любили ходить туда — поглазеть, как живут цветные. В пошивочной мастерской неподалеку от магазина клиентов укладывали на пол, и приказчик с невозмутимейшей физиономией обводил их фигуры мелом, таким образом снимая мерку для будущего костюма. В витрине другой мастерской был выставлен смокинг, в который был одет местный гангстер Келли–Пулемет в тот самый день, когда его пристрелили, — и на смокинге были видны дырки от пуль. Политические советники Большого Босса И. Г. Крампа относились к неграм с терпимостью — пока то, что происходило на Бил–стрит, не угрожало спокойствию белого населения, — однако городской цензор Ллойд Бинфорд постоянно выступал против фильмов с Линой Хорн, а также запретил показывать фильм «Миллионы Брюстера», поскольку снявшийся в нем негр Эдди «Рочестер» Андерсон «вел себя чересчур развязно, и к тому же эта картина демонстрировала слишком высокую степень расовой интеграции». В конце сороковых годов он запретил постановку мюзикла «Энни, вот твой пистолет», потому что одним из персонажей был дирижер–негр, «а у нас на Юге не бывает негров–дирижеров. Несомненно, здесь нельзя ставить этот спектакль, поскольку в нем содержится призыв к социальному равенству».

Но Элвиса здесь привлекали разноцветные одежды, смелые фасоны, и он с тоской смотрел на витрины магазинчика Лански. Братья Гай и Бернард Лански — они самолично управлялись в магазине — хорошо его запомнили. «Он приходил и глазел на витрину — и по его глазам было видно, что за душой у него ни гроша, — вспоминал Гай. — Тогда он работал в театре и ходил в рваных башмаках и носках, в каких–то обносках, но было в нем что–то такое… В его прическе, в том, как он стоял и смотрел — в его манерах. Видно было, что он хороший мальчик».

А в полдень — это бывало по субботам, или во время каникул, или когда он прогуливал школу — он отправлялся в студию WMPS на углу Мейн и Юнион: оттуда шла трансляция передачи «Полуденный концерт», вел которую диджей радиостанции Боб Нил и на которой выступали «Братья Блэквуд». «Кажется, именно там я его впервые и увидел», — вспоминал Боб Нил, который несколько лет спустя стал его первым менеджером. Ему, как и Гаю Лански, Элвис запомнился прежде всего хорошими манерами. На него обратил внимание даже Джеймс Блэквуд, лидер квартета «Братья Блэквуд», — в 1951 году песня Джеймса Блэквуда «The Man Upstairs», записанная на RCA, стала общенациональным хитом: «У этого паренька в глазах была такая тоска!» Джейк Хесс, ведущий вокалист квартета «Стэйтесмен», помнил Элвиса даже не по Мемфису, а по Тьюпело, куда семейство Пресли ездило погостить. Почему он его запомнил, выделил его из остальных фанатов? У Джейка Хесса был изумительный по качеству тенор, которым Элвис всегда восхищался, и запомнил он мальчишку не потому, что он как–то особенно себя вел, аплодировал или громче других выражал свой восторг: «Понимаете, тогда для нас Элвис Пресли был никем, еще одной песчинкой. Он был просто еще одним приятным, вежливым парнишкой, но он задавал такие вопросы, что ему невозможно было не ответить. Ему действительно было интересно, в особенности его интересовали спиричуэлы — а почему вы делаете так, а не так, и должны ли вы делать вот эдак? И еще он спрашивал: а как быть, если он не умеет читать ноты? Глазенки у него так и горели, и хотя он был еще совсем ребенком, в нем чувствовалась какая–то значительность».

Он также стал завсегдатаем «Всенощных церковных бдений», которые вот уже пару лет устраивались по всему Югу, — здесь эти службы проходили в «Эллис Аудиториум» в конце улицы. Он ходил туда не со своими приятелями и даже не с Ли Денсоном или с братьями Бернетт, которые к тому времени уже начали выступать на сцене, а сам, или с родителями, или с двоюродными братьями Джуниором и Джином, — с любым, кто соглашался его сопровождать. Раз в месяц в «Эллисе» устраивались марафоны негритянских церковных песнопений, с самого утра певцы сменяли друг друга, а венчали представление самые на тот момент известные госпел–квартеты. Он сидел совершенно зачарованный тем, что позже он описывал как «могучие, тяжелые ритмы» некоторых спиричуэлов, или тончайшей красотой других. Не было музыки, которую он бы не любил, но госпел–квартеты стали центром его музыкальной вселенной. Церковная музыка в традициях негритянского госпела сочетала в себе духовную мощь с физическим ощущением свободы и экзальтации, и, казалось, именно этого он требовал от музыки вообще. А на пышных шоу был представлен весь спектр госпел–музыки — от полных степенства групп старшего поколения вроде Speer Family и Chuck Wagon Gang до более театральных и зрелищных Sunshine Boys. А «Братья Блэквуд» черпали свои гармонии из хитов таких негритянских квартетов, как Soul Stirrers и Original Gospel Harmonettes из Бирмингема. В их исполнений слышались намеки на влияние Ink Spots и Golden Gate Quartet и даже современной, ритм–энд–блюзовой стилистики Клайда Макфаттера и Роя Хэмилтона, но какими бы захватывающе прекрасными ни были аранжировки «Братьев Блэквуд», сердце Элвиса принадлежало квартету «Стэйтесмен».

«Стэйтесмен» демонстрировали совершенно невероятную эмоциональность и зажигательность, они были потрясающими шоуменами, но за всей этой раскованностью стояла твердая воля и творческая инициатива аккомпаниатора, лидера и основателя квартета Хови Листера. Одеты они были в наряды, словно снятые с витрин магазинчика Лански, а их вокальные гармонии были совершенно потрясающими: поверх тенора накладывался альт, затем шел фальцет великолепного Джейка Хесса, и все это покоилось на внушительном основании баса Джима Уэзерингтона, более известного как Большой Вождь. Большой Вождь еще и потрясающе двигался, так что женщины, по воспоминаниям Джейка Хесса, вели себя на их концертах так, как вели бы они себя на концертах поп–музыки. Церковники критиковали их за эти танцевальные па, расисты упрекали в «низкопоклонстве» перед негритянской музыкой, но публика была от них без ума.

Музыка занимала все большее место в жизни Элвиса. На вечеринках, устраивавшихся в Лодердейл–кортс, Элвис всегда пел, пока его приятели не начинали стонать: «О, нет, достаточно!» Он по–прежнему был чрезвычайно робким парнем, танцевать не решался, да и играл и пел только тогда, когда выключали большой свет, — даже на таких скромных мероприятиях, как, например, вечеринка по поводу дня рождения его кузена Бобби. Вспоминает его тетка Лиллиан: «Я вытаскивала из гостиной лишнюю мебель, Элвис входил, брал свою гитару, но не начинал петь, пока мы не выключали свет — огня из камина было недостаточно, чтобы высветить его лицо, но и при таком скромном освещении он стеснялся, поэтому забивался куда–нибудь в уголок». Он пел песни из репертуара Кэй Старр, Терезы Брюер, Джоны Джеймса, Бинга Кросби, Эдди Фишера, Перри Комо, Хэнка Уильямса и Эдди Арнолда. Иногда Вернон и Глэдис ходили вечерами в кино, и квартира оставалась в распоряжении Элвиса, Баззи, Пола и Фарли. Элвис на таких вечеринках никогда не играл медленные вещи, и Баззи отплясывал с подружкой Элвиса, Билли Уордлоу, — в подружках она пробыла недолго, променяв Элвиса на какого–то морячка, с которым познакомилась в клубе на Третьей улице. Когда Элвис увидел у нее в бумажнике фотографию другого парня, он повел себя настолько эмоционально, что она даже испугалась: «Он выхватил карточку из моей сумочки и принялся топтать ее ногами, а потом вдавил каблуком в землю». Когда она объявила ему о разрыве, он заплакал. «Я еще никогда в жизни не видела, чтобы мужчина или молодой парень плакали».

Время от времени Баззи с ребятами договаривались с мисс Ричмонд, смотрительницей Лодердейл–кортс; и она давала им ключ от подвала. Они заносили туда столики, стулья и рисовали билеты — по двадцать пять центов на два лица. Там подавались кока–кола, попкорн; молодежь танцевала под проигрыватель; и не было вечеринки, на которой Элвис бы не пел. Однажды он отправился сопровождать Баззи и Пола, которые в составе молодежной церковной группы навещали обитателей Дома для неизлечимо больных на Маклеморе в Южном Мемфисе. Обычно ребята угощали пациентов мороженым и сладостями, но в тот раз Элвис взял с собой гитару и развлекал несчастных пением — по мнению Баззи, это было первое выступление Элвиса на публике за пределами Лодердейл–кортс.

В последнем классе школы средней ступени он работал в MARL Metal Products — на мебельной фабрике неподалеку от моста Арканзас. Работал он ежедневно, с трех пополудни до половины двенадцатого вечера, но вскоре ему пришлось уйти. Как вспоминала его учительница Милдред Скривенер: «Элвис, работал слишком много. Я была их классной руководительницей, к тому же он занимался в моем классе историей, и одним из основных моих требований было, чтобы ученики не дремали на уроках. Ничто так не действует на учащихся, когда кто–то из них начинает зевать — зевота заразная штука. А Элвис однажды просто заснул на уроке… Когда прозвенел звонок, он вскочил и вышел из класса, совершенно не осознавая, что происходи вокруг, — словно лунатик». «Ему пришлось нелегко, — говорила Глэдис, — он ужасно уставал, и в конце концов мы настояли, чтобы он ушел с этой работы. А мне пришлось вернуться в больницу Св. Иосифа».

И в результате их выкинули из Лодердейл–кортс. Несмотря на то, что у Вернона постоянно болела спина, к ноябрю 1952 года совокупный годовой доход семьи составил 4 тысячи 133 доллара, что превышало установленный лимит, и 17 ноября администрация прислала уведомление, что к 28 февраля Пресли должны покинуть муниципальное жилье. В каком–то отношении это уведомление говорило о том, что семья наконец начала повышать свой жизненный уровень, но Верона этот факт отнюдь не обрадовал.

А Элвис все это время трудился над тем, чтобы как–то доказать свое отличие от остальных ребят. Нет, он по–прежнему оставался скромным, хорошо воспитанным подростком, но его одежда, его прическа, весь его внешний вид служили ему чем–то вроде Декларации независимости. Все чаще и чаще одноклассники называли его «придурком» и «чудиком», но сам себя он чудаком отнюдь не считал. И хотя «массы» его отвергали, по фотографиям того периода видно, как меняется его образ и как растет его уверенность в себе. Вот, например, фотография из местной газеты, сделанная на юношеском соревновании автомехаников, спонсором которого была Молодежная торговая палата: Элвис меняет тормоза. Он тщательно одет и причесан, а все остальные подростки — в рабочих штанах, башмаках и с закатанными рукавами. Любимый его наряд состоял из черной куртки с розовыми отворотами, отглаженных брюк, черных ботинок и черной рубашки.

Известный всему Мемфису футболист Ред Уэст тот самый, который спас Элвиса во время неприятного инцидента в раздевалке футбольного клуба, в результате чего стал другом Элвиса на всю жизнь, — восхищался этой его внутренней смелостью, стремлением отличаться от других. «Однако он был очень одинок, и мне было его жалко». Ронни Трауту, тоже школьнику, который работал вместе с ним в мебельной мастерской, казалось, что Элвис усиленно трудится над созданием своего нового «я»: «Он ходил в школу в брюках со стрелкой — в то время, как все остальные носили джинсы. А еще он надевал пальто и к нему — шарф, который он повязывал так, как повязывали его кинозвезды. Конечно же; он выглядел среди всех «белой вороной», и люди смотрели на него и думали: «Ну что за странный тип». Казалось, он старался обогнать время и преподнести себя таким, каким он когда–нибудь станет. И вот еще что я заметил: походка у него была такая, будто он не расстается с пистолетом, будто он готов выхватить его в один миг. Это действительно выглядело странно.

А вот как я узнал, что он умеет играть на гитаре… Наш мастер, мистер Уиддоп дал нам задание: принести из дома что–нибудь деревянное, что нуждалось в починке. Мистер Уиддоп оценит степень ущерба, а мы за шесть недель должны были под его руководством привести этот предмет в порядок. Элвис притащил гитару. И он все возился с ней — сначала счистил старый лак, потом заделал какую–то трещинку, потом принялся ее полировать, покрывать лаком, и в конце концов она стала выглядеть как игрушка. А потом он натянул струны и начал ее настраивать. Ну, естественно, кто–то из ребят спросил: «Эй, а ты играть на этой штуке умеешь?» А он ответил: «В общем–то, нет. Знаю только несколько аккордов — меня дядя научил». Тогда парни попросили: «Сыграй что–нибудь для нас», а он принялся отказываться. Ну, кто–то схватил его сзади за руки, парни вытащили у него из кармана ключи от машины и заявили, что не отдадут, пока он им не сыграет. И он сказал: «Ладно, только я не очень–то хорошо это делаю». И он начал наигрывать мелодию, которую сегодня вряд ли кто помнит — «Under the Double Eagle», и играл очень здорово. Я был просто поражен — я сначала думал, что это не его гитара, что он просто у кого–то ее взял для починки».

Его решимость быть собой — и не похожим на других — росла. Он начал носить короткую черную куртку–болеро, купленную в магазине Лански, и черные брюки с лампасами, в которых, как кто–то сказал, он выглядел подобно официанту из придорожной забегаловки. И он постоянно возился со своими волосами — причесывал, укладывал, мазал их какими–то гелями и муссами, совершенно не обращая внимания на то, что за ним наблюдают учителя и соученики. «И в конце концов все мы привыкли и к этой его дурацкой прическе, и к бакам», — вспоминает мисс Скривенер. А однажды он завил волосы и заявился в школу с вопросом: а не похож ли он так на Тони Кертиса?

Он заливал в «Линкольн» пару галлонов бензина и ездил по городу — в одиночку или с кузенами Джином или Бобби — они ездили в закусочную «Барбекю Леонарда», в аптеку, где Джин присматривал за аппаратом по разливу газированной воды, каждый вечер он заезжал на работу к матери в больницу Св. Иосифа, а пару раз они с Джином ездили аж в Тьюпело — повидать старых друзей. Возможно, он посещал и шоу Midnight Ramblers в театре «Хэнди». Там все бывали. И всей компанией они отправлялись воскресными вечерами в цветной квартал в Орэндж Маунд на вечернее шоу, на которое допускались только белые. Здесь выступали Эдди «Клинхед» Винсон, Айвори Джо Хантер, Вайнони Харрис, даже Диззи Гиллеспи, а также местные знаменитости вроде Бобби «Блю» Бланда, Литтл Джуниора Паркера или комики Руфус (Томас) и Боуне. Кто знает, ездил ли Элвис с ними — или лежал дома на своей кровати и слушал Дьюи Филлипса, путешествуя в мечтах там, куда заносила его музыка? Но известно, что он в одиночку отваживался на поездки в Овертон–парк — помимо прочего, там был и зоопарк, в котором он бывал в детстве (его дядя Ной возил туда ребятишек Восточного Тьюпело на своем автобусе). «Именно там, — вспоминал он позднее, — я дал свой первый концерт. А тогда я ездил туда послушать большие оркестры. Я во все глаза смотрел на дирижера, слушал музыку — больше всего меня поражало то, что эти люди могли часами исполнять музыку, и все это время дирижер даже не смотрел в ноты… В семнадцать–восемнадцать лет у меня были записи Марио Ланца, и я слушал записи Метрополитен–опера. Я просто любил музыку. Всякую музыку».

7 января 1953 года Пресли выехали из Лодердейл–кортс. Сначала они поселились в меблированных комнатах в доме № 698 на Саффаранс, в паре кварталов от школы «Хьюмз», а в начале апреля вернулись в свой прежний квартал и поселились в доме № 462 на Алабама–стрит — напротив дома Блэков, расположенного в северо–восточном конце Лодердейл–кортс. Джонни, как и его старший брат Билл, к тому времени уже оставил музыку, женился и переехал из материнского дома, но, подобно своим подросшим братьям и сестрам, часто навещал родной дом и вместе со старыми друзьями из Лодердейл–кортс иногда устраивал концерты. Жена Билла Эвелин на вопрос о том, как тогда к Элвису относились женщины, отвечала: «Мы считали, что он очень миленький. Мы, бывало, сидели под деревом перед домом миссис Блэк, а он играл для нас на гитаре, и мать Билла говорила: «Вот кто мой дружочек!» Мы знали, что он умеет играть, но, по правде говоря, ничего особенного в этом не видели».

Дом на Алабама–стрит — большой, в викторианском стиле — был разделен на две просторные квартиры. Арендная плата составляла пятьдесят долларов в месяц — собирала ее миссис Дубровнер, жена торговца кошерной пищей, — они тоже жили на этой же улице. И миссис Дубровнер, и соседи Пресли с верхнего этажа, рабби Альфред Фрачтер со своей супругой Жанетт, с пониманием относились к финансовым трудностям семьи Пресли и вообще были добры к ним. Фрачтерам очень нравился мальчик Пресли — по субботам, когда ортодоксальным евреям запрещено что–либо делать, он включал для них свет и зажигал газовую горелку. «Они были очень небогаты, — говорила миссис Фрачтер, — но каждое субботнее утро Вернон и Элвис вылизывали и полировали свой «Линкольн» так, будто это был настоящий «Кадиллак».

9 апреля 1953 года, в четверг, в 8 вечера в зале школы «Хьюмз» состоялся «Ежегодный творческий фестиваль». Была отпечатана специальная программка — в ней числилось 22 номера: танцоры, мужские квартеты, трио ксилофонистов, комические сценки, выступление оркестра. На фестиваль явилась практически вся школа, и следует обратить внимание на шестнадцатый номер программы: «Гитарист… Элвис Пресли». Он сообщил о том, что будет выступать, только паре приятелей, но и они не были уверены, что он все–таки решится. На выступление он занял у Баззи красную фланелевую рубашку, и по нему не было заметно — то ли он ужасно нервничает, то ли находится в абсолютном ладу с собой. В отличие от многих других участников фестиваля сценического опыта у него не было никакого. Он забрался на сцену, долго–долго — чуть не целую минуту — исподлобья изучал публику, а потом, будто в нем что–то включилось, запел.

«Я в школе большой популярностью не пользовался, я даже не встречался ни с кем из школьных девочек. Все, что у меня было, — это музыка. И вот они предложили мне поучаствовать в этом шоу, и это было мое первое выступление. Я пел «Till I Waltz Again with You» из репертуара Терезы Брюер. И когда я вышел на сцену, я услышал, как они переговариваются, что–то шепчут — ведь никто до этого не знал, что я пою. Просто потрясающе, каким после этого я стал популярным! И это помогло мне продержаться до конца и окончить школу».

Он пел и на классном пикнике в Овертон–парке. «Пока остальные носились и играли, — писала мисс Скривенер, — Элвис сидел себе в сторонке и перебирал гитарные струны. И ребята начали к нему подтягиваться. В его тихом, простом голосе было нечто, что притягивало как магнит. Он пел не рок–н–роллы, которыми стал знаменит потом. Это были медленные баллады вроде «Полюби меня нежно». И пел он их своим юным сердцем».

А на выпускной бал, который проходил в бальном зале «Континентал» в отеле «Пибоди», он пригласил четырнадцатилетнюю Реджис Вон из школы «Холи Нэйм». Он начал встречаться с Реджис в феврале — в прошлом году они с матерью жили в Лодердейл–кортс, там они и познакомились. Встречались они всю весну. Как правило, они ходили на «двойные свидания» с его кузеном Джином — в кино или в кафе «Тин Кантин» на берегу озера Маккеллар в Риверсайд–парке. Это было популярное в Южном Мемфисе место отдыха. Он снова и снова пел ей одну песню — «Му Happiness», и когда они вместе пошли на ночной концерт в «Эллис», она почувствовала себя не в своей тарелке, потому что он подпевал абсолютно всем — пытался брать низкие ноты вместе с басами и высокие — с тенорами. На выпускной бал он заехал за ней на одолженной машине. На нем был новый синий костюм, но они так и не станцевали ни одного танца — он сказал, что не умеет танцевать. После бала они должны были встретиться с какими–то друзьями Элвиса в кафе «Барбекю Леонарда» и отправиться на вечеринку, но друзья так и не появились. Он никогда не рассказывал Реджис о том своем выступлении на школьном фестивале и не говорил о том, что мечтает стать профессиональным певцом. «Он говорил только о том, что хочет найти работу, чтобы купить родителям собственный дом».

Церемония вручения аттестатов началась в 8 вечера 3 июня 1953 года и происходила в Южном зале «Эллис Аудиториум». Элвис был невероятно горд собой — ему удалось получить аттестат! Вернон и Глэдис также были счастливы. Они вставили аттестат в рамочку и повесили его на видном месте. В книге выпускников 1953 года «Геральд» в разделе «Предсказания будущего» написано: «Постарайтесь не забыть, что в зале «Серебряная лошадь» на Юнион–авеню состоится концерт музыки хиллбилли. Выступают Элвис Пресли, Альберт Тиг, Дорис Килберн и Мэри Энн Пропет. Вас ждет незабываемое зрелище!» Утром того дня, когда вручались дипломы, Элвис сходил на биржу труда Теннесси, и ему дали направление на работу. Уже на следующий день он должен был явиться в механическую мастерскую М. Б. Паркера. Располагалась она неподалеку от школы «Хьюмз». Заработная плата его составляла тридцать три доллара в неделю. Он выходил в большой мир.

ГЛАВА 3 «MY HAPPINESS»

(июль 1953 – январь 1954)

15 июля 1953 года в Memphis Press–Scimitar появилась статья о новой группе, которая записывается на недавно созданной местной студии. Группа называлась The Prisonaires — она начала свою творческую деятельность в стенах исправительного заведения штата Теннесси, в Нэшвилле, и на нее обратил внимание Ред Уортхем, владелец скромного нэшвиллского музыкального издательства. Уортхем связался с Джимом Буллитом — незадолго до этого Буллит продал собственную маленькую фирму грамзаписи и вложил деньги в эту самую новую мемфисскую студию. Как сообщалось в Press–Scimitar, он позвонил своему партнеру Сэму Филлипсу «и сообщил ему сенсационную новость… Филлипс, который с января 1950 года железной рукой управлял своей собственной студией — «Мемфис Рекординг Сервис» — и заслужил репутацию эксперта по части негритянских талантов, поначалу отнесся к известию скептически. Однако потом он прослушал запись, и перед ними встала проблема: каким образом сделать так, чтобы заключенных отпускали для работы в настоящей студии?» К счастью, недавно назначенный начальник тюрьмы Джеймс Эдвардс, так же как и его земляк и близкий друг губернатор штата Фрэнк Клемент, был всецело предан идее реабилитации заключенных.

И вот 1 июня «Буллит доставил пятерых поющих заключенных в Мемфис — композитор оставался в тюрьме. Узников сопровождали надзиратель и «опекун» из числа таких же заключенных, который своим примерным поведением заслужил доверие охранников. Расходы по транспортировке оплатила студия».

Вот так The Prisonaires появились на Юнион–авеню, 706, где располагалась едва оперившаяся фирма «Сан» — к тому моменту в ее каталоге было всего около дюжины записей. «Они работали с половины одиннадцатого утра до половины девятого вечера, — говорилось в статье, — пока запись не приобрела тот вид, который устроил требовательного мистера Филлипса».

Песня «Just Walkin' in the Rain» вышла примерно в то же время, что и статья, в местной газете. Репортер Кларк Портеус предрекал ей большой успех — хотя, конечно, он не шел ни в какое сравнение с тем успехом, который ждал эту песню через три года, в 1956 году, когда ее записал Джонни Рэй. Эта песня принесла известность «Сан Рекордз», и, вполне возможно, именно благодаря ей Элвис Пресли и узнал об этой самой студии — ведь она звучала по радио и мотив ее запал в память, как и статья, в которой говорилось о студии, о фирме и о «требовательном» Сэме Филлипсе, который рискнул своей репутацией ради никому не известной группы.

Но почему же тогда у подъезда дома № 706 по Юнион–авеню не выстроилась очередь из жаждущих славы молодых талантов? Почему не примчались к этому подъезду Ли Денсон и Джонни Блэк, Джонни и Дорси Бернетт и дюжины других тогда еще никому не известных певцов и музыкантов, хотя «Мемфис Рекординг Сервис» располагалась всего через улицу от редакции газеты и менее чем в миле от центра города? Ответа на этот вопрос я не знаю. Вполне возможно, препятствовала этому именно репутация Сэма Филлипса — ведь «Сан» уже зарекомендовала себя как фирма, специализирующаяся на блюзах и «черной» музыке, а все эти молодые таланты в достаточной мере ориентировались в рынке — в отличие от Элвиса Пресли, юного, наивного, открытого, так же как и они, мечтавшего об успехе, но не видевшего никаких ограничений именно в силу своей полной неопытности. Этот вопрос я задавал почти каждому из мемфисских музыкантов, которых я интервьюировал в процессе подготовки книги.

Четкого ответа я так и не получил, но скорее всего им это просто и в голову не приходило. Они были заняты другим: дрались, ухаживали за девушками, устраивали пирушки и записывали свои голоса в «кабинках звукозаписи» — они были установлены в дешевых кафе, и запись стоила двадцать пять центов. Конечно, они мечтали, чтобы их голоса звучали по радио, они мечтали выбиться в звезды — как Слим Роудс или Эдди Хилл, но никто из них и не помышлял о том, что можно сделать «настоящую запись» да еще и здесь, в родном Мемфисе. А думал ли об этом Элвис Пресли? Возможно. Возможно, в душе его зарождалось это неосознанное желание, еще не оформленное в виде четкого образа, не сформулированное в виде слов — ведь зачастую его вели по жизни именно эти смутные, неосознанные побуждения.

Он появился в офисе «Мемфис Рекординг Сервис» где–то ближе к концу лета 1953 года — через пару месяцев после окончания школы. «Сан Рекордз» и «Мемфис Рекординг Сервис» арендовали служебное помещение возле ресторанчика «Мисс Тейлор». Арендная плата составляла то ли 75, то ли 80 долларов в месяц, и работали там два человека. Жалюзи на окнах не позволяли любопытным взглядам разглядеть, что делалось внутри, но если вы все же осмеливались войти, то попадали в мрачный холл, сразу за которым и располагалась студия. В дальнем левом углу стоял конторский стол, за которым восседала светловолосая дама лет под сорок. Звали ее Марион Кейскер, и голос ее был знаком всем мемфисским радиослушателям — он звучал в эфире все последние двадцать пять лет. Местная уроженка, она пришла на радио в 1929 году — в двенадцать лет она начала участвовать в еженедельной детской передаче «Сверкни, мигни, кивни» радиостанции WREC, время от времени она появлялась и в других шоу. В 1938 году она окончила Юго–западный колледж Мемфиса и получила степень магистра английской и средневековой французской литературы, а с 1946 года вела на радио очень популярное ток–шоу «Встречайте Китти Келли» — под именем Китти Келли она интервьюировала всяких знаменитостей, а когда знаменитостей под рукой не оказывалось, просто комментировала разные события и темы. Шоу «Китти Келли» шло по пять раз в неделю, по вечерам она вела из отеля «Пибоди Скайуэй» музыкальную программу «Сундук с сокровищами», а еще она писала сценарии, продюсировала и режиссировала ни много ни мало четырнадцать программ WREC. Это была трудолюбивая, открытая, живая женщина. Именно в студии WREC, расположенной в цокольном помещении «Пибоди», она и познакомилась с Сэмом Филлипсом.

Филлипс, уроженец Флоренции, штат Алабама, приехал в Мемфис, когда ему было 22 года — к этому времени он уже четыре года проработал на радио. Младший из восьми детей в семье, он мечтал стать адвокатом, чтобы подобно Кларенсу Дарроу[8] защищать оскорбленных и униженных, но ему пришлось отказаться от своих амбиций — когда он учился в старших классах, умер отец, и он должен был взять на себя заботу о матери и глухонемой тетке.

Еще в школе он с успехом руководил школьным оркестром из семидесяти двух человек — время от времени он играл в этом оркестре на ударных, поэтому вполне естественно, что он начал подумывать о какой–либо карьере, связанной с музыкой. Однако он понимал, что не обладает ни музыкальным талантом, ни тем особым даром обольщения людей, который был присущ его старшему брату Джаду. «Я был самым незрелым плодом на нашем семейном древе, — вспоминал он. — И уж точно вряд ли был приятен на вкус. Не то, что мой брат Джад — он был потрясающей личностью. Не любить Джада Филлипса было просто невозможно». Однако Сэм осознавал, что обладает даром убеждать людей, подталкивать их к тому, чтобы они наиболее полно раскрывали заложенные в них таланты. И он верил в общение, а что, как не радио, могло лучшим образом соответствовать понятиям «общение» и «убеждение»?

Сначала он работал на радиостанции WLAY в Масл–Шоулз — там он время от времени пел в разных церковных квартетах. Затем он перебрался в Декатур, штат Алабама, потом, очень недолго, работал на станции WLAC, в Нэшвилле, и, наконец, летом 1945 года очутился на WREC — к тому времени у него уже была жена и маленький сынишка. Он работал диктором и звукоинженером, обслуживая живой эфир «с вершины отеля «Пибоди Скайуэй» — это были передачи, в которых участвовали джазовые биг–бенды, шли они каждый вечер, и вела их Марион Кейскер. Сэм восхищался врожденной элегантностью и «фанатической преданностью качеству звука» владельца станции Хойта Вутена. Первую свою станцию Хойт Вутен создал еще в 1920 году в родном городке Колдуотер, в штате Миссисипи. Сэм старался во всем подражать Хойту Вутену — привлекательный, спокойный, сдержанный, он внешне хоть и походил на тогдашних молодежных идолов, однако был трезвенником и придерживался строгих нравов. И вообще как бы пребывал в тени своего более «светского» старшего брата Джада — в то время Джад работал на WREC в составе квартета «Джолли Бойс».

Сэм очень любил музыку и по–прежнему считал радио самым действенным средством коммуникации, но начал постепенно разочаровываться в этой работе. Он считал выступления биг–бендов удручающе скучными, предсказуемыми: ведь те, кто создавал музыку, те, кого она вдохновляла, — музыканты — вынуждены были всего лишь следовать заранее расписанным партитурам. А Филлипсу — человеку, в котором жила потребность в свободе, — хотелось чего–то совершенно иного: «Я жаждал еще не распаханной борозды». А еще он жил идеей, которую вряд ли мог разделить кто–либо из его коллег по WREC: подобно Уолту Уитмену, он верил не только в благородство Американской мечты, но и в то, что неотъемлемой частью этой мечты были самые униженные и презираемые граждане страны — негры. «Не помню уж, когда в детстве впервые пришла мне эта мысль: а что, если бы я родился черным? Что, если бы я от рождения находился на более низкой ступени экономической лестницы? И, полагаю, с ранних лет я почувствовал, насколько ужасно это негуманное отношение человека к своему брату. Но у меня никогда не было желания проповедовать по этому поводу с амвона, поучать кого–либо. Я считал, что, если буду просто действовать в соответствии с моими мыслями, с тем, что я чувствую, я смогу показать людям, как должно жить, на своем личном опыте».

Вот почему в январе 1950 года он создал свою собственную студию — он хотел предоставить «некоторым из величайших негритянских артистов» возможность делать собственные записи: прежде у негритянского населения Юга такой возможности просто не было. Как писал в Press–Scimilar в 1955 год) Боб Джонсон, «по городу поползли слухи, и в студию Сэма потянулись странные посетители».

Сэм проводил очень тщательный отбор — несмотря на внешний лоск некоторых из этих странных типов. Он записывал блюзы сборщиков хлопка и несколько более «продвинутые» ритм–энд–блюзы и передавал эти записи граммофонным фирмам «Чесс» в Чикаго RPM Records на западном побережье, он записывал все — от церемоний бар–мицвы[9] до политических речей, он налаживал звуковую аппаратуру в отеле «Пибоди» и в Рассвуд–парке — бейсбольном стадионе на Мэдисоне.

Рабочий день его длился не менее восемнадцати часов: он трудился на полную ставку на радиостанции, затем, уже вечером, отправлялся к себе на студию, потом летел в «Пибоди» — на выступления биг–бендов, после чего возвращался на студию, где его уже ждал Хаулин Вулф или, к примеру, «Доктор» Исайя Росс — в нем он видел противоядие от охватившей тогда публику «лихорадки буги». И иногда, когда он приходил по утрам на радиостанцию, его приветствовали словами: «А от тебя сегодня пахнет хорошо. Похоже, ты сегодня не общался с этими своими вонючими ниггерами?» Ничего удивительного, что нервы его не выдерживали нагрузки, и его дважды клали в больницу Гартли–Рэмси. Там лечили электрошоком. Позже он говорил, что никогда в жизни — ни до, ни после — он не испытывал такого страха и напряжения: еще бы — ему было уже двадцать восемь лет, на руках жена и двое малышей, ни денег, ни перспектив, только твердая вера в себя и в свое дело. Хойт Вутен саркастически прошелся по поводу его частых отлучек с рабочего места, и Сэм без колебаний оставил работу на радиостанции WREC. В июне 1951 года он заявил: «Мистер Вутен, вы жестокий человек», повернулся — и ушел. Он заказал себе визитки, на которых значилось: «Мы записываем все — в любом месте и в любое время. Полное звукозаписывающее обслуживание». А его партнером в этом предприятии с самого начала была Марион Кейскер. Это была хорошо известная в Мемфисе личность, «бойкая разведенка», как тогда именовали таких женщин, самостоятельно воспитывавшая девятилетнего сына. Она была на шесть лет старше Сэма. И безнадежно в него влюблена.

Она вспоминала: «Это был прекрасный человек. Настолько хороший, что в это трудно поверить, хотя в нем сохранялась еще эта легкая провинциальность, эта фермерская грубоватость. Он был стройным, у него были удивительные глаза, и он очень следил за собой — он всегда был таким светским, элегантным, в особенности тщательно он ухаживал за волосами. И он очень заразительно говорил о своей идее, о своей мечте — создать студию, куда свободно могли бы приходить черные и играть свою собственную музыку, место, где они чувствовали бы себя свободно и легко. Однажды он ехал по Юнион и увидел это помещение и сказал: «Вот именно то, что мне нужно». Мы не без труда получили это место, наскребли денег и начали работу — мы все делали сами: укладывали плитку на полу, красили акустические кабинки, я разместилась в бывшей ванной, а Сэм самостоятельно оборудовал операторскую — оборудования у него было немного, но все — лучшего качества. Я ничего не понимала в музыке, да в общем–то мне было на нее совершенно наплевать. Моя поддержка, мой вклад, мое участие — все это я делала исключительно ради Сэма. Честно говоря, мне сегодня в это даже трудно и самой поверить… Я хотела одного — помочь ему осуществить свою мечту, я хотела, чтобы он был счастлив».

К лету 1953 года в активе новой студии грамзаписи был уже один настоящий хит («Bear Cat» Руфуса Томаса) и два других на подходе («Feelin' Good» Малыша Паркера и «Just Walkin' in the Rain» группы The Prisonaires вошли в чарты осенью). Однако сотрудничество с Джимом Буллитом — полгода назад, когда они затевали свое предприятие, для Сэма была очень важна и финансовая, и техническая поддержка Буллита — подходило к концу. Сэм Филлипс был, по сути, волком–одиночкой («Я — из тех, кто постоянно стремится вырваться вперед, к тому же я совершенно не способен передоверять кому–либо свои дела»), Джим Буллит был постоянно в разъездах, а на увещевания Сэма быть поскромнее в расходах отвечал телеграммами: «Словами всего не объяснишь». Сэм пытался каким–то образом урегулировать их взаимоотношения и даже ввел в дело своего брата Джада — теперь Джад сопровождал Буллита в служебных поездках, но и он не мог с ним справиться, и к августу 1953 года разрыв назрел окончательно.

Вот так — по крайней мере, по воспоминаниям Марион — обстояли дела, когда в студии впервые появился Элвис Пресли. Робкий, растерянный паренек, судорожно вцепившийся в свою видавшую виды гитарку. Марион плохо помнит сам этот момент — накануне она плакала, потому что поссорилась с Сэмом. Порой ей кажется, что именно в это время Сэм скандалил с Джадом в задней комнате из–за денег, порой — что Сэм с Джимом Буллитом в тот момент пребывал в ресторанчике «Мисс Тейлор» («третья кабинка у окна» служила дополнительным офисом студии «Сан Рекордз», когда все остальные помещения были заняты), порой в ее воспоминаниях приемная битком набита жаждущими сделать запись, порой она пуста — но, каким бы ни был фон, она хорошо помнит, как в дверь просунулась голова, украшенная длинными напомаженными русыми волосами. Физиономия под этими волосами была такая испуганная, что, если б хоть кто–то сказал что–то резкое, голова бы юркнула обратно и никогда не появилась вновь. Но вся эта скромность была напускной!

Элвис часто проходил и проезжал мимо дома № 706 по Юнион; возможно, он пару раз даже притормаживал у дверей — просто чтобы убедиться, что не ошибся адресом. И когда он в конце концов в эту дверь вошел, он уже был полон решимости. Решимости стать звездой? А что это такое — быть звездой? Вряд ли он тогда это понимал. Нет, он просто жаждал, чтобы его послушали. Выслушали. И — «открыли». Позже он всегда говорил, что просто хотел сделать запись «в подарок мамочке». Или что «просто хотел узнать, как я звучу в записи». Но, конечно же, если бы он руководствовался такими побуждениями, он мог бы попросту отправиться в заведение Даблъю Ти Гранта на Мейн–стрит, где за двадцать пять центов Ли Денсон записывал любого, кто только пожелает (потом Денсон развлекал этими записями своих друзей). Однако Элвис заявился в профессиональную студию, к человеку, о котором писали в газетах.

Случилось это в субботу — пять дней в неделю Элвис работал в механической мастерской Эм Би Паркера, хотя вскоре после этого перешел на фабрику точных инструментов, где вместе со своим кузеном Джином работал на конвейере по сборке корпусов. День был жарким, в помещении кондиционера не было. Одна женщина за конторкой прямо–таки излучала прохладу — в отглаженном хлопчатобумажном платье, с аккуратно уложенными светлыми волосами, с лицом, на котором было написано сочувственное участие. Марион подняла глаза от пишущей машинки — этот парень чуть ли не склонился перед ней в позе просителя. «Могу я чем–либо вам помочь?» — осведомилась она, и он в ответ что–то чуть слышно пробормотал. Но, конечно же, она знала, зачем он пришел: а зачем еще он мог прийти с этой своей жалкой гитаркой, и что могло еще светиться в его взгляде, кроме отчаянного желания быть выслушанным? Она поведала ему, сколько будет стоить запись на две стороны пластинки из ацетата — три доллара девяносто восемь центов плюс налог, еще за доллар можно приобрести магнитофонную запись, но он выбрал вариант подешевле. Элвис присел в ожидании своей очереди.

«У нас состоялся разговор, — рассказывала Марион в интервью Джерри Хопкинсу, — я его хорошо запомнила, потому что потом мне неоднократно приходилось его воспроизводить для всех тех изданий, в которых я делала рекламу Элвису и студии «Сан»…

«А вы не знаете, кому–нибудь нужен певец?» — спросил он. «А что вы поете?» — спросила я. «Я все пою», — ответил он. «И на кого вы похожи?» «Я ни на кого не похож».

Я подумала: ну–ну, очередная деревенщина, и спросила: «Вы поете хиллбилли?»

«Я пою хиллбилли».

«Так на кого из тех, кто поет хиллбилли, вы похожи?» «Я ни на кого не похож».

И, как обнаружила Марион, парень был не так уж не прав, когда говорил, что он ни на кого не похож. С первой же ноты стало очевидно, что в нем было что–то иное, что–то, что отличало его от всех остальных, — и, хотя можно было определить, кто на него повлиял, сам по себе он был чем–то совершенно уникальным.

В том, как Элвис поет «Му Happiness» — хит 1948 года, который Джон и Сандра Стил снова и снова исполняли в зале «Корте», — слышна какая–то невыразимая печаль. Эта сентиментальная баллада настолько далека от рок–н–ролла — прошлого и настоящего, насколько далека она и от черной музыки — разве только проскальзывает какой–то намек на тенор Билли Кенни из группы Ink Spots. Этот голос, в котором слышится отчаянная мольба, он чист, — но есть в нем и слегка гнусавые, «негритянские» оттенки, и полнота тона, характерная для лучших исполнителей баллад. Гитара, как потом говорил Элвис, «звучала как жестяное ведро», но запись бесстрастно воспроизвела все то, чем жили и что слушали мальчишки и девчонки, ровесники Элвиса, плюс — некоторую нервозность, которую Элвис, несомненно, испытывал. Но и это слышится только при очень тщательном прослушивании, — а так вы ощущаете какой–то почти торжественный покой, странную заторможенность в эпицентре великой драмы, и вы замираете от удивления. Спев «Му Happiness», он перешел ко второй песне — «That's When Your Heartaches Begin». Эту гладенькую поп–балладу еще в 1941 году записали Ink Spots — ее пел Хоппи Джонс, чей глубокий баритон придавал этой вещи какую–то особую повествовательность. Эта песня у Элвиса не очень–то получилась — то ли он не рассчитал время, то ли вдохновение его покинуло, и в конце он просто произнес: «Вот и все».

Парень отпел и выжидательно взглянул на человека за пультом. Мистер Филлипс кивнул и вежливо сообщил, что он поет «интересно»: «Мы вам как–нибудь позвоним». Он даже приказал мисс Кейскер записать имя посетителя — имя она записала неправильно, но зато приписала сбоку: «Хороший исполнитель баллад. Иметь в виду».

Когда все было кончено, он еще некоторое время торчал в приемной — мисс Кейскер напечатала на оборотной стороне кружочков к пластинке Prisonaires (это была «Softly and Tenderly», Sun 189) названия песен и имя исполнителя — такова была тогдашняя практика. Мистер Филлипс в приемную так и не вышел, хотя паренек тянул время. Элвис был разочарован тем, что ему не удалось попрощаться с мистером Филлипсом. Но он вышел из студии со своей пластинкой в руках и с уверенностью, что из этого что–то должно получиться.

Но ничего не произошло. И долгое время ничего не происходило. Всю осень он наведывался в студию — парковал свой старый «Линкольн» возле подъезда, поднимал воротник, приглаживал волосы и решительно открывал дверь. Мисс Кейскер всегда была приветлива, мисс Кейскер всегда его узнавала. Он заговаривал с ней, осведомлялся, может, она в курсе — не нужен ли в какой–нибудь группе певец? Он тогда производил впечатление человека одинокого, отчаянно чего–то ждущего, лелеявшего смутную надежду. И таким он выглядел всю жизнь.

Иногда в приемную выглядывал мистер Филлипс, но у него времени на болтовню не было, он все время был занят — он записывал пластинки. Он делал именно то, о чем мечтал Элвис, но он понятия не имел, как к этому приступить, кроме как регулярно наведываться в единственно известное ему место, где занимались этим великим делом. И с каждым разом, как он входил в приемную, походка его становилась все тяжелее, а надежды испарялись, но он заставлял себя приходить снова и снова: он не мог придумать ничего другого. И постепенно он уже начал приходить к мысли, что ничего и не получится, и визиты его становились все реже и реже. Он старался напускать на себя равнодушный вид, но никого обмануть не мог.

В январе 1954 года он записал еще одну пластинку — песню Джони Джеймса «I'll Never Stand in Your Way» на одной стороне и старый мотив Джимми Уэйкли «It Wouldn't Be the Same Without You» — на другой. Но на этот раз вера его в себя была подорвана, и это слышно — голос его звучит куда неувереннее, чем на первой записи. Положение его было безвыходным — и ничем не напоминало ситуации, в которые попадали герои его любимых комиксов и сказок: никто, никто не видел под лохмотьями прекрасного принца! Но материнское сердце Марион чувствовало: на этом мальчике лежит печать успеха: «Он был таким простым и бесхитростным, что просто был неспособен ни на что дурное».

ГЛАВА 4 «WITHOUT YOU»

(январь — июль 1954)

В январе 1954‑го, впервые с тех пор, как семья уехала из Тьюпело, он начал регулярно ходить в церковь. Вернон и Глэдис время от времени посещали службы в близлежащих церквях и миссиях, но по большей части предпочитали оставаться дома — с ними была их вера, а ритуалы — да Бог с ними, с ритуалами. У Вернона болела спина, и он все чаще и чаще оставался без работы, Глэдис — ей сравнялось сорок два года, но она всем говорила, что ей всего тридцать восемь, — очень растолстела, и Элвис частенько говорил своему начальству и товарищам по работе, что все, о чем он мечтает, — заработать денег маме и папе на собственный дом. Глэдис же мечтала о другом: она просто хотела, чтобы сын ее женился, обзавелся детьми, чтобы он был счастлив и устроен.

Так что она была очень даже довольна, когда Элвис начал ходить в пресвитерианскую церковь, расположенную в доме № 1084 по Маклемор в Южном Мемфисе. Пресвитерианская церковь Мемфиса когда–то ютилась в обыкновенной палатке, потом перебралась на Третью Южную улицу и в конце концов в 1948 году заняла здание на Маклемор. К 1954 году пасторский стаж преподобного Джеймса Хэмилла — был он человеком хорошо образованным, но жестким: он порицал кинотеатры и дансинги и приветствовал различные экстатические проявления веры вроде пророчеств, — насчитывал уже десять лет. За это время конгрегация его выросла до двух тысяч человек, и каждое воскресенье три церковных автобуса доставляли на службу тех верующих, у которых не было собственного автомобиля (один из них останавливался на углу Винчестера и Третьей, как раз рядом с домом, в котором жили Пресли), а с 1950 года почетными членами конгрегации стали члены квартета «Братья Блэквуд» с их семействами. Бывая в городе, Блэквуды часто пели на церковных службах — этот храм был славен своими музыкальными традициями, а его стоголосый хор хорошо знали в Мемфисе. Сесил Блэквуд, племянник основателя и лидера квартета Джеймса Блэквуда, — Сесил недавно женился и обосновался в Лодердейл–кортс, — создал молодежный квартет Songfellows. В нем пел и сын пастора Хэмилла, Джимми, студент Мемфисского университета. Все они также занимались в воскресной школе по изучению Библии — занятия начинались в половине десятого утра, и школа эта входила в более многочисленную христианскую группу молодых людей, называвшую себя Посланниками Христовыми.

Именно там Дикси Лок впервые встретила Элвиса Пресли. И она, и ее семья были ревностными прихожанами еще с тех времен, когда церковь располагалась на Южной Третьей улице — они жили неподалеку, но прежде она Элвиса никогда не видела. Дикси было пятнадцать лет, и она училась в школе «Саус–сайд». Отец ее работал на железной дороге, она делила с двумя сестрами единственную в доме спальню, а родители спали в гостиной. Если ее отцу надо было назавтра рано вставать на работу, он ложился в восемь вечера, и тогда вся семья тоже должна была отправляться по постелям.

У нее уже был свой парень, но она не испытывала к нему никаких особых чувств. Это была яркая, привлекательная девчонка, достаточно настороженно относившаяся к окружавшему ее миру — собственного жизненного опыта у нее, естественно, еще не было, но одна из ее сестер сбегала из дома, когда ей было четырнадцать, а сейчас вернулась под родительскую крышу. Обычно парни и девушки, посещавшие воскресную школу, собирались за полчаса до занятий, а потом расходились по своим классам. Вот в этой толпе она впервые и увидела этого новенького — он был одет довольно странно, в розовое с черным, у него были длинные напомаженные волосы и суетливые манеры. И ей ужасно захотелось заниматься в одной с ним группе. Остальные немножечко над ним посмеивались — из–за его внешнего вида и из–за того, с каким рвением он изучал библейские тексты. Девушки находили его интересным: «Он очень отличался от остальных парней — те–то были копиями своих папаш». Но Дикси он привлекал не поэтому: «Хотя он просто из кожи лез, чтобы привлечь к себе внимание, но, понаблюдав за ним, становилось понятно, что на самом деле он очень робкий и стеснительный. Я думаю, что на самом деле он вел себя так, чтобы доказать что–то самому себе, а вовсе не окружающим. И в глубине души он чувствовал, что он не такой, как все. Я поняла это с первого взгляда».

Почти каждый уикенд Дикси с подружками отправлялись на роллердром «Рейнбоу». Они садились на автобус уже в наряде для катания на роликах — у Дикси была черная вельветовая юбочка на белой шелковой подкладке, под ней — белое трико. «Рейнбоу» — это рай для подростков: со снек–баром и музыкальным автоматом, под мелодии которого катались на роликовых коньках и по соседству плавали в открытом бассейне. По субботним вечерам обычно устраивались состязания танцоров. Здесь могло вместиться до семисот подростков, что считалось вполне нормальным, чтобы не опасаться скандалов и толкучки. Как–то в конце января Дикси болтала в воскресной школе с девчонками — делилась планами на ближайший уикенд. Говорила она громко — чтобы слышали толпившиеся неподалеку парни, а особенно этот новенький, который изо всех сил делал вид, будто его это совершенно не интересует. Она вовсе не была уверена в том, что он придет, более того, она даже корила себя за подобное поведение, но ей ужасно хотелось, чтобы он все–таки пришел! Когда в субботу вечером они с подружками пришли на каток, то первый, кого она увидела, был он. Сердце у нее чуть не выскочило из груди, но она сделала вид, что вовсе его не замечает, а когда одна из подружек сказала: «Ой, смотри, здесь этот новенький, Элвис Пресли», она небрежно ответила: «Да, вижу». И принялась выжидать. Он стоял возле ограды — на ногах у него были роликовые коньки, а костюм чем–то напоминал одеяние испанского танцора: короткая черная курточка, рубашка с жабо и штаны в обтяжку с розовыми лампасами. Он все стоял и стоял, якобы равнодушно наблюдая за кружащейся по рингу публикой, и в какой–то момент Дикси поняла, что он просто не умеет кататься на коньках! Ей стало его жалко, она подкатила к нему и представилась. Он пробурчал: «Да, я тебя знаю», кивнул, откинул назад свои длинные волосы. А потом спросил, не хочет ли она попить коки. Она сказала «да». «Мы отправились в кафе, и я не думала, что мы на целый вечер откажемся от мысли покататься». Они говорили и говорили — казалось, он ждал ее всю жизнь, чтобы наконец выговориться. Он рассказывал о том, как ему хочется петь в Songfellows, и что он уже разговаривал об этом с Сесилом и Джимми Хэмиллом, и что, возможно, они дадут ему попробовать. И ей казалось, будто «у него уже есть определенный план, что он знает о своем таланте и о том, что ему предназначено судьбой».

Первый сеанс заканчивался в десять вечера, и Дикси должна была вместе с друзьями возвращаться домой. Но она попросила их ехать без нее — Элвис уговорил ее остаться на второй сеанс. Он стоял и ждал, пока она позвонит своим из телефона–автомата. На самом деле она набрала номер и лишь делала вид, что разговаривает с матерью: она не хотела, чтобы он понял, что у них дома нет телефона — в случае необходимости ей приходилось звонить дядьке с теткой, которые жили по соседству. Она лопотала в трубку, что встретила на катке чудесного парня из церковной школы — нет, они заранее не договаривались, это действительно случайная встреча, — они собираются остаться на второй сеанс, так что домой она вернется чуть позже полуночи… Никогда раньше она ничего подобного не делала, однако бесстрашно ринулась навстречу приключениям. А он предложил ей отправиться в кинотеатр под открытым небом и посмотреть кино из машины. И почему бы им не заехать в кафе на Крамп–бульваре, отведать гамбургер и молочный коктейль? Они, продолжая болтать, расшнуровали ботинки, сняли коньки, и он отворил перед ней дверь «Линкольна», тут же сказав, что это вовсе не его машина. (Как он потом объяснял, он хотел удостовериться, что она не изменит своего мнения о нем, узнав, что у него нет своего автомобиля.) Они поехали на запад по Ламар, до самого Крампа, и разговаривали всю дорогу.

Она сидела на переднем сиденье, рядом с ним, близко, очень близко — гораздо ближе, чем было принято на первом свидании. А на стоянке у кафе она первой поцеловала его — это был нежный поцелуй. Дикси не собиралась таить свои чувства — ни от кого, даже от своей матери. Они были захвачены этим чувством оба, такого ни один из них до сих пор не испытывал. На прощание, уже возле ее дома, он прошептал, что обязательно позвонит на следующей неделе в среду или в четверг. Сомнения в том, что они будут встречаться снова и снова, даже не возникало. Она подошла к двери. Она знала, что изрядно припозднилась, и что ей придется будить родителей, и что ей влетит от отца, но ей было все равно. Она влюбилась.

Он позвонил уже назавтра. Семья сидела за воскресным обедом — это был жареный цыпленок, — как прибежала тетка и позвала ее к телефону. В то утро она не увидела его в церкви, и сердечко ее дрогнуло, однако она не сомневалась, что он объявится. И он объявился!

В тот вечер они пошли в кино, и в среду вечером они тоже ходили в кино. Дикси пока еще не познакомила его с родителями — она придумывала отговорку за отговоркой и для них, и для него, но в субботу знакомство все–таки состоялось. Элвис зашел за ней домой, и ей пришлось представить его своей семье. Он сам этого хотел, да и она понимала, что так будет правильно. Вообще–то она подготовила к встрече обе стороны, но, когда он появился у дверей, она вдруг поняла, что сама–то как раз к этому событию и не готова: она упустила из виду, что он все–таки очень отличается от остальных парней — и тем, как причесан, и тем, как одет. По ночам, уже лежа в постели, она рассказывала о нем сестрам, она писала в дневничке, что наконец–то встретила свою настоящую любовь, она даже рассказала матери о той своей проделке — о фальшивом звонке с катка, при этом все время подчеркивала, что он из хорошей семьи и что познакомились они в церкви. На самом деле она понятия не имела, из какой он семьи, — с ней он себя вел так, будто она была королевой: еще бы, для него все выходцы из Южного Мемфиса были богачами, хотя на самом деле ее семья была не богаче церковных крыс. Но теперь, когда ее отец что–то мрачно ему вещал, а он, поминутно откидывая назад волосы, с самым почтительным и серьезным видом отвечал: «Да, сэр» и «Нет, сэр», ее охватила паника. Да, она любила его, но теперь она взглянула на него как бы глазами своего отца. А отец был не из тех, у кого по лицу можно было угадать, о чем он думает. Все ребята, которых и она, и ее сестры приводили в дом, побаивались мистера Лока — это был крупный (ростом шесть футов и два дюйма) мужчина, внешне весьма сдержанный, но уж ежели он о чем–нибудь составил свое мнение, то не постесняется объявить о нем всем. И решения его также не обсуждались и не оспаривались. В этот момент мать позвала ее из кухни. Дикси ужасно не хотелось оставлять Элвиса наедине с отцом, но делать было нечего. Там, на кухне, «мать устроила мне тихий скандал: «Как ты могла привести в дом такого парня?» — и все такое прочее. А я ответила: «Мама, нельзя судить по внешнему виду… Ну что в нем такого? Он тебе не нравится только потому, что у него длинные волосы и он одет не так, как другие?» Я встала на его защиту, говорила, какой он хороший — в конце концов, познакомились–то мы в церкви! И ужасно боялась, что родители скажут что–то, что его оскорбит, и он просто–напросто уйдет».

Наконец они собрались уходить. Тут в комнату зашла сестра — она была весьма любезна с Элвисом, но за спиной у него скорчила Дикси презрительную рожу. А дядюшка, стоявший у соседнего дома, предложил Дикси два доллара — если у ее парня нет денег на парикмахерскую. Но все это ровным счетом ничего не меняло: в тот вечер он дал ей свое кольцо, а это означало, что теперь они встречаются по–настоящему, что никто из них отныне — и никогда — не будет видеться ни с кем другим.

А две недели спустя она познакомилась с его родителями. Тот вечер, когда он заехал за ней и повез на Алабама–стрит, был довольно прохладным для февраля. Она была просто потрясена обстановкой в его доме. Хотя никто из его родителей в тот момент не работал (у мистера Пресли разболелась спина, а миссис Пресли тоже ушла из больницы Св. Иосифа), да и заработки самого Элвиса в мастерской тоже едва превышали 50 долларов в неделю, у них у доме было пианино! Пианино и телевизор! А он её называл «девушкой из высшего общества». Дикси старалась изо всех сил полюбить миссис Пресли, но та повела себя слишком странно — она нервничала и с пристрастием допрашивала Дикси о ее семье: велика ли она, да кем ее папа работает, да где они с Элвисом познакомились, и как давно они встречаются, и в какую она ходила школу. Мистер Пресли был вежлив, внимателен, но почти все время молчал, «как если бы он был кем–то посторонним». В конце концов миссис Пресли отправила Элвиса и его отца в соседнюю комнату и продолжила самостоятельный допрос Дикси. Элвис все время заходил и выходил, подходил к Дикси и дотрагивался до ее плеча, как бы говоря, что все в порядке, все нормально. Потом, через час–полтора, подтянулись другие родственники — его кузен Джин, с которым она уже была знакома, другие двоюродные братья (казалось, что у Элвиса не было друзей — только родственники), и все уселись играть в «Монополию». Она чувствовала себя ужасно неловко, ей казалось, что Элвис разозлится, если она будет «воображать», вести себя неестественно. Наконец все кончилось, и он повез ее домой. «У него как гора с плеч свалилась, мне казалось, что ему не терпится доставить меня домой и вернуться назад, к матери, и спросить: «Ну что, ну как она тебе?» Не иначе как: они так любят друг друга, она так предана ему, что это вызывает восхищение… Через пару дней я не удержалась и спросила: «Ну и что твоя мама обо мне думает?», а он ответил: «О, не беспокойся. Она сказала, что ты из порядочных». И я поняла, что меня одобрили».

Они встречались почти каждый день, даже по будням. А в те дни, когда им не удавалось увидеться, они подолгу разговаривали по телефону — пока ее дядя и тетка не требовали освободить линию. В какой–то момент ее отец попытался было положить конец этим встречам, но в итоге ее семья «полюбила его почти так же, как любила я. Они видели, что я отношусь к нему очень серьезно, а он всегда был таким вежливым, воспитанным. Они поняли, что у нас все по–честному, и доверяли нам. И очень скоро он по–настоящему вошел в нашу семью».

А миссис Пресли стала для Дикси второй матерью, и дом на Алабама–стрит стал ее вторым домом. Иногда мистер Пресли заходил за ней после школы, и они вместе шли к ним домой — чтобы встретить Элвиса с работы. Иногда, когда мистер Пресли был не в настроении вести автобус, Дикси садилась за руль. «В те дни это было очень необычно, и моим родителям это явно не нравилось, но я ничего дурного в этом не видела». Она частенько встречалась и с миссис Пресли — самостоятельно, без Элвиса. Как–то раз они вдвоем сходили на презентацию в «Стэнли Продактс», а то просто сидели и болтали. Конечно, у них был один главный предмет общего интереса, но и другие их интересы тоже совпадали. Миссис Пресли делилась с Дикси своими рецептами, время от времени они вместе ходили за покупками, все время стараясь найти что–то особенное для Элвиса. Дикси считала миссис Пресли самым теплым, добрым и щедрым человеком на свете: «Мы с ней стали настоящими подругами. Мы перезванивались, болтали обо всем — и неважно, был в это время Элвис рядом с нами или нет. Нам с ней было хорошо вдвоем». Но даже в свои пятнадцать лет Дикси поняла, что семья Пресли очень отличается от ее собственной семьи, как минимум в двух аспектах. Первый касался роли в семье Вернона. Возможно, потому, что его поведение значительно отличалось от поведения и образа жизни ее отца («Отцу всю жизнь приходилось трудиться, и это была физически тяжелая работа»), пассивность Вернона так ее поражала. «Он всегда был очень добр, никогда не пил, прекрасно себя вел, видно было, что он очень любит свою семью, очень ей предан, но он выглядел каким–то аутсайдером. Действительно, он держался особняком, отдельно от дуэта… Элвис и миссис Пресли. Я понимаю, это звучит странно, но мне казалось, что они так любили и уважали друг друга, что на его долю оставалось совсем немного. Выглядело так, что Элвис был на месте отца, а тот на месте маленького мальчика».

Второе отличие касалось их отношения к окружавшему миру. Семья Локов видела мир открытым, дружелюбным, безопасным. Семья была большой, у них было много знакомых по церковной общине, и Дикси привыкла к тому, что у них масса друзей, которые могли заявиться в дом без предупреждения и в любое время (и верно: телефона–то у них не было). А Пресли, она это чувствовала, относились к миру с опаской. Друзей у них было мало, а Элвис, похоже, ни с кем, кроме своих двоюродных братьев, и не общался. «Казалось, у него не было ни школьных приятелей, ни кого–то, кто жил бы по соседству, хотя он полностью влился в наше окружение. А миссис Пресли была очень стеснительной — может быть, ей казалось, что она как–то не так выглядит, что у нее не та прическа или она не так одета. У нее была пара приятельниц в Лодердейл–кортс, а у одной из них была дочка, которая, как я потом поняла, считала, что Элвис предназначен для нее. Как–то вечером мы все сидели на крыльце, и пришла эта девушка — она была очень хорошенькая. Она заявилась попросту, как к себе домой, и я сразу напряглась. А миссис Пресли говорит: «А не попить ли нам чаю со льдом?» При обычных обстоятельствах я бы просто пошла и приготовила этот чай, но в тот раз я и слова промолвить не успела, как девушка встала и говорит: «Я сейчас сделаю». И ушла в кухню. И тут — я этого никогда не забуду — миссис Пресли повернулась ко мне и сказала: «Извини, что так получилось, но почему ты позволила ей это сделать? Никогда больше так не поступай. Это твой дом — такой же, как дом Элвиса. И в следующий раз веди себя соответствующе».

Мы с ней стали так близки, что и Элвис начал себя вести со мной так, как он вел себя с матерью — обнимал при ней, говорил всякие нежности, рассказывал то, что прежде он рассказывал только матери, а я думала: «Ох, пожалуйста, не надо так».

Они почти не расставались. На улице потеплело, и они сидели вечерами либо на крыльце ее или его дома, либо на длинном каменном парапете на Алабама–стрит, и Элвис напевал ей «Tomorrow Night», «Му Happiness» — нежные, сладкие баллады. Он немного стеснялся, пел вполголоса, как если бы его могли подслушать родичи Дикси. Иногда они прогуливались до угла и пили в «Дэйри Куин» молочные коктейли, потом устраивались на лавочке в парке Гастон, в нескольких кварталах от дома Дикси. «Большой выход» означал посещение кинотеатра «Сазор № 2» на Главной Северной улице — пятьдесят центов на бензин, пятьдесят — за билеты и доллар на то, чтобы после сеанса перекусить в кафе или у «Леонарда». Они любили друг друга и твердо решили не допускать никаких «глупостей» до женитьбы. Они делились друг с другом всем, у них не было секретов. Однажды у Элвиса на работе случился конфликт — его пообещали уволить, если он не пострижется. Он постригся и ужасно этого стеснялся — ситуацию отнюдь не облегчал тот факт, что дядя Дикси, который все время издевался над его прической, начал его подкалывать. Он был таким чувствительным — Дикси никогда прежде не встречала таких чувствительных людей. А как–то раз, еще в самом начале их отношений, Элвис обиделся на какие–то ее слова. Самое ужасное, что она произнесла их в присутствии его кузена, и он вылез из машины (дело происходило во время сеанса кино) и собрался добираться до дома на попутках. Однажды он насмерть поссорился с матерью и решил уйти из дома — навсегда. Он заехал к Дикси попрощаться, они долго рыдали в объятиях друг друга, а потом она вышла на крыльцо и смотрела, как он уезжает. Отъехал он недалеко — и тут же вернулся обратно. Расстаться они были не в силах. Они говорили о браке, но оба приходили к выводу, что им еще рано жениться. А когда они поженятся, их семьи объединятся — навеки.

Они вместе посещали церковь — хотя и не так часто, как хотелось бы Дикси. Элвис аккуратно посещал класс изучения Библии, но не всегда оставался на службу — порой он просто заезжал за Дикси после окончания. А иногда они вместе прогуливали службу — садились с группой других молодых ребят на задних скамьях, чтобы родители видели: они в церкви, а в разгар службы, когда все внимание старших было приковано к преподобному Хэмиллу, удирали и ехали в церковь для цветных на Ист–Тригг — до нее было не больше мили. Там царил преподобный Брюстер, и служба сопровождалась страстным пением Куин Си Андерсон и группы Brewsteraries. Они наслаждались этой экзотической атмосферой и музыкой, но всего лишь несколько минут, потому что им надо было возвращаться в пресвитерианскую церковь, пока их не хватились. А иногда по вечерам они ходили туда на «Встречу на нашей волне», трансляцию которой вела радиостанция WHBQ. На этих встречах часто присутствовали Джеймс Блэквуд, Джимми, сын пастора Хэмилла, и другие Songfellows: вообще–то послушать музыкальные проповеди доктора Брюстера приходили многие белые. Доктор Брюстер толковал в основном, что вот уже близок светлый день, когда все люди станут братьями, и на другом конце Мемфиса у своего радиоприемника эту проповедь слушал Сэм Филлипс, а будущий продюсер «Сан» Джек Клемент посещал «Встречи» вместе со своим отцом, баптистским проповедником и руководителем церковного хора, «потому что там было здорово, потому что это там чувствовалось биение сердца Мемфиса».

Не реже двух раз в неделю они ходили в кино — на два сеанса. Пару раз Элвис возил Дикси в «Хьюмз». Однажды он взял ее на шоу «Ищем таланты», где спел одну песню, — он уже выступал там в прошлом году. Он с гордостью продемонстрировал ее бывшим одноклассникам, поболтал с парой парней, которых он знал по Лодердейл–кортс, и все время держал руку у нее на плече: он не то чтобы хотел ее с ними познакомить — он хотел ее продемонстрировать. То же происходило и когда они ездили в Тьюпело. Раз они ездили туда с мистером и миссис Пресли, в другой раз они сами отправились навестить тетю Элвиса Клеттис и его дядю Вестера, и, хотя Элвис вел себя с ними и со своими кузенами весьма почтительно, снова это было не «людей посмотреть», а «себя показать». Он был горд собой, своим нарядом, своей девушкой — посмотрите, мол, каким я стал городским. А почему бы и нет? В глазах Дикси такое его поведение выглядело вполне естественным — он имел все основания собой гордиться.

Но подобные экзотические путешествия случались нечасто. Они оба были домоседами. Иногда они оставались присматривать за малышами — двоюродными братьями и сестрами Дикси и просто смотрели телевизор. Иногда родители Элвиса куда–нибудь уходили, и они оставались в доме одни. И вообще они предпочитали не выбираться за пределы Северного Мемфиса, где семья Пресли провела последние пять с половиной лет. Тем более что рядом, как раз за углом, находился кинотеатр «Сазор № 2», к тому же он был самый дешевый в этой части города — правда, если вас не смущали крысы, разбегавшиеся из–под кресел, когда включали свет. Этой весной на улицу переехал и магазин пластинок «Чарли» — как раз напротив остановки автобуса, — и Дикси иногда встречалась там с Элвисом. Элвис был знаком с владельцем магазина и его женой Хелен, он представил им Дикси, и они всякий раз приветствовали ее как старую знакомую. В магазине был музыкальный автомат, который постоянно играл, фонтанчики, где можно было выпить колу или газированную воду с сиропом, и был еще огромный выбор пластинок на 78 оборотов — не только новинок, но и старых ритм–энд–блюзовых записей. Еще здесь была пара–тройка кабинок для прослушивания, и, если покупателей было немного, можно было торчать часами и просто слушать музыку. Именно здесь Элвис дал ей прослушать оригинальную запись той песни, которую он пел ей все время, — «Tomorrow Night» Лонни Джонсона. Он пел ее хорошо, но Элвис — лучше. И именно в магазинчике «Чарли» услышала она все те вещи, которые так нравилось петь Элвису, и, когда порой он забывал слова, она их ему подсказывала — память у нее была получше.

Он явно был знаком с некоторыми парнями, захаживавшими сюда, но он никогда ее им не представлял. Он рассказал ей о пластинке, которую записал несколько месяцев назад в маленькой студии на Юнион, но никогда ей её не ставил. И умолчал о том, что Чарли некоторое время держал эту пластинку в запасе для автомата и даже внес ее — под именем Элвиса — в список вещей, проигрывавшихся музыкальным автоматом. Изредка они действительно покупали здесь пластинки — у обоих дома были проигрыватели, и у Элвиса была своя скромная, но ценная для него коллекция. Иногда он приносил пластинки из своей коллекции к ней домой, и они вместе их слушали.

Она все больше понимала, как он любит музыку. Весна сменилась летом, и он пел и пел для нее — уже не стесняясь, как вначале. Она не знала, пел ли он для нее или ради того, чтобы петь, но, когда он пел, лицо его преображалось — оно светилось каким–то особым светом, словно в душу его снисходил наконец–то покой. У себя дома он все время бренчал на пианино — он мгновенно, стоило ему раз или два услышать какую–то вещь, подбирал мелодию. Ничего особенного, никаких таких выкрутасов — только мелодия. А иногда он садился за пианино и играл и пел церковные гимны. Порой к нему присоединялась Глэдис, Вернон никогда не пел, да и Дикси помалкивала — она не была уверена в своем голосе: они с Верноном составляли «группу поддержки». «Мы с ним делились всем, мы говорили обо всем — он мне рассказывал такие вещи, которые, я уверена, он не доверял никому. Но он никогда не говорил о своих планах. Может быть, он таил свои амбиции даже от себя, может быть, он чувствовал, насколько они невероятны. Он даже не заикался о том, что мечтает стать настоящим музыкантом, вот почему он казался мне обыкновенным парнем, который играет на гитаре и просто любит музыку».

Правда, он поведал ей о том, что хотел бы петь в Songfellows, но ведь это был всего лишь любительский квартет при церкви. И в какой–то из весенних дней он признался, что прослушивался в группу, но его не взяли, — он был очень разочарован, хотя, как он сказал Дикси, не взяли его потому, что парень, на место которого он прослушивался, в результате решил остаться в группе. Но он и сам не поверил, что причина была именно в этом. «Они сказали, что я не умею петь», — признался он отцу. Джимми Хэмилл, сын священника, сказал: «Элвис, почему бы тебе не оставить эту затею?» Ему было обидно, вспоминает Дикси, однако он не собирался зацикливаться на этом отказе.

Как выяснилось, они оба посещали ежемесячные представления «Ночные песни» в «Эллисе» — их спонсировали «Братья Блэквуд», и это было еще одной счастливой точкой соприкосновения между ними. Им обоим нравились и Speer Family, и Le–Fevres из Атланты, вместе со всеми они восхищались тем, как Уолли Фаулер исполнял «Gospel Boogie», их приводили в трепет Sunshine Boys — у них был потрясающий бас Джей Ди Самнер, тот самый, что раньше пел в квартете Stamp’s Sunny South. И у «Стэйтесмен», и у «Блэквуд» были контракты с фирмой RCA Victor, а весной 1954 года «Братья Блэквуд» отправились в Нью–Йорк на телешоу «Артур Годфри ищет таланты» — и весь Мемфис наблюдал, как их земляки победили! Элвис и Дикси никогда не ходили за кулисы в «Эллисе» — они не решались, но во время перерывов они вместе со всеми толпились в фойе, куда группы выносили специальные столики, на которых продавались их пластинки и сборники песен, там можно было и поговорить с музыкантами. Конечно же, они знали Джеймса Блэквуда — они часто видели его в церкви — и глубоко уважали его группу за профессионализм и достоинство, с которым они все держались: темные костюмы, великолепная дикция, тщательно проработанные гармонии. Но больше всех им все–таки нравились «Стэйтесмен»… «Ты только послушай, что он творит!» — говаривал Элвис Дикси, когда Джейк брал высокие ноты, и толпа вопила в ответ и снова и снова вызывала их на бис. А что до Большого Вождя, так это надо было видеть: стоило ему выйти на сцену, как публика взрывалась ревом восторга, поклонники готовы были разорвать его на клочки. Пастор Хэмилл не одобрял подобного поведения — в конце концов, он вообще не одобрял квартетов, несмотря на то, что в квартете пел и его сын, да и «Братья Блэквуд» частенько выступали в его церкви. Истинному христианину чуждо низкопоклонство, истинный христианин не выкаблучивается на сцене и не трясет коленями и не пляшет, истинный христианин живет верой, а не славой, — но Элвис и Дикси об этом не думали. «Мы были без ума от них, мы боготворили Джейка Хесса до фанатизма и любили их как самых своих близких родственников».

Они даже съездили на радиостанцию WMPS — там в вечерней передаче участвовал Боб Нил. Дикси прежде никогда не бывала на радиостудии, а Элвис чувствовал себя там как дома: нашел им места в переднем ряду, коротко кивнул головой Джеймсу Блэквуду и тут же отвел взгляд, как будто больше им и говорить было не о чем (вообще–то никаких контактов с ним у Элвиса и не было). Как всегда, Элвис не мог усидеть на месте, все что–то суетился, барабанил пальцами по спинке стула, притоптывал. Такое его поведение очень сердило маму Дикси, Дикси его все время защищала, но, если по правде, ей и самой это не очень–то нравилось. Она полагала, что ничего особенного в таких манерах нет, что это просто мальчишество, что со временем он «перерастет», однако на публике она его немножечко стеснялась. На передаче им понравилось. В те моменты, когда Боб прерывал выступление на рекламу, Джеймс или кто–нибудь еще из Блэквудов подкрадывался к нему сзади и пятерней ерошил ему волосы, а публика хохотала в ответ.

С апреля все теплые дни они проводили в Риверсайд–парке. Они брали в буфете жареных цыплят и отправлялись к озеру Маккеллар — там уже было полно лодок, глиссеров, за которыми мчались воднолыжники, а берег был весь усижен молодыми парочками. Порою к ним присоединялся кузен Элвиса Джин — он встречался с сестрой Дикси, Хуанитой. Элвис и Джин вели себя как дурачки: смеялись над только им известными шутками, обменивались комментариями по им одним известным предметам, и Дикси чувствовала себя неудобно — как будто, несмотря на всю существовавшую между нею и Элвисом близость, в эти минуты он исключает её из круга своего общения. Как будто он нарочно хотел сделать так, чтобы ей стало неловко — хотя она понимала, что это не так, тем более что Элвис и сам легко смущался, и вообще более робкого человека она никогда в жизни не встречала. Она помнила, каким добрым, мягким, хорошим он бывает, когда они остаются одни: «Он не был ни притворщиком, ни воображалой, ни кривлякой, как только вы узнавали его достаточно хорошо, вы понимали, насколько он был хорошим, добрым человеком». Ну это просто вместе с Джином они вели себя как парочка клоунов.

Вот так они и проводили время в парке — с Джином или без него, вдвоем или в компании. Обычно они слонялись возле павильона, где продавали кока–колу, слушали музыку из автоматов или танцевали «У Роки» — на огороженной танцплощадке специально для подростков. Здесь на автостоянке собиралась компания из дюжины парочек, и Элвис по первой же просьбе — его вообще не надо было долго упрашивать — доставал с заднего сиденья свою гитару и, облокотясь о машину, начинал играть. «Он никогда не выпендривался, как все остальные парни. И, при всей своей стеснительности в остальном, не боялся. Он пел популярные песенки, старые блюзы и спиричуэле. И знаете, это забавно, но он сразу же овладевал слушателями, они становились полностью ему подвластны, хотя он вовсе не навязывался и не требовал внимания к себе! Все эти ребята — как бы они себя ни вели, какими бы крутыми себе ни казались, мгновенно, как только он начинал петь, умолкали и слушали только его. В этом он был похож на пастора Хэмилла — тому только стоило появиться на кафедре, как все взоры обращались к нему. То же было и с Элвисом». Он пел любовную песню, потом делал смешную на нее пародию, потом снова пел всерьез — и все слушали его затаив дыхание. «Люди были как зачарованные, и ему нравилось быть в центре внимания. И если б его сбежался слушать весь Мемфис, он тоже бы ни на миг не смутился».

Они сидели в машине на парковке, смотрели на озеро и слушали по радио Дьюи Филлипса, игравшего ритм–энд–блюзовые хиты в программе Red Hot and Blue — кантри в этой программе никогда не звучало. Им очень нравились программы Диззи Дина — он постоянно подкалывал свою публику и рекламирован местное пиво «Фальстаф» («Если вы не можете его пить, тогда заморозьте и съешьте его. А если и это вам не под силу, осторожненько, ваткой приподнимите ребро и влейте его себе прямо в желудок!») Дьюи постоянно повторял: "Позвоните Сэму», но Элвис никогда о нем не вспоминал, и Дикси тоже постепенно стала забывать о том, что Элвис когда–то записал пластинку — что до нее, то ей нравилось нынешнее положение вещей, она бы так вот и ездила в Риверсайд–парк, где Элвис пел бы для нее и их приятелей, и когда–нибудь они бы поженились, и жизнь бы шла своим чередом. Время от времени мимо стоянки проезжала полицейская машина, освещая сидящие в автомобилях парочки — не переступил ли кто из парней пределов дозволенного, не требуется ли кому из девушек помощь. Но беспокоиться было не о чем. Эта парочка была парой вполне разумных и воспитанных подростков, они просто слушали программу Дьюи Филлипса и помнили, что домой надо вернуться вовремя.

В конце апреля Элвис нашел новую работу. Старая ему разонравилась — из–за того, что его заставили постричься. Новое место находилось на Поплар, за углом от Лодердейл–кортс, — электрическая компания «Краун Электрике». Там ему предстояло водить грузовик и доставлять оборудование на стройплощадки. У него также появилась возможность выучиться на электрика, правда, для этого надо было ходить в вечернюю школу, да и сам период ученичества длился довольно долго. Но возможность такая была. Владельцы — мистер и миссис Типлер — казались людьми симпатичными, по крайней мере, они отнеслись к своему новому служащему с добротой и пониманием.

Вообще–то в бюро по найму Глэдис Типлер предупредили, что их новый сотрудник выглядит странновато. Но, как потом говорила хозяйка, парень, вопреки своему внешнему виду, оказался хорошим, вежливым, к тому же, Типлеров подкупило его нежное отношение к матери: на собеседовании — оно состоялось в понедельник — он так и сказал: «Мне нужна эта работа, чтобы помочь маме». Его и взяли — без дальнейших раздумий.

Ему платили в конце каждой недели — чеком на сорок долларов, и по пятницам он приносил чек домой и отдавал отцу. Дикси была поражена — это выглядело так, будто Элвис считал своей обязанностью заботиться об отце. «Себе он брал из этих денег ровно столько, чтобы протянуть неделю, — пятьдесят центов на бензин, полтора доллара на то, чтоб три раза в неделю сводить меня в кино, немного на еду — остальное родителям». Никаких сомнений в правильности подобного положения дел у него не было: он говорил Дикси, что родители его уже не молоды и он должен о них заботиться. И они им гордились: миссис Пресли хвасталась таким сыном при каждом удобном случае, и он тоже гордился тем, что делает для своей семьи. Однажды он после работы заехал к Дикси домой — похоже, на работе ему пришлось заниматься чем–то тяжелым, потому что комбинезон у него был весь грязный и на нем зияла дыра. Мать Дикси решила их сфотографировать, но он застеснялся и спрятался за развешанное на дворе белье — чтобы не было видно, во что он одет.

Однажды — это было в субботу, в середине мая, — Элвис примчался к Дикси с новостью. На Хлопковом карнавале он встретил их общего друга Ронни Смита — Роналд жил неподалеку от Дикси, к тому же учился в одной с ней школе, а Элвис познакомился с ним на одном дне рождения, и они сразу сошлись: оба любили музыку, машины и своих девушек. Он уже выступал вместе с Ронни на паре вечеринок (в частности, на банкете, устраивавшемся в «Коламбиа Мьючуэл Тауэре» на Мейн–стрит), но Ронни н свои шестнадцать лет уже играл как профессионал в группе под руководством Эдди Бонда. Так вот, оказывается, Эдди ищет певца! Почему бы Элвису не попробовать? Прослушивание состоится сегодня вечером, торопливо и взволнованно говорил Элвис, в клубе «Хай Хэт» на Южной Третьей, неподалеку от её дома. Может, она пойдет с ним? Нет, ну пожалуйста, пусть она пойдет с ним. это займет со всем немного времени, а потом они могут пойти в кино, или к озеру Маккел–дар, или еще куда!

Дикси и не знала, что сказать: конечно, она пойдет, но все это так неожиданно! Конечно, это шок — то, что ему предложили спеть с профессиональным квартетом, но где–то внутри, в душе оба они этого ожидали — это было чем–то вроде награды, благословения свыше. И пусть их кто–нибудь увидит, пусть в клубе окажется кто–то из родительских знакомых или сослуживцев ее отца и потом им об этом расскажет — Дикси все равно. Конечно же, она с ним пойдет. Ей и в голову не приходило отговаривать его от этого поступка. «Он был так взволнован, так нервничал, и я нервничала тоже. Там было полно народу — в клубе танцевали, разносили спиртное. Официант сказал, что нам еще рано бывать в таких местах. Я взяла коку, мы сели за столик и пили коку.

Эдди Бонд считался ветераном сцены — ему был уж двадцать один год, а выступал он с пятнадцати, и уже успел отслужить во флоте. Это был уверенный в себе, обладавший собственным стилем артист — двадцать лет спустя он, между прочим, баллотировался на шерифа Мемфиса. Бонд подошел к их столику, спросил Элвиса, чем он занимается, тот ответил, что водит грузовик в «Краун Электрик». Дикси было несколько неудобно, потому что Элвис все время нервно барабанил пальцами по столу. Специально ради этого случая он сходил к парикмахеру и нарядился в свой матадорский костюм — тот самый, с розовой рубашкой. Вскоре наступил его черед выйти на сцену. Он спел две песни, подыгрывая себе на гитаре. Дикси считала, что все прошло отлично, но как–то слишком уж быстро. «Он поскорее собрался — уходим, уходим, уходим…» Перед уходом он о чем–то коротко переговорил с Эдди — Дикси была далеко и не слышала, о чем они говорили. Много лет спустя Бонд хвастался, что он был «единственным, кто посмел выгнать Элвиса Пресли из группы», — он объяснял, что этот фатоватый парень не понравился владельцам клуба. Ронни Смиту казалось, что Эдди собирался предложить Элвису выступать с другой его группой, более жесткой, — она должна была играть в клубе через дорогу, и Эдди руководил бы двумя составами. Элвис же, в свою очередь, воспринял отказ очень болезненно. В 1957 году Элвис рассказывал своему другу Джорджу Клейну, что Бонд посоветовал ему продолжать водить грузовик, «потому что певец из тебя никогда не получится». Клейн вспоминает: «Мы ехали на поезде в Голливуд — снимать «Тюремный рок», когда Элвис мне это рассказал. И добавил: «Интересно, что сейчас думает Эдди Бонд. Господи, этот ублюдок разбил мое сердце».

Шли дни. И все чаще и чаще они с Дикси поговаривали о женитьбе. «Однажды мы уже даже собрались отправиться в Эрнандо, штат Миссисипи, — в Эрнандо венчали всех, кто только пожелает. Несколько раз мы вполне серьезно это обсуждали — что мы будем делать после того, как поженимся, где будем жить. И каждый раз у кого–то из нас хватало ума, чтобы произнести: «А что, если?..» В конце концов, я ведь еще не закончила школы, это уж точно бы привело моих родителей в отчаяние». На каникулах Дикси собиралась работать в косметическом отделе в магазине «Голдсмит», но перед этим, в июле, вся семья собиралась съездить на две недели во Флориду, погостить у родственников. Дикси беспокоила эта перспектива — они с Элвисом еще никогда не расставались, к тому же он был ужасно ревнивым — он ревновал ее ко всем родным, не говоря уже о других парнях. А Дикси нравились компании, «но он был ужасным собственником в этом отношении — если это была не его компания, он злился». Порою Дикси казалось, что все это потому, что его семья была такой замкнутой друг на друге и на Элвисе — проникнуть в этот тесный маленький кружок было трудно. Но деревенские — они ведь все такие, правда?

Они ездили на пикники в Овертон–парк. однажды они отправились на рыбалку, но «Элвису не очень–то нравилось на природе». А еще он катал Дикси на своем грузовике, за что получал выговоры от мистера Тип лера. С ним в грузовике всегда была его гитара, и при первой же просьбе он играл для своих коллег. Миссис Типлер твердила ему: «Оставь–ка свою гитару, она тебя до добра не доведет», но говорила она это с доброй улыбкой. Он уже больше не думал о том, что сможет стать настоящим электриком, как рассказывал он сам в интервью в 1956 году, он считал, что для этой работы ему не хватает сосредоточенности. «Я сомневался, что у меня это получится, — понимаете, при этой работе требовалось быть очень внимательным, иначе по рассеянности вполне можно спалить чей–нибудь дом. Я считал, что не подхожу для этой работы, но все равно собирался попробовать».

Он также собирался снова попробовать записать пластинку. Марион Кейскер часто видела, как он проезжает мимо студии на своем грузовике, иногда он останавливался у дома № 706 по Юнион и, как был, в рабочей одежде, забегал на несколько минут поболтать — при этом он нервно переминался с ноги на ногу. Эдак между прочим он осведомлялся, не слыхала ли она о какой–нибудь группе, в которой нужен певец. Марион видела, что небрежность эта напускная, и симпатизировала ему. Дикси тоже чувствовала, что неудачное прослушивание у Эдди Бонда его не остановит, хотя свои мысли на этот счет он держал при себе. Она не сомневалась, что если он решил записать пластинку — он ее запишет, хотя она толком не понимала, для чего это нужно — разве только чтобы эту пластинку крутили по радио. Она знала, что его не устроят всякие дыры вроде «Хай Хэт», однако не представляла себе, что еще может быть или как пробиться в программу вроде вечерней программы Боба Нила, в которой выступали «Братья Блэквуд» и Эдди Хилл.

В субботу, 26 июня, аккурат за неделю до того, как семья Дикси должна была отправляться во Флориду, Элвис наконец–то получил шанс. Мисс Кейскер позвонила ему в полдень. «Вы можете подъехать к трем часам?» — спросила она. «Я был у них за секунду до того, как она положила трубку», — вспоминал он много лет спустя.

А произошло вот что. В мае, во время своей последней поездки на запись Prisonaires в Нэшвилл, Сэм взял у Реда Уортема — того самого, который когда–то и отправил Prisonaires в «Сан», — пластинку Элвиса. Филлипс слушал ее снова и снова — эту жалостливую песню «Without You», которую пел дрожащий, неуверенный голос, похожий одновременно и на Ink Spot, и на какого–то сентиментального ирландского тенора. Пение было явно любительским, но что–то в нем все–таки было, и Сэм чувствовал, что при правильной постановке что–то может получиться. Чистота, простота, которые были в этом голосе, даже сама любительская манера исполнения — все это вызвало в памяти Сэма образ парнишки, который наведывался в студию — нет, он не был назойливым, просто время от времени возникал на пороге — в последние девять–десять месяцев. «Как там его звали?» — спросил он у Марион, которая явно симпатизировала этому робкому парню. «Элвис Пресли», — ответила она и сняла трубку.

Они работали над записью всю вторую половину дня. Когда стало понятно, что у парня ничего не получится — то ли «Without You» ему не годилась, то ли так на него действовала обстановка в студии, — Филлипс попросил его просто петь подряд все известные ему песни. Как гитарист этот парень ничего не стоил, но миру и не нужны были чертовы виртуозы — миру, в этом Сэм был уверен, нужно нечто особое, какое–то послание, призыв, а вот это Сэм и почувствовал в дрожащем, неуверенном голосе парня. «Кажется, я провел там не меньше трех часов, — рассказывал Элвис в 1956 году Бобу Джонсону, репортеру Memphis Press–Scimitar. — Я просто пел все, что знал, — популярные песенки, спиричуэле, все, что мог припомнить». А Сэм просто наблюдал за ним сквозь стеклянную панель студии — он его не записывал, и вообще это прослушивание можно было бы счесть провалом, если бы не кое–что… Время от времени парень поднимал на него глаза, как бы ища поддержки, одобрения — все ли он делает правильно? Сэм кивал и говорил — спокойно, убедительно: «Все в порядке. Просто расслабься. Я хочу услышать то, что для тебя важнее всего». Он смотрел парню в глаза — он специально установил контрольную консоль таким образом, чтобы всегда видеть сквозь стекло глаза исполнителя, — и слушал, слушал. Он вообще–то еще не понимал — есть в этом что–то или нет, так всегда бывает, когда имеешь дело с чертовыми непрофессионалами, но только у этих чертовых непрофессионалов можно найти то, что ему было нужно, — настоящее чувство и новизну.

Когда все закончилось, Элвис чуть не падал от усталости, но одновременно он чувствовал и какой–то подъем. «Это было что–то немыслимое! — говорил он потом в своих интервью. — Они позвали меня снова через год после того, как услышали в первый раз». И все поражались его скромности, но никто не мог расслышать в этих словах вполне понятной гордости. Мистер Филлипс позвал его, его верность и настойчивость победили! И хотя никто ему ничего не сказал и не пообещал, Элвис понял: что–то должно произойти! Он прорвался! Он отправился к Дикси — в тот вечер он был странно рассеянным. Они пошли в кино, и после кино он сообщил ей, что записал пластинку.

А в среду, 30 июня, произошла трагедия. Дикси пришла домой. Мать ждала ее на крыльце, и лицо у нее было мрачным. Она увела Дикси на кухню и сообщила, что накануне вечером самолет группы «Братья Блэквуд» потерпел аварию где–то в Алабаме. В нем находились Р. У. и бас–певец Билл Лайлз. Они погибли. Дикси была потрясена. Глаза у нее наполнились слезами. Погибли? Р. У.? Билл? Да ведь жена Билла, Рут, преподавала у них в воскресной школе! Дикси была безутешна. Она побежала звонить друзьям — те отказывались верить. «Братья Блэквуд» — ведь это их самая любимая группа! Они были единственной церковной группой, добившейся такого большого успеха. У них хорошо шли дела. И был даже свой собственный самолет. Как сообщали в новостях, в полдень они вместе с группой «Стэйтесмен» выступали в Клэнтоне, штат Алабама, на местном фестивале. Очевидно, спонсоры попросили их остаться на празднество. А когда настало время уезжать, собралась огромная толпа провожающих, их автомобилями было забито все пространство вокруг летного поля. Р. У. хотел подняться в воздух до наступления темноты и вместе с Биллом пошел подготовить машину к взлету. Когда он выруливал на взлетно–посадочную полосу, каждый думал, что он бравирует. Но самолет так и не поехал по прямой, а стал подпрыгивать и вспыхнул пламенем. И все увидели пылающие фигуры в самолете. Джеймс Блэквуд, небольшой, худощавый человек, пронзительно закричал и бросился к самолету. Но Джейк Хесс схватил его в медвежьи объятия и не отпускал, пока Джеймс не обессилел. В ту ночь, по дороге домой в Мемфис, Джеймс сказал Джейку, что никогда больше не будет петь, но Джейк ответил: «Ты должен. Люди этого ждут».

После работы Элвис примчался прямо к Дикси — он даже не снял рабочего комбинезона. По его заплаканному лицу Дикси поняла, что он уже все знает. Они и словом не перемолвились — просто кинулись друг другу в объятия, несмотря на то, что мать Дикси находилась здесь же. Потом они поехали в Гастон–парк, пили молочные коктейли и плакали. Что же теперь будет с «Братьями Блэквуд»? — гадали они. Квартет, конечно же, прекратит свое существование. А их семьи? Бедные они, бедные! Казалось, мир перевернулся.

Состоявшиеся на следующий день похороны запомнил весь Мемфис — это была первая похоронная церемония, проходившая в «Эллис Аудиториум». На ней пели «Стэйтесмен», и «Спирс», и еще пять квартетов. Губернатор Фрэнк Клемент — он присутствовал на последнем выступлении группы «Братья Блэквуд», состоявшемся 18 июня, — произнес прочувствованную речь. Клемент не только дружил с участниками квартета — он способствовал развитию звукозаписывающей индустрии Нэшвилла, и именно он разрешил отпускать Prisonctires на записи. Присутствовало около пяти тысяч человек, и, когда Южный зал оказался забитым до отказа, открыли Северный зал. Люди так любили этот квартет, писали газеты, что к зданию пришли даже негры и попросили разрешения присутствовать на церемонии. «И, как сообщил менеджер «Эллис Аудиториум» Чанси Барбур, им разрешили подняться на галерею». Вел церемонию преподобный Хэмилл, доктор Роберт Дж. Ли из баптистской церкви Бельвью читал молитвы. Элвис и Дикси сидели вместе с мистером и миссис Пресли и держались за руки. Дикси не могла представить, как она назавтра уедет во Флориду. Она не могла ехать, она не хотела ехать, она не могла оставить его здесь, одного. Весь вечер они не могли друг от друга оторваться, а наутро Элвис пришел в дом Локов и крутился там до самого полудня, пока они паковали вещи. Они попрощались, обещая писать друг другу, он будет ей звонить — он взял все телефоны тех мест, куда они с семьей будут заезжать. Расстаться у них не было сил, и родители Дикси тактично оставили их одних. Дикси рыдала и обещала скоро вернуться — и все у них будет по–прежнему, у них еще впереди целое лето и вся жизнь.

Глава 5 «THAT'S ALL RIGHT»

(июль — сентябрь 1954)

В тот день молодой гитарист по имени Скотти Мур зашел по известному ему адресу — Юнион № 706 — и, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что работа над его пластинкой в самом разгаре. Вот уже несколько месяцев он ходил в студию как на работу, пытаясь добиться хоть чего–то для себя и своей группы Starlite Wranglers, хоть каким–то образом прислониться к настоящему делу. В том или ином виде группа существовала с самого начала 1952 года, когда Скотти демобилизовался с флота, — в группу входили еще один гитарист Клайд Раш, стил–гитарист Миллард Йоу и бас–гитарист Билл Блэк. Все они работали в Firestone, обеспечивая инструментальный фон самым разным постоянно меняющимся вокалистам. Скотти, подрабатывавший еще в химчистке своего брата на Норт–стрит, недавно привел в группу Дуга Пойндекстера — этот пекарь как никто другой исполнял песни Хэнка Уильямса, обладал отличным голосом и идеально подходил на роль ведущего вокалиста группы Скотти. Весной они даже некоторое время умудрились поработать «на регулярной основе» — они играли в не самом спокойном клубе неподалеку от Саммервилла, где Скотти и Билл выходили на одну сцену с Дорси Бернеттом; удалось им поработать и в паре клубов в Мемфисе. На радиостанции KWEM в Западном Мемфисе про них сказали пару добрых слов, а потом Скотти даже удалось пробить для группы контракт с клубом «Вon Air», в котором до того ничего, кроме популярной музыки, не слушали. Следующим естественным шагом была, понятное дело, запись пластинки.

Вот что привело Starlite Wranglers в «Звукозаписывающую службу Мемфиса». Дуг Пойндекстер осведомился у Билла Фитцджеральда из Music Sales, независимого местного дистрибьютора грампластинок, как им «пробиться на MGM, чтобы стать вроде как Хэнк Уильямс», и Фитцджеральд, который продавал и продукцию фирмы «Сан», присоветовал им Сэма Филлипса. Скотти — менеджер группы и ее движущая сила — однажды после работы набрался храбрости и отправился по указанному адресу.

Они с Сэмом поняли друг друга с полуслова. Сэм увидел в Скотти амбициозного молодого человека двадцати двух лет, который не собирался довольствоваться тем, что предлагала ему жизнь, — Скотти и сам толком не знал, чего ему хочется, но зато точно знал, чего он не хочет: он не собирался всю жизнь пахать в химчистке и по вечерам играть в каких–то заштатных клубах, чтобы потом «угомониться» и осесть в каком–нибудь своем мелком бизнесе по перепродаже чепухи. Сэм чувствовал, что Скотти жаждет чего–то иного, к тому же он был внимательным слушателем! И вскорости у них выработался своего рода ритуал: они встречались в два пополудни — Скотти как раз заканчивал работу, заходил к Сэму, и они вместе отправлялись в ресторанчик «Мисс Тейлор» поболтать за чашкой кофе. Встречи эти происходили почти ежедневно. Сэм, которому сравнялся тридцать один год, уже испытал достаточно взлетов и падений, у него был опыт, которым он мог поделиться, а в Скотти он видел не просто внимательного и сочувствующего слушателя — Скотти сам получал удовольствие, строя всевозможные планы, мечтая о будущем, которое вот здесь, за углом, — достаточно руку протянуть. Скотти вырос на ферме возле Гэдсена, и какое–то время ему казалось, что жизнь течет мимо, что ему ничего не удастся достичь (у его отца и трех старших братьев когда–то тоже была своя группа, но к моменту рождения Скотти — а брат был на целых пятнадцать лет старше — они уже сдались на волю обстоятельств). В шестнадцать лет сам Скотти пошел в военно–морские силы, теперь вот отслужил свое и уже от одних таких разговоров был счастлив. Скотти был женат вторым браком — от первого у него было двое ребятишек, которые жили с матерью в Вашингтоне, он мечтал играть джаз, как Барни Кессел, Тол Фэрроу, или стать виртуозом музыки кантри подобно Мерлу Трэвису и Чету Эткинсу. Он был серьезным, но каким–то зажатым, он чувствовал, что ему не хватает образования — школу он бросил, и вот теперь здесь, в Мемфисе, появился кто–то, кто сказал ему: у тебя, парень, есть будущее. «У Сэма был необыкновенный дар извлекать из людей то, о существовании чего они у себя и не подозревали. Он чувствовал, предвидел, что должен произойти какой–то взрыв, переворот. Я думаю, что это ощущение появилось у него потому, что он записывал многих черных музыкантов. Он только пока не понимал, к чему это все должно привести. И по происхождению Сэм тоже был одним из нас. Мы искали чего–то нового, мы не знали, что именно произойдет, и мы просто пили кофе и твердили друг другу: «Что это? Что нам надо делать? Как нам найти это новое?»

Скотти убедил Сэма сделать запись Wranglers, и 25 мая 1954 года они записали две стороны — автором обоих вещей был Скотти (половину авторства одной песни он подарил Дугу Пойндекстеру, потому что он был вокалистом, и треть второй передал своему брату, поскольку тот написал ноты). Пластинка вышла в начале июня — и зависла: к концу лета было продано всего три сотни экземпляров. Но Скотти продолжал приходить в студию. Он понимал, что Slarlile Wranglers вовсе не были его «билетом в будущее» — господи, просто очередная группа хиллбилли, — однако понимал, что ему надо держаться Сэма.

Где–то в середине мая до него начали доходить слухи о молодом способном исполнителе баллад. Сэм сказал, что в его голосе есть нечто особенное, Сэм собирался попробовать его на одной новой песне, которую он нашел во время своей очередной поездки в Нэшвилл на запись Prisonaires. В какой–то момент Марион упомянула и имя этого нового парня — Элвис Пресли. Для Скотти это имя звучало странно — «как будто из книжки про научную фантастику», но раз об этом парне говорил Сэм… И Скотти попросил его адрес и номер телефона — может, им удастся сделать что–нибудь вместе, а вдруг в этом парне действительно что–то есть! Однако Сэм все время отвечал, что под рукой у него ни адреса, ни телефона нет, обещал непременно справиться у Марион, потом вроде бы забывал, и Скотти был весьма разочарован, когда однажды в субботу узнал, что парень уже побывал в студии неделю назад и безуспешно пытался записать ту песню, которую Сэм привез из Нэшвилла. В тот день, — вспоминал Скотти, — мы пили кофе вместе с Марион, и Сэм сказал ей: «Выпиши–ка нам данные на этого парнишку». Как сейчас помню, было что–то около пяти вечера. Потом Сэм повернулся ко мне: «Может, позвонишь ему и попросишь зайти к тебе домой? Я бы хотел знать твое мнение о нем». Билл Блэк жил через три дома от меня, на Белтц, которая упиралась в Firestone — по правде говоря, я специально переехал туда, чтобы жить поближе к Биллу. И Сэм сказал: «Вы с Биллом послушайте его, а потом поделитесь ощущениями».

Скотти позвонил Элвису сразу после ужина. К телефону подошла его мать и сказала, что Элвис в кино, в «Сазор № 2». Скотти сообщил, что он «представляет «Sun Records», и миссис Пресли пообещала «вытащить его из кино». Не прошло и часа, как Элвис перезвонил. Скотти объяснил, кто он такой и чего хочет. Парень сделал вид, будто этот звонок его нисколько не удивил, хотя голос выдавал его волнение. «Я сказал, что работаю с Сэмом Филлипсом, что, если ему это интересно, хотел бы его прослушать, и парень ответил: «А почему бы и нет?» Мы договорились, что назавтра он придет ко мне домой».

В воскресенье, 4 июля, Элвис подъехал на своем старом «Линкольне» к дому Скотти на Белтц. На нем была черная рубашка, розовые в черную полоску штаны и белые ботинки. Волосы набриолинены и уложены в кок. На стук открыла Бобби, жена Скотти. «Я не ошибся адресом?» — спросил парень, Бобби попросила его присесть и пошла за Скотти. «Там пришел этот парнишка». — «Какой парнишка?» — удивился Скотти. «Ну, тот самый, которому ты назначил. Не помню, как его зовут». Скотти попросил меня сбегать за Биллом — не может ли Билл прийти порепетировать: Билл держал свой бас у нас дома, потому что у них с Эвелин было двое ребятишек и заниматься дома он не мог».

Прошло несколько неловких минут, и наконец появился Билл. Элвис взял гитару и принялся наигрывать обрывки каких–то песен. Скотти и Билл стали ему подыгрывать, и вместе они исполнили несколько песен — «I Apologize» Билли Экстайна, два номера из репертуара Ink Spots — «If I Don't Саге» и «Tomorrow Night», последний хит Эдди Арнолда «I Really Don't Want To Know», «I Don't Hurt Anymore» Хэнка Сноу, а также «You Belong To Me» Джо Стаффорда в аранжировке Дина Мартина. Парень пел эти баллады неуверенным, жалобным тенорком, аккорды брал самые примитивные. Потому Биллу все это надоело, он уселся на диван и завел с Элвисом разговор ни о чем, в процессе которого выяснилось, что Элвис жил в Алабаме как раз через дорогу от матери Билла и что он знает брата Билла, Джонни. Билл был человеком очень приветливым и веселым (Скотти, в тщетной попытке описать его характер, говорил: «Он вел себя так, будто все кругом были его друзьями»), поэтому старался сделать так, чтобы парнишка расслабился, чувствовал себя как дома, — он трещал без умолку о том, что на днях общался с Джонни, что Джонни после окончания школы вступил в Корпус Кристи и т. п. Поболтали они и о футболе, Билл поудивлялся, что они до сих пор не были знакомы — впрочем, Пресли перебрались в Лодердейл–кортс уже после того, как Билл ушел в армию — в армию он отправился в восемнадцать лет, отслужил в 1946 году, к тому времени он уже был женат. И вообще в Мемфисе полно профессиональных музыкантов, знать всех просто невозможно, — но, может быть, Элвис знаком с гитаристом Лютером Перкинсом, он живет вот тут, за углом? Элвис в ответ на все эти попытки Билла разрядить атмосферу только кивал и мычал что–то невнятное — он был мальчиком вежливым, но очень неуверенным в себе, поэтому только что–то бормотал себе под нос. «Он был таким юным, неопытным» — с удивлением вспоминал Скотти.

Затем заявилась Бобби вместе с Эвелин и сестрой Билла Мэри Энн. Внезапно в комнате оказалась целая толпа, и Элвис до смерти перепугался. «Однако они продолжали репетировать, — вспоминает Бобби. — Элвис пел медленные баллады, помню только одну из них, «I Love You Because». В конце концов Элвис отправился восвояси, и за стареньким «Линкольном» заструился шлейф выхлопных газов. «И как он тебе?» — спросил Скотти, надеясь, что Билл разглядел в парне то, что ему, Скотти, увидеть не удалось. «Не так, чтобы очень, — ответил Билл. — Юный воображала в дурацких одежках». — «Ну, а что ты можешь сказать по поводу его пения?» — настаивал Скотти: по неясным для него самого причинам ему хотелось, чтобы пение Элвиса Биллу понравилось. «Да ничего, вполне обычное — в конце концов, даже кошка умеет петь…»

В общсм–то. так думал и Скотти: ничего из ряда вон выходящего. Вряд ли парень споет эти песни так, что публика забудет, как их исполняют Эдди Арнолд или Хэнк Сноу. Однако он все–таки позвонил Сэму — да и как он мог не позвонить, раз тот поднял всю эту суету? Сэм, естественно, спросил, что он, Скотти, думает.

«Я ответил: «Он меня не потряс. Хотя у мальчишки голос хороший». И перечислил, что именно он пел. Сэм сказал: «Что ж, пожалуй, я ему завтра позвоню, попрошу зайти в студию — наверное, стоит послушать, как его голос звучит в записи». Я осведомился: «Так, может, мне собрать всю группу?» «Нет, — ответил Сэм. — Приходите только вы с Биллом — чтобы задать ритм. Не имеет смысла устраивать шоу».

Назавтра в семь вечера все собрались в студии. Немного поболтали — Скотти и Билл подшучивали друг над другом, Сэм изо всех сил старался снять у Элвиса нервозность, одновременно присматриваясь к нему: парнишка вроде бы пытался участвовать в разговоре, но раскованности ему явно недоставало. Он напоминал Сэму некоторых из блюзовых исполнителей, которых ему приходилось записывать, — исполненных достоинства, но задавленных нуждой. Наконец, когда все уже привыкли к студии, Сэм повернулся к парню и сказал: «И что же вы хотите спеть?» Возникла путаница — трое музыкантов пытались найти что–то, что все они одинаково хорошо знали — и знали до конца, — и вот после нескольких неудачных попыток все наконец–то сошлись на «Harbour Lights» — хите Бинга Кросби 1950 года. Они исполнили эту вещь ло конца, затем перешли к «I Love You Because» Леона Пэйна — прекрасной кантри–балладе, которая вывела ее автора на первое место в хит–параде 1949 года, в том же году в исполнении Эрнеста Табба она заняла второе место в чартах музыки хиллбилли. Они сыграли ее с дюжину раз — парень то насвистывал какие–то мелодические отрывки, то пропевал их. И каждый раз он старался сделать вещь по–новому. То он просто проборматывал слова, то срывался на фальцет, то пел своим высоким, чуть жалобным тенорком — Сэму показалось, что он пытался уложить все, что он знал и умел делать, в одну песню. А гитарная партия Скотти была такой чертовски сложной, он изо всех сил пытался подражать Чету Эткинсу… И все же было что–то необычное в голосе парня, какое–то чувство, которым он хотел поделиться, какое–то неутолимое желание.

Сэм сидел за пультом, постукивая пальцами по консоли. Он внимательно следил за тем, что происходило в студии, стараясь уловить, как взаимодействуют музыканты, какого звучания они добиваются, какие чувства стоят за этим звучанием. Время от времени он выходил, переставлял микрофон, о чем–то говорил с парнишкой — он старался успокоить его, сделать так, чтобы тот не волновался. Не важно, сколько времени на это уйдет, — важно добиться, чтобы артист чувствовал себя в студии как дома, привык к ней, хотя это трудная задача: сама обстановка студии действует на артиста, убивает столь ценимую спонтанность.

Элвису казалось, что все это тянется целую вечность, и он все больше и больше убеждался в том, что ничего не получится. Когда мистер Филлипс позвонил, он постарался воспринять новость спокойно, запретил себе думать о результатах и последствиях, но сейчас ни о чем другом думать не мог. И по мере того, как он снова и снова повторял «I Love You Because», каждый раз что–то меняя и переделывая, чтобы песня заиграла новыми красками, ожила, его охватывало отчаяние: он видел, как с каждым новым разом улетучиваются его шансы.

Наконец они решили прервать репетицию — было уже поздно, завтра утром всем на работу. Наверное, лучше передохнуть и вернуться в студию снова во вторник вечером. Скотти и Билл молча прихлебывали коку, мистер Филлипс чем–то там занимался возле пульта, и, как вспоминал Элвис, «у меня в голове вдруг зазвучала одна песня, которую я когда–то слышал, и я принялся ее напевать». Это была песня «That's All Right (Mama)», старый блюз, написанный Артуром «Биг Боем» Крадапом, — когда–то Элвис соврал своему приятелю Джонни Блэку, что это он ее написал, и Джонни ему поверил.

«Элвис ни с того ни с сего запел эту песню, — рассказывал Скотти. — Он прыгал по студии, кривлялся, вел себя как полный идиот. Билли схватил свой бас и тоже принялся дурачиться, потом включился я. Дверь в будку Сэма была открыта — не знаю, чем он там в это время занимался, может, прослушивал какую–то запись. Он высунулся и спросил: «Что это вы тут делаете?» — «Понятия не имею», — ответил я. «Хорошо, тогда повторите все то же самое, но с начала».

Сэм сразу же узнал эту вещь. Он был потрясен тем фактом, что мальчишка вообще слышал Артура «Бит Боя» Крадапа — ничто из того, что он исполнял, не указывало на его интерес к такого рода музыке. Это была та самая музыка, которую Сэм впустил в свое сердце много лет назад, та музыка, про которую он говорил: «В ней живет человеческая душа». А парень исполнил ее так свежо, так искренне, с той степенью ясной, непретенциозной оригинальности, которую всегда и искал в музыке Сэм, — это и было тем «иным», той «вещью в себе», которой жаждал Сэм.

Они принялась работать над песней. Они работали над ней по–настоящему, но без натужности, — совсем не так, как они работали над «I Love You Because». Сэм старался усмирить выкрутасы Скотти. «Попроще, попроще, — кричал он. — Если б нам был нужен Чет Эткинс, мы бы приволокли его в эту чертову студию из самого Нэшвилла». Он был восхищен тем, как заиграл Билли Блэк — и слэпом, и арпеджио. Он не был таким уж хорошим бас–гитаристом — его брат Джонни играл куда лучше. Как говорил Сэм, «Билл вообще–то был худшим бас–гитаристом в мире — с технической точки зрения, но слэпом он играл замечательно!» И было во всем этом еще кое–что — то, что называют химией, или, иначе, чувством. Был Скотти, был Билл, и был Элвис, который где–то в середине песни перепугался до смерти, «но он звучал так свежо, потому что все это было для него внове».

Они повторяли песню снова и снова, оттачивая исполнение, доводя ее до совершенства, но то, что составляло ее суть, оставалось неизменным. Она начиналась с бренчания Элвисовой ритм–гитары — звучание было плохоньким, почти провальным. Но потом вступал его голос — свободный, раскованный, уверенный, и все становилось на свои места. И тут вступали Скотти и Билл — легко, свингующе, это было вершиной того, о чем всегда мечтал Сэм, то, что он не мог выразить словами. И когда в первый раз Сэм проиграл им запись, Билл и Скотти были поражены. «Мы не могли поверить, что это мы!» — сказал Билл. А Скотти добавил: «Однако все звучало сыровато… Мы понимали, что в этом что–то есть, но что именно? Все это было очень уж непривычно, но Сэм был ужасно взволнован — он чувствовал, что он наконец–то нашел то, что ему требовалось. Мы же покачали головой и сказали: «Ну, прекрасно, зато теперь нас просто выгонят из города». А Элвис? Элвис целиком погрузился в процесс записи. Любопытно послушать все эти записи по порядку — становится заметно, как росла его уверенность в себе. К последнему варианту (всего лишь два фальстарта!) становится совершенно понятно: перед нами совсем другой певец, коренным образом отличающийся от того, кто вошел в эту студию несколько часов назад, — не сказано ничего, ничего не сформулировано, но все изменилось.

Запись окончилась. Все разошлись по домам, а Сэм остался в студии. В том, что он торчал в студии до двух–трех ночи, не было ничего необычного — иногда он что–то записывал, иногда просто размышлял о будущем, о том, что станется с ним и его семьей в эти сложные времена. Он знал: в воздухе что–то носится. Грядут перемены. Его опыт в записи блюзов, его любовь к черной культуре подсказывали ему, что в музыке должно что–то произойти, что это уже каким–то образом происходит. «Можно было продать полмиллиона экземпляров ритм–энд–блюзовой пластинки, — вспоминал он в интервью мемфисским журналистам в 1959 году. — Эти вещи, эти истории — вроде песен Дядюшки Сайласа [Пэйна] — нравились многим молодым белым, так же как нравились они мне…

Но что–то мешало им покупать такую музыку. Особенно это чувствовалось в жителях Юга — они сопротивлялись ей, возможно, неосознанно. Им нравилась эта музыка, но они не могли понять, как им следует к ней относиться. И я все время думал: Господи, сколько же пластинок можно было бы продать, если бы я нашел белых исполнителей и певцов, которые могли бы выразить все это так же живо и непосредственно, как черные!»

На следующий вечер все снова собрались в студии. Они попробовали исполнить несколько других песен — в том числе и джазовый стандарт Роджерса и Харта «Blue Moon» (в 1949 году ее сделал хитом Билли Экстайн), — но ничего толком не получилось, и весь этот вечер, и следующий были посвящены тому, что они прилаживались, притирались друг к другу. Однако Сэм не отступал — он понимал, что в тот первый раз в студии действительно произошло что–то необычное. Но что именно — об этом могло сказать только время. Сэм был не из тех, кто привык отступать, тем более что он верил в то, что делает. Поэтому вечером в среду — репетиция закончилась рано — он позвонил Дьюи Филлипсу в новую студию WHBQ, разместившуюся в отеле «Чиска». Дьюи как раз был в эфире — читал рекламное объявление. «Пусть бросит свою тележку с арахисом, — заявил Сэм тому, кто принял звонок (Сэм явно намекал на кого–то из спонсоров передачи), — и срочно перезвонит Сэму!»

В 1954 году Дьюи Филлипс был почти что на пике своей славы. Когда–то он в качестве менеджера отдела грамзаписи магазина Даблъю Ти Гранта вел всего лишь пятнадцатиминутную неоплачиваемую передачу, теперь же он был занят шесть вечеров в неделю — с девяти до полуночи. Как сообщалось в мемфисских газетах, он получал в неделю до трех тысяч писем слушателей, а во время передач — от сорока до пятидесяти телеграмм. Это говорило не только о его популярности, но и о живости его аудитории. Когда через пару лет после описываемых событий он однажды попросил своих слушателей в десять вечера нажать на клаксоны автомобилей, то взревел весь город. Шеф полиции — он тоже слушал эту передачу — позвонил Дьюи в прямой эфир и попросил этого больше не делать: в Мемфисе существовали довольно строгие антишумовые ограничения. Дьюи объявил: «Друзья, шеф Макдоналд только что мне позвонил и попросил больше никогда такого не повторять. А я–то собирался попросить вас подудеть еще и в одиннадцать! Так что, чем бы вы ни занимались сегодня в одиннадцать, ни в коем случае не нажимайте на клаксоны!» Результаты были вполне предсказуемые.

Однажды вечером его помощник устроил пожар в мусорной корзине и убедил Дьюи, что это горит вся гостиница. Но Дьюи — ветерана битвы при Хертгенском лесе — запугать было непросто. Он продолжал вести прямой эфир, руководя при этом действиями пожарников, пока паника не завершилась. Он вел передачи в формате стерео задолго до того, как было изобретено само стереозвучание: ставил две одинаковые пластинки на две вертушки, так, чтобы звучание их совпадало полностью, не получалось никогда, но Дьюи нравился эффект эха. Как–то раз несовпадение было настолько явным, что он среди исполнения снял оба звукоснимателя и объявил — опять же в прямом эфире, — что попробует проделать все это снова и будет пробовать, пока не получится так, как ему хочется.

Диджей радиостанции WDIA, ритм–энд–блюзовый певец Руфус Томас называл Дьюи «белым по недоразумению» — среди его слушателей было полно чернокожих, они оставались с ним и тогда, когда молодежная белая аудитория — та самая, о которой говорил Сэм, — «вышла из подполья». Он слонялся по всему Мемфису и не гнушался появляться на Бил–стрит — там его сопровождала целая толпа почитателей. Несколько раз ему предоставлялся шанс выйти на общенациональный уровень, но каждый раз он этот шанс упускал — или просто–напросто позволял себе провалиться, поскольку всегда оставался самим собой. Как в 1956 году объявила Press–Scimitar, в Мемфисе население делилось на два типа: «на тех, кто обожал Дьюи и восхищался им, и на тех, кто, случайно вывернув ручку приемника на его волну, подскакивал как ужаленный и быстренько переключался на что–то более культурное и благовоспитанное, вроде передачи Гая Ломбарде». «Он был гением, — говорил Сэм Филлипс, — а я не привык разбрасываться этим званием».

После шоу Дьюи заехал в студию Сэма. Было уже далеко за полночь, но для Дьюи это было вполне нормальное время. «Дьюи был совершенно непредсказуем, — писал о нем репортер Press–Scimitar Боб Джонсон, друживший и с ним, и с Сэмом. — Он мог позвонить в три–четыре часа ночи и потребовать, чтобы я прослушал по телефону какую–нибудь запись. Я пытался объяснить ему, что звонить в такое время как–то не принято, но у Дьюи чувства времени не было вообще. Иногда я думал: был он таким от рождения, или все эти привычки сформировались у него потом, в процессе работы?» Если так, то, похоже, он не особенно считался с тем, что о нем могут подумать люди, однако, что бы он ни делал — ив этом мнении сходились все, — делал он это без злого умысла, от чистого сердца. Обычно, появляясь у Сэма, он первое время мог говорить только о своем шоу. «Господи, как же он любил свое шоу! — вспоминал Сэм Филлипс. — Он не просто проигрывал пластинки и нес что–то там в микрофон. Он наслаждался каждой сказанной им фразой, каждой записью, каждым откликом слушателей. Он был самым восторженным и легко возбудимым из всех, кого я когда–либо знал». И он любил спорить с Сэмом. Марион Кейскер вспоминает, что не могла находиться с ними в одной комнате — она не выдерживала возникавшего напряжения. И дело не в том, что она видела в Дьюи источник дурного влияния (а она на самом деле считала, что он плохо влияет на Сэма). Она также признает, что ревновала Сэма к нему. «Дьюи спорил с Сэмом ради самого процесса спора, — вспоминает певец Дики Ли. — Сэм был очень авторитарной личностью, и вот однажды, на самой середине его длиннющей тирады, Дьюи схватил резиновую ленту и щелкнул ею Сэма по голове. Как он при этом веселился! Сэм мог бы Дьюи убить, но он очень его любил. Дьюи всегда называл Сэма своим «сводным братцем», хотя на самом деле между ними не было никаких родственных связей».

Но в эту самую ночь Сэму было не до дискуссий — он с порога объявил Дьюи, что хочет ему кое–что проиграть. Он был непривычно взволнован. Сэм Филлипс не любил ни у кого одалживаться — он и сейчас не считал, что просит о какой–то особой милости. Он просто хочет, чтобы Дьюи кое–что послушал. И, пожалуйста, без глупостей и болтовни! То, что ты сейчас услышишь, — новое, такого еще никогда не было. «Как ни странно, — говорил Сэм, — отчасти Дьюи все–таки был консерватором. И, выбирая какую–либо пластинку, он очень не хотел ошибаться. Он ужасно боялся, что люди начнут говорить: «Эй, Дьюи, что за дрянь ты нам предлагаешь? Ты соображаешь что–нибудь?» Публика верила Дьюи, и он предлагал то, что публика хотела услышать. Он, конечно, никакими научными методами не пользовался — он просто ставил пластинку на проигрыватель и принимался вопить: «Это будет хитом, вот поверьте, это будет хитом, это я вам говорю, эта песня — просто фантастика!» И, несмотря на то, что он меня любил и уважал, у Дьюи были свои мнения насчет того, что может стать местным хитом и что дальше Мемфиса не продвинется — как будто за пятьсот или тысячу миль у людей были другие уши. Так что преподносить ему новое следовало осторожно — это был в какой–то степени образовательный процесс. А еще он предпочитал слышать конечный продукт — он как бы не очень различал в том, что еще не было доведено до конца, потенциального хита. Он считал себя кем–то вроде крестоносца, несущего жителям этого города слово Божье в виде хорошей музыки».

Дьюи открыл бутылочку «Фальстафа», подсыпал туда соли и спокойно слушал, как Сэм проигрывает ему эту единственную запись снова и снова. Дьюи эту песню, конечно, знал — он не раз проигрывал ее в исполнении Артура «Биг Боя» Крадапа. Но запись его явно заинтересовала. «Он сидел спокойно, — вспоминал Сэм. — Если бы он подскочил и закричал: «Эй, это хит! Это настоящий хит!» — я бы ему не поверил. Я бы понял, что он просто старается сделать мне приятное. Но это его спокойствие — оно меня заинтриговало. Мне кажется, что Дьюи пытался как–то определить эту запись, поставить ее в какую–то категорию — как пытался сделать это и я: это не черная музыка, но и не белая, это не поп–музыка, но это и не кантри. Несомненно, запись ему понравилась, но вот вопрос: а что нам с этим делать?»

Они слушали и слушали, тихо переговариваясь, до двух или трех ночи, а потом разошлись по домам. А рано утром у Сэма зазвонил телефон, и он с удивлением услышал голос Дьюи: «Слушай, я почти не спал». — «Ну, учитывая, сколько ты принял виски и пива, ты должен был бы спать как убитый», — ответил Сэм. Нет, ответил Дьюи, он все время думал об этой записи и решил проиграть ее в своем сегодняшнем шоу. Ему нужно два экземпляра. И добавил: «Только никому пока об этом не говори». Да, Дьюи был человеком осторожным.

Сэм сделал две ацетатные копии и отвез на радиостанцию. Потом, уже вечером, позвонил Элвису и сказал, что, возможно, в вечернем эфире прозвучит их запись. Реакция Элвиса была достаточно для него характерной. «Он настроил радио и приказал нам не менять волну и слушать эту станцию, — рассказывала Глэдис. — А потом ушел в кино. Он слишком нервничал, чтобы сидеть и ждать». «Я думал, что надо мной будут смеяться, — рассказывал Элвис в 1965 году корреспонденту Saturday Evening Post Си Роберту Дженнингсу. — Некоторые и смеялись и, я полагаю, смеются до сих пор».

Вернон и Глэдис слушали. Они сидели у приемника как приклеенные, и, настроившись на ту же волну, сидели у своих приемников все их жившие по соседству родственники, и наконец — то ли в 9.30, то ли в 10.00 — Дьюи объявил, что у него есть новая пластинка — даже еще не пластинка, а пробная запись, но на следующей неделе Сэм эту пластинку выпустит, и эта вещь будет хитом! «Правда, Миртл?» И корова ответила «Му–у–у», и он шлепнул ацетатный диск на вертушку — точнее, на две вертушки.

Реакция была мгновенной. Как потом говорилось, в студию сразу же поступило семьдесят четыре звонка и пришло четырнадцать телеграмм — или это было 114 звонков и 74 телеграммы? — и он проиграл запись семь раз подряд, нет, одиннадцать раз, нет, семь раз, но не подряд, а в течение всей программы. На самом деле все это чепуха, все эти цифры мало что значат — главное, что практически весь Мемфис, от центра до самых до окраин, слушал вещь, которую Папаша Дьюи провозгласил новым хитом, вещь, которую на следующей неделе выпустит на пластинке Сэм, вещь, которую каждый сможет пойти и купить, а если вам это не нравится, то… В общем, скажите, что вас послал Сэм Филлипс.

Величайшим шоком для Глэдис было услышать «его имя по радио перед тем, как они поставили пластинку. Я была так поражена, что даже толком не расслышала песню в первый раз — в ушах у меня звучало имя моего сына, как его произнесли — «Элвис Пресли!». Но долго переживать ей не пришлось — почти сразу же зазвонил телефон. Это был Дьюи — он спрашивал Элвиса. Когда она сообщила, что Элвис в кино, Дьюи рявкнул: «Миссис Пресли, сообщите вашему невеже–сыночку, что он должен срочно приехать на станцию. Я только что проиграл его запись, и этот чертов телефонный аппарат раскалился от звонков». Глэдис помчалась к одному выходу из «Сазор № 2», а Вернон — к другому, и через несколько минут Элвис уже был в студии (по крайней мере, так гласит история).

«Я перепугался до смерти, — рассказывал Элвис. — Меня всего трясло, я не мог этому поверить, но Дьюи твердил, чтобы я успокоился, что все это происходит на самом деле».

В 1967 году Дьюи рассказывал писателю Стэнли Буту о первых словах, с которыми он обратился к испуганному девятнадцатилетнему отроку: «Я сказал ему: «Сядь, я собираюсь взять у тебя интервью», а он ответил: «Мистер Филлипс, я ничего такого, о чем можно было бы брать интервью, и не знаю». — «Все в порядке, только не произноси в эфир бранных слов», — предупредил я. Он уселся, и я сказал, что дам ему знать, когда мы будем готовы начать. Я поставил пару пластинок, и, пока они крутились, мы с ним немного поговорили. Я спросил его, какую школу он заканчивал, и он ответил: «Хьюмз». Я хотел развить эту тему, потому что многие из слушателей подумали, будто он цветной. В конце концов я сказал: «Все отлично, Элвис, спасибо тебе». — «Так вы не будете брать у меня интервью?» — спросил он. «Я уже взял, — ответил я. — Все это время микрофон был включен и мы с тобой были в эфире». Он покрылся холодным потом».

Все это произошло в четверг, 8 июля. Элвис вышел из студии в горячую южную ночь. Прошел пешком от Мейна к Третьей улице, потом повернул на Алабаму. Дьюи закончил шоу, позвонил своей жене Дот. Как ей, понравилось? «Я ответила, что да, понравилось, — рассказывала она корреспондентам теннессийской Trenton Herald Gazzette в 1978 году, спустя десять лет после смерти Дьюи. — Он все твердил, что верит в Элвиса, что эта песня станет хитом… Дьюи все время потом вспоминал это первое интервью с Элвисом, пересказывал эту историю снова и снова».

В тот вечер Сэм Филлипс тоже был в радиостудии, но он не виделся ни с Элвисом, ни с Дьюи — с ним он встретился уже после окончания передачи. Но он знал, что происходит, видел, какая реакция, как звонили и звонили телефоны — при этом никому и в голову не приходило спросить, как выглядит этот певец. «Здесь, в Мемфисе, штат Теннесси, всем было наплевать на то, на какую полочку его поставить, — им просто понравилось то, что они услышали». Он также знал, что теперь начнется настоящая работа.

Новость распространялась со скоростью лесного пожара. Билли Чайлз, одноклассник Элвиса по школе «Хьюмз», никогда особо его музыкой не интересовался. В тот вечер он был на танцах в церкви Святых Четок. «Во время танцев одна парочка отлучилась на автостоянку, — через тридцать пять лет после события вспоминал Чайлз в беседе с бывшим репортером Press–Scimitar Биллом Берком. — Они включили в машине радио и… Помчались обратно в зал с криком: «Быстрее, быстрее, сюда! Вы не поверите, что сейчас Дьюи Филлипс передал по радио!» Еще один бывший одноклассник Джордж Клейн — в 1953 году он был старостой класса — в субботу был в радиостудии. Он только что закончил первый курс Мемфисского университета по специальности «Средства массовой коммуникации». Все прошлое лето он работал у Дьюи ассистентом — как он сам уточнял, «мальчиком на побегушках». В это лето он работал на станции KOSE в Оцеоле, штат Арканзас, и после окончания своей субботней смены отправлялся в Мемфис, чтобы провести воскресенье с матерью и своими старыми друзьями. Именно в эту субботу он, как обычно, заехал к Дьюи — тот как раз собирался выйти в эфир. Дьюи поздоровался с ним в своей обычной манере: «Эй, мамочка, как у тебя дела?»

«А потом сказал: «Знаешь что? Иди–ка сюда!» Он взял пластинку, прикрыл рукой «яблоко» (ярлык — прим. переводчика), поставил ее на проигрыватель. Он проиграл пластинку и спросил: «Догадался, кто это?» Я ответил: «Черт, Дьюи, откуда мне знать. Так кто это?» Он сказал: «А ведь ты этого парня знаешь, вы вместе учились в школе». И я понял, что это должен быть Элвис. «Сэм притащил мне на днях эту запись, я ее прокрутил в эфире, и в результате должен был крутить ее еще четырнадцать раз! Мы получили около пятисот звонков. Вот это будет хит!»

Но волнение волнением, а Сэм понимал, что им срочно требуется вторая вещь — ведь у пластинки две стороны! Все, что они до сих пор пробовали записывать, явно на вторую сторону не годилось, поэтому в пятницу вечером они снова собрались в студии, где и провели следующие несколько дней — в состоянии такой же взволнованности, ожидания и тщетных поисков чего–то «необычного».

«Blue Moon of Kentucky» в 1946 году стала хитом в исполнении Билла Монро — еще до того, как термин «блуграсс» вошел в обиход. В интерпретации Монро это был прелестный вальс, известный всем, кто слушал трансляции из Grand Ole Оpry, и почитаемый всеми музыкантами блуграсс, которые когда–либо держали в руках струнные инструменты. Скотти говорил: «Мы провели три или четыре вечера в тщетных попытках записать сторону В, которая бы являлась логическим продолжением первой стороны. Мы пробовали одну песню за другой, мы их даже не записывали — и вдруг Билл принялся дурачиться, колотить по струнам своего баса и петь «Blue Moon of Kentucky» высоким фальцетом, пытаясь спародировать Билла Монро. Элвис принялся подыгрывать на своей ритм–гитаре и тоже петь, потом вступил я.

Просто удивительно, как все это получилось — совершенно случайно. Незапланированно. Они просто оба заиграли эту вещь — вот оно возникло, это чувство. По сути, Элвиса никогда не считали хорошим ритм–гитаристом, но стоит послушать «That's All Right, Mama», которую он начинает на ритм–гитаре, чтобы понять: у него есть чувство ритма, он совпадал с нашим представлением о ритме, а это было непросто».

«Blue Moon of Kentucky» превращается из достаточно медленного блюза на четыре четверти со сдержанной инструментовкой и несколько витиеватым вокалом в высокодуховную декларацию души, ведомую ритм–гитарой Элвиса и филигранной работой Скотти. В записи этой вещи Сэм впервые использовал самодельное устройство, которое он называл «слэпбэком», — он пропускал первоначальный сигнал через вторую систему «Ампекс», создавая таким образом почти неуловимый эффект эха. Этот эффект, с одной стороны, создавал дополнительное напряжение, с другой — скрывал многочисленные погрешности исполнения, но Сэм верил в исключительность того, что они делали. Именно эта вера удерживала музыкантов от того, чтобы сдаться, бросить все. «Все в порядке, парни, мы почти поймали это. Давайте повторим. Сделайте это для меня еще раз». Карл Перкинс вспоминает о своей работе с Сэмом пару лет спустя описываемых событий: «Когда он чувствовал, что у меня уже больше ничего получиться не может, что я достиг пика, он отзывал меня в уголок и просил сделать что–то, что я делать явно не умел, что у меня никогда не выходило. Но он заставлял меня повторять это снова и снова после, и, когда я говорил: «Мистер Филлипс, но это же ужасно!» — он отвечал: «Нет, это оригинально». И я говорил: «Да, это большая оригинальная ошибка». А он: «Вот для этого и существует Sun Records. Так мы и работаем».

В конце одной из первоначальных записей «Blue Moon of Kentucky» можно расслышать, как Сэм произносит: «Вот теперь отлично». Он произносит эту фразу почти с мольбой, стараясь успокоить, урезонить музыкантов. «Черт, вот теперь это что–то новое, — говорит он троим музыкантам, ожидающим его вердикта. — Теперь это поп–песня, почти поп–песня». И Элвис, Скотти и Билл облегченно смеются.

Почти сразу же после этого Сэм передал уже обе стороны не только Дьюи — Дьюи имел эксклюзивное право на проигрывание их в течение двух дней, но и Бобу Нилу, утреннему диджею и ведущему вечерней передачи «High Noon Round–Up» на радиостанции WMPS, Дику Стюарту со станции Западного Мемфиса KWEM и «Сонному» Джону, диск–жокею кантри–программ на станции WHHM. «Сонный» Джон также руководил большим оркестром, исполнявшим произведения в стиле вестерн–энд–кантри, — оркестр базировался в «Орлином гнезде» в комплексе «Клирпул» на Ламар. Все трое сразу же запустили запись в эфир — преимущественно вторую сторону, а «Сонный» Джон обнаружил и деловой интерес к молодому певцу, что встревожило: «На самом деле «Сонный» Джон ненавидел все то, что мы делали в нашей студии. Я продолжал поставлять ему записи, потому что он все–таки их выборочно проигрывал, но, по–моему, он делал это только для того, чтобы продемонстрировать своим слушателям: это, мол, не настоящая музыка». «Сонный» Джон был «бизнесменом» — на самом деле Сэм относился к людям, делающим бизнес, вполне лояльно, в конце концов, и сам он был бизнесменом, но тех, кого интересовали только деньги и ничего более, он презирал. Чтобы не подпустить «Сонного», Сэм предложил Скотти, чтобы он стал менеджером этой записи — ведь он уже был менеджером Starlite Wranglers. «Скотти полностью соответствовал этим требованиям — у него были хорошие манеры, он умел руководить людьми: он не стал бы создавать Элвису дополнительных проблем, всячески им понукая, к тому же ему можно было полностью доверять. Нет, нам не нужен был какой–то крутой менеджер — чтобы машина продолжала двигаться вперед, достаточно было Скотти».

И в понедельник, 12 июля, через неделю после их первой встречи, Скотти стал официальным менеджером проекта. Они подписали соглашение, в котором были такие слова: «В соответствии с этим У. С. Мур III, в качестве лидера группы и организатора концертов, с одной стороны, и Элвис Пресли, несовершеннолетний, возраст 19 лет, певец, имеющий репутацию и имя и блестящие перспективы…» Скотти получал 10 процентов от всех сборов, а все остальные доходы, по предложению Сэма, делились в пропорции 50–25–25. Предполагалось, что Элвис станет частью шоу Wranglers, чем–то вроде дополнения, то есть у шоу будут не два отделения, а одно, как говорил Скотти. Это совместное выступление было запланировано уже на следующую субботу в клубе «Бон Эйр»: Wranglers регулярно выступали там в уикэнд. В течение этой недели пластинку отпечатали на фабрике Бастера Уильямса Plastic Products на Челси–авеню в Мемфисе, и к тому времени, как она была официально выпущена на лейбле «Сан» под номером 209 — это произошло в понедельник, 19 июля, — на нее уже было получено шесть тысяч местных заказов. Эд Лик, еще один соученик Элвиса по «Хьюмз» — он учился на медика в Мемфисском университете, — рассказывал, как они отправились на фабрику и смотрели, как выходят из–под пресса первые диски: «Элвис вел себя словно ребенок на Рождество». Для многих это было первое знакомство с записью. Джек Клемент, который изучал в местном университете английский и журналистику и время от времени пел в сопровождении оркестра «Сонного» Джона, вспоминает, как однажды утром включил радио и услышал «Blue Moon of Kentucky»: «Это было то, что я так давно жаждал услышать. Это было настоящее. Я влюбился в эту простоту и ясность, и, насколько мне известно, те же чувства испытывали многие из тех, кто услышал эту запись. Конечно, кое–кто делал вид, что ему не нравится, кое–кто пытался найти изъяны, но на самом деле буквально все просто в нее влюбились. Достаточно было услышать песню всего лишь раз».

А Дикси все еще была во Флориде и понятия не имела о том, что происходит. Она получила только одну таинственную телеграмму — адресована она была ее родственникам («Мы все время переезжали с места на место, так что никак не могли пообщаться по телефону»): «Срочно приезжай! У меня великая пластинка!» Дикси вспоминает: «Да нет! Это невозможно! Но в глубине души я понимала, что все было именно так».

В субботу, 17 июля, Сэм Филлипс отвез Элвиса в клуб «Бон Эйр», на углу Саммер и Менденхолл, дабы осуществить первую часть разработанного им совместно со Скотти плана. Дьюи упомянул в прямом эфире, что заедет после шоу в этот клуб, и, возможно, это в какой–то степени прибавило публики, но, в общем, это была обычная субботняя толпа — «чистые работяги», как определял их Сэм: крикливые, пьющие, задиристые, все они любили музыку хиллбилли и собрались здесь, чтобы хорошо провести время. Элвис и Сэм сидели за столиком, пока группа играла свою программу, и Элвис нервничал все больше и больше. «Это было первое выступление Элвиса, и он от страха был почти в обмороке. Это был маленький клуб, заполненный почти исключительно работягами — я ничего дурного этим сказать не хочу, но, выступая перед такой публикой, следовало быть осторожным, а внешний вид Элвиса… В таком одеянии петь песни хиллбилли и надеяться остаться в живых… Это были хорошо пьющие ребята, и выходить перед ними неподготовленным, без имени и репутации… Для этого требовалась смелость».

Он вышел и спел обе свои песни — трио по–настоящему знало ведь только эти две песни, Скотти и Билл еще некоторое время что–то побренчали, потом Wranglers снова вышли на сцену, а Элвис и Сэм ушли. К этому времени вся уверенность, с которой он держался на сцене, Элвиса покинула. «Он сказал: «Мистер Филлипс, мне кажется… я провалился». А я сказал: «Элвис, ты шутишь? Все было хорошо». Я не сказал «отлично». Я сказал: «Единственное, чего тебе недоставало, — ощущения, что тебе самому это нравится». Видите, я был с ним честен, я не пытался кормить его чушью, и придраться ко мне он не мог».

Что же касается группы Wranglers, то, как вспоминал Скотти, между ее членами сразу же возникли трения. Начать с того, что они не поняли, что сопровождать выступление Элвиса будут только Скотти и Билл, — и действительно, ведь они не участвовали в записи и не были готовы к этому выступлению. К тому же участники группы не приняли Элвиса — ведь все в нем было непривычно, и то, как он выглядел, и то, как одевался, как держался, а прием, ему оказанный, тоже выходил за рамки обычного. Сэма подобное отношение удивило. Он не смотрел на Элвиса Пресли «как на некую особь. Я не думал: «А как он будет выглядеть на сцене, а как его будут воспринимать?» Я искал нечто новое, такое, чего еще никогда не было». Вот что увидел в ту ночь в клубе Сэм, это же увидели и Wranglers — но реакция их была прямо противоположной.

Сразу же после выступления в клубе «Бон Эйр» Сэм позвонил Бобу Нилу. Нил, диск–жокей станции WMPS, должен был вести в открытом амфитеатре в парке Овертон шоу, пышно названное «фестивалем хиллбилли, во время которого будут исполняться замечательные народные баллады в истинно фольклорном окружении», на котором «лично выступит сенсационная радиозвезда» Слим Уитмен из Louisiana Hayride, который споет свои хиты «Rosemarie», «Secret Love» и, естественно, «Indian Love Call». Сэм попросил включить в программу выступление нового трио. Боб был самым податливым из мемфисских антрепренеров и потому легко согласился, но поставил одно условие: Элвис должен вступить в профсоюз музыкантов, Сэм немедленно послал Марион оформлять бумаги, но поначалу ничего об этом Элвису не говорил — он боялся перегрузить парня. Однако все–таки решил на следующей неделе поместить объявление в газете рядом с объявлением магазина пластинок «Poplar Tunes»: он надеялся, что все пройдет нормально.

Дикси вернулась в город в воскресенье — слишком поздно, чтобы попасть на шоу Элвиса. Однако первой песней, которую ее семейство услышало, войдя в дом и включив радио, была «Blue Moon of Kentucky». В понедельник с утра Дикси первым же делом позвонила Элвису в «Краун Электрик» — он не хотел терять ни минутки и потому попросил ее прийти к нему домой, а то, если бы она назначила ему встречу у себя дома, ему пришлось бы сначала заехать переодеться. «Я оделась понаряднее — в светло–голубую узкую юбку и красную блузку, и мы с его родителями сидели на крыльце его дома. Они были ужасно взволнованны, все рассказывали мне о студии и о том, как им звонят разные люди и спрашивают: «Неужели это ваш сын?» А потом я увидела, как он идет по Алабама–стрит, увидела за квартал, и еле утерпела, чтобы не побежать навстречу, а он увидела меня и ускорил шаг. А когда он подошел ко мне, мы оба растерялись. Мы повторяли какие–то глупости вроде «Ну, как дела? Как каникулы? Ты получила мою телеграмму? Да, получила» и так далее. Он сказал, что ему нравится мой наряд, мы обменялись ничего не значащими вежливыми фразами, он прошел в дом — вроде как попить, и позвал меня. Я зашла за ним, и мы наконец–то поцеловались. Мы ведь не виделись так долго — целых две недели! — но мы не могли поцеловаться по–настоящему, потому что на крыльце сидели его мама и папа. Это был такой прекрасный день, я и сегодня помню его во всех деталях, в красках, и помню, что я подумала: «Господи, пусть так будет всегда, только бы он не изменился», но, знаете, потом все стало совсем другим…»

Однако какое–то время все шло по–прежнему: Дикси разъезжала вместе с ним на его грузовике, они виделись почти каждый вечер. Пару раз они заезжали на шоу Дьюи и сидели в студии, пока он вел передачу, а как–то раз Элвис дал в эфире номер телефона «Краун Электрик», и на следующий день телефон в конторе буквально разрывался. Типлеры сняли Элвиса с работы, чтобы он мог отвечать на звонки — они были почти так же рады его успеху, как мистер и миссис Пресли. Они ходили в клуб на первый его концерт, взяв с собой своих друзей и служащих, и были ужасно разочарованы тем, что ему не дали петь подольше.

По вечерам в доме Скотти проходили репетиции. Дикси также сопровождала на них Элвиса и ждала в компании двух жен — Бобби и Эвелин, зрелых матрон двадцати с чем–то лет (к тому моменту Дикси еще не сравнялось и шестнадцати). Однажды Элвис взял ее в студию «Сан», но вот Сэма Дикси испугалась — в отличие от Дьюи, в присутствии которого ей было очень легко и просто, хотя, если честно, он показался ей несколько вульгарным. Нет, Сэм тоже отнесся к ней вполне приветливо, но Дикси почувствовала себя совершенно чужой — Сэм был весь сосредоточен на Элвисе, поэтому она вела себя даже тише обычного. В субботу снова был концерт в клубе «Бон Эйр», но Дикси не пошла — там подавали спиртные напитки, и ей, как несовершеннолетней, вход был заказан. Она ждала Элвиса дома. Когда он, наконец, появился, выяснилось, что он забыл в клубе свой пиджак, и они вместе пошли за ним в клуб. «Это был совершенно другой мир. Люди узнали его, и он был вынужден снова выйти на сцену. А я сидела и думала: «Нет, все это слишком далеко от меня, я всего лишь сторонний наблюдатель».

На следующей неделе в прессе появились объявления о шоу, которое должно было состояться 30 июля в парке Овертон. В одном из объявлений перепутали его имя — написали «Эллис Пресли», в другом его вообще не упомянули, однако в день концерта появилась реклама с изображением Слима Уитмена и следующим текстом: «ЭЛВИС ПРЕСЛИ, новая звезда Мемфиса споет «Blue Moon of Kentucky» и «That's All Right, Mama», а рядом — маленькая рекламка «Poplar Tunes», в которой говорилось: «Покупайте все пластинки Слима Уитмена студии «Imperial Records» — и пластинку Элвиса Пресли, выпущенную «Сан Рекордз». В среду днем Марион Кейскер отвела Элвиса в редакцию «Press–Scimitar» — она также располагалась на Юнион–стрит, в доме № 495. Она надеялась, что Боб Джонсон, ее старый приятель по колледжу, возьмется написать о нем материал, но Боб посоветовал ей обратиться «к новому парню, который занимается всеми этими делами», — это был Эдвин Говард, сын редактора, и Боб считал, что такой шаг будет политически более верным. Говард вспоминает первое появление Элвиса (в сопровождении Марион): «Парень был на вид — страх господень… Прыщи по всей физиономии. Напомаженные волосы, причесанные в «утиный хвостик». И еще этот смешной ковбойский шнурок–галстучек… Интервьюировать его было невозможно — на все вопросы он отвечал только «да» и «нет».

Заметка была озаглавлена «Попал в струю», и в ней говорилось:

«В последнее время мы все чаще и чаще упоминаем имя Элвиса Пресли — и это вполне простительно. Этот 19-летний выпускник «Хьюмз Хай» только что подписал контракт на выпуск пластинки с мемфисской компанией «Сан Рекордз», пластинка уже вышла и обещает стать крупнейшим хитом «Сан»… «Самое удивительное, — сказала нам представитель «Сан» Марион Кейскер, — что обе стороны ее одинаково популярны в программах как популярной, так и фолк– и расовой музыки. Кажется, в этом парне есть нечто привлекательное для всех в равной степени. Мы только что разослали образцы пластинки диск–жокеям и дистрибьюторам в других городах и уже вчера получили заказы из Далласа и Атланты».

Судя по тому, что в заметке не приводится ни одной фразы из уст ее героя, а также по опубликованной рядом фотографии, в своих воспоминаниях Говард не грешит против истины. На фото в три четверти изображен серьезный молодой человек при галстуке–шнурке с клипсой, шевелюра умащена бриллиантином в тщетной попытке ее усмирить — из торчащего надо лбом кока все равно, словно антенны, выбиваются две непокорные прядки. На нем ковбойская курточка с широкими отворотами, белой отстрочкой и карманами на пуговицах. Глаза окружены глубокими тенями — словно он нарочно наносил макияж. И вообще он похож на пришельца и одновременно — на скромного, хорошо воспитанного и ужасно застенчивого подростка — каковым он на самом деле и был. Как считала Дикси, он был очень симпатичным — и она была права. Сам же Элвис полагал, что он выглядит еще не на все сто — но уже приближается к его собственным представлениям о прекрасном.

Пятница, 30 июля, выдалась жаркой и влажной. Дикси и Элвис в течение Дня перезванивались несколько раз — она понимала, что он ужасно нервничает, хотя говорить об этом он не хотел. Когда они ехали в парк, пальцы его отбивали на руле еще более дробное стаккато. Собрались все — мистер и миссис Пресли и целая куча их родственников. Ребята, которых Дикси знала по церкви, ее знакомые по роллердрому, но большинство пришли в амфитеатр отнюдь не для того, чтобы посмотреть на какого–то там Элвиса Пресли, а ради усатого красавца Слима Уитмена или Билли Уокера, Длинного Техасца, у которого только что вышел первый большой хит «Thank You For Calling». Это были исполнители песен хиллбилли, и это была толпа «в стиле хиллбилли» — и Дикси перепугалась. Нет, не за себя, а за Элвиса: что, если они его освистают, высмеют? Не станет ли это для него концом мечты?

Сэм Филлипс приехал в амфитеатр поздно. «Я никак не мог найти место для парковки, и, когда пришел, Элвис уже стоял на ступеньках «раковины» — выглядел он довольно жалко. Впрочем, «жалко» — это не то слово. Скорее он выглядел неуверенно — а как еще он мог выглядеть. Он схватил меня за руку и сказал: «Господи, как я рад вас видеть, мистер Филлипс. Я… я… я… — Он всегда от страха повторял это «Я… я… я». — Я… я… я не знаю, что из этого получится». Знаете, как бывает: ты знаешь, что у кого–то очень серьезно больна мать, и ты этого человека утешаешь, говоришь, что все будет в порядке, — а где–то в глубине души понимаешь, что, может быть, она не выживет. И я сказал: «Элвис, мы просто хотим определить — понравишься ты им или нет». А он ответил: «Я им понравлюсь». Можете назвать меня лжецом, можете считать, что я все это придумал, но я был убежден, что как только он запоет, как только они его увидят — я не имею в виду само сценическое действо, — а как только они услышат его голос и ту прекрасную простоту, которой была исполнена музыка этих трех исполнителей… Понимаете, Элвис верил в меня, я ведь напускал на себя такой уверенный вид, и он знал, что я никогда не брошу его в клетку ко львам. Так что я, выражаясь бейсбольным языком, дал ему подачу, потому что я знал, что даже если он не поймает мяч и потом еще три раза промажет — все равно это всего лишь игра и она когда–то окончится».

Скотти вспоминает, что, когда Элвис вышел на сцену, колени у него так тряслись, что буквально было слышно, как они бьются друг о друга. Боб Нил представил их, и вот три музыканта, которые еще никогда не выступали перед такими большими аудиториями, остались с публикой один на один. Певец ухватился за микрофон так крепко, что у него побелели костяшки пальцев, но вот он запел «That's All Right, Mama», и Скотти и Билл вступили, и он поднялся на цыпочки, наклонился к микрофону, и на лице его появилась ухмылочка — какая–то даже презрительная. А ноги у него тряслись. «Я был испуган до смерти, — объяснял он потом. — Я впервые выступал перед таким количеством народа. Я вышел, начал свою первую песню, и все принялись вопить, и я не понимал, отчего они так вопят».

«Мы все были перепуганы, — вспоминал Скотти. — Вот стоим мы, с двумя плохонькими инструментами, перед целым парком народа, а Элвис, вместо того, чтобы стоять ровно и только чуть отстукивать ритм ногой, скачет на полусогнутых, чуть не джигу пляшет — это в его представлении было «отстукиванием ритма». К тому же на всех были эти дурацкие наряды со штанами, на которые ушла уйма материала, и когда ты в них двигался, казалось, что в штанах происходит черт знает что. Во время инструментального проигрыша он оторвался от микрофона и начал трястись и подскакивать, и толпа заревела, словно безумная, а он решил, что толпа смеется над ним».

Он спел и вторую песню — «Blue Moon of Kentucky», — тем самым исчерпав небогатый репертуар их группы, но толпа ревела все громче. Билл разошелся не на шутку и принялся такое вытворять на своем басу, что, как вспоминал потом Элвис, «это походило на рев дикого зверя, на звуки джунглей. Я рванул за сцену, а мой менеджер сказал, что они ревут, потому что им понравилось, как я трясу ногами, и я вернулся на бис и снова немного попрыгал, и они взревели еще сильнее».

Сэм Филлипс и Боб Нил стояли за кулисами. То, что происходило, превзошло все их самые смелые ожидания. Когда Элвис запел на бис «Blue Moon of Kentucky», он выглядел более уверенным в себе, но двигался все так же дико. «Это было что–то невероятное, — вспоминал Боб Нил, у которого не было никаких оснований ждать чего–то необычного от этого никому не известного и неподготовленного девятнадцатилетнего мальчишки. — Он совершенно инстинктивно делал правильные вещи». «Публика по–прежнему жаждала Слима, — вспоминал Сэм. — Но теперь ей еще нужен был и Элвис. Они уже оторали по поводу Элвиса и принялись вызывать Слима, и он вышел на сцену и сказал: «Я понимаю вашу реакцию. Я сам все это видел, и мне это понравилось не в меньшей степени, чем вам». Высказавшись подобным образом, Слим показал всем, что он — настоящий джентльмен».

А Дикси не могла разобраться в своих чувствах. Ее отнюдь не шокировали телодвижения Элвиса — она уже видела, как он это проделывал, когда пел для друзей в парке Риверсайд: «Это была его обычная манера». И вообще это не очень–то отличалось от того, что выделывал на шоу «All Night Singing» Чиф — даже реакцией публики и количеством этой самой публики. И все же… «Не думаю, что он был готов к тому, что на самом деле произошло. Да, он знал, чего он хочет, и знал, что ему представился шанс, но вряд ли он ожидал такой реакции. Мне хотелось крикнуть этим визжащим девчонкам: «Заткнитесь! Оставьте его в покое! Что это вы вытворяете?» И я вдруг почувствовала, что уже перестаю быть частью его жизни, что как бы отхожу на второй план — по сравнению со всем этим, что целиком принадлежало только ему… И что он любил всем сердцем».

Следующие за концертом в парке Овертон недели Сэм Филлипс почти полностью провел в разъездах. За год, прошедший после создания «Сан Рекордз», он наездил от 65 до 75 тысяч миль, лично встречаясь со своими сорока двумя дистрибьюторами, операторами джубоксов, диск–жокеями, владельцами магазинов грампластинок, покупателями и продавцами. И хотя он терпеть не мог всякие профессиональные сборища и конвенции, в этом бизнесе, он знал и его знали почти все, и почти все видели, с какой беззаветной преданностью служит своему делу этот стройный, элегантный, серьезный молодой человек. Отправляясь в эти свои поездки, Сэм загружал багажник машины пластинками, он проводил в дороге массу времени, чаще всего останавливаясь на ночлег в общежитиях Ассоциации молодых христиан, и вставал рано утром, чтобы успеть на все встречи. А в это время Марион вела всю работу в офисе — оплачивала счета, уламывала кредиторов, принимала заказы, заказывала нужные «яблоки» для пластинок у полиграфистов, короче, выполняла свою половину работы — работы в небогатом маленьком предприятии, в котором было всего двое сотрудников. За шесть с половиной месяцев — то есть до того, как вышла «That's All Right», — выпустила двенадцать дисков, и среди них всего один серьезный хит — «Bear Cat» Руфуса Томаса, но и он больших доходов не принес, а принес значительные потери — Дон Роби из Duke Records подал судебный иск, утверждая, что «Bear Cat» нарушил авторские права на песню Биг Мама Торнтон «Hound Dog». А после выхода «пластинки № 209» по каталогу Сэм выпустил всего три диска, и один из них — следующий диск Элвиса Пресли (он должен был выйти до ноября). Из чего следует вывод: Сэм Филлипс целиком сосредоточился на своем новом артисте. И вовсе не потому, что видел в нем такие уж финансовые перспективы, — нет, Сэм Филлипс чувствовал приближение музыкальной революции.

Однако путь к этой революции был непростым. Когда он выискивал возможности реализации дисков Литтл Джуниора Паркера или Руфуса Томаса, он хорошо представлял себе рынок, понимал, о чем и как разговаривать с диск–жокеями и дистрибьюторами, в этом же случае — хотя он и чувствовал потенциальные возможности нового, как бы смешанного рынка — ему еще следовало убедить в этом тех, кто пластинки продавал и покупал. Прежние правила не действовали. «Помню, как мы разговаривали с Ти Томми Картером, ведущим кантри–программы на станции KCIJ в Шривпорте. Я никогда не стремился давить на людей, уговаривать их, навязывать им свои убеждения. «Если ты это прокрутишь, я буду благодарен, — говорил я. — Если нет — я пойму». И Ти Томми ответил: «Сэм, да меня же выгонят из города!» А вот Фэтс Вашингтон — полупарализованный чернокожий ветеран войны, у которого было свое ритм–энд–блюзовое шоу, — всегда пускал в эфир мои ритм–энд–блюзовые записи. Согласился он проиграть и «That's All Right», однако заявил своим слушателям: «Со мной в студии находится Сэм Филлипс. Он уверяет, что эта вещь станет хитом, а я ему сказал: «Слушай, этого парня нельзя запускать после захода солнца — он такой неотесанный, настоящая деревня!» Я никогда не забуду этих его слов — но, по крайней мере, он поступил честно.

В эти дни самым популярным диск–жокеем в Хьюстоне был Пол Берлин, а я в свое время научил его управляться с пультом. Когда я работал на станции WREC, он, еще ребенком, участвовал в субботнем детском шоу Ловенштайна и после окончания прибегал ко мне в аппаратную, и я показывал ему тумблеры на контрольной панели и рассказывал, что к чему. А потом он стал хьюстонской знаменитостью и запускал в своих программах тогдашних звезд поп–музыки Теннеси Эрни Форда и Патти Пейдж. Он сказал мне: «Сэм, твоя музыка такая необычная. Я не знаю, как управляться с нею. Может, позже, потом».

Я не ломился в двери, никогда не говорил: «Вот увидите», потому что, черт побери, я и сам не знал, к чему все это приведет. Я работал с продавцами, с дистрибьюторами, я переговорил с невероятным количеством операторов джубоксов и коммивояжеров. По понедельникам — с операторами, нужно было дать им новую продукцию, чтобы к среде она была заправлена в автоматы. С торговцами я виделся обычно по вторникам и средам или по четвергам, если они бывали в разъезде. Я приезжал, скажем, в Атланту или в Даллас, встречался с закупщиками, и они брали несколько экземпляров, чтобы продукция у них не залеживалась. И я никогда не врал дистрибьюторам — я всегда говорил им правду о том, как отнеслись к тому или иному моему предложению в другом конце страны. Иногда — когда я яростно верил в ценность того, что я предлагал, — передо мной возникало искушение соврать, приукрасить. Но я этого не делал, потому что я знал: мне предстоит еще встречаться с этими людьми, поэтому я говорил им только то, что действительно чувствовал, — и достаточно часто я чувствовал себя не очень–то уверенно.

Однажды вечером я выехал из Хьюстона, чтобы к воскресному вечеру попасть в Даллас, и, когда отъехал миль шестьдесят от города, меня настигла песчаная буря. Мне пришлось повернуть назад, хотя я уже выписался из отеля «Сэм Хьюстон», да и вообще в городе дела с «That's All Right, Mama» у меня пошли не очень хорошо. Наутро я встал и снова отправился в Даллас. Когда я туда наконец добрался, Альта Хэйз — она работала местным дистрибьютором — взглянула на меня и сказала: «Сэм, ты погано выглядишь». А я ответил: «Спасибо, а вот ты выглядишь замечательно». Это была очень симпатичная и незаурядная женщина с прекрасным музыкальным слухом и вкусом. Она сказала: «Слушай, давай сходим на угол, выпьем по чашечке кофе». Мы отправились, хотя мне на самом деле ничего не хотелось. Мы уселись за столик, и она сказала: «Сэм, перестань грызть себя, ты же совершенно вымотался. Этот парень станет сенсацией, не обращай внимания на то, что они все говорят». И я ответил: «Альта, надеюсь, ты права».

Это был трудный одинокий путь, и Сэм упорно шел по нему, не обращая внимания на то, что могут подумать о нем лично, и на то, что ему лично это принесет. («Я, наверное, был ужасно упрямым. Но, хотя это может звучать странно, ради успеха я все равно никогда не стал бы целовать ничью задницу».) Им двигала вера, вера в звук и в идею. И какой бы неутешительной ни была действительность, как бы трудно ему ни приходилось в деле проталкивания новой музыки, он не отступал от своей веры. Он не позволял себе свернуть с дороги — его целью было заставить людей услышать.

В Тьюпело, родном городе Элвиса, жил Эрнст Боуин — когда–то он работал вместе с Верноном Пресли в L. P. McCarty and Sons, а его отец после войны ненадолго сам нанимал Вернона. Теперь же он был менеджером по продажам в WELO. Боуин встречался с Сэмом Филлипсом, когда тот работал в WREC, и разделял его любовь к биг–бендам, ему нравился и сам Филлипс — однако он терпеть не мог эту новую музыку. В результате на WELO пластинка их местного парня — несмотря на просьбы тинейджеров — не звучала никогда. «Эти требования нас просто доставали. Сэм позвонил и сказал: «Я слышал, вы получаете запросы на музыку Элвиса Пресли». И я ответил: «Да». Он спросил: «Ну, и когда вы собираетесь запустить ее в эфир?» А я сказал, что все это — полная чушь». Сэм вовсе не обиделся, а терпеливо ответил, что понимает чувства Эрнста, однако личные вкусы и пристрастия вряд ли играют какую–то роль: изменился мир, изменились средства коммуникации, и хотя лично он, Сэм, в душе по–прежнему простой сельский парень, однако он понимает, что времена лошадей и фургонов — какими бы симпатичными они ни были — ушли в прошлое. «Вот и вы — хоть и не любите сами эту музыку, все–таки вынуждены будете ее пускать», — добавил он. Так мы и поступили, — вспоминает Боуин. — И с того момента музыка начала меняться, и меняться стремительно. Молодые люди, прежде тратившие свои никели на джубоксы, припали к радиоприемникам. Сейчас, когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что это и стало поворотным пунктом».

Пластинка, безусловно, стала в Мемфисе хитом. Спустя почти год в первой статье на эту тему, опубликованной в общенациональном журнале, было сказано: «Подростки в Мемфисе по–прежнему приветствуют друг друга строчкой из песни «Та dee da dee dee da». 7 августа 1954 года журнал Billboard, которым тогда руководил Пол Акерман — яростный сторонник всего того, что составляло суть работы таких фирм, как «Сан» (Сэм Филлипс говорил: «Пол Акерман близко к сердцу принимал судьбу всех талантливых людей, у которых не было шансов»), — опубликовал в разделе рецензий обзор нового сингла. Заметка называлась «Талант», и в ней говорилось: «У Пресли есть все возможности стать новым голосом как кантри–музыки, так и ритм–энд–блюза… Это яркое новое дарование». Именно эти слова и жаждал услышать Сэм. Практически все в городе слышали пластинку, и у всех было свое мнение на ее счет. Ронни Траут — он был напарником Элвиса в производственной мастерской школы «Хьюмз» — увидел эту пластинку в списке джубокса маленького кафе, в котором торговали гамбургерами (кафе это находилось через дорогу от Dairy Delight, где Траут тогда работал), и потерял дар речи. «Я подумал: да нет, этого не может быть! С другой стороны, имя–то его… В общем, я опустил свой никель и прослушал первую сторону — «That's All Right, Mama». И сказал себе: это он! И я бросил второй никель — послушать вторую вещь».

Ред Уэст, звезда футбольной команды школы «Хьюмз» — ему, как и Ронни, предстоял еще один год до выпуска, — услышал эту вещь в радиопрограмме Дьюи. Произошло это в туристической палатке, разбитой неподалеку от Мемфисской военно–воздушной базы. Он вспоминает: «Это было невероятно… Это было, как будто ты пришел в кино и вдруг увидел в титрах знакомое имя. Я был счастлив за него и все равно не верил своим ушам». Он был поражен, услышав по радио того, кого считал едва ли не плодом своего воображения — словно ты приходишь в кинотеатр и вдруг видишь на экране своего хорошего знакомого. «Так оно и получилось со мной: я был безумно рад за него, но все равно не мог в это поверить».

А Джонни Блэк был в то время в Техасе: «Как раз начался праздник тела Христова — я поймал хьюстонскую радиостанцию, и там играли «That's All Right, Mama». Он сразу же узнал и песню, и голос, и характерный бас Билли и заявил жене: «Возвращаемся в Мемфис — там происходит нечто важное, и пропустить это я не могу».

После шоу в парке Овертон «That's All Right, Mama» стала, пожалуй, самой продаваемой в Мемфисе пластинкой. Все диск–жокеи принялись ее проигрывать — складывалось впечатление, что они боятся не успеть на набирающий скорость поезд. Ронни Смит обратился к Эдди Бонду, чтобы тот поговорил с Элвисом насчет совместной работы, но Элвис выразил ему свою признательность и сказал, что уже работает со Скотти и Биллом, и работает усердно. Для Элвиса и Дикси наступило время идиллии — затишье перед бурей, все знали, что вот–вот что–то важное должно произойти, но продолжали заниматься своими прежними делами. Оглядываясь назад, Дикси считала, что именно с этого момента все и покатилось под откос, что она начала терять его — внешний мир предъявил свои требования, но в тот момент она была преисполнена гордости за него: на него были обращены все взоры, а он был ее парнем и она собиралась стать миссис Пресли!

Они продолжали ездить в парк Риверсайд, по–прежнему угощались молочными коктейлями в маленьком парке возле дома Дикси, ели гамбургеры в закусочной Леонарда, смотрели фильмы в кинотеатре для автомобилистов и посиживали вечерами на крыльце. Элвис попросил Чарли Хэйзелгроува поместить пластинку в джубокс «Blues Shop», а также самолично отнес пластинку на роллердром «Рэйнбоу» — его владелец Джо Пьераччини вспоминал, что Элвис постоянно гонял ее в тамошнем джубоксе. Иногда они репетировали в химчистке брата Скотти. Дикси слушала их репетиции, а мысли ее были заняты совсем другим. Элвис рассказал ей, что Songfellows ищут нового вокалиста — Сесил от них ушел и заменил его в «Братьях Блэквуд», — и, хотя его попросили присоединиться к группе, он вряд ли теперь примет это предложение: ему интересно, каков будет результат его нынешнего проекта. Дикси, которой и представить было трудно уровня более высокое, чем певец в квартете, лишь молча кивала. Ведь все, чего бы он ни захотел, все получалось.

Воскресным вечером спустя неделю или пару недель после шоу в парке Овертон она вместе с ними отправилась в Западный Мемфис на радиостудию KWEM — группе предстояло выступление. Несколько вечеров перед этим они репетировали в гостиной Скотти — Скотти вел репетицию, Бобби кормила всех бутербродами, а Элвис говорил, что бы ему хотелось спеть. Случалось, он знал всего две–три строчки из песни, и тогда все присутствовавшие начинали судорожно вспоминать текст. А случалось — если это была песня, которую она или Элвис слышали у Чарли, — что слова вспоминала сама Дикси, или же Элвис произносил некое подобие текста, и тогда они переходили к следующей вещи. Самую активную роль в «образовании» Элвиса играли Скотти и Билл. «Они учили его, как надо правильно стоять перед микрофоном, — рассказывала Эвелин, жена Билли. — Они объясняли, как держать гитару, и вообще, как надо вести себя у микрофона. И он все это усвоил». «Можно было подумать, что мы его усыновили, — вспоминал Бобби Мур. — Мы должны были устроить все таким образом, чтобы он никуда не опоздал, а после вовремя попал домой — и при этом не ввязался бы ни в какие неприятности! Он же был сущий ребенок — все верно, очень милый парень, но он мог вести себя как то еще исчадие ада!»

По словам Бобби, когда за дело брался Элвис, «все вокруг начинали кататься от смеха»: Элвис играл свою роль всегда, и всегда играл ее с полной отдачей. Скотти же — кстати, тоже ценивший и понимавший добрую шутку — полагал, что всему должно быть свое время и место. Как–то раз Скотти и Билл грузили аппаратуру после второго или третьего воскресного концерта в «Бон Эйр»; Элвис и Бобби тем временем стояли возле машины. «Вышел Скотти и положил свой усилитель в багажник, а Элвис сказал: «Я вот тут подумываю, как бы мне назначить свидание твоей жене». Скотти промолчал, а я подумал: «О–го–го, тебе не следовало бы говорить этого!» И хоть Элвис ничего такого даже и помыслить не мог, Скотти тем не менее не проронил ни слова. Он сел за руль, а я сказала: «Полезли–ка в машину, парни, пока он не укатил без нас». Я‑то знала, что он не воспринял слова Элвиса как шутку».

Как–то раз после концерта Элвис долго не ложился спать — Бобби не предполагала, что тот будет бодрствовать всю ночь, но Скотти спросил: «Ты что же, еще не постелил тренеру?» — и я принялась готовить постель. Элвис же, похоже, не знал, что такое усталость: он мог провести на ногах всю ночь после концерта; при этом он непременно мерил помещение шагами. И, надо сказать, это был весьма бесцеремонный тип! Ему ничего не стоило пройтись по спящему дому, заглянуть в спальню хозяев — всякий раз, оказываясь в кухне, он бросал любопытный взгляд на холодильник! Потом он снова ходил, открывал входную дверь, некоторое время «проверял улицу». Он просто не мог сидеть на одном месте. Когда такое происходило, на следующее утро Скотти обычно говорил: «Элвис любит, когда его яйца варятся твердыми, как рок[10]. Поэтому я варил для него яйца как можно дольше, потому что и сам люблю, когда они крутые донельзя. Элвис усаживался за стол и спрашивал: «А еще чуть–чуть подержать их нельзя?» Ну что ж, я варил яйца дальше, а он наворачивал себе гору бутербродов — но самое противное заключалось в том, что к яйцам он едва притрагивался! Кусал раз или два и больше к ним не прикасался. Именно это я и запомнил, когда он первый раз не ночевал дома. А мама всегда дожидалась его — она говорила, что не может заснуть, пока Элвис не вернется. Не знаю, может, он позвонил ей, предупредил, чтобы она его не ждала».

К обязанностям менеджера Скотти относился очень серьезно. Он и Сэм пришли к выводу, что нет смысла устраивать Элвису концерты в тех крысиных норах, где одно время выступали Скотти и Билл. Вместо того Скотти стал подыскивать для него приличные места в радиусе семидесяти пяти миль от Мемфиса, которые нуждались бы в певце, — иногда это были концерты в школах, иногда в местных клубах, таких, как «Элкс» или «Лайонс». Он пробовал организовать концерты в своем родном Гэдсдене, но бывший директор школы отговорил его: зная способности Скотти, директор пришел к выводу, что его протеже не соберет денег, чтобы оплатить затраты на освещение сцены и зала! Зато в сентябре ему удалось организовать несколько выступлений Элвиса в Миссисипи и Арканзасе. Тем временем они по субботам выступали в больнице для ветеранов имени Кеннеди и в подвале церкви Святой Марии, что по другую сторону Лодердейл–кортс, — если им там порой и не платили, коллектив по крайней мере «засвечивался». В больнице они выступали в отделении для полу– и полностью парализованных — отделение это находилось под патронажем «Бнай Брит»[11] и, судя по воспоминаниям одноклассника Элвиса по «Хьюмз» Монти Вейнера, чья мать организовала этот концерт, их выступление произвело впечатление даже на эту аудиторию. «Мама раз в месяц организовывала в отделении концерты разных групп. А об Элвисе она узнала от меня, хотя нельзя сказать, чтобы в школе мы так уж много общались. Он выступал там несколько месяцев подряд, в первый раз — сразу же после выхода пластинки. В большую палату вкатили кресла и носилки на колесах, тех, кто был на носилках, расположили в первом ряду, и я наблюдал за лицами слушателей — многие из них ведь никак не могли выразить своих эмоций, кроме как гримасами. Они улыбались, — и это были настоящие аплодисменты. Это было потрясающе, поверьте».

Через неделю после концерта в парке Овертон они начали регулярно выступать в «Орлином гнезде» — без Starlite Wranglers, которым вовсе не понравился успех Скотти и его нового протеже. По сути, концерт в парке Овертон означал распад группы, хотя формально она просуществовала еще пару месяцев. Иногда Дикси сидела с детьми Эвелин, чтобы она могла сходить на шоу, а после концерта все они — Блэки, Муры и Элвис — отправлялись поужинать в закусочную Эрла в центре города. Бобби вспоминает, что у Элвиса никогда не было карманных денег, а поскольку они после вступления в профсоюз музыкантов за концерты ничего не получали, а должны были по понедельникам являться в профсоюзный комитет за своей еженедельной зарплатой, то за все платили жены. «Элвис, бывало, спрашивал у Скотти: «А можно мне заказать еще один гамбургер и молочный коктейль?» — и Скотти отвечал: «Спроси у нее», — рассказывала Бобби, — «деньги–то ее». А Эвелин рассказала: «Я узнала, что он терпеть не может кетчуп. Как–то раз я полила кетчупом жареную картошку, и он не стал есть. После этого я все время стала поливать свою порцию кетчупом — а то бы он слопал и ее».

Вскоре их выступления в «Орлином гнезде» — обычно они выступали в перерывах между шоу других групп — стали чем–то вроде «подпольной сенсации». В основном танцы в этом клубе сопровождала группа «Сонного» Джона, однако публика шла туда явно из–за Элвиса. В скромном газетном объявлении говорилось: «Сегодня вечером — Элвис Пресли. Приходите послушать, как Элвис поет «That's All Right, Mama» и «Blue Moon of Kentucky». Входная плата 1 доллар 20 центов (включая налог)». Иногда в объявлении значилось: «Сегодня приглашаются дамы (вход 50 центов)», иногда появлялась такая фраза: «Галстуки не обязательны — если на этом не настаивает ваша жена». Но вообще–то, чтобы попасть на их выступление в этом клубе или в паре–тройке других, больших усилий не требовалось. Как–то раз Вернон собрался поколотить «Сонного» Джона за то, что тот отпустил пару нелестных замечаний о пластинке его сынули в открытом эфире: он сообщил Сэму Филлипсу о том, что собирается зайти на радиостанцию. Тому еле удалось отговорить разгневанного папашу: «Мистер Пресли, так не делается. То, что делает «Сонный» Джон, даже на пользу Элвису: он создает шум. Так что если и убивать этого сукиного сына, то нежно, нежно…» Вернон угомонился и даже отправился вместе с Глэдис в клуб. Другие родственники тоже туда время от времени захаживали: сестра Глэдис Лиллиан с мужем — тот все еще сомневался в том, что у парня есть какие–то перспективы. Брат Вернона Вестер с женой, Клиттис, еще одна сестра Глэдис — она сделала пару фотографий очень юного и очень неуклюжего Элвиса на фоне вывески «Орлиное гнездо».

Джеймс и Глэдис Типлеры также посещали «Орлиное гнездо». Они очень гордились своим служащим и даже несколько раз приглашали вместе с собой своих клиентов. «Ему нравилось, когда мы приходили его слушать — ему было приятно, что среди публики находятся его друзья, — вспоминала миссис Типлер. — Он боялся сцены». Иногда он надевал свою тореадорскую курточку, иногда — полосатую спортивную куртку с вельветовым воротником, которую он недавно купил в магазинчике Ланского, иногда одевался в стиле вестерн. А излюбленными его цветами были розовый и черный. «Я помню первый чек, который он нам дал и попросил обналичить, — рассказывал Гай Лански, который помнил Элвиса еще с тех времен, когда он разглядывал витрину его магазина на Бил–стрит. — Это был чек на пятьсот долларов, выданный Сэмом Филлипсом. Элвис хотел купить кое–какую одежду и ювелирные украшения — у нас был и маленький ювелирный магазинчик. Откровенно говоря, я не поверил, что чек настоящий, и сначала проверил его через банк. Много лет спустя, когда у него уже был Грейслэнд, я повез туда своих детей. И он показал мне ту самую спортивную куртку — он очень ее любил, и она все еще висела у него в шкафу».

Он приобретал все большую уверенность в себе — и на сцене, и вне ее. «Его рост был совершенно естественным, — рассказывал Скотти. — Но он также хорошо помнил, что вызывало какую реакцию, и быстро учился». Регги Янг (тогда ему было семнадцать, и через год он вступил в группу Эдди Бонда Stompers) вспоминал, как все подростки, плескавшиеся в плавательном бассейне — а именно благодаря ему комплекс Clearpool[12] получил свое название, — заслышав первые звуки трио, бежали к «Орлиному гнезду». Дело в том, что «Орлиное гнездо» располагалось над раздевалкой бассейна. И возвращались в бассейн через пятнадцать минут, когда на сцену выходил «Сонный» Джон и его группа. «Сонный» Джон признавал только биг–бенды в стиле Рэя Прайса: восемь или девять музыкантов, три скрипки–фиддл и все такое, — рассказывал его тогдашний вокалист и «разогреватель» публики Джек Клемент — потом он стал правой рукой Сэма Филлипса в «Сан» и одним из самых блистательных нэшвиллских продюсеров. — «Сонный» Джон считал, что настоящая музыка может быть только такой. Естественно, с ним никто не соглашался. Но Элвис вел себя с ним очень вежливо, как и положено хорошо воспитанному молодому джентльмену — у него были прекрасные манеры. Я приходил на выступления с моей невестой Дорис — мы потом в декабре поженились, Дорис сидела за столиком, и, пока я пел, Элвис подсаживался к ней и вполне невинно с ней флиртовал — я ничего не имел против: Дорис была очень хорошенькой, да и Элвис мне нравился».

В течение августа Марион Кейскер часто видела Элвиса. Он заезжал в студию узнать, как идут дела с пластинкой, или просто поболтать. Он был благодарен ей — он оставался благодарен ей всю жизнь за то, что она «дала ему первый толчок», она же, в свою очередь, считала, что он обладает какой–то магической доброй силой, охранявшей и его, и тех, кто с ним соприкасался. «В нем было столько детского… А его отношение к людям было почтительным — без угодничества. Знаете, вот как человек идет по улице и, увидев кого–то из знакомых, вежливо приподнимает шляпу: «Добрый вечер, мадам, добрый вечер, сэр»… И это без всякой показухи. Со своего первого появления на шоу Дьюи Филлипса он ни о ком никогда не сказал дурного слова. Он был вроде зеркала — каждый видел в нем то, что хотел увидеть. Он был очень простым, он никогда не лгал и никогда не злобствовал».

Что же касается Сэма, то он все больше и больше узнавал в Элвисе самого себя: «Он не был уверен в себе, но эта неуверенность и двигала им. Он был очень терпеливым, все, чего он хотел, — это петь, об успехе он не думал. Он был отнюдь не красноречивым, но иногда — и при этом его никто не подталкивал — он очень точно мог выразить свои мысли». Сэм был подвержен частым сменам настроения («В какой–то степени Сэм был одержимым», — комментировала Марион), однако никогда не выказывал этого и внешне выглядел спокойным и уверенным в себе. Эти же смены настроения, приступы беспокойства он замечал и в Элвисе. Элвис зачастую не мог выразить то, что он чувствовал, но Сэм понимал, что его сжигают те же амбиции.

Свою миссию Сэм видел вот в чем: «Необходимо найти свободу в самом исполнителе, необходимо помочь ему выразить то, что он считает своим посланием миру», — и в Элвисе он нашел свою идеальную Трильби[13]. Сэм так уверовал в свою «миссию», что искренне полагал, что человек, однажды перешагнувший порог его студии «Сан», до того не имел никакого сценического и тем более музыкального опыта: «Он не выступал с оркестрами, не посещал камерные клубы. Все, что он делал, — сидел на своей кровати и перебирал струны гитары. Не уверен, что он осмеливался выходить с ней на порог своего дома». Таким ему виделся Элвис, и отчасти эта картина соответствовала действительности. Когда Элвис познакомился со Скотти, когда Элвис переступил порог студии «Сан», вот тогда–то он и родился заново.

Для Сэма, как, впрочем, и для Марион, он был олицетворением идеала, символом, который Сэм пронес с собой с тех самых времен, когда жил на ферме во Флоренции, штат Миссури. В Элвисе он видел невинность, которая привела Америку к величию и которая «сработала» в сочетании с «элементами этой земли, неба, воды и даже ветра, тихих ночей, людей, живших на плантациях, людей, которые никогда не выкарабкивались из долгов, надежды однажды поесть от души, огней на реке — все это и есть Мемфис. Именно здесь все это и перемешалось. А Элвис Пресли, по–видимому, просто не мог словами выразить все это — а он, черт возьми, был не тупица, у него, черт возьми, была интуиция, и он, черт возьми, умел разобраться в духовной сущности человеческого бытия, даже если он никогда и не мыслил такого рода категориями! Собственно, все это и занимало его мысли».

Это и был «признак» Элвиса: он нес свое духовное послание, не будучи способным или не чувствуя необходимости выразить его словами. И все эти взрослые с их гораздо более сложными жизнями, мечтами, страстями и надежами под впечатлением его простоты начинали искать себя и заглядывать в себя.

28 августа пластинка вошла в региональные чарты «Биллборда». Она стояла на третьем месте в территориальных бестселлерах кантри–энд–вестерна — после «I Don't Hurt Anymore» Хэнка Сноу и дуэта Китти Уэллс и Реда Фоули, но это была «Blue Moon of Kentucky», именно она стала хитом. Воодушевленный этими чартами и поразительным успехом пластинки среди местной публики, Сэм Филлипс обратился к менеджеру Grand Ole Оpry Джиму Денни с просьбой предоставить парню возможность выступить. В конце концов, говорил Сэм, который познакомился с Денни в течение того года, который он провел в Нэшвилле, наступили новые времена, никто уже не путешествует в фургонах, запряженных лошадьми, так почему музыка должна стоять на месте? Сэм не собирался говорить, что парень станет настоящей сенсацией, но почему бы, черт побери, не дать ему шанс? Джим Денни слушал молча — он был жестким человеком, но, в конце концов, он никогда и не собирался участвовать в конкурсе на самую популярную личность, но он был справедлив. Он сказал Сэму, что прослушал пластинку, она вряд ли в его вкусе, но, если Сэм даст ему немного времени и если группа окажется в его краях, он посмотрит, что сможет сделать. Сэм повесил трубку — он был доволен. Он умел адать. Тем более что Денни не сказал «нет».

Шум, который наделала новая пластинка, дошел и до других. В Нэшвилле Билл Монро — а он вовсе не был обижен на «надругательство» над его песней — как–то раз после субботнего вечера в Оpry подошел к Картеру Стэнли, еще одному выдающемуся блуграссовому музыканту. «Он сказал: «Я хотел бы, чтобы ты кое–что послушал». Между прочим, он раньше никогда ко мне с таким предложением не обращался». И прокрутил Стэнли «новую версию» «Blue Moon of Kentucky». «Я расхохотался, остальные тоже посмеялись, а Билл оставался серьезным. И сказал: «Тебе бы стоило записать эту вещь во время твоей сессии в студии в следующую субботу». И Монро помог Стэнли во время его записи, состоявшейся 29 августа, а через неделю и сам перезаписал «Blue Moon of Kentucky» на размер четыре четверти.

Крупные звукозаписывающие компании тоже не могли не обратить внимания на то, что происходит. Джим Денни, помимо того, что был генеральным менеджером Оpry, владел еще и компанией Cedarwood Publishing, которая, в свою очередь, была связана с фирмой Decca. Пол Коэн из Decca также насторожился. Некоторый интерес выказал и приятель Сэма Рэнди Вуд, который руководил крупной компанией по рассылке грампластинок по почте в Галлатине, штат Теннесси, у него также была и своя небольшая звукозаписывающая компания Dot Record. О восходящей звезде и о новой звукозаписывающей компании узнали и в нью–йоркской RCA Records — узнали не только из публикаций в Billboard и Cashbox, но также от своих агентов на местах. «Все наши дистрибьюторы вдруг заговорили о Сэме Филлипсе», — вспоминал Чик Крампэкер, которого в апреле сделали менеджером по продвижению записей кантри–энд–вестерн. Работал он под руководством директора по репертуару Стива Шоулза. «Чем там занимается эта новая фирма «Сан Рекордз»?» — спрашивали все. Мы получали сообщения от Сэма Эзгро, который работал в Мемфисе, от Брэда Маккьюэна, который работал на RCA и охватывал территорию от Теннесси до Виргинии и обеих Каролин».

Маккьюэн, тридцатитрехлетний уроженец Нью–Йорка, который в то лето отчитывался перед Стивом Шоулзом, хорошо помнит свое первое столкновение с Элвисом Пресли: «Моей «дойной коровой» была территория Восточного Теннесси. Если пластинка хорошо шла в таких городах, как Кингспорт, Джонсон–Сити и Бристоль — вплоть до Ноксвилла, значит, она должна была получить общенациональное признание. Одним из наших лучших дилеров был Сэм Моррисон в Ноксвилле, контора его была расположена на рыночной площади. Сам он, по–моему, был уроженцем Массачусетса и первым из дилеров на Юге применил старый нью–йоркский трюк: он установил над своими дверями громкоговоритель и транслировал пластинки для тех, кто приезжал на рынок со своими товарами. И вот однажды он хватает меня за рукав и говорит: «Слушай, у меня есть кое–что интересненькое. Здесь вообще происходит что–то странное!» И запускает через громкоговоритель «That's All Right». И спрашивает: «Ну, и что ты об этом думаешь? Ты знаешь, мне все время приходится заказывать новые экземпляры. Продаю по коробке в день». Я был удивлен, но сказал: «По–моему, это обыкновенная ритм–энд–блюзовая запись». "Нет, обыкновенной ее не назовешь: ее раскупает публика, обычно заинтересованная только в музыке кантри».

И тут заявляется такой сельский дедушка — у него волос из носа торчало больше, чем из башки, — и говорит с эдаким теннессийским прононсом: «Черт подери, я хочу эту пластинку». Я ничего понять не мог — по виду–то он был обыкновенной деревенщиной. Тогда Сэм перевернул пластинку и запустил «Blue Moon of Kentucky», и я сказал: «Ну теперь понятно. Он хочет пластинку из–за этой песни». Но я был не прав — ему была нужна «That's All Right». Тогда я сам купил два экземпляра пластинки и отправил их Стиву Шолзу, и Шолз ответил: «Да не валяй дурака!» Но я сообщил ему, что Сэм Моррисон уже продал около пяти тысяч экземпляров, что она потрясающе идет в Кингспорте и в других важных точках. И мы с Сэмом Эсгро продолжали слать ему отчеты».

8 сентября Memphis Press–Scimitar проанонсировала «Большое веселье» по поводу открытия торгового центра при аэропорте Ламар. Празднества должны были длиться несколько дней, и в программе числились «Индейские церемонии», «Выступления шотландских, индейских музыкальных коллективов, групп, исполняющих блуграсс, а также музыкантов, известных по радио и телешоу и по грамзаписям», публике предлагался двадцативосьмифутовый «робот–индеец», щедрые призы, а также присутствие «ряда знаменитостей… включая мэра Тоби». В рекламе также сообщалось, что на празднике выступит «новая сенсация Мемфиса в мире грамзаписи… Тот самый Элвис Пресли, который прославился исполнением песен «That's All Right, Mama» и «Blue Moon of Kentucky», который будет петь с платформы грузовика, установленного перед аптекой Катца, вместе с группой «Сонного» Джона из «Орлиного гнезда» во вторник с 9.00 до 10.00». К этому моменту «Blue Moon of Kentucky» стояла на первом месте в мемфисских чартах кантри–энд–вестерна, «That's All Right» занимала седьмое место.

Когда Элвис с Дикси прибыли на место, парковка уже вся была забита автомобилями. Джордж Клейн, который вернулся на полный семестр в Мемфисский университет, вел радиопередачу из гигантской деревянной фигуры индейца. Скотти и Билл приехали туда раньше. «Сонный» Джон уже выступал на платформе, но публика, казалось, ждала чего–то иного. Состояла она почти исключительно из подростков. Их было множество — гораздо больше, чем могло набиться в «Орлиное гнездо». И хотя по количеству публики было меньше, чем на фестивале в парке Овертон, все собравшиеся точно знали, ради кого они здесь.

Джордж вылез из индейца, чтобы объявить выступление группы. Элвис был рад встретить своего одноклассника, старосту выпускного класса и редактора школьного ежегодника, — они не виделись с самого выпускного вечера, а ведь прошло уже пятнадцать месяцев. Джордж сообщил ему, что все лето крутил в Оцеоле его пластинку, и Элвис расплылся в улыбке. Да, они оба изменились за эти пятнадцать месяцев… Они немного поговорили об общих друзьях — Элвису пришло время идти на сцену. Джордж представил их по полной программе — он рассказал, что учился в школе с новой восходящей звездой, при этом он постарался придать своему натренированному на радио передачах голосу особую значимость. Но и он не был готов к тому, каким горячим будет прием, он не был готов к этим воплям, визгу, к этому общему вздоху восхищения, раздавшемуся, когда Элвис склонился к микрофону. Дикси не видела его выступления в парке Овертон — и вот он стоял перед ней, ее первая «тайная любовь», ее герой, с которым она познакомилась на катке Rainbow, совсем неподалеку отсюда.

Скотти запомнил этот день на всю жизнь: «Вот тогда–то мы впервые и поняли, что происходит. Потому что вся стоянка была забита обезумевшими подростками». Им понравилась «клоунада» Билли, а вихляния Элвиса здесь уже не шли ни в какое сравнение с теми робкими попытками «двигаться правильно», кои он предпринял в Овертоне, — и все же публику «заводил» в первую очередь ритм, а реакция публики на него — реакция подростков прежде всего — и была тем самым импульсом, который вывел музыку на совершенно иной уровень. Все настолько вышло из–под контроля, что становилось по–настоящему страшно.

После концерта Элвис недолго «общался с народом» — в толпе он заметил нескольких зрителей, которых знал лично, и все они мечтали поговорить с ним; некоторые из них даже требовали его автограф. Глядя на него, наблюдая за тем, как он открыт для публики, Дикси подумала, что, быть может, это и есть его потолок, его максимум, для нее это был успех высочайшего качества и уровня, для обычного человека такой успех мог быть пределом мечтаний. Джордж же искренне восхищался всем происходящим. Ему пришлось вернуться и вести концерт из индейца (а также гнать свой репортаж в эфир), но, как он сказал, «нам с Элвисом надо бы встречаться почаще». Надо сказать, что среди публики нашлось несколько парней, которые бормотали что–то вроде, что они, мол, не понимают, почему такой переполох, чего такого особенно в этом странном малом в черных штанах с розовыми лампасами, с набриолиненными волосами и прыщавым лицом — он выглядел так, словно пользовался косметикой. Во Флориде братья и сестры рассказали Ли Денсону о том переполохе, который устроил в городе Элвис, но он отказывался этому верить. Он же мальчишка, который с большим трудом может построить аккорд, которому Ли пытался научить его в Лодердейл–кортс всего пару лет назад, — среди них всех он был самым последним, кто когда–либо мог бы рассчитывать на успех! Ли выступал со своей обычной программой, совмещая сценическую карьеру с работой коридорным в Ки–Уэст. Писатель Эрнест Хемингуэй даже заявил, что он, Ли, — его любимый певец, а тут Элвис Пресли и вся эта непонятная шумиха вокруг него! «Разница между мной и им, — вспоминал Ли, — это и было тем самым, во имя чего я вкалывал. Я стремился к ней. Нью–Йорк, Голливуд — везде я мечтал сохранить эту дистанцию. А он падает в совершеннейшую дыру и выходит оттуда с золотыми часами и цепью в несколько карат!»

Глава 6 «GOOD ROCKIN' TONIGHT»

(октябрь — декабрь 1954)

До Нэшвилла было далеко — около двухсот миль езды, но четверо друзей, закрепив контрабас Билла на крыше, вполне удобно расположились в четырехдверном черном «Кадиллаке» 1951 года, принадлежащем Сэмусу. Была суббота, 2 октября. Элвис, Скотти и Билл отыграли свой обычный концерт в пятницу вечером в «Орлином гнезде». Их запись песни «Blue Moon of Kentucky» приближалась к вершине чартов в Мемфисе и начинала набирать популярность в Нэшвилле и Нью–Орлеане. У них были все основания чувствовать, что они достигли вершины своей музыкальной карьеры, так как этим вечером они должны были выступить в «Опрае».

Джим Денни наконец уступил Сэму, уверявшему, что нет необходимости вводить Элвиса в состав постоянных участников фестиваля. Джиму надо было воспринимать его выступление как обычный пробный вариант; нужно просто дать парню шанс показать себя. Денни уже не казался таким убежденным, как прежде: возможно, его просто утомила настойчивость Сэма, но он согласился предоставить молодому человеку один номер в том отделении, где пел Хэнк Сноу. Элвису и его группе предоставлялась возможность спеть единственную песню — песню в стиле кантри «Blue Moon of Kentucky». Да, он согласен дать им номер, и если Сэм и ребята сочтут, что ради единственной песни стоит проделывать весь путь от Мемфиса до Нэшвилла, то пусть едут.

В это же самое время Сэм получил приглашение от фестиваля «Луизиана Хайрайд» из Шривпорта. Это был новый, недавно появившийся конкурент «Опрая», который, в отличие от последнего, желал видеть у себя новую группу. Денни насмешливо называл «Хайрайд» филиалом «Опрая» на выезде, так как многие группы переехали из него в Нэшвилл. «Хайрайд» открыл в 1948 году Хэнка Уильямса, а также вывел на большую сцену таких звезд, как Слим Уитман, Уэбб Патере, а совсем недавно открыл Джима Ривса и Фэрона Янга. Сэм все же решил отложить поездку в «Хайрайд», потому что хотел, чтобы первое выступление состоялось в «Опрае». Об этом он прямо заявил Пэппи Ковингтону, импресарио «Хайрайда». «Как только ребята выполнят программу, согласованную с «Опраем», Элвис сможет появиться в «Хайрайде», — заявил Сэм. Он заметил также, что, по его представлениям, Элвис вполне мог бы иметь успех у публики «Хайрайда», и его появление там можно запланировать через неделю–другую после «Опрая». Однако обязательства, данные Джиму Денни, объяснял Сэм Пэппи, заставят Элвиса сначала ехать в «Опрай».

Приехав в Нэшвилл, они прежде всего отправились осматривать зал, где им предстояло выступить. Музыканты воспринимали Ryman Auditorium как святилище, в которое никто из них не осмелился бы даже ступить, не то, что играть в нем. Они в изумлении слонялись по полуразрушенному зданию, построенному в 1886 году и служившему некогда протестантским домом молитвы. В нем до сих пор сохранились деревянные скамьи, стоявшие вместо кресел в зрительном зале. Элвиса, Скотти и Билла переполняло ощущение сопричастности истории, которое давало пребывание в этом здании: музыка, которую они слушали всю жизнь, изливалась именно с этой ветхой сцены. Но в то же время они чувствовали, как развеиваются иллюзии, так как Grand Ole Opry оказался менее грандиозным, чем они предполагали. В это время позади сиены сновали другие музыканты, перебрасываясь приветствиями и отдельными репликами, настраивая инструменты, нанося грим и облачаясь в сценические костюмы. В их поведении не было строгих протокольных формальностей, которых можно было бы ожидать от звезд. Скорее во всем, что они делали, была какая–то реальная или кажущаяся отстраненность. Двадцатиоднолетний контрабасист Бадди Киллен, только что ставший главным и единственным автором песен в издательстве Tree Music подошел к явно чувствующему себя «не в своей тарелке» молодому певцу и сам представился. Вот как он вспоминает эту встречу: «Они меня не примут», — сказал Элвис. «Примут. Все будет хорошо», — ответил я. «Если бы мне только позволили уйти, я бы смылся прямо сейчас», — не унимался Элвис».

Когда в гримерке появился Чет Эткинс, Элвис захотел с ним познакомиться, но, как обычно, не решался. «Зная, что Скотти тоже восхищался игрой Эткинса, — рассказывал Марти Робинс, — он использовал его как щит, подтолкнув к знаменитости и пробормотав: «Мой гитарист… захотел с вами познакомиться». Вместо приветствия Эткинс отпустил грубоватое замечание относительно подкрашенных глаз Скотти.

Пожалуй, наибольшую тревогу вызывала у молодых музыкантов встреча с Биллом Монро. Их версия сингла «Blue Moon of Kentucky», записанная в студии «Сан», вызывала у поклонников стиля кантри протест. Они считали это десакрализацией, развенчанием кумира. Сам Монро грозился оторвать им головы за столь вольную интерпретацию. «Я слышал, что он собирается сломать мне челюсть», — говорил Сэм. И вот они встретились с Монро. В свои сорок три года он уже был известным государственным деятелем и держался с достоинством, не допускающим фамильярности. Одет он был в строгий темный костюм, при галстуке, в белой фирменной шляпе. Знаменитый Билл Монро сразу же подошел к ним… и — вопреки ожиданию — похвалил их. Более того, он сообщил, что только что записал новую версию «Blue Moon of Kentucky», следуя их манере. Эта запись должна была быть выпущена на следующей неделе.

Было и еще два сюрприза. Марион Кейскер, оставленная в Мемфисе для того, чтобы студия продолжала работать, покинула свой пост и отправилась на автобусе в Нэшвилл, следом за ними. Сначала она думала «затеряться» среди публики, чтобы ребята ее не заметили, но не прошло и часа, как она уже оказалась за сценой и присоединилась к их небольшой группе. Затем Билл, бросив взгляд в зал, к своему удивлению, обнаружил в первом ряду свою жену Эвелин и жену Скотти Бобби.

«Мне кажется, он был рад видеть нас, — говорила Бобби. — Ребята хотели в тот же вечер отправиться обратно в Мэмфис, а Сэм должен был остаться в Нэшвилле. Понимаете, они сказали мне и Эвелин: «Вы не сможете поехать с нами. В одной машине всем места не хватит». Ладно, я приняла этот отказ, но в районе полудня, через пару часов после их отъезда, Эвелин пришла ко мне и заявила: «Поехали в Нэшвилл». — «Не знаю… может, у нас будут из–за этого неприятности…» — возразила я. Но потом подумала: «Какого черта!» — и мы, как настоящие Люси и Этель, отправились за ними. Билл заметил нас, высунув голову из–за сцены, а когда он привел меня к Скотти, у него было такое лицо, как будто он увидел привидение!»

В 10.15 Грант Тернер объявил отделение Хэнка Сноу, которое спонсировала Royal Crown Cola. Незадолго до начала концерта сын Сноу, Джимми Роджерс Сноу, со словами восхищения подошел к Элвису. Сам же Сноу–отец так «заплутал» в витиеватом представлении «молодого человека из Мемфиса, который только что записал новый хит, поэтому достоин бурных аплодисментов», что забыл имя выступающего. Элвис выскочил на сцену — словно выпрыгнул из идущего на высокой скорости поезда — и исполнил свой единственный номер. Скотти и Билл волновались больше, чем он. Им казалось, что достичь большего успеха уже невозможно, теперь можно было только катиться вниз. И по вежливому, но прохладному приему публики они чувствовали, что они как раз движутся к провалу. После концерта они, как тренеры боксерской команды, пытались рационально проанализировать причины поражения. Все были любезны с ними, неуклюже жавшимися к краю сцены, а Бобби и Эвелин настойчиво утверждали, что прием публики был хорошим. Билл весело представился присутствующим и непринужденно отпускал шутки, в то время как Скотти стоял в стороне немного напряженно, ожидая, когда его представят. Перед отъездом Сэм быстро переговорил с мистером Денни, и тот, сказав, что Элвис Пресли не совсем соответствует стандарту «Опрая», все же добавил: «Однако парень не плох». Мало кто любил Джима Денни — Джим был старый пройдоха, не склонный к сантиментам, — но ведь все–таки он пошел Сэму навстречу!

Вскоре после завершения концерта они уехали. Они отправились по холму вниз к Бродвею, где находился магазин грампластинок Эрнста Табба. Там они Должны были сыграть знаменитый хит «Midnight Jamboree» (эта песня должна была пойти в эфир прямо во время исполнения и завершить собой трансляцию фестиваля в «Опрае»). В первый момент их поразили небольшие размеры зала. Возможно, он производил такое впечатление, потому что был до отказа забит коробками с пластинками, а также прибывшими к началу трансляции людьми. Кто–то представил Элвиса Эрнсту Таббу. Табб, имеющий репутацию самого великодушного и обходительного среди тех, кто работает в индустрии развлечений, терпеливо выслушал признания девятнадцатилетнего юнца в любви к музыке Табба, а также заверения, что его, Элвиса, единственной целью в жизни является исполнение музыки кантри. Элвис говорил: «Мне советуют исполнять совсем другую музыку, если я хочу заработать деньги. Что же мне делать?» На это Табб отвечал: «Элвис, были ли у тебя когда–либо деньги?» — «Нет, сэр». — «Ну тогда делай, что тебе говорят. Заработай сам, а когда у тебя будут деньги, ты сможешь делать то, что ты хочешь».

После трансляции Скотти и Билл должны были возвратиться назад в Мемфис со своими неугомонными женами. Они уезжали с чуством ликования и подавленности одновременно: они достигли наконец успеха, и теперь, по всей вероятности, их ждала дорога к забвению. Для Сэма Филлипса этот вечер был вечером безграничного триумфа. Играть на сцене «Опрая», а затем получить — пусть и неохотно высказанное — одобрение Джима Денни и Билла Монро! Даже критика теперь не могла бы обидеть Сэма. Он был твердо уверен, что этот успех можно будет использовать для дальнейшего продвижения Элвиса к успеху. Если бы только ему, Сэму, удалось преодолеть это тупое сопротивление и негативное отношение, с которым ему приходилось сталкиваться в работе, тогда бы свершились великие чудеса, «незрячие бы прозрели, недвижимые — поднялись». «Мне нужно было внимание людей, которые ненавидели то, что я делаю, — вспоминал Сэм, — они вели себя так, как будто считали, что кто–то пытается «впарить» им дрянь и называет это музыкой. Что ж, черт побери, пусть судят как хотят. А я должен достичь вершины, иначе вся эта проклятая затея развалится». Сэм был уверен, что с Элвисом Пресли у него есть шанс добраться до вершины.

Второй сингл, записанный Элвисом Пресли на фирме «Сан», был выпущен в начале недели, перед самым выступлением в «Опрае». Это была даже более дерзкая декларация намерений, чем первая запись, особенно безудержный блюз «Good Rockin' Tonight», в котором было рока больше, чем они могли себе представить в эти самые первые дни неуверенных поисков в студии. Возможно, Сэм не мог четко сказать, по какому пути им надлежит двигаться, но он чувствовал, что наконец–то они начинали нащупывать дорогу к «этому чертову непаханому полю».

Весь август они старались использовать всякую возможность, чтобы поработать в студии, но Сэм слишком много разъезжал, а участники группы много работали в выходные (все они продолжали работать на основных работах). Поэтому их стремление репетировать осуществлялось больше на словах, чем на деле. 19 августа они провели много часов, разучивая странноватую версию «Blue Moon», напоминавшую гибрид между Indian Love Call Слима Уитмана и фальцетные потуги таких поющих ритм–энд–блюз–групп, как Orioles, Ravens, Larks. Когда репетиция была закончена, Сэм не был уверен, что найдена интересная интерпретация, которую стоило бы выпускать, но он никогда не высказывал своих сомнений, боясь разрушить свежесть и безудержный энтузиазм исполнителей. «Репетиции продолжались бесконечно, — вспоминает Марион Кейскер, — каждая запись давалась потом и кровью. Сэм проявлял невероятное терпение, тем более что это не являлось его характерной чертой».

В любом случае проблема была не столько в недостатке времени, сколько в отсутствии уверенности в себе и четкого руководства. Однажды им, по–видимому случайно, удалось поймать удачу, но никто из участников группы не имел ясного представления о том, как это сделать снова, а Сэм не желал навязывать им свою волю. «У меня, как у Господа Бога во время дней творения, в сознании была картина того, что я хотел бы услышать. Конечно, я не представлял себе каждую ноту, но я знал, в чем была суть наших поисков. В то же время я понимал, что самое худшее, что я мог сделать, это проявить нетерпение, попробовав надавить на них. Иногда можно просто предложить заменить один аккорд и погубить всю песню. Зачастую чрезмерная опека пугает неуверенных в себе людей. Я имею в виду, что никогда нельзя говорить: «Эй, парень, не трусь!» Я никогда не призывал не бояться микрофона. Не стоит привлекать внимание человека к тому, что его уже страшит. Я никогда не говорил им прямо об опасностях, потому что я сам не считаю, что легко выйти и выступать перед большим количеством людей. Я просто всегда старался передать им свое ощущение уверенности и надежности».

В течение последующих нескольких недель они несколько раз пытались отработать песню «Satisfied», популярный с 1951 года спиричуэле Марты Карсон, и «Tomorrow Night», блюзовую балладу Лонни Джонсона, которую Элвис так часто напевал Дикси. Они множество раз ошибались в процессе записи и каждый раз стирали уже записанное, так как пленка стоила очень дорого. В какой–то момент они осознали, что результата их трудов как не было, так и нет. Медленные песни, говорил Сэм, «выжмут из вас все соки», но при этом он всегда давал творческим порывам Элвиса реализоваться. Помимо этого, по свидетельству Марион, Сэм изо всех сил старался не допускать отступлений хоть на йоту от тех правил и норм, которые они для себя установили. Он хотел быть уверен, что сделал все возможное для того, чтобы каждая пластинка была настолько хороша, насколько возможно. Вот точка зрения самого Сэма: «Я хотел простоты, чтобы, глядя на воплощение того, что мы мысленно слышали, можно было воскликнуть: «Боже, это то, что надо!» Мне хотелось, чтобы наша музыка брала за живое, была острой, пронзительной. Она должна была пронимать, жалить. На каждой из наших съемок я чувствовал себя так, как будто снимаю захватывающий фильм, вроде «Унесенных ветром».

Наконец с 10 сентября Элвис с группой попал в верхние строки хит–парада — и опять показалось, что на этот успех они «наткнулись» случайно. Однако Сэм уверял, что ждал этого. Они исполнили блюз «Just Because», который братья Шелтон впервые записали еще в 1933 году под другим названием — «Lone Star Cowboys».

Классным юмором и взрывной веселостью новая версия песни в исполнении трио музыкантов обязана как уверенному использованию солистом техники исполнения музыки госпелс (здесь мы впервые слышим характерный для Пресли скачок на регистр ниже), так и комично постукивающим басам Билла Блэка, а также заводяще–ритмичной партии гитары Скотти. «Это была вещь, держащаяся на ритме, — вспоминал Скотти. — Так как нас было всего трое, нам приходилось просчитывать каждую ноту». И, несмотря на то что Сэм так и не выпустил эту версию в записи (равно как и последующие версии песни), плаксивая версия песни Джима Уэйкли 1941 года «I'll Never Let You Go» (Little Darlin') с растянутым, дважды повторяющимся окончанием характеризует тот игривый и авантюрный настрой, который поощрялся Сэмом. Он искал новых подходов, чтобы открыть миру свежий, открытый взгляд на вещи.

С песней «I Don't Care If the Sun Don't Shine» произошли еще более неправдоподобные метаморфозы. Эта песня была написана для диснеевского мультфильма «Золушка» Мэком Дэвидом, братом знаменитого поп–композитора Хэла Дэвида (Мэк, ко всему прочему, написал еще такие известные песни, как «Bippidi Bobbidi Воо» и «La Vie in Rose»). Песня Мэка Дэвида не сделала мультфильм аншлаговым, но в 1950 году ее популяризировали Патти Пайдж и Дин Мартин, а также Пол Уэстон и His Dixie Eight. Ритмические интерпретации, предложенные всеми этими исполнителями, были очень разными. Элвис решил основывать свою версию на варианте Мартина. При всей той энергии, которую Элвис, Скотти и Билл привнесли в исполнение песни, при всем высоком накале вокала Элвиса в ней все же явно проступают черты ленивой вальяжности, свойственной Дину Мартину. «Вот что он услышал у Дина», — говорил Сэм, который хорошо знал о влиянии Мартина, — в его душе было немного озорства, и поэтому ему нравилось, как поет Мартин».

Во время работы над классической ритм–энд–блюзовой вещью Уиннони Харриса «Good Rockin' Tonight» все наконец встало на свои места. К этому времени ребята уже вымотались, и никто не был уверен, получилось ли что–нибудь стоящее. Однако Скотти говорил: «У Сэма есть сверхъестественная способность вытащить из тебя то, что он хочет. Если ты правильно схватил направление движения, он заставит тебя надорваться, он тебя настолько выведет из себя, что ты захочешь прикончить его. Но он тебя не выпустит, пока не выжмет того ценного, о чем ты, может быть, сам не подозреваешь». Сэм настаивал, чтобы они играли ритм, и ничего, кроме ритма, или заставлял их менять тональность тогда, когда они только привыкли к той, в которой только что играли; или он заставлял играть вдруг в таком медленном темпе, что все были готовы взвыть. «Иногда, чтобы выйти из тупиковой ситуации, я их призывал играть в том темпе, который определенно должен был им не понравиться, и когда они наконец возвращались к изначальному темпу, то чувствовали радость и облегчение, как после долгожданного возвращения домой».

Марион Кейскер представляла себе эту работу как головоломку, ключ к которой был только у Сэма. «Как сейчас, помню случаи, когда все безумно устали, и вдруг происходил какой–нибудь пустяк, который совершенно снимал напряжение, — бывало, Элвис просто катался по полу, а Билл Блэк смеялся, дурачился и махал руками, придерживая свой старый контрабас. Это было здорово!.. Все очень напряженно работали, но параллельно пытались и расслабляться на полную катушку. Иногда, если Элвису удавалось сделать что–то совершенно необычное, или кто–нибудь «выдавал шедевр», или что–то другое случалось до окончания записи, Сэм говорил: «Хорошо, давайте вернемся к этому фрагменту и повторим то, что вы только что сделали. Мне понравилось это». А Элвис с изумлением отвечал: «Что повторим? Что я особенного сделал?» Потому что все делалось на уровне инстинкта, и он просто не замечал новых находок».

Одним из главных принципов Сэма было то, что работа должна быть «в кайф». «Я мог терпимо относиться к чему угодно, — говорил он, — и я мог допускать трения между нами до тех пор, пока мы все сохраняли веру в то, что мы делаем. Я также мог заставить всех расслабиться, если только группа не приближалась к состоянию, когда ничего нормально сделать не можешь. Каждый раз, когда мы готовили номер, я хотел сделать все от меня зависящее, чтобы все получали от него удовольствие».

В случае с финальным номером чувство удовольствия присутствовало все время, с первой ноты, когда голос Элвиса набирал силу и напор, которых не хватало в предыдущих записях. В такие моменты вся группа становилась слитым воедино ритмическим инструментом — а именно этого Сэм все время и добивался. В такие моменты в них чувствовался особый вызов и кураж, которые почти ломали рамки общественных норм. «Слышали новости?!» — звучал драматичный и вызывающий вопрос. «Сегодня отличная игра», — был ответ.

Еще одно качество Сэм почувствовал в Элвисе с самого начала. Оно позволило Элвису сразу заявить о себе в песне «That's All Right, Mama». Казалось, этот драматический элемент берется из ничего, и при этом Сэм чувствовал, что нечто подобное есть и в сентиментальных балладах Элвиса. Неуверенность в себе, которая безошибочно угадывалась в поведении и манерах Элвиса, Сэм объяснял чувством неполноценности, приниженности своего положения (реального социального, психологического или воображаемого самовосприятия). Такое же чувство двигало негритянскими талантливыми исполнителями, чьим творчеством Сэм интересовался и собирал их записи. Он не был уверен, но ему казалось, что он чувствует в Элвисе кровное родство с «черной» музыкой. Он ощущал в этом юноше тайную, почти губительную страсть к негритянской культуре, в которой только что зарождалась и начинала культивироваться вера в равенство людей. Сэму казалось, что эти сокровенные мысли и ощущения никогда не будут высказаны, и поэтому каждый человек обречен на одиночество, пребывая в темноте собственной души…

«Мой нюх должен был быть обострен. Люди могли бы сказать: «Этот чертов тип собирается отвернуться от нас. Почему мы должны дать спокойно жить этому любителю негров?» Мне пришлось долго размышлять и взвешивать, и сейчас я хотел бы привести некоторые итоги размышлений. Я могу быть терпеливым. Я чувствовал почти религиозный пыл, но смирял его — проповедовать свои идеи с высокой трибуны не входило в мои планы. А в Элвисе я заметил некоторое сочувствие и понимание. Я не думаю, что он осознавал то, что движет мной в моей деятельности, но он интуитивно чувствовал мои намерения. Я никогда не обсуждал свои идеи с ним, я не думаю, что было бы разумно обсуждать их. Было бы глупо с моей стороны говорить: «Ну, мы против….» или «Мы пытаемся покончить с поп–музыкой и вернуть популярность «черной» музыке». Одной из самых больших наших удач было то, что у Элвиса Пресли было мало предрассудков. С трудом продираясь сквозь музыкальные дебри, мы смогли продвинуть несколько хитов, не правда ли? Пробираясь по нехоженым тропам, нам удалось достичь успеха!»

Сэм знал, что он нашел родственную душу и в другом отношении. В последующий месяц, работая над подготовкой к выступлению в «Опрае», он дал прослушать песни нового сингла своим старым друзьям в Нэшвилле — дид–жею WLAC Джину Ноблсу и распространителям сингл–записей Рэнди Вуду и Эрни Янгу. Несмотря на то, что от этих строгих ревнителей ритм–энд–блюза он получил негативные отзывы, Сэм все же знал, что инстинкт его не подведет. Все лучше и лучше узнавая Элвиса, заставляя его больше раскрыться, имея возможность побеседовать с ним не только о музыке, но и о жизни, любви, женщинах, он видел в этом парнишке такой потенциал, какого сам ранее не предполагал. «Я был поражен. Я на 12 лет старше его (мне тридцать один, а ему девятнадцать), я увлекался музыкой самых разных стилей и пережил Великую депрессию, и все же я находил в нем большую интуитивную способность слышать и различать хорошую музыку, безотносительно к стилю, чем у кого–либо, за исключением Джерри Ли Льюиса и меня. Казалось, у него была абсолютная память на все песни, которые он когда–либо слышал. Это был самый перспективный, подающий самые большие надежды молодой человек, которого я когда–либо встречал. Дело в том, что Элвис Пресли знал, что значит быть бедным, но это тяжкое знание не порождало в нем предрассудков. Он не ограничивал себя никакими рамками. А для того, чтобы так относиться к жизни, «нужно быть либо очень умным человеком, либо тупым как пробка», как говаривал редактор «Биллборда» Пол Акерман. А мы–то уж знаем, что Элвис не был тупым».

«Элвис Пресли, наш доморощенный кантри–певец, продолжает свое головокружительное и стремительное движение к общенациональной известности в сфере кантри–музыки. Последнее его славное достижение состоит в том, что он приглашен в качестве исполнителя на фестиваль «Луизиана Хайрайд», который состоится в Шривпорте и будет транслироваться в субботу вечером на KWKH. «Луизиана Хайрайд» является второй или третьей по популярности программой в эфире. Первое место занимает фестиваль Grand Ole Opry в Нэшвилле, в котором принимают участие исключительно звезды кантри–музыки «со стажем». Но Пресли уже выступил на фестивале в Нэшвилле 2 октября сего года и заслужил очень теплый прием как зрителей, так и коллег–музыкантов, которые не хотели отпускать его со сцены. Для Grand Ole Opry приглашение исполнителя, записавшего всего одну пластинку, является беспрецедентным. Однако у Элвиса Пресли до выступления на фестивале две недели назад действительно была всего одна запись», — из газеты Memphis Commercial Appeal, 14 октября 1954 года.

В ближайший понедельник после выступления в «Опрае» Сэм позвонил Пэппи Ковингтону, агенту, поставлявшему талантливых исполнителей для фестиваля «Хайрайд». Они договорились встретиться через две недели, так как это подходило по времени Сэму. Помимо этого за эти две недели Тиллман Фрэнкс должен был окончательно выяснить, сможет ли он отправить своих подопечных исполнителей Джимми и Джонни на концерт Eddy County Barn Dance в Карлсбад, штат Нью–Мексико, и в случае, если сможет, найти им замену для выступления на «Хайрайде». Недавно в «Чикаго Чесе Рекордз» выпустили хит с дуэтом Джимми и Джонни, занявший третье место в хит–параде народной музыки в стиле кантри. В связи с этим продюсер из Карлсбада предложил Тиллману 500 долларов за каждую исполненную песню (в то время как на «Хайрайде» платили 24 доллара). В поисках замены Тиллман обратился к директору «Хайрайда» Хорэсу Логану и спросил его про опекаемого им исполнителя, которого Тиллман слышал в программе Т. Томми Катрера на радиостанции RCIJ. Тиллману показалось, что певец этот должен был быть черным, и так же показалось после прослушивания записи Хорэсу, яркому и искрометному конферансье «Хайрайда». Однако Т. Томми опроверг их предположения. Вообще Т. Томми прокрутил эту пленку в своей программе в качестве одолжения Сэму Филлипсу, которого знал еще с послевоенной поры по совместной работе на WREC. Он напомнил, что Слим Уитман и Билли Уокер выступали на одной сцене в Мемфисе с разыскиваемым парнем. После этого разговора Тиллман, большой остряк, человек, полный энтузиазма и любви к музыке (он продюсировал, а потом терял таких исполнителей, как Уэбб Пирс и Билл Кар–лейл, помогал на заре его карьеры Слиму Уитману и, продолжая в качестве контрабасиста играть на «Хайрайде», пытался стать менеджером Джонни Хор–тона), так вот, выяснив все, Тиллман попросил Пэппи Ковингтона заняться приглашением заинтересовавшего его певца.

К тому времени «Хайрайд» существовал около шести лет. Его появлению предшествовала похожая программа, называвшаяся KWKH Saturday Night Roundup. Она существовала еще до войны, и, по заявлению газеты Commercial Appeal, трансляция этой программы на радио была одной из самых популярных передач о музыке кантри в эфире. Программа выходила на 50000-ваттном канале, принималась в двадцати восьми штатах, конкурируя с «Опраем». Помимо этого, к трансляции подключилась CBS, позволившая программе выходить на 198 станций каждую третью субботу месяца. Отличительной чертой «Хайрайда» было участие молодых исполнителей, и в этом плане фестиваль можно считать дерзким младшим братом «Опрай», благодаря чему и получил известность. Хэнк Уильямс, Китти Уэллс, Уэбб Пирс, Фэрон Янг, Билл Кардейл, Дэвид Хьюстон, Джим Ривс — все они дебютировали на «Хайрайде» до того, как стали звездами Нэшвилла. Руководимый Хорэсом Логаном фестиваль оставался идеальным местом для молодых талантов, на нем было представлено разнообразие стилей и направлений. Зрители «Хайрайда» размешались в муниципальном концертном зале на 38 000 мест. Логан распорядился поместить микрофоны в зрительном зале для того, чтобы отслеживать реакцию зрителей. В эфире трансляцию комментировал Рэй Барлетт, который вел на радио ежедневные музыкальные программы в качестве ритм–энд–блюз ди–джея под именем Груви Бой. В ходе трансляции он делал постоянные ремарки, лирические отступления, периодически возвращаясь к тому, что происходило на сцене. Шривпорт был милым музыкальным городком, находившимся рядом с нефтяным месторождением. В нем удивительным образом были смешаны различные этнические группы (конечно, это не было подобием десегрегации, но все же представители разных народов жили рядом друг с другом, неизбежно находясь в культурном взаимодействии). Благодаря этому у Шривпорта было свое особое «лицо» в музыкальном мире. В «Хайрайде» было все — за исключением энергичного агента, подбиравшего исполнителей для его концертов (Пэппи Ковингтон работал для фестиваля только потому, что был связан с арендой здания). Помимо этого, фестивалю не хватало звукозаписывающей компании, которая выпускала бы в записях его хиты. Именно в связи с этими недостатками часть исполнителей «мигрировала» в Нэшвилл, но к осени 1954 года выяснилось, что молодых талантов по–прежнему достаточно, и «Хайрайд» продолжал расти, на зависть «Опраю». Это дало повод Хорэсу Логану частенько с иронией называть в эфире «Опрай» филиалом «Хайрайда» в Теннесси.

Сэм, Элвис, Скотти и Билл выехали в Шривпорт, до которого из Мемфиса было семь–восемь часов езды, вскоре после вечернего концерта в «Орлином гнезде» (это были регулярные пятничные концерты группы). По дороге они пропустили поворот у Грэнвилла, Миссисипи, потому что Билл не переставая смешил всех своими шуточками. Затем Скотти чуть не врезался в стадо мулов, спеша нагнать время, которое они потеряли. Когда, наконец, они добрались до Нэшвилла, то поселились в гостинице «Капитан Шрив» в центре города. Они сняли двухкомнатный номер. Ребята подождали, пока Элвис причешется, а затем Сэм повел их знакомиться с Пэппи. Пэппи умел заставить собеседника чувствовать себя личностью. Он всегда вел себя добродушно, приветливо и обращался со всеми как–то по–отечески, давая вам почувствовать, что вы самый интересный человек, с которым он когда–либо встречался. Сэм думал, что эта встреча очень важна для молодых людей, да и для него самого. Затем все вместе отправились засвидетельствовать свое почтение Т. Томми, который последнее время был прикован к постели после недавней автомобильной катастрофы, в которой он потерял ногу. При этом он ухитрялся вести радиопередачи прямо из дома. Элвис был одет в типичный для него черно–розовый костюм. По словам Томми, «у него были длинные сальные волосы, и выглядел он не очень опрятно». Жена Томми впоследствии так прокомментировала мужу визит этой группы: «Парню надо бы вымыть шею». Т. Томми был проницательным, обаятельным, музыкально одаренным человеком, спонсировавшим в то время свою группу. Он какое–то время был сенатором в законодательном собрании Теннесси, а также занимал другие официальные должности. У Томми возникли сомнения в перспективности Элвиса, да и сам парень не произнес почти ни слова за все время их встречи. Однако Сэм был убежден в правильности своих действий, а Томми был прагматиком, поэтому он решил просто подождать, а там — время покажет.

Далее Сэм отправился по многочисленным делам. Он остановился в магазине пластинок Стэна на Тэксес–стрит, 728, поблизости от концертного зала. Там он перебросился парой слов со Стэном Льюисом, преждевременно поседевшим двадцатисемилетним ветераном музыкального бизнеса. Он начал свою деятельность с продажи нескольких музыкальных автоматов, хранившихся у его родителей, владельцев бакалейной лавки. Затем он купил небольшой магазин грампластинок, который и давал средства существования ему и его жене. Старший брат Стэна Эйс был барабанщиком в группе Т. Томми. Эйс чередовался в этом качестве со своим кузеном диджеем Фонтана, который также участвовал в «Хайрайде» и играл с Hoot & Curley. Стэн знал Сэма с самых первых его шагов в музыкальном бизнесе. Как единственный независимый распространитель записей в округе, он, естественно, заинтересовался новым исполнителем. Заинтересовался, но не слишком, так как не только певец был неизвестным, но и жанр нераскрученным. При этом Стэн был очень полезен: он посодействовал тому, чтобы Джимми и Джонни попали в «Чесе», куда ранее приглашались исключительно исполнители блюза. Теперь он пожинал плоды их успеха. Он заявил Сэму, что «всегда открыт новым талантам». Он считал, что то, что идет на пользу одному, полезно и всем.

Между тем Элвис бродил по концертному залу. Зал был больше, чем в «Опрае», и гримерные артистов были просторнее. На втором этаже располагалась одна большая общая гримерная. В партере стояли огромные складные кресла, а балконы полуокружностями «обнимали» сцену с двух сторон. Благодаря этому высвобождалось пространство в центре зала, создавая хорошую естественную акустику. Он вышел на сцену, уставившись в пол, глянул в зал, как бы оценивая толпу, а затем побрел обратно в гостиницу. Негритянские лачуги в соседнем квартале, совсем неподалеку от великолепного зала, мало чем отличались от ветхих построек в других городах, включая Мемфис. Центр Шривпорта также располагался недалеко. В нем бурлила жизнь. Зайдя в кафетерий в гостинице, он нашел там Скотти и Билла, причем Билл уже положил глаз на хорошенькую официантку…

Когда Элвис вечером приехал в концертный зал, он выглядел совершенно по–другому. Зал преобразился не только из–за присутствия публики и музыкантов в красочных ковбойских костюмах. Метаморфоза произошла благодаря царившей в зале атмосфере ожидания. Ясно ощущалось, что все ждут события, которое вскоре должно здесь состояться.

На нем был ярко–розовый пиджак, белые штаны, черная рубашка, яркая бабочка и двухцветные щегольские ботинки — такие носят обычно франтоватые продавцы в бутиках и судебные клерки. Скотти и Билл были одеты в ковбойские рубашки с декоративными кокетками, на которых красовались темные галстуки. Старый «битый» контрабас Билла выглядел так, как будто он не разваливается только оттого, что перевязан бечевкой. Элвис покачивал маленькой, будто детской, гитарой, и только элегантная гитара ES 295 Скотти в некоторой степени придавала этому трио вид профессиональных музыкантов. При этом Элвис всем окружающим очень понравился. Тиллман Фрэнке, который отправил Джимми и Джонни в Карлсбад, а сам задержался, чтобы исполнить партию контрабаса во время выступления местной группы, даже подпрыгивал от нетерпения. Пэппи Ковингтон так тепло приветствовал Сэма и ребят, как будто не виделся с ними несколько месяцев. Даже Хорэс Логан, известный не только как импресарио, обладающий удивительным инстинктом, но и как человек, иногда проявляющий некоторую холодность в общении, вызванную чрезмерным самоуважением, даже он, казалось, был очарован Элвисом. Логан хлопотал за группу и проявлял покровительственное отношение к ребятам, несмотря на то, что это были сезонные музыканты, а не завсегдатаи — участники фестиваля.

Сэм ушел из–за сцены, чтобы занять свое место в зрительном зале. Несмотря на то что он весь день имел бравый вид, на самом деле он не знал, чем все это может кончиться. Он чувствовал, что должен попытаться сделать все от него зависящее, чтобы отклик зрителей был положительным. Он должен был признать, что волновался: Элвис выглядел напуганным до смерти, и хотя можно было попробовать уверить себя, что ребята уже стали опытными «ветеранами» подобных мероприятий (если учитывать все их концерты в «Орлином гнезде», триумф в Овертон–парке и, конечно, выступление в «Опрае»), но все же каждый понимал, что сегодняшний день может стать концом их карьеры.

Хорэс Логан вышел на сцену. «Есть ли кто из Миссисипи? — выкрикивал он. — Кто из Арканзаса? Откликнитесь, ребята из Оклахомы! А кто из Луизианы? Сколько человек из Техаса?» Когда городские часы пробили 8 вечера, раздался мощный гул толпы, и в ту же минуту оркестр заиграл знакомую всем тему «Хайрайда», представляющую собой обработку старого негритянского гимна «Raise a Ruckus Tonight». «Все, все собирайтесь, — подхватил зал. — Собирайтесь под сияющей луной. / Мы отлично проведем время / Сегодня вечером на празднике «Луизиана Хайрайд».

Высокий и тощий певец из Шривпорта, по совместительству ведущий телешоу, пытался подобраться к «новой сенсации» — ему еще не исполнилось двадцати, и он был покорен Элвисом Пресли с самого первого момента, когда услышал его запись в Jiffy Fowler's Twin City Amusements в Уэст–Монро, где стоял музыкальный автомат. Вот как он вспоминает эту встречу: «Я подошел и сказал: «Здравствуй, Элвис, меня зовут Мерл Килгор». Он повернулся и ответил: «А, ты работал с Хэнком Уильямсом». — «Да», — подтвердил я. Он сказал: «Ты написал «More and More» для Уэбба Пирса» (это был хит номер один осени 1954‑го). «Да», — снова сказал я. Затем он заметил, что хотел бы познакомиться с Тибби Эдвардсом. Тибби считался звездой, он записывался для «Меркюри». Он был моим приятелем, и мы вместе жили в гостинице здесь, в Шривпорте. Я пошел, привел Тибби и познакомил его с Элвисом. Так началась наша дружба».

Всего несколько недель назад, — нараспев произнес конферансье Фрэнк Пэйдж хорошо поставленным голосом радиоведущего, — молодой человек из Мемфиса, штат Теннесси, записал песню на студии звукозаписи «Сан», и понадобилось всего несколько недель, чтобы записанная песня стремительно взлетела на самую вершину чартов. Она действительно популярна по всей стране. А исполнителю всего девятнадцать лет. Он работает в новом, характерном и узнаваемом стиле. Это Элвис Пресли. Давайте поприветствуем его… Элвис, как тебе вечер?

— Прекрасно, а как вам, сэр?

— Вы и ваша команда уже готовы?

— Да, мы готовы!

— Готовы дать нам послушать ваши песни?

— Да, но сначала я хотел бы сказать, как мы счастливы выступать здесь. Для нас большая честь появиться в шоу «Луизиана Хайрайд». А сейчас мы вам споем… Вы хотели бы еще что–то добавить, сэр?

— Нет, я готов слушать.

— Тогда мы споем вам песню с пластинки, записанной в студии «Сан». Вот как она звучит… — с этими словами они начали петь вещи со своего первого сингла.

Радостные возгласы понеслись из зала, поощряемые Логаном и Фрэнком Пэйджем. Они стояли чуть в стороне, у задника с рекламой Lucky Strike. Когда Скотти немного неуверенно начал солировать, были включены все подтянутые к сцене микрофоны. Публика потихоньку начала реагировать на музыку. Было видно, как волновался Элвис: его колени тряслись так, что можно было почти слышать их стук друг об друга. Сэму Филлипсу казалось, что странные движения, которые Элвис выделывал ногами, только и спасали его сознание от того, чтобы вырубиться прямо на сцене. Реакция зала сильно не отличалась от «Опрая»: парень явно конфузился, и это мешало аудитории полностью принять его. Однако Сэму было ясно, что публике он нравится и она хочет выразить свой восторг, как это сделали очарованные Элвисом зрители в Мемфисе.

В антракте Сэм прошел за сцену, чтобы поговорить с Элвисом. Мерл Килгор вспоминает, как они жались в углу, и Сэм уговаривал Элвиса расслабиться, ведь все эти люди в зале пришли специально, чтобы послушать, как он поет. Так пускай они увидят его маленькое шоу, а если в результате ничего не получится, ну и черт с ним, во всяком случае, можно будет сказать, что было сделано все возможное. Элвис, по замечанию Мерла, выглядел напуганным до смерти, а Сэм Филлипс снова покинул его и пошел на свое место в зрительном зале. Большинство молодежи осталось на второе отделение концерта. Тиллман Фрэнкс заметил, что они с нетерпением ожидали нового певца. Это был незабываемый момент в жизни Сэма.

«Недалеко отсюда, в местечке Тексаркана, находился колледж, где записи Элвиса были очень популярны. Некоторые студенты колледжа приехали на концерт. Когда он исполнил первую песню, они все повскакивали со своих мест, да и не только они. Одна грузная дама (настолько толстая, что ей надо было приложить усилие, чтобы подняться со своего места) также встала и не переставая делилась своими впечатлениями, несмотря на то, что звучала уже следующая песня. Она не знала, кто я такой, и не умолкая говорила следующее: «Господи, вы когда–нибудь слышали что–то подобное?» Да, по правде говоря, впечатление от выступления Элвиса не шло ни в какое сравнение с Maddox Brothers and Rose или Carlisles, которые выступали здесь всего неделю назад, — все они казались заурядностями. А у Элвиса была способность общаться со зрителем, и, наверное, аудитория чувствовала его желание доставить им удовольствие. В нем было что–то детское, невинное и в то же время что–то почти бесстыдное. Это сочетание делало его интересным и поддерживало на плаву. Его бесстыдство было неосознанным, да и помимо этого было еще много красивого и привлекательного, чем он мог поделиться со зрителем. Речь идет не о его внешней привлекательности, потому что в те дни он вовсе не выглядел симпатягой. Мало того, внешне он не соответствовал общественным вкусам и в связи с этим мог бы быть даже освистан. Я просчитывал разные варианты: будут ли над ним насмехаться из–за его бакенбард, ведь эта деталь могла быть и недостатком и преимуществом. Однако это не стало решающим фактором. Ведь в результате парень остался самим собой».

Он исполнил те же две песни, что и на предыдущем шоу. Его не вызвали на бис, так как мистер Логан относился к повторным вызовам очень строго. Выходить на бис не разрешалось, за исключением тех случаев, когда зал просто взрывался искренним восторгом, как это было после песни Хэнка Уильямса «Lovesick Blues». Его вызывали семь раз, и он мог бы петь всю ночь, если бы была возможность. У Элвиса, Скотти и Билла все было, конечно, не так, но все трое почувствовали себя гораздо увереннее. Элвис, несмотря на переполнявшее его волнение, все же тепло ответил на бурное одобрение толпы. Некоторым ветеранам «Хайрайда», например, двадцатисемилетнему Джимми С. Ньюмену, который недавно выпустил свой первый большой хит «Cry, Cry Darling» на Randy Wood's Dot label, все происходящее показалось довольно подозрительным. «Я никогда не видел ничего подобного. Вот появляется парень, думаю, его можно назвать почти любителем, и трясет грязной шеей, но при этом с самого начала его прекрасно принимают. Он не заработал этот успех, он просто пришел и сорвал его. Нам оставалось только стоять с краю, качать головами и приговаривать: «Это невероятно, это не может продлиться долго, это просто причуда, прихоть толпы…»

«Я думаю, он всех немного отпугнул в первом отделении, — говорил Мерл Килгор. — Когда он пел, он буквально поднимался на цыпочки. Вероятно, публика подумала, что он сейчас прыгнет со сцены в зал. Но когда он вышел во втором отделении, он их покорил — к тому времени они уже знали, что он не прыгнет со сцены прямо на них, и тогда они бурно проявили свой восторг».

«На самом деле, — комментировал Джимми С. Ньюмэн, — он все перевернул с ног на голову. После этого фестиваля нам пришлось ехать работать в Техас, так как в других местах работы не было, и все потому, что все хотели, чтобы исполнители копировали Элвиса, прыгали по сцене и дурачились. Мне было горько и стыдно это видеть — у Элвиса это получалось, но у большинства других — нет».

В номере «Биллборда» от 16 октября (в этот же день состоялось выступление Элвиса в «Хайрайде») Билл Сэш в разделе «Фольклорные таланты и мелодии» опубликовал небольшую заметку. В ней объявлялось, что «Боб Нил с радиостанция WMPS планирует устроить осеннее турне с участием Элвиса Пресли, Louvin Brothers и J. E. & Maxine Brown». Нил не общался лично с Элвисом после июльского шоу в Овертон–парке. Недавно он несколько раз съездил в «Орлиное гнездо», чтобы послушать трио, и увидел, что у этих музыкантов огромный потенциал. Их выступления произвели на него глубокое впечатление. Несмотря на то, что он никогда не занимался непосредственно шоу–бизнесом, он иногда организовывал шоу как в Мемфисе, так и в его пригородах, отбирая местных артистов для участия в «Опрае» и «Хайрайде». Иногда он по собственной инициативе организовывал небольшие шоу в Арканзасе и Миссисипи (в основном в городках, расположенных в радиусе ста миль от радиостанции WMPS, то есть там, где принимался ее сигнал). Он, естественно, рекламировал эти шоу в собственной утренней программе, которая шла в эфире с 5 до 8 утра. Помимо этого он вел программу High Noon Round–Up, уделявшую внимание таким кантри–звездам, как братья Блэквуд, Эдди Хилл, и кантри–мероприятиям, которые Элвис раньше частенько посещал. Нил позвонил Сэму Филлипсу и спросил, планирует ли группа какие–либо турне в ближайшее время. Сэм ответил, что вроде бы не планирует: как раз в это время все организационные обязанности временно были переданы Скотти. Сэм и Боб договорились, что Боб попробует организовать им несколько концертов, а дальше — как пойдет. Боб переговорил и с Элвисом, и парень как будто согласился. На самом деле он просто ничего не мог сказать по этому поводу. И у Скотти не нашлось никаких возражений — Боб догадался, что ему просто хочется сложить с себя обязанности менеджера и снова быть просто музыкантом. Боб начал действовать и договорился с несколькими клубами и залами школ по поводу проведения концертов в ноябре и декабре. Концерты должны были пройти в городках Брюс и Юка штата Миссисипи и в Хелене и Лешвилле штата Арканзас. В этих местах Боб часто организовывал шоу. Жители этих городков хорошо знали его. Им нравилось, как он играет на гавайской гитаре, и они всегда смеялись над его милыми, домашними, но острыми шутками.

20 октября Press–Scimitar опубликовала под гордым заголовком «Успех Элвиса Пресли» статью, в которой говорилось: «Элвис Пресли, стремительно восходящая звезда кантри–музыки из Мемфиса, стал постоянным участником шоу «Луизиана Хайрайд»… «Хайрайд» обычно выводит на большую сцену перспективных молодых исполнителей фольклорной музыки. Элвису достаточно было одного появления на фестивале в качестве гостя в прошлую субботу, чтобы его сразу приняли в круг постоянных участников шоу». Подобное заявление было в значительной мере преждевременным (Сэм все еще продолжал переговоры с Пэппи Ковингтоном и Хорэсом Логаном), однако Элвис, Скотти и Билл уже покинули места своей постоянной работы. Это был смелый шаг, но решились они на него, все же испытывая некоторую тревогу. «Нам не хотелось отпускать его, — вспоминал мистер Типлер, который вместе с женой посещал «Орлиное гнездо». — Однако мы понимали, что у него много концертных туров. Мы знали, что он не сможет делать карьеру и при этом работать по ночам. Я всегда старался отпускать тех, кто стремился достичь чего–то большего». Вернон, отец Элвиса, не был так благодушно настроен. Элвис признавался: «Мой папа видел много людей, которые целыми днями играли на гитаре и другой работы не имели. Поэтому он говорил мне: «Ты должен решить, хочешь ли ты быть электриком или музыкантом. Я ни разу не встречал музыканта, который был бы стоящим парнем…»

Следующие две недели ребята на «Хайрайд» не ездили. К 23 октября так ничего и не выяснилось по поводу их статуса, и в то же время на следующий уикенд у них был запланирован концерт в «Орлином гнезде». Поэтому они остались в Мемфисе, репетировали у Скотти дома и наслаждались всеобщим к ним интересом и вниманием. Они предчувствовали, что скоро с ними начнут происходить удивительные вещи, надо только вернуться в Шривпорт. Тиллман Фрэнке обещал им работу, Пэппи Ковингтон заверил их, что устроит им концерты с помощью маленького агентства, с которым он был связан по делам «Хайрайда». Ребятам просто не терпелось начать новую жизнь. И в то же время они по–прежнему оставались в выходные 29–30 октября в Мемфисе и должны были играть в пятницу и субботу в привычном им месте. Они ощущали, что это станет для них своеобразным прощанием с Мемфисом.

В пятницу Боб Нил привел с собой в клуб гостя. Это был Оскар Дэвис, прозванный Бароном Театральной Кассы, цветущий пятидесятилетний завсегдатай в кругах, связанных с постановкой водевилей, карнавалов и кантри–фестивалей. В петлице у него всегда красовалась изысканная бутоньерка, он пользовался элегантным мундштуком для сигарет. Растягивая слова (он говорил с «тягучим» бостонским акцентом), он завораживал того, с кем говорил, так как все свое обаяние в этот момент он изливал на собеседника. Он мог вполне оправданно похвастаться, что потратил больше денег, чем заработали многие миллионеры. Это являлось одной из причин, почему он постоянно нуждался в деньгах. Истинный бонвиван, он жил в соответствии с тем лозунгом, который использовал для рекламы всех своих шоу: «Даже не пытайтесь пройти мимо!»

Вот какие обстоятельства привели его в Мемфис. Оскар много лет занимался «раскруткой» артистов. Он был менеджером таких музыкантов, как Хэнк Уильямс и Рой Экафф, Эрнст Табб и Минни Перл. Он служил образцом для любого нынешнего продюсера кантри–музыкантов. Однако из–за безденежья он время от времени был вынужден наниматься на работу к своим бывшим протеже. Во время поездки в Мемфис он должен был уладить дела Полковника Тома Паркера — с ним Боб Нил познакомился несколько лет назад в связи с организацией концерта Эдди Арнолда в Russwood Park, которой занимался Нил. Не так давно Полковник прекратил сотрудничество с Арнолдом, который под руководством Паркера достиг вершин в области кантри. Они расстались из–за личностных конфликтов и из–за несогласия в вопросе дальнейшего творческого развития. Паркер сделал Арнолда знаменитым, он свел его с Эйбом Ластфогелем, президентом агентства Уилльяма Морриса, и «раскрутил» его в Лас–Вегасе. Паркер подробно прорабатывал каждый шаг карьеры своего подопечного. Но Арнолд захотел завоевать телевидение и решил вложить в эту затею свои деньги и деньги Паркера. В результате они поссорились, и каждый пошел своей дорогой. Это больно ударило по самолюбию Полковника, но он компенсировал потерянное, выведя недавно на сцену новую звезду кантри–фестивалей Хэнка Сноу. Правда, на сей раз в договоре о сотрудничестве функции Паркера были сильно лимитированы. При этом на Паркере по–прежнему лежали обязанности по организации концертов Арнолда в отдельных районах страны. Поэтому ему пришлось совершить десятидневный вояж по югу страны осенью 1954 года, В Мемфис он прибыл на пятый день своей командировки.

Оскар, его агент и помощник, во время пребывания в Мемфисе заехал на радиостанцию WMPS для того, чтобы обсудить несколько деловых вопросов, а заодно узнать у Боба Нила, что нового происходит в городе. Нил, который был в курсе всех дел, быстро рассказал ему, куда стоит пойти, упомянув молодого исполнителя Элвиса Пресли, с которым он, Нил, вскоре отправится в турне. Оскар уже слышал об Элвисе: сенсация уже облетела не один штат. Он поинтересовался, не будет ли возможности встретиться с этим парнем, может, он или Том Паркер могли бы предложить ему кое–что. На это Нил ответил, что ребята как раз сегодня вечером играют в «Орлином гнезде» и можно подъехать туда и послушать их выступление.

Элвис, Скотти и Билл были счастливы познакомиться с человеком–легендой, который мог столько рассказать о давних счастливых временах, настоящем успехе, словом, о том волшебном мире, о котором они могли только читать в музыкальных журналах, таких, как «Кантри Сонг Раундап» и «Кантри энд Вестерн Джембори». Дэвис привлекал к себе внимание и выделялся из толпы, несмотря на суматошную атмосферу, царившую в клубе. Когда он пригласил Элвиса заглянуть на концерт в «Эллис Аудиториум» в воскресенье, парень не мог упустить такого шанса и воспользовался предложением. К воскресенью Оскар Дэвис должен был снова вернуться в Мемфис из поездки в Нэшвилл, где он готовил шоу, запланированные на понедельник и вторник. Приехав, он мог, как обещал, представить Элвиса Эдди Арнолду, который всегда интересовался молодыми талантами.

В воскресенье в 6 часов вечера Элвис поднялся по знакомым уже ступенькам зала «Эллис». В концерте участвовали Минни Пирл, гитарист–виртуоз Хэнк Гэрланд, местная звезда кантри–вокала Эдди Хилл, а также вокальная группа Jordanaires, не говоря уже о Роберте Пауэрсе, самом маленьком кантри–певце в мире. Кассир, продававший билеты, сразу узнал Элвиса и выдал ему специально оставленный билет. Элвис сразу привлек к себе внимание окружающих, так как на нем была ярко–розовая рубашка, черные штаны и остроносые белые ботинки. Эдди Арнолд пел «Don't Rob Another Man's Castle», «I'll Hold You in My Heart», «Any Time» и «I Really Don't Want to Know» (свой последний самый популярный хит). Он пел без усилий, и голос его лился свободно и прекрасно оттенялся бэк–вокалом Jordanaires.

После окончания концерта Боб Нил разыскал Элвиса и провел его за сцену, где тот некоторое время бродил, с интересом и удивлением осматривая реквизит. Оскар Дэвис вышел к ним и, казалось, проявил искреннюю радость от встречи. Он представил его Эдди и Хойту Хоукинсу из группы Jordanaires. Уставившись в пол, Элвис пробормотал, что ему очень понравилось, как пела группа. Хойт ответил, что им тоже понравилось выступление Элвиса. Они слышали записи Элвиса по радио, когда были в Калифорнии с Эдди. Им тогда показалось, что поет квартет. Элвис покраснел, а руки его в это время суетливо двигались. Если он когда–либо достигнет успеха, подобного успеху Эдди Арнолдса, сказал он, ему бы хотелось выступать с такой группой, как Jordanaires. Если он когда–нибудь будет популярным, он хотел бы записать с ними пластинку. Считает ли Хойт такой поворот событий возможным? Хойт ответил, что, конечно, это возможно: в Нэшвилле они много работали на подпевках — это становилось все более и более популярным. Хойт заверил, что они бы с удовольствием поработали с Элвисом. Тем временем Оскар намекнул, что пора прощаться. Напротив концертного зала располагалось небольшое кафе, и он предложил Элвису и Бобу Нилу зайти туда, чтобы выпить стаканчик колы или чашечку кофе. Когда они выходили из зала, упитанный мужчина в мятом костюме и сигарой во рту скользнул по ним быстрым взглядом и сразу переключил свое внимание на какой–то другой объект. Элвис спросил у Оскара, кто это был. «Это, — ответил Оскар с уважительным, но каким–то нетерпеливым жестом, — это был Полковник Паркер».

Вечером в следующую субботу Элвис подписал стандартный договор о сотрудничестве с руководством «Хайрайда» сроком на один год. Ему полагалось 18 долларов за выход как лидеру группы, Скотти и Билл получали по 12 долларов. Им разрешалось пропустить пять концертных дней и использовать это время для гастрольных выездов. Однако мистер Логан заверил их, что в зависимости от конкретной ситуации можно неофициально договориться о смягчении этого условия. Вернон и Глэдис сопровождали Элвиса в Шривпорт, куда он ездил для подписания контракта. Все они остановились в гостинице «Капитан Шрив».

В ту же самую неделю хит «Good Rockin' Tonight» занял третье место в чартах Мемфиса, а самый первый их сингл продолжал занимать верхние строки чартов в большинстве южных штатов. «Биллборд» опубликовал рецензию на сингл в разделе «Прожектор», в которой говорилось: «Песни с этого уже прогремевшего по стране сингла доказывают, что Элвис Пресли — это новая восходящая звезда. Его стиль сочетает в себе черты кантри и ритм–энд–блюза и может претендовать на огромную популярность в ближайшем будущем». Сэм Филлипс был счастлив. Такая рецензия не просто вооружала его для дальнейшей борьбы; было ясно, что распространители записей и производители музыкальных автоматов ни в коем случае не смогут ее проигнорировать. История с несколькими записями Билла Хейли подтверждала такое умозаключение. Каждый день Сэм видел свидетельства растущей популярности, так как у него все чаще появлялись молоденькие исполнители кантри. Они слышали в музыке Элвиса что–то новое, чего еще не могли толком определить для себя, но ощущали, что за этим будущее. И Сэм был абсолютно уверен, он точно знал, что придет день, когда главным во всем этом деле будет сама музыка, и не надо будет выстраивать целую индустрию для ее продвижения. Однако сейчас свое мнение, сходное с мнением Сэма Филлипса об этой музыке, высказал в «Биллборде» сам Пол Акерман, человек, с которым Сэм никогда до того не встречался, но глубоко его уважал.

Глэдис добросовестно подшила эту рецензию в специальный дневник, который она вела. Ей сложно было поверить, что дневник заполняется посвященными Элвису публикациями с такой скоростью. Она с воодушевлением обсуждала с Дикси его новую «карьеру». Они «пережевывали» всякую информацию, которую каждой из них удавалось добыть. Было невероятно, что события развиваются так быстро. Глэдис говорила, что надо было видеть ту молодежь в Шривпорте, которая просто сходила с ума по Элвису. Ему приходилось несколько раз выходить на бис в обоих отделениях концерта. Помимо этого, им очень нравилась гостиница…

Дикси волновалась за Элвиса. Когда он уходил, она тревожилась о нем, молилась, чтобы успех сопутствовал ему и не покинул его. Когда он был Дома, она переживала из–за того, что отношения между ними менялись: еще три месяца назад главным событием, занимавшим их мысли, была свадьба (если бы у них хватило силы дождаться), а теперь его мысли витали где–то далеко. Она терялась в догадках, нет ли у него кого–нибудь еще, но серьезно так не считала. Она была уверена, что это не так, просто он был несколько ошеломлен свалившейся на него популярностью: его узнавали, куда бы он ни шел, а некоторые девушки совсем теряли стыд, пытаясь привлечь его внимание, против чего он, похоже, совсем не возражал. Они захаживали в «Чиску», чтобы повидать Дьюи, в то время как он вел свое радиошоу. Иногда Элвис ходил туда один. Она не знала точно, что они делали после: иногда играли в бильярд, иногда просто смотрели фильмы в гараже Дьюи. Она знала, что временами они бывали на Бил–стрит, потому что он рассказывал ей о встрече с Би Би Кингом, о некоторых злачных клубах, которые посещал, и их владельцах. Казалось, он был действительно впечатлен всем этим — он видел вызывающе одетую Дауэлл Фалсан в клубе Хэнди и исполнил для нее один из хитов — «Reconsider Baby», который она, должно быть, слышала, если было время прослушать записи Чарли. Он описывал, как Калвин Ньюборн создавал свои хиты во время игры на гитаре в Flamingo Lounge. Чистейший энтузиазм, зачарованность в широко открытых глазах, жажда нового опыта являлись основными чертами ребят, которых знала Дикси. Но в Элвисе было и кое–что другое. Она знала об этом, равно как и миссис Пресли, но ни одна из них не хотела обсуждать это с другой. Таким образом они обходили острые углы и выражали свою надежду на то, что мальчики будут осторожны.

В конце футбольного сезона Элвис приехал в «Хьюмз», в то время как футбольная команда направлялась в Барт лет для участия в матче. Один из известных игроков, Ред Уэст, который пришел в команду, когда Элвис еще учился в школе, заметил его в тот момент, когда команда усаживалась в автобус. «Мои поздравления», — сказал он, когда Элвис вылез из салона своего старого «Линкольна». Он пригласил Элвиса пойти посмотреть игру, Элвис последовал за автобусом в Бартлет и по окончании игры спросил Реда, не хочет ли тот сходить на выступление, которое он дает в следующие выходные. Ред сопровождал его на шоу, которые проходили по выходным, до конца учебного года.

Элвису нравилось, что Ред был рядом. Это придавало ему уверенности, да и Ред хорошо ладил со Скотти и Биллом. Тем не менее Элвис все еще чувствовал себя неуютно в Мемфисе, так как ему казалось, что люди превозносят его больше, чем он того заслуживает: что он как будто бы постоянно находится на сцене. Он никогда не мог чувствовать себя абсолютно раскованным, быть самим собой. Он становился городской знаменитостью и не знал, как себя вести. Восьмого ноября, когда они играли в Мемфисе, Элвис сфотографировался с майором Тоби. «Он обязательно заглянет в газеты, — сказал Гай Лански, — он беспокоится насчет того, что о нем напишут». Ронни Смит вспоминал, как он однажды столкнулся с Элвисом в WHHM, и тот сказал: «Эй, Ронни, я покажу тебе свой новый «Кадиллак». Мы зашли в лифт, спустились вниз. Обойдя стоянку, пошли дальше, пока не оказались перед телефонной компанией. Там был припаркован его старый «Линкольн»! Случалось, бывшие друзья Элвиса проходили мимо него, и он не мог понять, то ли они насмехаются над ним, то ли они его не одобряют, то ли каким–то образом чувствуют, что он поднялся выше, чем они.

В Шривпорте все обстояло иначе. Он словно был другим человеком, он мог создать себе совершенно новый имидж, и никто не пытался вернуть его к прошлому. В Шривпорте девушки делали все возможное, чтобы приблизиться к нему. Элвис, Скотти и Билл вернулись в Шривпорт через неделю после того, как туда прибыли Глэдис и Вернон. Они задержались в мотеле Al–lda в Bossier City, рядом с рекой. Как только ребята приехали, девушки начали показываться, словно почувствовали их присутствие. Ребенку, который за свои девятнадцать лет едва ли хоть одну ночь провел вне дома, все происходящее напоминало поездку в летний лагерь: он всегда любил флиртовать с девушками, любил заигрывать с ними и дразнить их. Но теперь вокруг не было никого, кто бы мог следить, чтобы это не зашло слишком далеко. Да и сами девушки не слишком об этом заботились. Во время своих выступлений Элвис черпал в зрительном зале уверенность и, когда встречал кого–нибудь, кто ему правился, начинал вести себя вызывающе, пока не обратит на себя внимание. Обнимая одновременно двух девушек, он притворялся пьяным, хотя все знали, что он не пил. «Он был обычным подростком, — говорил Скотти. — Довольно диким, но скорее озорным. Он любил шалости и розыгрыши. Нам приходилось почти силком вытаскивать его из кровати. Его родители были очень заботливыми. Случалось, мать Элвиса отводила мня в сторону и говорила: «Присматривай за моим мальчиком. Проследи, чтобы он кушал. Смотри, чтобы он…» — ну, вы понимаете, о чем я, типичная материнская болтовня. Но это все время сваливалось на меня. Элвис, казалось, не возражал. Вокруг этого не поднималось никакого шума, он действительно любил свою мать. Он был типичным маменькиным сынком. Что еще можно о нем сказать? Очень застенчивый — он гораздо уверенней чувствовал себя, сидя с гитарой, чем в разговоре с вами. Билл и я обычно брали разговор на себя, но он также мог быть и экстравертом. Знаете, я побывал везде, а он ни разу не выезжал за пределы города. Он наблюдал и изучал, я никогда ему ничего не говорил, потому что в основном мы общались без слов — но если он чего–то не знал, то только потому, что никто ему об этом не рассказал. Когда Элвис приехал в Шривпорт, он просто бегал вокруг, светясь от бездумной радости.

Вместе с Мерлом Килгором он засиживался в кафе «Мюриэль» на Маркет–стрит, напротив офисов «Хайрайд». Порой они могли сидеть там часами, закусывая гамбургерами, болтая о музыке и глазея на девушек».

«Он напоминал мне Хэнка Уильямса, — сказал Мерл, который познакомился с Уильямсом в четырнадцатилетием возрасте и чье преклонение перед своим кумиром не знало границ. — Что–то в его глазах. Он задавал вам один вопрос, но его глаза спрашивали о другом. Такой был взгляд. Он ждал ответа, а в глазах все еще был вопрос. Это было только у Хэнка и у Элвиса». Иногда Мерл и Пресли ходили к автобусной остановке поиграть в пинбол с Тибби Эдиардсом или останавливались около музыкального магазина Стэна, чтобы послушать композиции в стиле ритм–энд–блюз. Ешь когда хочешь, спи когда хочешь, девушки кружат вокруг тебя — мечта тинейджера. Каждый вечер Элвис звонил домой и разговаривал с матерью, часто звонил и Дикси, чтобы напомнить о своей неугасающей любви. Но тем не менее он был свободен делать все, что ему заблагорассудится.

Как–то ночью они работали в клубе Lake Cliff, где обычно выступали Хут и Керли. Элвис заинтересовался очаровательной дочерью Хута, Мэри Элис, но немного нервничал по поводу предстоящего разговора с Хутом, который играл в Indian Love Call Слима Уитмана. Он хотел попросить у него разрешения сходить куда–нибудь с Мэри Элис. Выступление в Lake Cliff обернулось чем–то вроде шутки. Хут и Керли играли там шесть лет и должны были выступать следующими, но, к сожалению, они еще не знали, что этой ночью играть в Lake Cliff им не суждено, и если они не бросались вещами, то творили нечто подобное. К концу первого отделения клуб практически опустел, и, по мнению Скотта, это был полный провал.

Основываясь на энтузиазме Тиллмана Фрэнкса и его обещаниях дать им работу, они обосновались в гостинице Al–lda с намерением пробыть там две недели до середины ноября. Однако они не были поставлены в известность, что Тиллман вдруг стал персоной нон грата. Это было для них крахом. По образному выражению Скотта, они чувствовали себя робинзонами на необитаемом острове — без денег, чтобы оплатить счета в отеле и заправить машину, чтобы добраться до Мемфиса. Единственное, что их спасло в эти дни, так это работа, которую им подбросил Пэппи Ковингтон, в Глэдвойтере и Техасе, находившихся примерно в шестидесяти милях к западу от Шривпорта.

Пэппи позвонил Тому Периману, пробивному малому, который приобрел известность в Глэйдвотере на радиостанции KSIJ, где он работал с 1949 года. Вдобавок к работе диджея он имел опыт работы инженера, диктора, спортивного обозревателя, менеджера по торговле, режиссера программ, а также открыл местное шоу талантов, которое сначала передавалось из студии, а затем, когда его рейтинг поднялся, — из местного центра связи и городского кинотеатра, рассчитанного на триста мест. В итоге он раскрутил это шоу и выступал уже в школах и спортзалах в городе. Периман также заказывал выступления в «Хайрайде» и время от времени отбирал пленку с выступлением какого–нибудь артиста для своего шоу талантов. Так он познакомился с Джимом Ривсом, диджеем в Хендерсоне и Техасе, которого он впоследствии сделал своим партнером в различных предприятиях. Том занимался тем, что устраивал таких неприкаянных артистов в различные клубы, подобные заведению Reo Palm Isle в Лонгвью. В общем, он являлся одним из самых занятых промоутеров в Северном Техасе, штате, который так же свихнулся на музыке, как Мемфис или любой другой уголок страны. Периман взялся за «Blue Moon of Kentucky», как только она появилась, по его словам, «из–за необыкновенной аранжировки, звучания, какого прежде никто не слышал». Поэтому он пришел в полное замешательство, когда в понедельник утром ему позвонил Пэппи Ковингтон, совместно с которым он создал несколько шоу, и поинтересовался, нет ли у него возможности в ближайшем времени вставить в свою программу маленький номер. Пэппи сказал: «Вот тут несколько ребят, они потерпели неудачу, и теперь у них нет денег даже на то, чтобы вернуться в Мемфис». «Что ж, у меня был друг, хозяин бара прямо на Тайлер–хайвей, — рассказывал Периман, — поэтому я пообещал посодействовать и позвонил другу. Тот ответил: «Ладно, я сейчас свободен, расскажи мне о них». Я сказал, что это будет выступление парнишки из Мемфиса по имени Элвис Пресли. Я крутил их запись в течение двух или трех дней, а в пятницу вечером они приехали лично. Просто Элвис, Скотти и Билл в «Шевроле» с таким большим, старым басом на крыше автомобиля. Я объяснил им, что в ходе ночной программы я устрою их выступление. Владелец клуба будет следить за баром, я буду собирать деньги при входе, а моя жена, Билли, поработает на дверях. Тогда мы покроем расходы на выступление, если вам придется платить за возможную рекламу. Большая часть рекламы прозвучала в моем радиоэфире, и теперь мы передадим также живую трансляцию из студии, чтобы привлечь внимание к этому выступлению. Я заберу пятнадцать процентов дохода, а то, что останется, пойдет на выступление. Я никогда не забуду: в ту первую ночь мы собрали девяносто долларов. Вот и все, что мы получили. Конечно, я не взял ничего из этого. Я знал, что ребята нуждались в деньгах, поэтому я отдал им все».

«Знаете, в нем была настоящая непосредственность. Когда Элвис выступал на сцене, реакция у всех была в основном одинаковой, это было почти спонтанно, напоминало ранние дни, когда я только вставал на ноги в Восточном Техасе и ходил на все эти «Holy Roller», собрания Браша Арбора, наблюдая, как люди создают новую религию. Я сказал: «Парень, это нечто!» В последующие годы подобный эффект достигался с помощью мощнейшей звуковой и световой аппаратуры, но Элвису это удавалось, даже если аудитория составляла не более десяти человек. В течение многих лет он не мог до конца осознать, каким даром обладает. Как–то он сказал мне: «Старик! В этой части страны по–настоящему хорошая публика. Они всегда такие?» И я ответил ему: «Нет, парень, они никогда не видели никого равного тебе». Никто не видел.

Не думаю, что подобное может повториться в этом или даже в следующем поколении. Он просто появился в нужное время с нужным репертуаром. Потому что все это происходило после войны. Люди моего возраста выросли на оркестровой музыке сороковых. Но у тех ребят, которые были детьми во время войны, не оказалось своей музыки, они искали чего–нибудь для души, и эта музыка воплотила в себе то, чем они жили».

В четверг, 25 ноября, Элвис был впервые приглашен в Хьюстон, где произвел серьезное впечатление на популярную радиостанцию Биффа Колли, имевшего долю в клубе Houston Hoedown. Колли, уроженец Сан–Антонио, с десятилетним стажем работы на радио, в свои двадцать восемь лет обладал большим влиянием на радиостанции, и фактически именно он обеспечивал Томми Картера работой в Шривпорте. Впервые Бифф услышал об Элвисе от Томми и Тиллмана Фрэнкса. Он остановился в Мемфисе с Тиллманом за неделю до его выступления. Он перехватил Тиллмана в Шривпорте по пути на ежегодный съезд диск–жокеев в Нэшвилле, в организации которого Бифф принимал значительное участие. В среду ночью Тиллман был приглашен в «Орлиное гнездо» с номером «Джимми и Джонни» — с этим новым феноменом Мемфиса, о котором Бифф столько слышал.

Выступление Элвиса не слишком впечатлило Биффа. Мальчик выделялся, но не производил настоящей сенсации. В любом случае «Джимми и Джонни» завоевали публику. В то же время Бифф был заинтригован столь неожиданным сочетанием различных элементов в одном лице — белый парень с душою негра, который своей манерой исполнения был подобен миссисипским, негритянским певцам госпела. Основываясь исключительно на своих наблюдениях, а вовсе не опираясь на неослабевающий энтузиазм Тиллмана или рекомендации Боба Нила, которого он встретил в клубе той ночью и с которым общался на слете, он был счастлив пригласить Пресли выступать в Ноеdown за сто пятьдесят долларов и начал крутить его записи по радио, как только вернулся в Хьюстон.

Реакция на появление Элвиса в клубе была теплой, по просьбе завсегдатаев он выступал там на две ночи больше, чем предполагалось, но для Биффа суть исполнения Пресли осталась такой же, какой он впервые увидел ее в Мемфисе. Репертуар был очень ограниченным, явственно ощущалось, что мальчик только начинает втягиваться в мир шоу–бизнеса, хотя теперь Биффу почему–то стало казаться, что впереди забрезжил свет. «Я спросил Элвиса: «Ты вообще не поешь медленных песен?» — «Нет… Нет… — ответил он. — Я прекрасно себя чувствую, когда пою те песни, которые мне нравятся». И я сказал ему: «Да, людям нравится вся эта чепуха, которую ты исполняешь довольно хорошо, так кажется, но твой ритм–энд–блюз — ерунда, которая не будет существовать вечно. Тебе действительно нужно спеть что–нибудь медленное». Его реакцией было: «Я не хочу… Нет… Мне просто нравится петь… Мне хорошо, когда я пою свои песни».

На следующий день Пресли отправил домой телеграмму из Хьюстона. В ней было написано: «Привет, ребятки, вот деньги, чтобы оплатить счета. Не говорите никому, сколько я прислал, на будущей неделе вышлю больше. Вот почтовая карточка. Люблю, Элвис».

Тем временем Боб Нил смотрел на свой новый проект со все возрастающим энтузиазмом. Мысль о том, чтобы стать менеджером Элвиса Пресли, привлекала его чем дальше, тем больше. Несколько встреч с Элвисом лишь укрепили его высокое мнение о способностях мальчишки.

В этом мнении его укрепляли также и статьи, которые приходили из Луизианы и Восточного Техаса. И хотя Нил еще официально не подписал с Пресли ни одной бумаги, у него не вызывало сомнений, что проект может не осуществиться только в том случае, если он сам от него откажется. Наконец у него появилась возможность сделать что–то стоящее самому, а не просто ставить подпись на очередном пакете для Нэшвилла. Это был шанс ступить на дорогу, ведущую к славе. Он понял, что мальчик станет знаменитостью. Будучи ненамного взрослее, чем старший сын Боба, Сонни, и, кажется, еще не осознав до конца, к чему именно он стремится, парень, похоже, был наделен безошибочным чутьем в общении с публикой, а также целенаправленным стремлением к победе. Нил насмотрелся на это за двенадцать лет работы на радио и пять лет серьезного продвижения. В некоторых областях Миссисипи и Арканзаса, куда поступали сигналы с радио «Хайрайд», он просто взрывал аудиторию. Подобно спринтеру, вырывался вперед из рядов стартующих, с энтузиазмом и бьющей через край энергией, которую едва ли можно было сдержать.

С другой стороны, в местах, где он был известен меньше, «люди не знали, как его воспринять, просто не знали, что делать. Порой они бывали очень тихой аудиторией. Многие из них приходили на выступления, потому что являлись моими радиослушателями, и это порой немного расстраивало Элвиса. Они предпочитали расспрашивать меня о моей семье, детях и тому подобных вещах. Элвиса же они в большей или меньшей степени игнорировали. Однако даже этим они скорее помогали ему, он начинал упорнее работать, чтобы встряхнуть их. Пресли совершенствовал свое мастерство. Так, если какое–то его случайное движение вызывало бурную реакцию, он автоматически его запоминал. Если же сымпровизированный им жест не находил отклика у зала, он абсолютно об этом не сожалел, просто выкидывал его из своего репертуара и придумывал что–нибудь новенькое. Это было для него так же естественно, как дышать».

Не менее важным, чем природный дар, было присутствие двух других членов группы. Может быть, они и не были лучшими музыкантами на свете, но Элвис чувствовал себя с ними замечательно, и в тех редких случаях, когда его собственное чутье подводило его, Билл всегда помогал ему выкарабкаться. Они играли для периферийной аудитории, и грубоватое чувство юмора Билла, сочетающееся с довольно льстивой натурой, всегда возвращало Элвису хорошее расположение духа. Случалось, Билл выходил к публике, одетый как бродяга, и кричал: «Подождите минутку, я хочу поиграть со всеми вами. Я могу играть так же хорошо, как и вы!» В другой раз он мог начать размахивать парой безразмерных шаровар, которые Бобби и Эвелин заранее купили для выступления; он мог вынуть свой передний зуб или рассказать одну из старых шуток о Роттердаме, отчего публика всегда сходила с ума. Он мог подбадривать Элвиса, подняв обе руки вверх и зажав контрабас между ног. Также он мог помочь Элвису, когда раскованность последнего выходила за рамки или когда Элвис недооценивал реакцию публики на свои вульгарные выходки и бездарные шутки. «На некоторых из ранних выступлений, — расказывал Скотти, чье невозмутимое спокойствие и умение выходить из критических ситуаций были неотъемлемой частью всего проекта, — если бы не Билл, мы бы непременно ударили лицом в грязь, потому что Элвис был таким, если хотите, странным, что люди, когда видели его впервые, бывали им просто шокированы. Однако кривляние Билла раскрепощало их».

Журнал «Биллборд» указывал на то, что записи Элвиса все еще крутятся в чартах (к 17 ноября песня «Blue Moon of Kentucky» была на 5‑м месте в Мемфисе, а песня «Good Rockin' Tonight» — на 8‑м месте), в то же время в Диджейском опросе Элвис Пресли фигурировал на 8‑м месте как самый обещающий певец после Тома Коллинса, Джастина Табба, «Джимми и Джонни», The Browns, Джимми Ньюмена и прочих. В это время Боб Нил объявил о создании своего собственного третьего ежегодного конкурса на лучшего исполнителя, в котором Элвис занял 10‑е место после таких знаменитостей, как Уэбб Пирс, Фэрон Янг, Рей Прайс, Хэнк Сноу и Китти Уэллс. 11 декабря «Биллборд» написал в колонке «Народные таланты», что «наиболее ходовым товаром на «Луизиане Хайрайд» являются в данный момент записи Элвиса Пресли, молодого исполнителя блюзовых ритмов». В это время Мартин Роббинс записывал удачную кантри–версию песни «That's all Right» для студии «Коламбия».

Что потрясло Нила больше всего, так это амбиции мальчика, которых он вполне мог бы и не заметить, если бы не жена. Иногда после выступлений они вместе возвращались домой, в Мемфис. Боб, который должен был вести шоу, начинающееся в 5 утра (практически сразу по приезде в город), позволял себе немного вздремнуть по дороге. В таких случаях Элвис болтал с Хелен, как никогда не разговаривал с Бобом и даже со Скотти и Биллом. Иногда, находясь в полудреме, Билл слышал откровения Элвиса, или же о них ему рассказывала жена. Он делился своими надеждами и планами. Хелен говорила, что он не желал обыкновенного успеха. Он хотел прославиться в кино и т. д. Он спросил ее, верит ли она в него, и Хелен ответила (она тоже была мечтательница), что она чувствует, он может добиться всего, чего захочет. С самого начала у него были серьезные претензии на экстраординарность, и он всегда хотел быть на высоте.

С приближением Рождества у Дикси появилась надежда, что Элвис сможет проводить дома больше времени. Это должно было стать их первым Рождеством, проведенным вместе, и она по–настоящему хотела сделать его особенным. Когда он вернулся из Техаса, накануне Рождества, он привез ей шорты и бледно–розовую блузку–безрукавку. Он хотел, чтобы она сразу же это примерила, и она очень радовалась, не только потому, что ей понравился наряд, но еще больше потому, что ей был приятен его энтузиазм. Они никогда не покупали друг другу подарки, просто потому что были стеснены в средствах. Однако она знала, что это Рождество будет другим. Не так давно Элвис купил подарок и себе. Это была гитара «Мартин» 1942 года выпуска, которую он купил за 17 долларов у O. K. Houk Company on Union. Он немного переживал из–за этого, так как считал несколько экстравагантным платить такую бешеную цену, но это был теперешний стиль его жизни, как он говорил себе, и он никогда ни о чем не жалел, исключая тот случай, когда какой–то человек выкинул старую гитару Элвиса в помойку. «Тот мужчина дал мне 8 долларов, чтобы утрясти случившееся, — рассказывал он тем, кто слушал его с приоткрытым от недоверия ртом. — Черт, она все же классно звучала». Пресли выгравировал свое имя черными металлическими буквами на светлом дереве D-18, так же как и на своей старой гитаре. На корпусе гитары это выглядело очень красиво, и инструмент смотрелся гораздо профессиональней, чем прежний. Но Элвис шутил, что он испытывает к ней такую же слабость.

Они пошли в «Хьюмз» на рождественское выступление. Все учителя и дети столпились вокруг, но некоторые вели себя заносчиво, словно ожидая, что и он будет вести себя так же, и это не делает им чести. Они пошли к Скотти, чтобы разыграться перед выступлением, и успели вернуться до наступления Рождества. Сначала они проиграли свой старый блюзовый номер, который являлся западным стандартом и проигрывался в разных версиях Бобом Уилсом и его братьями, Билли Джеком и Джонни Ли, уже многие годы. Новая версия началась с красивой, медленной блюзовой мелодии, которая как будто бы заигрывала со слушателем до тех пор, пока Элвис не объявил с легким оттенком задора в голосе: «Погодите, ребята, это меня не заводит, давайте оторвемся по–настоящему», — и исполнил вешь, впоследствии получившую известность под названием «Milkcow Blues Boogie». Потом прозвучала новая песня, написанная Ковингтоном, Теннесси, театральным менеджером по имени Джек Салли, которого Сэм встретил, когда пришел на студию звукозаписи в Мемфисе, чтобы подобрать что–нибудь интересное для своей программы, выходящей в пятницу ночью. Сэм сказал, что ищет оригинальный материал для своего нового исполнителя, и Салли, придя домой, написал песню. «You're a Heartbreaker» была первой из песен Элвиса, на которую Сэм получил право выпуска.

Элвис и Дикси провели вместе весь рождественский день, сначала в доме Дикси, а потом у Пресли. Но все равно Рождество было не таким, как она ожидала. Он приехал в городок всего лишь прошлой ночью и теперь сказал, что ему снова нужно уезжать. У него было назначено выступление в Хьюстоне по приглашению Биффа Колли в Cook’s Ноеdown Yuletide Jamboree двадцать восьмого числа, а потом рождественское представление, которое шло в эфир из Eagle’s Holl, — его тоже устраивал Бифф.

Дикси помахала ребятам на прощание и вернулась в дом Пресли, где она и Глэдис принялись поочередно выражать свое восхищение тем, какой оборот приняла жизнь Элвиса, и вместе горевать о своей утрате.

Глава 7 ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

(январь — май 1955)

Вначале года Элвис заключил контракт с Бобом Нилом. В продажу поступила фотография Пресли, опубликованная в мартовском издании «Кантри энд вестерн Джембори». где он был снят сидящим за столом у камина с авторучкой в руках. На губах играет лукавая улыбка, волосы тщательно уложены. Сэм Филлипс и Боб Нил стоят сбоку от него. Сэм по–свойски положил руку на плечо Элвиса, на лице Боба широкая улыбка, шею украшает тщательно завязанный галстук, вся троица бодро смотрит в объектив. Так как официально Элвис еще не достиг совершеннолетия, мистер и миссис Вернон Пресли, как родители и законные опекуны, подписали контракт за него с твердым убеждением, что это поворотный момент в судьбе их мальчика.

Почти сразу же предчувствия стали сбываться. Боб запланировал гастроли, которые продлятся большую часть января, а на 6 февраля был назначен дебютный концерт в родном городке, в «Эллис Аудиториум». Боб также пытался установить прочный контакт с Томом Паркером, который благодаря своему новому менеджменту и партнерству с агентством по найму артистов мог предоставить Элвису гораздо более широкую аудиторию. Хотя поначалу Паркер не проявил большого желания помогать Пресли, теперь он предлагал ему принять участие в турне Хэнка Сноу, проходящем в Нью–Мехико в середине января. В настоящий момент Элвис был приглашен в Восточный Техас, где он должен был петь 2 января в «Хайрайде», затем, 12‑го числа, у него было выступление в Кларксдэйле, штат Миссисипи, в клубе «Сити Аудиториум». Впервые он играл совместно с дуэтом брата и сестры, Джимом Эдом и Мек–син Браун. Следующая неделя также была плотно забита выступлениями в районе Коринфа, штат Миссисипи, предполагалась еще и поездка в Сикстон, штат Миссури, а потом, через неделю, возвращение в Глэдвойтер с пятидневными гастролями.

Пресли не всегда был ведущим звеном в шоу. Выступление Джима Эда и Мексин Браун было мастерски поставлено. Прошлым летом их хит «Looking Back to See» занял восьмое место. По сравнению с другими они были ветеранами «Хайрайда» и имели контингент слушателей. Джим Эд был большим парнем с приятной внешностью, всего на год старше Элвиса и старался выглядеть как можно выигрышнее перед девушками. Его сестра Мексин была привлекательной и компанейской девушкой, и на свои выступления они всегда собирали целую толпу. Том Периман вспомнил шоу, которое он провел в Гилмере, штат Техас, около Глэдвойтера, где Брауны были просто на высоте. «Они спели огромное количество мелодичных церковных песен для аудитории, состоящей из людей старшего поколения, в основном семейных пар. Это был единственный раз, когда кто–то отобрал у Элвиса внимание публики. Конечно же, это был потрясающий успех». Не то чтобы они были менее популярными или поклонники не кружились вокруг них, когда они вышли после выступления, чтобы раздать автографы и продать свои записи. Просто, когда этот парень был на сцене, случалось то, что никогда не происходило прежде. Нравился он людям или нет, они, казалось, были не способны думать о чем–либо еще, и он не давал им сконцентрироваться на чем–то еще».

В Коринфе, штат Миссисипи, шоу спонсировалось местным Jaycees Club и должно было состояться в Court House, где заправлял местный диджей — певец Бадди Бэйн. Бадди, которому был тридцать один год, имел много возможностей в Нэшвилле, где он занимался своей деятельностью на WSM после пятилетней работы с Четом Эткинсом. В принципе ему не нравилось новое направление в музыке. Сам по себе он был традиционным исполнителем кантри, который вырос, восхищаясь Джен Аутри и Джимми Роджерсом, но встретил Сэма Филлипса на WLAY. Он знал семейство Пресли, проживавшее в районе Тьюпело, где он вырос и где его сестры Мэри и Мария работали с Глэдис на швейной фабрике. Поэтому, когда Сэм не только принес первую запись Элвиса, но и привел его лично одним дождливым днем на радиостанцию WCMA в Коринфе, Бадди прокрутил ее, а также провел с Пресли десятиминутное интервью в радиоэфире.

К моменту возвращения в Коринф в январе Элвис был чем–то вроде местного феномена, и Бадди был обречен на успех вместе со своей партнершей, пятнадцатилетней певицей Кей Кроттс из Мичигана, штат Теннесси, которая стала его женой три года спустя. Бадди рекламировал появление Browns всю неделю, потому что ему нравилась Мексин («Мы классно оторвались. Она писала мне, и я писал ей, и я думал, что–нибудь из этого выйдет, пока я не узнал позже, что она таким образом обрабатывала многих диск–жокеев, чтобы они проигрывали ее записи»). Он скептически относился к новым методам привлечения людей на шоу, так как слышал, что Боб Нил платил по 50 центов дюжине местных девчонок, чтобы те визжали во время выступления, но быстро разочаровался в этом методе.

«Знаете, они просто пришли посмеяться над ним, но дело закончилось тем, что они от восторга чуть не разорвали его за кулисами. Он потрясающе выступил, и даже более того, это не было похоже ни на что из того, что вы слышали раньше. Но перед выступлением случилась одна маленькая вещь, которую я никогда не забуду. Они приехали в полдень. У меня и моей матери был маленький двухэтажный домик в Коринфе, и готовить к нам приходила девушка, потому что моя мать передвигалась в инвалидной коляске. Так вот, я пригласил Элвиса, Мексин и Джимми Эда к нам домой. Перед ужином мы предложили Джиму и Мексин мою спальню, чтобы прилечь и вздремнуть. Тогда Элвис сказал: «Я бы тоже хотел прилечь, мне прекрасно подойдет софа в гостиной». И вот он прилег на нашу большую красную софу, свесив ноги, и тут же отключился. Когда я разбудил его поужинать, маленькая девочка, которая у нас работала, Марта Моррис, наготовила целый стол еды, но ему хотелось только кукурузного хлеба, да еще он попросил у меня сливок. Я спустился в магазин, и Элвис слопал целую кучу хлеба, вымоченного в сливках, и сказал: «Вот это — вкусно, как раз то, что мне было нужно». После ужина моя мама, как обычно, сидела у окна, глядя на улицу, и Элвис подошел к ней и сказал: «Миссис Бэйн, все было очень вкусно». Он поцеловал ее в щеку, что было очень непривычно для нее, так как я никогда ее не целовал, я просто говорил: «Спасибо, мама». Она была суровой женщиной. Когда он на минутку вышел из комнаты, она спросила: «Кто это меня обслюнявил?» — «Это был Элвис Пресли», — ответил я. «А я‑то думаю, кто же это такой?» — сказала она.

Потом мы все сели просматривать мои вырезки. Там было много фотографий с самого начала моей карьеры из Нэшвилла и Ралея, Северной Каролины, и знаменитой Renfro Valley Barn Dance, и Элвис сказал мне: «Я надеюсь, однажды я стану таким же знаменитым, как ты. Я уверен, что мне будет приятно когда–нибудь посетить Нэшвилл». И знаете, что я ему ответил? Я помню это так хорошо, как если бы это случилось вчера. Я сказал: «Элвис, если ты разучишь несколько хороших кантри–песен, ты сможешь попасть даже в «Опрай». Конечно, он был очень вежливым, поблагодарил меня, и мы пошли на концерт».

Элвис использовал свою недавно обретенную дружбу с Бадди, чтобы исполнить песню из репертуара группы «Братья Блэквуд» дуэтом с его партнершей. «Мы собирались спеть на нашем выступлении церковную песню под названием «Felling Mighty Fine». Нужно было немного потренироваться перед выходом на сцену, и я в уголке репетировал с Кей, когда вдруг вошел Элвис и сказал: «Бадди, прекрати, ты не можешь петь эту песню, позволь мне спеть ее с Кей». Итак, он спел ее с Кей, и его вариант звучал абсолютно по–иному. По моей версии, песня должна была звучать медленно, а Элвис исполнил ее в своей «тра–ля–ля, ха–ха–ха» манере, ну вы знаете, как он это делал. Вообше–то Кей не была в восторге от подобной интерпретации, девушка призналась мне, что ей она совсем не понравилась, но я испытывал настоящую ревность, когда Элвис и Кей пели вместе, а он исполнял эту композицию снова и снова, не могу сосчитать, сколько раз они ее спели. Пресли просто не знал, когда нужно вовремя остановиться. Но однажды это все–таки закончилось».

Жизнь превратилась для Элвиса в восхитительный сон, и он очень боялся, что настанет день, когда ему придется проснуться. Иногда ему казалось, что все это происходит с кем–то другим, и, когда он говорил о своем успехе, казалось, он сомневается в нем намного больше, чем его слушатели. Когда Пресли вернулся домой, чтобы выступить в «Эллис Аудиториум», ему были посвящены целых четыре колонки в Memphis Press–Scimitar, написанные другом мисс Кейскер, мистером Джонсом, приветливым, легким в общении человеком, который провел столько же времени с мистером Филлипсом, сколько и с каким–нибудь косноязычным героем своего репортажа. «Элвис Пресли неожиданно становится суперзвездой», — гласил заголовок. Статья была снабжена фотографией Элвиса, Скотти и Билла в студии, и под снимком помешена подпись: «Голос белого парня, исполняющего негритянские ритмы с примесью сельских мотивов, за одну ночь изменил жизнь Элвиса Пресли». В статье аккуратно, обстоятельно и даже с оттенком восхищения рассказывалось о стремительном взлете певца: о том, как он рос в Тьюпело, о переезде в Мемфис, об упорстве, с которым он каждый день таскал в «Хьюмз» свою гитару. Также автор статьи описывал, как Сэм Филлипс открыл в мальчике талант, как Дьюи Филлипс помог его реализовать, как Элвис был приглашен выступать в Grand Ole Opty, «рае хиллбилли», через месяц после выхода своей первой записи и на данный момент был признан звездой Луизианы. Он отметил событие, которое помогло молодому человеку добиться успеха, и содействие, оказанное ему Сэмом Филлипсом. «That's All Right», — писал Джонс, — исполнено в стиле негритянского джаза, a «Blue Moon» скорее является композицией в стиле кантри, но обе песни являют собой любопытное сочетание двух абсолютно разных музыкальных направлений». Последний абзац статьи был озаглавлен «Один в своем роде» и подчеркивал неординарность таланта Элвиса, предсказывая блестящее будущее этому привлекательному юному любимцу публики, который вместе со своим менеджером Бобом Нилом недавно открыл офис в городе под названием «Элвис Пресли Энтерпрайзес». «Задайте им жару, мальчики», — писал Боб Джонсон, дерзко афишируя то, чем Элвис не решался даже шепотом поделиться со своими друзьями: известность, драматическое влияние успеха, его масштаб и почти незаметное беспокойство, которое он приносил Элвису.

Реклама в газете помещала его на четвертое место хит–парада, также выделяя Фэрона Янга, Фэрлин Хаски и «прекрасную исполнительницу церковных песен» Марту Карсон, которая дебютировала в Мемфисе, но по вниманию, которое уделялось Элвису, было понятно, что люди многого от него ожидали. Первое шоу прошло успешно. Он спел свои новые песни «Milkcow Blues Boogie» и «You are a Heartbreaker» так же хорошо, как «That's All Right» и «Good Rockin' Tonight», и за сценой он рассказал Ронни Смиту, сколько удовольсвия он получил во время выступления. Также он был потрясен выступлением Марты Карсон, ослепительной рыжеволосой девушки, которая выглядела как кинозвезда, а пела и двигалась как сестра Розетты Тарп, когда исполняла свой коронный хит «Satisfied». Когда звучали последние гитарные аккорды, она танцевала, словно в экстазе, и, заражая зал своим энтузиазмом, посылала в него заряд бешеной энергии. Как раз этого результата Элвис и пытался достичь на своем выступлении. Он сказал мисс Карсон, что когда–нибудь с удовольствием запишет ее песню «Satisfied» и что он надеется в скором времени снова выступить с ней вместе. «Он был очень любезным и действительно интересовался тем, что я делаю. Я чувствовала, что это было искренне, шло от чистого сердца. Он говорил это не просто так, а действительно идеализировал меня, я чувствовала это. Он даже признался мне, что знает слова всех несен, которые я когда–либо исполняла».

Между выступлениями он и Скотти пересекли улицу для встречи с Полковником Паркером, которую устроил Боб. Полковник окончательно включил его в приближающееся турне по юго–западу, устраиваемое Хэнком Сноу, которое должно было начаться через неделю. Боб сказал, что было чудесно собраться всем вместе и немного поговорить о будущем. На встрече, кроме Боба и Полковника Паркера, также должны были присутствовать Сэм Филлипс и первый человек Полковника, Оскар Дэвис (с которым Элвис познакомился на «Шоу Эдди Арнолда»), а также Том Дискин, партнер Паркера в Jamboree Attraction — агентстве по найму актеров, в котором он и Сноу были партнерами. По иронии судьбы осенью Скотти вошел в контакт с Дискином в чикагском офисе, упомянутом в «Биллборде», чтобы посмотреть, может ли это агентство оказаться заинтересованным в Элвисе, а три недели назад он получил ответ — письмо, в котором говорилось об отказе иметь какую–либо связь с артистом, к которому теперь Полковник проявлял интерес. Полковник сам видел их выступление в Тексаркане пару месяцев назад. Скотти услышал от агента Джима Ле Фэна, что Полковник мог находиться здесь и, возможно, даже стоит в конце зала. Но Паркер не пришел, чтобы поговорить с ним после выступления, и, хотя он большую часть января поддерживал контакт с Биллом по поводу турне, он до сего момента не общался с музыкантами напрямую.

Встреча в Palumbo's не сулила ничего благоприятного. Когда Элвис и Скотти вошли, было заметно, что напряжение уже витает в воздухе. Полковник Паркер пыхтел сигарой, двигая челюстями с явно враждебным выражением на лице, в то время как младший лейтенант Дискин пытался объяснить мистеру Филлипсу, что Полковник на самом деле не имеет ничего против фирмы «Сан», что он просто пытался обратить внимание на недостатки, присущие маленьким фирмам звукозаписи, которым явно недостает той распространительной мощи, какую могут предложить большие студии, например RCA, с которой Полковник был связан многие годы через Эдди Арнолда и Хэнка Сноу. Оскар Дэвис, элегантный, как всегда, со свежим цветком в петлице и с изящным мундштуком, был недоволен своим грубым партнером. Сэм просто кипел. Что этот Том Паркер имел в виду — он не собирался называть этого проклятого шарлатана его фальшивым воинским званием, — говоря, что Элвис ничего на «Сан» не светит? Это был не самый лучший путь к деловому сотрудничеству. Его глубоко посаженные глаза сверлили Полковника, но взгляд Паркера даже и не дрогнул. Между мужчинами продолжалась молчаливая схватка, пока Боб Нил, наконец, не ослабил напряжение, предложив им обсудить специфику приближающегося турне. Это могло быть очень хорошей возможностью для них всех. Оскар Дэвис с чувством сказал: «Это даст Сэму шанс распространить его записи в других районах, это даст молодому Элвису возможность расширить свою аудиторию, и, если дело выгорит, это может стать фундаментом для долговременных деловых отношений (Дэвис засомневался, стоит ли употребить слово партнерство) между Паркером и Бобом Нилом и позволить им развиться в новых, интересных направлениях». В ответ Полковник только сердито взглянул, и Оскар смутился. Что касается Элвиса, то Боб рассказал ему об огромном количестве связей, которыми Полковник обладал не только в мире кантри–музыки, но также и в Голливуде. Мистер Филлипс только подтвердил сказанное Бобом. Из всего того, что Сэм знал еще до этой встречи, он заключил, что в бизнесе не было лучшего промоутера, чем Том Паркер, и в данный момент им стоило использовать любую помощь, которую они могли бы получить.

Томас Паркер на первый взгляд производил впечатление тяжелого, грубого и вспыльчивого человека с острым умом и гортанным акцентом, который, как он говорил, был приобретен в Западной Вирджинии, где, по его словам, он родился сорок пять лет назад. Осиротев, будучи ребенком (точный возраст варьировался от одного рассказа к другому), он убежал и присоединился к цирку, в данном случае Большой цирк пони Паркера, который якобы принадлежал его дяде. С того момента он вел независимую жизнь, случайно оказавшись в Тампе, где проходило Королевское американское шоу и где спустя пять–шесть лет (в 1935 г.) он женился на разведенке по имени Мэри Мотт и стал вести оседлый образ жизни. Он подобрал себе нескольких рисковых парней и занялся отловом бродячих собак для Общества жителей Тампы. Он организовал для них частный приют, где бесплатно получил квартиру, расположенную над собачьим питомником. Он открыл и кладбище для домашних животных, в то же время, раскручивая и вплотную работая с певцами кантри: Джейн Остин, Роем Экаффом и звездой кино Томом Миксом во время их тура по Флориде. Экафф, известный тогда как король хиллбилли, пытался убедить его переехать в Нэшвилл, и Паркер, казалось, был готов последовать этому совету, если Экафф согласится покинуть «Опрай» и позволит Паркеру стать его личным менеджером. Экафф отказался, и, возможно, по этой причине, а может, и оттого, что Том Паркер не был готов оборвать свои прежние связи, они разошлись.

Однако не прошло и нескольких лет, как в 1944‑м Том встретил двадцатишестилетнего Эдди Арнолда, бывшего гвоздем программы «Опрая», и окончательно решил переехать. Арнолд, который только что ушел из Pee Wee Kings Golden West Cowboys и подписал контракт со звукозаписывающей компанией RCA Records, был симпатичным, крупным парнем, обладателем мощного баритона, с полногласным, мелодичным стилем исполнения, значительно отличающимся от традиционного нэшвиллского подхода. Должно быть, Паркер почувствовал в нем тот скрытый потенциал, который искал уже давно, потому что ринулся в мир шоу–бизнеса с такой же рвущейся наружу творческой энергией, какая отличала его в молодости, в годы бродячей жизни. По мнению Оскара Дэвиса, который познакомился с Паркером, будучи на тот момент менеджером Эрнста Табба, в мире не было менеджера подобного Паркеру. Ему не было равных во внимании к каждому аспекту карьеры своего клиента, в скрупулезности при составлении программы выступления и выполнении ее в мельчайших деталях, в умении использовать радио. Он так же, как никто другой, был предан своему слову и верил, что однажды заключенный контракт является надежным обязательством для обеих сторон. Том Паркер «был лучшим, величайшим менеджером в мире. Он был серьезным дельцом, очень проницательным, умел сокращать издержки. Таким образом, ни один промоутер никогда не зарабатывал больше, чем он. Если бы я нуждался в ком–нибудь для раскрутки — я уже проходил через это однажды, — то однозначно выбрал бы его; не думаю, что кому–нибудь удавалось надуть его, он видел вас насквозь. Работа на карнавале научила его понимать, что изнутри все выглядит не так, как снаружи, что у каждого человека есть свои слабости. Том же был сильной личностью. Он костьми ляжет, но либо вы сделаете так, как он считает нужным, либо вы оказываетесь вне игры».

Для Биффа Колли, диджея из Хьюстона, разница между Полковником и Оскаром Дэвисом заключалась в том, что Полковник «продумывал все на несколько шагов вперед», а что касается Гейба Такера, с которым Паркер познакомился, когда тот подыгрывал Эдцу Арнолду на басу, и который впоследствии работал с ним то тут то там почти тридцать лет, то он говорил о нем, что «его действия были совершенно необычными» из–за того, что он уделял огромное внимание мелочам. «Большинство менеджеров того времени просто позвонили бы местному промоутеру и сказали: «О'кей, можете ли вы устроить нам выступление там–то и там–то?» Менеджеры не считали нужным покидать свой офис. Паркер, однако, работал иначе. Сначала он осматривал место предполагаемого концерта, узнавал количество мест в аудитории, причем не из любознательности, а для того чтобы мы знали процентное соотношение. Например, если у нас был зрительный зал, расчитанный на пять тысяч мест, мы могли просчитать, какое количество сборников песен Эдди Арнолда надо взять с собой и сколько из них мы сможем продать. Его позиция была иной, чем у тех, кто приезжал в Нэшвилл. Он был настоящим дельцом».

Как только Паркер начал работать с Эдди Арнолдом, то сконцентрировал все свое внимание исключительно на нем. Он переехал в Нэшвилл вместе с Эдди и его женой Салли. «Когда Том твой менеджер, он — это ты, — написал Арнолд в своей биографии. — Он жил и дышал своим артистом. Однажды я спросил его: «Том, почему ты не завел себе какое–нибудь хобби — гольф, яхты или еще что–нибудь?» Он посмотрел мне в глаза и ответил: «Ты — мое хобби». «Одним из ключей к успеху Паркера», по наблюдениям Арнолда, была его кажущаяся неотесанность. «Я полагаю, определенное количество людей позволит себе назвать его необразованным. Много раз случалось так, что люди думали, они имеют дело с простачком. Они не могли его раскусить. Он же видел их насквозь и успевал одурачить прежде, чем они усаживались за стол. Из–за того, что его английский мог быть не очень хорошим (Паркер то здесь, то там вставлял неверное слово), они думали: «О, я справлюсь с ним» — и таким образом попадали прямиком в расставленную ловушку».

В 1947 году Арнолд выпустил три хита № 1, и в следующем Паркеру без труда удалось убедить его оставить «Опрай» — слишком много было других возможностей. В октябре 1948 года Паркер использовал свои бесчисленные связи, чтобы добиться от губернатора Луизианы и известного кантри–певца Джимми Дэвиса, написавшего музыку к композиции «You Are Му Sunshine», звания почетного полковника. После чего он обратился к Гейбу Такеру: «Смотри, чтобы все называли меня Полковником». В течение этого и следующего года он через ведущее голливудское агентство «Уильям Моррис» достал Арнолду роль в кино, задействовал его в высокорейтинговом телевизионном шоу Милтона Берла и даже устроил ему работу в Лас–Вегасе. Все это далеко выходило за рамки того, что мог сделать для своего подопечного любой менеджер (может, кто–то и мечтал о подобном, но ни один не сумел), однако именно эта неординарность мышления и послужила причиной огромной неприятности, случившейся с Полковником.

В 1953 году произошел эпизод, о котором много писалось в прессе, но который тем не менее не был полностью объяснен. Эдди Арнолд уволил Паркера. Опираясь на сведения Джерри Хопкинса, биографа Элвиса, получившего информацию от Оскара Дэвиса, мы знаем, что «инцидент, разрушивший долговременную связь, произошел в Лас–Вегасе. Паркер как раз рассматривал рекламу на целый газетный разворот, которая должна была стать для Арнолда сюрпризом, когда Эдди неожиданно вошел в комнату. Он успел заметить, как Полковник что–то прячет за спину. Разразился скандал. Одно цеплялось за другое, и довольно скоро Арнолд остался без менеджера, а Паркер без своей суперзвезды». Возможно, это имело также отношение и к еженедельному телевизионному шоу, в котором Арнолд был совершенно уверен, несмотря на постоянные, трезвые советы Полковника по поводу финансов, которые сводились к тому, чтобы вкладывать большую часть собственных денег. И, по замечанию Гейба, «абсолютно не подлежит сомнению, что Арнолд и Паркер тратили большую часть своей энергии на улаживание разногласий, возникавших из–за несхожести характеров и полярного восприятия жизни». Они работали вместе, по–дружески делили свои обязанности, что являлось частью их соглашения, и в общем их отношения, несмотря ни на что, были довольно сердечными. Это, должно быть, явилось серьезным ударом для Паркера — оказаться столь внезапно брошенным своим протеже, да еще будучи неизбежно выставленным на всеобщее обозрение и обсуждение, словно под софиты кинокамер. Не прошло и года, как он снова пришел в себя и для начала устроил офис в вестибюле нэшвиллской радиостанции WSM, где он совместно с Оскаром Дэвисом и другими независимыми операторами использовал служебный телефон, чтобы устраивать дела своих артистов. «Когда звонил телефон, — рассказывал редактор «Биллборда» Билл Уильяме, — трубку, по общей договоренности, снимал тот, кто сидел ближе остальных, и дела их шли куда лучше, чем в сервисной службе «Опрая», которая располагалась по коридору напротив». К весне 1954 года Паркер начал интенсивно работать с Хэнком Сноу, чья композиция «I Don't Hurt Any More» стала сенсацией первых шести месяцев гола. 6 ноября в очередной публикации журнала «Биллборд» появилась заметка о том, что Полковник Том Паркер «подписал контракт с Хэнком Сноу. Он взял на себя управление «Хэнк Шоу Энтерпрайзес», что было связано с работой в сфере радио, кино и телевидения». Он снова вернулся в большой бизнес.

И, что само по себе достаточно любопытно, он являл собой какую–то загадку, был абсолютно непредсказуемым, а это представляет некоторые сложности для человека, который всегда на виду. Какая–то часть его жизни всегда оставалась в тени. «Никто ничего не знает точно о его детстве», — сказал Оскар Дэвис, который не слишком доверял истории о цирке пони. — Я даже не знаю, есть ли у него братья или сестры; в нем всегда была некая таинственность». Время от времени на него находило настроение, и тогда в нем просыпалось потрясающее чувство юмора, и он говорил на языке, который никто из его коллег не мог ни понять, ни узнать. Они гадали, был ли это немецкий, но Полковник всегда утверждал, что это датский язык, впрочем, было что–то такое в его глазах, что заставляло людей думать, что их разыгрывают.

Всех без исключения, даже самых ближайших коллег, он держал на некотором расстоянии. «Ты совершаешь одну ошибку, — говорил он своему сводному брату Битей Мотту. — Ты заводишь слишком много друзей». Его холодные глаза скрывали случайную добросердечность, его абсолютная честность в деловых контактах вступала в конфликт с оппортунизмом, который всегда способствовал его успеху не только в бизнесе, но и в повседневной жизни (про таких, как он, говорят: он потратит сотню долларов, чтобы вырвать у вас один). Чет Эткинс утверждал, что «он получал ни с чем несравнимое удовольствие, если ему удавалось взять верх в каком–либо споре».

Он был способен на истинное великодушие, но больше всего на свете он любил игру. Гейб Такер замечал, что Паркер живет в зеркальном мире, — в глубине души он никогда не покидал свой карнавальный мирок, где «говорят на другом языке, где все подобны Полковнику, они готовы перерезать вам горло просто затем, чтобы посмотреть, как вы будете истекать кровью. У них спои собственные законы. Это игра, в которой вы всегда оказываетесь одураченным, для них вы всего лишь дилетант». По мнению Гейба, и Оскар Дэвис был с ним солидарен, Полковник Паркер всех окружающих считал немного глуповатыми.

Было несколько удивительно, что Сэм Филлипс испытывал такую стойкую неприязнь к человеку, сидящему напротив него в маленьком ресторанчике. И все же Том Паркер был одним из немногих людей, которые могли оказаться для Сэма достойными противниками.

Они оба были сильными, независимыми натурами, с двумя абсолютно Разными точками зрения. Сэм мирился с ходом истории и считал, что она, безусловно, влияет на его повседневную жизнь. Полковник же, напротив, отрицал исторические факторы и концентрировался на том, что происходит здесь и сейчас, считая, что выжить можно, полагаясь лишь на свой собственный ум и инстинкт. В душе Полковника хватало места для сентиментальности, но совсем немного для философии. Сэм, в свою очередь, был менее склонен к сентиментальным жестам, но в большинстве случаев он руководствовался гуманными соображениями. Они недолюбливали друг друга, но одинаково нуждались друг в друге, по крайней мере в течение какого–то времени.

Причем Сэм нуждался в Паркере и Jamboree Attractions гораздо больше, чем Паркер в непроверенном двадцатилетием парнишке. С точки зрения сложности задачи Паркер был прав. Элвис Пресли мог далеко пойти с компанией «Сан Рекордз». Компания же могла обойтись без предполагаемого вложения капитала в покрытие расходов на подписание контракта и раскручивание нового таланта при увеличивающемся давлении цен, на расширение сети распространителей и защиту жизненного пространства. Боб Нил являлся как раз тем человеком, который был ему необходим, Сэм был убежден в этом, но за то короткое время, что он работал с Элвисом, он продвинул мальчика так далеко, как только мог. Он вывел Элвиса на публику, устраивал концерты по Миссисипи и Арканзасу и помогал установить контакты с другими местными промоутерами, такими, как Том Периман, Бифф Колли и Джим Ле Фэн, благодаря чему Элвис Пресли стал местной сенсацией. О его новой записи хорошо отзывался журнал «Биллборд» («С каждым новым альбомом Пресли продолжает все больше впечатлять аудиторию как один из блестящих певцов в стиле кантри»), записи продавались с бешеной скоростью в Мемфисе, Новом Орлеане, Далласе, Литл–Роке, Хьюстоне и по всему Западному Техасу. Всего лишь за три месяца Пресли становится звездой, подобной которой никто в Луизиане не видел. Но! Ему нужен был уровень иного масштаба.

Элвис извинился и вернулся в зал вместе со Скотти, а оставшиеся пятеро мужчин продолжали сидеть за столом еще некоторое время. Они оговаривали детали тура: деньги и заказы, города и залы (некоторые из них были уже знакомы), где Элвис будет выступать во время его короткого десятидневного турне. Это было только начало, но если бы это сработало…

Нил мечтал о телевидении и кино. Он ничего не говорил, но они копили деньги, полученные за выступления, создавая свой маленький фонд для поездки в Нью–Йорк на прослушивание у Тома Годфри. Нил никогда не упоминал об этом при Сэме. Он рассказал Полковнику, что каждую ночь ребята на износ работали в различных клубах и каждый раз производили фурор, вроде того, который Полковник Паркер наблюдал в Тексаркане. Полковник проворчал что–то невнятное. По его разумению, если этот тип музыки становился популярным, то его также мог популяризировать Том Сэндс, его молодой протеже в Шривпорте. Как раз об этом он собрался написать Стиву Шоулзу после встречи с Филлипсом. Подожди, пока ты не посмотришь вечернее шоу, настаивал Боб Нил. Основываясь на собственном опыте, Нил был склонен сомневаться, что Том Паркер являлся лучшим в своем деле. В глубине души он предугадывал слияние интересов. Он с нетерпением ждал начала. Нил знал, что, когда этот тур закончится, в будущем предстоит еще больше туров, больше выступлений, с Полковником или без. Он жаждал вырваться со средне–южной территории.

Тур, возглавляемый Хэнком Сноу, при участии сестер Картер и матушки Мейбелл, а также прославленного комика Уити Форда (более известного как Герцог Падьюки) начался в Росвелле, штат Нью–Мехико, девять дней спустя. Накануне ночью Элвис выступал в Лаббоке, штат Техас, где проводил концерт чуть больше месяца назад. Так же как и в прошлый раз, шоу вел сын Хэнка, Джимми Роджерс Сноу, который собирался присоединиться к туру следующей ночью. Будучи всего на несколько месяцев младше Элвиса, Сноу был потрясен встречей с этим парнем, одетым в «блестящий жакет, черные штаны с белой полосой по бокам, что вызывало у детей дикий восторг. Я никогда не видел никого похожего на него — это было нечто особенное. Я никогда не слышал об Элвисе Пресли, и, когда меня пригласили, я не представлял себе, о ком идет речь. Полковник просто позвал меня и сказал: «Ты будешь вести шоу с этим парнем, Элвисом Пресли, в Лаббоке, штат Техас». Той ночью мы развлекались и болтали, кстати, Бадди Холли также ошивался в клубе [на самом деле Холли открывал шоу со своим другом Бобом Монтгомери], и мы сразу стали друзьями».

Они присоединились к остальным в Росвелле и две ночи спустя играли в Одессе, где Элвис успел стать чем–то вроде местной легенды. Не было ничего необычного в восхищении девятнадцатилетнего одесского музыканта по имени Рой Орбисон, который приглашал Элвиса сниматься в местном телевизионном шоу, как только тот впервые прибыл в город. Позже Орбисон сказал об этой встрече: «Он обладал невероятной энергией и восхитительным чутьем… Подобное впечатление я испытал, когда я впервые увидел фильм Дэвида Линча — «Синий бархат». Я просто не знал, как мне реагировать на это. Наша культура не создала ничего такого, с чем это можно было бы сопоставить».

Хэнк Сноу был склонен с ним не согласиться, хотя смотрел на предмет обсуждения с абсолютно иной позиции. Сноу, гордый, невозмутимый канадец с железной волей, держал дистанцию по отношению к «пацану» еще и потому, что помнил, как четыре месяца назад представил его в «Опрае». Элвис, со своей стороны, дал понять Джимми, что он идеализирует его отца — он знал каждую песню Хэнка Сноу и настаивал на личном исполнении наиболее неизвестных из них («Brand on my Heart», «Just a Faded Petal from a Beautiful Bouquet», «I'm Gonna Bid My Blues Goodby»), как бы для того, чтобы подчеркнуть свою причастность к Хэнку.

Для Джимми Роджерса Сноу, названного в честь «отца кантри–музыки» и с самого детства познавшего цену успеха — от неожиданных каникул в середине школьного года до нарушенных обещаний, горького разочарования и звука отцовской пишущей машинки (Хэнк лично отвечал на письма своих поклонников), появление Элвиса было откровением, озарившим его жизнь. Пресли стал для него олицетворением особой чистоты и невинности, он, казалось, был свободен от разрушительной борьбы и грубого уродства, представлявших собой реалии шоу–бизнеса.

«Он никогда не пил, а сигарету держал возле рта, даже не зажигая, потому что он не курил, просто ему нравилось ощущать ее. Помню, каким крутым парнем он мне казался. Я хотел петь, как он. Я хотел одеваться, как он, и делать вещи, о которых даже не задумывался до встречи с ним. Он был символом перемен, которые начинались в Америке. Вместе с Джимми Дином и т. п. Не думаю, что кто–нибудь это осознавал. Отец и представить себе не мог, чем станет Элвис. Возможно, Полковник понимал это лучше, чем кто–либо другой, но, по–моему, в то время он считал его не более чем развлечением для публики. Я привык ездить в машине с Элвисом, Скотти и Биллом. О, Элвис был худшим из водителей, он болтал без умолку, давил на газ, притопывая ногой, он как ненормальный все время переключал радио с волны на волну, слушал абсолютно разную музыку, кантри с элементами спиричуэле, ему очень нравились церковные песнопения. Я был им просто очарован. Мне случалось наблюдать, как по утрам он укладывал волосы, используя при этом три различных вида масел. Спереди он мазал их воском, укладывая наподобие петушиного гребня, на макушке одним маслом, на затылке другим. Как–то я спросил его, зачем он пользуется воском, и Элвис ответил, что из–за этого во время представления его волосы ложатся совершенно особым образом. Он считал, это круто.

Я также помню, что, поносив носки, он, вместо того чтобы постирать их, закидывал их в свой дорожный чемодан, и, когда его приходилось открывать, запах тут же сшибал с ног. Его сумка всегда была набита грязным барахлом, которое Элвис потом просто выкидывал, непонятно, как мог этот безупречно выглядевший мальчик быть таким неорганизованным, впрочем, он всегда очень заботился о своей прическе. Бывало, спишь с ним в одной комнате, и тут он снимает свои носки — вонь стоит на всю комнату. Но женщин это не заботило. Он был Элвисом».

Так же на него реагировала и толпа. Почти сразу же у Хэнка Сноу появилась проблема. «Отец был в расцвете своей славы, он привлекал толпы народа, и во многих местах, где мы выступали на первых порах, люди просто не знали Элвиса, впрочем, не имело значения, знали они его или нет — никто не преследовал Элвиса». Любопытнейшая вещь. Этот милый вежливый мальчик с хорошими манерами менялся на сцене так, что в корне ломал ваше привычное представление о нем. «Дикость какая–то, — прокомментировал Рой Орбисон его оригинальную манеру поведения перед публикой. — Это же драная кошка, считающая себя соловьем… Первое, что он сделал, оказавшись на сцене, — плюнул на пол. На самом деле он выплюнул жвачку… При этом он отпустил несколько действительно плохих, грубых шуток, — знаете, такой тупой бесцветный юмор, — совсем было не смешно. И речь у него тоже была грубоватая, как у шофера–дальнобойщика… Передать не могу, насколько он шокировал меня той ночью».

Энергия Элвиса кипела. Казалось, огонь состязания захватил все его существо и поглотил скромного, почтительного мальчика. Каждая минута его пребывания на сцене была подобна взрыву. «Ни одно исполнение кантри не могло сравниться с этим, — говорил Боб Нил. — С такой манерой поведения на сцене он будет собирать большую толпу, и действительно, когда он появлялся, люди бывали потрясены». По мнению Боба Нила, беда в том, что дух соревнования поглощал Элвиса. Он расстраивался, когда кому–нибудь не нравилось его выступление, «но особенно болезненно относился к другим суперзвездам и всегда старался быть лучше их». Вам просто надо послушать несколько сохранившихся записей того периода. Репертуар ограниченный, соло Скотти периодически сбивается с ритма, но Элвис и ребята отдаются каждой песне, будь то «That's All Right», или «Tweedle Dee», или новый хит Рэя Чарлза «I Got a Woman». Энергетика, которую вы ощущали во время его выступлений, не имела ничего общего с тем, что давали классические записи, сделанные на студии «Сан». Несмотря на превосходное качество, звучали они суховато. Если Хэнк Сноу и испытывал злость и унижение перед своими слушателями, то в любом случае пытался извлечь из происходящего некую коммерческую выгоду. Роджерс Сноу восхищался Элвисом. Прежде чем покинуть турне в Бастропе, штат Луизиана, он пригласил Пресли как–нибудь принять вместе с ним участие в мотогонках, проходивших в Нэшвилле. Даже Полковник, который до сих пор выказывал полную незаинтересованность, изменил свое отношение к Элвису.

Даже Паркер, казалось, не устоял перед неотразимым очарованием молодого Элвиса, пожалуй, он был не менее остальных тронут его непритворным энтузиазмом, явным стремлением к приобретению нового опыта — исключение составляли разве что дружки некоторых из его наиболее несдержанных поклонниц. Джимми не имел ни малейшего представления о том, когда все это закончится, он все больше и больше запутывался в той неразберихе, в которую превращалась его жизнь, под все возрастающим влиянием алкоголя и таблеток. В одном он не сомневался — Элвиса Пресли ждет великое будущее в мире шоу–бизнеса.

Сам Элвис постепенно также начинал верить в это, хотя по–прежнему не спешил поделиться с друзьями и родственниками своими соображениями на этот счет. Каждый вечер он звонил Дикси и матери с остановок во время турне. Он рассказывал им, как идут дела; с наивным удивлением он описывал, как принимает его публика; рассказывал, кого он встретил и что они сказали. По словам Дикси, «он всегда восторгался происходящим, говорил: «Угадай, кого я видел?» или: «Представляешь, там был Хэнк Сноу». Создавалось впечатление, что он как будто висит между двумя мирами. На каждом представлении Элвис чему–нибудь учился — он внимательно наблюдал за артистами из–за кулис, воспринимая все почти так же, как люди в зрительном зале, но, в отличие от них, старательно вникал в то, что делают исполнители; запоминал, что именно потрясло фанатов больше всего и как они этого добились. В перерывах между выступлениями он искал любые возможности, чтобы спеть вместе с другим членом труппы, и все они, так же как и публика, были очарованы бесхитростным шармом молодого человека. Он всегда чувствовал аудиторию; это, без сомнения, был природный дар. «Я видел людей разного возраста и рода занятий, — сказал Пресли спустя годы, пытаясь объяснить этот феномен. — Если я что–то делал хорошо, они давали мне это понять, и наоборот. Это было двустороннее взаимодействие, они дарили мне вдохновение. И получали результат». Даже если поначалу Пресли не находил отклика у публики, у него всегда получалось пробиться к ней. «Он изучал толпу, — говорил Тиллман Фрэнкс, участник «Хайрайд» тура. — Он смотрел на людей, видел, что достучался до их сердец, и зажигал их еше больше. Между ним и публикой словно пробегали электрические токи, то же происходило и на концертах Хэнка Сноу. Хэнк выплескивал в зал всю свою энергию и абсолютно не думал об этом. Просто выступал. Но Элвис превзошел его. В этом он был гений».

«Он, конечно же, знал, что наибольшее воздействие он оказывает на женщин, — рассказывал Джимми Роджерс Сноу. — Я видел старушек, танцующих в проходе между рядами. Я видел мать и дочь, соперничающих в попытках привлечь его внимание и ревнующих друг друга. Жуткое зрелище: они были полностью заворожены этим парнем». «Элвиса всегда расстраивало плохое отношение к нему со стороны молодых людей, — дополнял картину Боб Нил, — ведь он хотел стать одним из них, стать их кумиром, но во многих районах парни реагировали попросту агрессивно, я полагаю, как раз потому, что девушки вели себя совершенно иначе. Это больно задевало Пресли. Знаете, мы могли часами обсуждать это обстоятельство, когда ехали в машине. Он не понимал, почему так происходит. Но, очевидно, было мало шансов на то, что значительная часть этих подростков когда–нибудь изменит свое отношение к Элвису. Они просто бесились из–за того, как на него реагировали девушки». Впрочем, нет худа без добра. Не было такого аспекта в новой жизни Элвиса, который не был бы ему интересен. Когда к их турне присоединились сестры Картер и матушка Мейбелл, Скотти и Элвис приударили за Анитой, младшей сестрой, и считали своей большой победой, когда смогли уговорить ее поехать с ними покататься вдали от зоркого, неусыпного взора матушки Мейбелл. В один из последних дней турне, около Хоупа, штат Арканзас, они застряли на дороге, пока искали кратчайший путь в город, и Скотти весело проводил время с Анитой на заднем сиденье, в то время как остальные делали все возможное, чтобы уговорить фермера помочь им вытолкнуть машину из грязи. Джимми Сноу вспоминал, как они весело смеялись на обратном пути в Хоуп, обсуждая это забавное происшествие.

Два дня спустя турне закончилось в Бастропе. Хэнк Сноу к тому времени уже давно уехал (его последний концерт проходил в Монро, штат Луизиана, в предыдущую пятницу), и, хотя не существовало никакого договора с Jamboree на будущее, у группы была абсолютная уверенность, что они выполнили все, что задумали: они расширили свою аудиторию и к тому же хорошо провели время.

В субботу, 26 февраля, они совершили свою первую поездку на север, в Кливленд, чтобы выступить в Circle Theater Jamboree. Боб Нил сопровождал ребят в надежде на то, что это может способствовать их дальнейшему продвижению, что с помощью контактов, налаженных с радиостанциями, или просто по причине постоянного пребывания на виду что–то должно произойти. Исключая эти соображения, у него не было никаких определенных ожиданий, они даже не решили, где остановятся. Томми Эдварде, The City Slicker Turned Country Boy и руководитель Hillbilly Jamboree, крутил записи Элвиса с прошлой осени и был его неизменным поклонником. Он заверил Боба Нила, что в Кливленде большой спрос на такую музыку. Со всеми южанами, которые наводнили город после войны вдобавок к чернокожему населению, которое занимало округ Хоу, не считая коренного населения, Кливленд был действительно городом музыки. Каждую пятницу ночью в Circle проходили ритм–энд–блюзовые шоу.

Однако наиболее ярким показателем грядущих перемен в музыке был, возможно, поразительный успех Алана Фрида, который нашел здесь — и в эфире, и в концертной деятельности — такую же аудиторию из молодых белых поклонников ритм–энд–блюза, как Дьюи Филлипс в Мемфисе. Фрид, обладающий более яркими способностями и дальновидностью в делах по сравнению с Дьюи, покинул Кливленд всего лишь несколько месяцев назад ради более прибыльного рынка в Нью–Йорке, где он продолжил свою работу в том же стиле музыки, представляя аудитории лучших исполнителей блюза (группы «Дрифтерз», «Коверз», Фэтс Домино, Бит Джо Тернер и еще полдюжины звезд), и заявил свое право на то, чтобы запатентовать термин «рок–н–ролл». А Билл Хейли, который был очень популярен в этом городке! Видел ли Боб Нил его представления? Билл вел ритм–энд–блюзовые концерты со своей группой «Комете». Казалось, что именно здесь, в Кливленде, сливаются все разветвляющиеся стили и направления.

Той ночью шоу прошло успешно. Элвис все еще оставался непопулярным в Кливленде по той причине, что распространение записей Пресли компанией «Сан» не достигло пока нужного уровня в городе. Но если Боб Нил поначалу и испытывал опасения насчет того, как северная аудитория примет новую музыку, то его страхи быстро рассеялись. Элвис произвел на северян то же впечатление, что и на остальных. Молодежь сходила по нему с ума. Старшее поколение хранило молчание. Распространение сувенирных фотографий группы, которым занимался Билл, шло успешно. Томми Эдварде продавал в фойе их записи (привезенные из Мемфиса в багажнике машины, принадлежавшей Бобу). После концерта Эдвардс предложил Биллу кое с кем познакомиться. Это оказался тот самый человек, который устраивал шоу Билли Уорда и Билла Хейли. Он только что пришел со своей четырехчасовой субботней работы на WCBS в Нью–Йорке. Может, Элвис сможет дать новое интервью, хотя уже было одно днем в прямом эфире для шоу. Они пошли на станцию, и там встретили Билла Рэндла.

В то время Рэндл был легендарной личностью на радио. Это был высокий, интеллигентно выглядевший мужчина, в черных, с роговой оправой очках, о котором две недели тому назад в журнале «Тайм» поместили статью, в которой говорилось: «Лучшим диджеем прошлого года признан Билл Рэндл из Кливленда, 31 год, надежный, располагающий к себе парень, работающий в эфире шесть дней в неделю, с 2 до 7 вечера на радиостанции WERE». Судя по материалу, опубликованному в статье, Рэндл предугадал восхождение пяти суперзвезд 1954 года, открыл Джонни Рея, изменил название группы с Canadaires на Crew–Cuts, а также нашел им их первый хит, водил «Ягуар», зарабатывал 100 000 долларов в год на своем вечернем шоу по субботам на канале CBS-шоу в Нью–Йорке, последнем из числа его беспрецедентных достижений. Сам Рэндл так объяснял свой успех: «Я постоянно получаю огромное количество записей и отсеиваю самые неудачные, а остальные прокручиваю в своей программе, чтобы посмотреть, как реагируют слушатели. После я заношу результаты в компьютер. Я сам компьютер. Мои подсчеты настолько точны, что я могу сказать своим слушателям: «Эта композиция станет № 1 через четыре недели». Рэндла спрашивали, нравится ли ему та музыка, которую он крутит. Диджей, предпочитающий джаз и классику, которого несколько лет назад уволили с Детройтской радиостанции за отказ крутить попсу («для меня было большой проблемой проигрывать в эфире популярную музыку. Я почти физически заставлял себя крутить эти записи»), бодро отвечал в интервью для журнала «Тайм»: «Когда дело касается музыки, я становлюсь абсолютным шизофреником. Моя работа заключается в том, чтобы давать публике то, что она хочет. Вся эта чушь просто товар, и я это понимаю».

Впервые Рэндл услышал музыку Элвиса Пресли через Томми Эдвардса, но, в то время как Эдвард крутил «Blue Moon of Kentucky» для своей деревенской аудитории, Рэндл услышал что–то из блюза. До того как он начал ездить в Нью–Йорк, он, конечно же, играл Элвиса Пресли, но после, когда он прокрутил в эфире «Good Rockin' Tonight» в своем CBS-шоу, то, по собственному признанию, превратился в персону нон грата на своей радиостанции.

В ту ночь они сделали интервью на студии WERE, и Рэндл прокрутил три записи из тех, что были выпущены на студии «Сан». После интервью все были окончательно измотаны. «Он был очень застенчивым, говорил о Пэте Буне и Билли Хейли как о своих кумирах, называл меня мистер Рэндл. Очень вежливый, очень интересный, он много знал о музыке и выдающихся личностях Мемфиса. Разговор был захватывающим». Почти такое же впечатление произвел на Рэндла и Боб Нил. «Боб Нил показался мне действительно интересным человеком. Это была яркая личность. Он был обычным местным диджеем и промоутером, но в нем чувствовался класс». Рэндл пригласил Нила пожить у него, и они проговорили большую часть ночи. К концу вечера Рэндл был убежден, что Нил «обладает большим творческим потенциалом», он порекомендовал ему человека, который мог помочь Элвису попробовать свои силы в Arthur Godfreys Talent Scouts. Когда они распрощались, Рэндл пожелал Нилу удачи с его протеже и выразил надежду увидеть его представление, когда они вернутся в Кливленд и в Circle Theatre в следующем месяце. После того как они расстались, Рэндл отправился вести свое субботнее ралиошоу, а Нил с ребятами пустились в долгий обратный путь.

Когда они вернулись, Мемфис показался им довольно скучным местом. Прошло более 3 недель, когда Элвис последний раз видел Дикси. Разлука была долгой, и он чувствовал, что должен много ей рассказать, но, когда они встретились, оказалось, что им практически не о чем говорить. Они пошли на ежемесячное ночное шоу в «Эллис», где Джеймс Блэквуд повесил на дверь табличку с именем Элвиса, после чего объявил о его присутствии в зале и после шоу пригласил за кулисы. Они побывали в кино — The Blackboard Jungle открылся в тот месяц песней Билла Хейли «Рок круглые сутки», звучащей со всех сторон. В первый раз за все время им не приходилось волноваться о деньгах. Они могли покупать все записи, которые только хотели, в таких магазинах, как Charlie’s and Poplar Tunes и Reuben Cherry’s Home of the Blues, где Элвис купил каждую красную и черную «Атлантик», а также серебряные и голубые записи «Чесе», какие только смог найти. Они заскакивали к Дьюи Филлипсу, и он всегда создавал вокруг этого большой ажиотаж, объявляя своим звучным голосом, что Элвис находится в студии, и задавал ему несколько вопросов, на которые Элвис отвечал в эфире с потрясающей легкостью. Несколько раз он играл в футбол в Triangle, но постепенно начинал чувствовать себя неудобно со своей старой командой. Для Пресли оборудовали новый офис, в котором все соответствовало вкусу Элвиса, и организовали фан–клуб, куда, по словам жены Боба Элен, немедленно записалось несколько сотен его поклонников. Пятнадцатого марта Пресли подписал новый годовой контракт с Бобом Нилом, по которому тот получал теперь 15 процентов комиссионных, туда же была внесена оговорка, что контракт может быть впоследствии продлен.

В это же самое время группа записывала новый альбом, который нужно было закончить чуть больше чем через месяц. Они пришли в студию в начале февраля, прямо перед началом «Джембори» — тура, руководствуясь идеей выпустить новый сингл, но, как и раньше, работа двигалась с огромным трудом. Они попробовали хит Рея Чарлза «I Got а Women», а также «Trying to Get You», необычную балладу с евангельскими мотивами, неизвестной тогда группы из Вашингтона под названием «Иглз», но ни один из вариантов нельзя было назвать удачным. Хотя, пожалуй, лучшей из тех, что были сделаны к сроку, оказалась первая композиция. К концу января песня Артура Гюнтера, уже успевшая надоесть публике, прозвучала в новом исполнении Элвиса Пресли. «Baby, Let's Play House» несла в себе мощный заряд энергии и хорошего настроения, и именно тогда Сэм Филлипс впервые почувствовал завораживающую силу голоса Пресли. «Whoa baby, baby, baby, baby, baby» — публика была просто шокирована его непредсказуемой манерой исполнения. Он икал и заикался, что выглядело довольно глупо, а впрочем, было довольно мило и забавно. И когда он заменил лирическую строку из песни Гюнтера, в оригинале звучащую как «You may have religion», на «You may drive a pink Cadillac» («But don't you be nobody's fool»), он привнес в нее что–то личное, не обращая внимания на устремления своего поколения. Все согласились с тем, что это должно было стать одним из его величайших достижений. Все, что нужно было людям, так это сторона В.

В то время как они были на гастролях, ее записал Стэн Кеслер, играющий на электрогитаре в группе Clyde Leoppard’s Snearly Ranch Boys. С самого начала осени он постоянно ошивался в студии, куда его привлекли странные, необычные звуки, которые он услышал по радио («Никогда раньше я не слышал ничего подобного»). The Snearly Range Boys собирались сделать очередную запись, которую они в конце концов и сделали, но Сэм Филлипс предложил Кеслеру, а также музыкантам Квинтону Кланчу (гитара) и Биллу Кэнтрелу (скрипка) из группы Muscle Show организовать что–то вроде музыкальной секции для небольшого количества демонстративных деревенских выступлений, которые он устраивал осенью и зимой 1954–1955 годов при участии разных артистов, таких, как четырнадцатилетняя Мэгги Сью Уимберли, сестры Миллер, Чарли Фиверс, а также новых рок–музыкантов из Джексона, штат Теннесси, например, Карла Перкинса. Он наложил ограничение на реализацию своих синглов и наклеил на них лейблы под названием Flip, выпущенные специально для этой цели. Но поскольку почти вся энергия Сэма была сконцентрирована на Элвисе, ни одна из записей не произвела большого впечатления на публику.

Впрочем, было ясно, что Сэм напряженно думал о будущем и искал пути для увеличения успеха, достигнутого студией «Сан». Времена все еще были трудными, денежные средства были ограниченны, и Сэма все еще мучили воспоминания о его бывшем партнере Джимми Баллейтс, с которым он разошелся год назад. Но не могло быть и речи о том, чтобы быть продюсером одного–единственного исполнителя. Амбиции Сэма Филлипса простирались намного дальше этого: у него были большие надежды на нового мальчика по фамилии Перкинс, «одного из величайших пахарей мира», как он впоследствии отзывался о нем, и Сэм был «потрясен болью и чувством, который парнишка вкладывал в свои деревенские песни». Также его впечатлил и другой молодой человек, который показался в дверях студии «Сан» на заре успеха Элвиса и продолжал крутиться вокруг до тех пор, пока Сэм не согласился прослушать его. Что–то в звучании голоса этого молодого человека напоминало Эрнста Табба с его неизменной искренностью (Филлипс постоянно просил мальчика не пытаться кому–либо подражать, не волноваться, если его голос и стиль были не поставлены, и даже не уделять слишком много времени тренировкам, «потому что ко всему прочему я был заинтересован в спонтанном исполнении»). Он не выпустил запись Джонни Кэша до следующего лета, но был занят работой с ним, и с Перкинсом, и с Чарли Фиверсом, и с другими исполнителями всю зиму и весну.

Вот почему Стэн Кеслер продолжал крутиться вокруг. Он чувствовал, что должно случиться что–то новое, и хотел быть частью этого, когда оно произойдет. Когда он услышал, что Сэм искал новый материал для нового альбома Пресли, он немедленно побежал домой и написал песню под названием «I'm Left, You're Right, She's Gone» совместно с членом группы Биллом Тейлором (он играл на тромбоне с командой Snearly Ranch Boys), основанную на мелодии из рекламы мыла «Кэмпбелл». Он одолжил пишущий магнитофон, попросил Тейлора исполнить песню и сидел в студии, болтая с Марион, пока Сэм не вошел туда и не услышал запись. Вышло так, что Сэму понравилась песня, и, должно быть, Элвису она тоже немного понравилась, потому что именно ей они уделяли самое большое внимание во время своих репетиций на следующей неделе.

Чем отличались эти репетиции, так это только тем, что ребята впервые играли с барабанщиком. Сэм всегда говорил, что ему хотелось бы, чтобы их группа состояла всего из трех человек — фактически они и открыли этот сезон как трио, — но он чувствовал, что им чего–то не хватает, и пригласил молодого музыканта, который уже приходил к нему год назад со своей группой. Джимми Лот в то время учился всего лишь на первом курсе в колледже, но держался довольно независимо. «У меня был бронхит, но это не помешало мне погрузить свои барабаны в машину матери. Элвис стоял в дверях студии. У него были длинные сальные патлы, которые вовсе не показались мне клевыми». Ребята взялись за песню Джимми Роджерса Сноу «How Do You Think I Feel». Джимми Лот добавил в нее латиноамериканский ритм, но у них не получилось исполнить это правильно, и вскоре группе пришлось вернуться к исполнению композиции Кеслера — Тейлора, с которой Элвис, Скотти и Билли дурачились весь вечер. Они уже сделали более дюжины попыток, стараясь превратить простую мелодию в стиле кантри в тоскливую медленную блюзовую композицию наподобие «Blues Stay Away From Me» братьев Делмор. Элвиса не радовала идея создания мотива исключительно в стиле кантри, и Сэм Филлипс вполне мог это понять, но, даже когда начинало казаться, что решение уже найдено, Филлипс чувствовал, что они уходят все дальше и дальше от желаемого результата. Черт побери, в глубине души они все догадывались, что мотивчик мыла «Кэмпбелл» не совсем подходил к блюзовому восприятию.

Впрочем, когда в игру вступили барабаны, создавая твердую основу исполнения, исчезла необходимость сильного звучания голоса Элвиса, и его вокал приобрел приятную, почти мелодичную тональность, какую Сэм представлял себе идеальной для этой композиции. Он давно пытался заставить Пресли петь, сочетая две абсолютно разные свойственные ему манеры исполнения: традиционный стиль кантри и выработанную недавно особенность — шикание. Ко всему этому следует добавить Скотти, сообщавшего всему исполнению необходимую мягкость. Эта находка, конечно, не совсем прикрывала ту чушь, которую сделали ранее, но оказалась как раз тем, чего от них добивался Сэм. («Мы не хотели, чтобы у нас получилось обычное нэшвиллское кантри, но мне нужна была простота музыкального узора — вы знаете, нам необходимо было ползать по кругу просто для того, чтобы увидеть, где мы были до того, как начали эту гонку».) Когда запись альбома подходила к концу и Джимми Лот уже паковал свои барабаны, Сэм Филлипс спросил его, не заинтересован ли он в дальнейшей работе с группой. Но Джимми, которому предстояло позднее играть в группе Уорена Смитта и снова делать записи на студии «Сан», отклонил предложение Сэма без малейшего колебания: «Я сказал ему, что не могу, ведь мне предстояло еще год проучиться в колледже».

Всего лишь десять дней спустя они вместе с Бобом Нилом отправились в Нью–Йорк. Они полетели на самолете, потому что концерт должен был состояться так скоро, что у них не было времени ехать поездом или вести машину. Для Билла и Элвиса это был первый полет, более того, для обоих юношей это было первое посещение Нью–Йорка. Они глазели на небоскребы и катались в метро. Боб, который был раньше в Нью–Йорке, показывал им местные достопримечательности, в то время как Билл прыгай вокруг, косил глазами и вообще вел себя как неотесанная деревенщина. Впрочем, когда они попали на радиостудию, к ним там отнеслись довольно прохладно: девушка, руководившая прослушиванием, повела себя в стиле «не звоните нам, мы вам сами позвоним». Таким образом, им даже не удалось увидеть Артура Годфри. Все это вызвало огромное разочарование не только у ребят, но и у Боба Нила, который расценивал эту поездку как возможность пробиться к большему успеху — телевидение завоевало национальный рынок, а Годфри являлся тем человеком, благодаря посредничеству которого группа «Братья Блэквуд» приобрела бешеную популярность. Боб Нил и его группа месяцами копили деньги на эту поездку, а оказалось, что с тем же успехом они могли спустить их в унитаз. Друг Билла Рэндла, Макс Кендрик, написал Рэндлу, что этот новый мальчик (Элвис Пресли) просто не был еще готов к Великим Временам — на прослушивании он выглядел плохо одетым, казалось, нервничал и был не очень–то подготовлен. Рэндл вдруг почувствовал, что за последние несколько месяцев Кендрик немного отдалился от него.

Несмотря ни на что, у Элвиса, Скотти и Билла не оставалось времени на переживания. Почти сразу же они снова оказались в дороге. Машина Скотти и Билла окончательно вышла из строя, после того как пробежала более пятидесяти тысяч миль за срок меньше шести месяцев. И тогда с помощью Боба Нила Элвис купил «Линкольн» 1951 года выпуска, на спидометре которого значилось всего десять тысяч миль. Это была первая личная машина Элвиса. На крыше авто он установил специальную полочку для бас–гитары, а по бокам написал «Элвис Пресли — Сан Рекордз», и так гордился машиной, что даже не разрешал никому в ней курить. Однако автомобиль продержался у него всего лишь чуть больше месяца, потому что Билл попал на нем в аварию в Арканзасе — однажды ночью он на большой скорости врезался в грузовик.

Группа находилась в постоянных разъездах. Порой казалось, что у них не остается времени даже на то, чтобы поспать. Хьюстон, Даллас, Лаббок и весь Западный Техас. «Хайрайд» шоу в Галвестоне, Вахо и Батон–Руж. Хоукинс, Гилмер, Тулер, Техас, они побывали во всех городах, расположенных в зоне вещания радио Глэдвойтер, а также во всех маленьких городках, находящихся в штатах Миссисипи и Арканзас–Дельта. Потом возвращение в Кливленд для выступления в Circle Theatre. Эльдорадо, Тексаркана, «Хайрайд» — все это казалось Элвису захватывающим. «Мы спали на заднем сиденье машины, приезжали в городок, давали концерт, потом снова садились в машину и ехали в другое место и иногда прибывали туда как раз вовремя, чтобы успеть принять душ и выступить». Скотти и Билл бегали за девчонками, девчонки бегали за Элвисом, и, надо признать, им частенько удавалось его завлечь. Везде, где бы он ни появлялся, он производил сенсацию. «Он — новый фаворит, — заявил представитель луизианского радио в интервью с британской музыкальной прессой. — Народные песни в стиле ритм–энд–блюз! Представьте его себе: он носит розовые штаны и черный пиджак… Своим видом он вызывает шок. Если он не начнет страдать от своей популярности, то с ним все будет в порядке». «Этот котяра вышел на сцену, — вспоминал будущий кантри–певец Боб Лумен, в то время семнадцатилетний студент колледжа в Килгоре, штат Техас, — в красных штанах и зеленом пиджаке, также на нем были розовые рубашка и носки, а на лице играла такая насмешливая ухмылочка. Он застыл перед микрофоном, бьюсь об заклад, минут на пять, прежде чем сделал какое–то движение. Потом он ударил по струнам гитары, и две из них сразу же порвались. Черт возьми, я играл на гитаре к этому моменту уже десять лет, и за все это время я не порвал даже двух струн. Таким вот он был. Две струны болтались, и Элвис еще ничего не успел сделать, кроме как вывести из строя гитару, а все эти девчонки из колледжа визжали, падали в обморок и рвались к сцене, и тогда он начал очень медленно раскачивать бедрами… В ближайшие несколько дней Пресли давал ночные концерты в окрестностях Килгора, И каждый день после школы я и моя девушка садились в машину и ехали туда, где он играл в ту ночь. Это был последний раз, когда я пытался петь, как Уэбб Пирс или Лефти Фриззел».

Неудивительно, что он не оставался равнодушен к такому повсеместному преклонению перед своей особой. В то же время все сходились на том, что он по–прежнему продолжает держаться на редкость спокойно и вежливо, никогда не проявляя неуважения по отношению к старшим. Однако те, кто встречался с ним впервые, видели его совсем иным, чем он был шесть или, может быть, даже три месяца назад. Он приобрел уверенность в себе, естественно, стал более подозрительным, но, главное, он наконец–то стал самим собой. Конечно, порой это приводило к неожиданным перепадам настроения, как это случилось в «Хайрайде», когда он разбил нос четырнадцатилетнему мальчику по имени Шорти, работавшему в клубе на дверях, за то, что тот то ли открыл, то ли закрыл дверь перед его фанатом. Этот инцидент получил широкую огласку, все были потрясены случившимся. Впрочем, Элвис немедленно извинился и предложил оплатить расходы на лечение. Сестры Миллер, знаменитый в мире шоу–бизнеса дуэт, с которым одно время работал Сэм Филлипс, столкнулись с Пресли в Салтилло, штат Миссисипи, как раз недалеко от местности, где он родился. Девушкам он показался заносчивым и самонадеянным. «Он был настоящим нахалом, — рассказала одна из сестер. — Я помню, как Элвис попросил меня подержать его гитару, и я ответила: «Сам держи, я тебе не прислуга». Хотя, конечно, может быть, он вел себя таким образом только по отношению к данной конкретной девушке.

«Популярность Элвиса на Юге возрастает с каждым днем», — писал Сесил Холифилд в июньском издании журнала «Биллборд».

«Элвис Пресли окончательно покорил Техас, и теперь, где бы он ни появлялся, он немедленно становится кумиром молодежи. Он лично выступал в этом районе в январе совместно с Билли Уокером… на концерте присутствовало более 1600 человек. Февраль ознаменовался его выступлением в Одессе вместе с Хэнком Сноу. Было продано свыше 4000 билетов. В апреле мы организовали концерт, в котором принимали участие только Элвис и его ребята, Билл, Скотти, да еще пианист Флойд Крамер и один местный мальчик, играющий на барабанах. Это была рок–н–ролльная вечеринка для подростков, на которую было продано около 850 входных билетов… Между прочим, распространение четырех альбомов Пресли превысило продажу записей любого отдельно взятого исполнителя за последние восемь лет».

В мае под руководством Хэнка Сноу было организовано очередное турне, которое должно было проходить по всей территории Среднего Юга, и у Элвиса, Скотти и Билла не было возможности оглянуться назад и осмыслить произошедшее. У них просто не было на это времени. Боб Нил был очень возбужден и настроен более чем оптимистически по поводу связей, которые им помогал установить Том Паркер. Он чувствовал, что им наконец–то удалось выбиться на совсем иной уровень.

Турне началось 1 мая в Нью–Орлеане, через день после того, как на студии «Сан» вышел четвертый сингл Элвиса «Baby Let's Play House». Планировалось, что турне по двадцати городам будет длиться три недели, в нем примет участие тридцать один исполнитель, причем некоторые из выступающих присоединятся к нему по дороге, а некоторые покинут турне еще до его окончания. Ведущими звездами там были: Хэнк Сноу, Слим Уитман, сестры Картер с матушкой Мейбелл, а также Марта Карсон и Фэрон Янг, которые собирались присоединиться к остальным во Флориде. Для того чтобы предотвратить повторение того, что происходило во время прошлого турне, Полковник решил разбить турне на две части, первую из которых будут составлять молодые таланты, такие, как Джимми Роджерс Сноу, сестры Дэвис, братья Уилборн, а также Элвис Пресли, «недавно получивший признание публики, однако являющийся одной из наиболее впечатляющих личностей, чей стиль значительно отличается от манеры исполнения других певцов».

Практически везде, где выступал Элвис, публика приходила в неистовство. Джонни Риверс смотрел шоу в Батон–Руж и решил: «Я хочу стать таким, как тот парень». Примерно к тому же времени относятся воспоминания Джимми Роджерса Сноу о том, как Элвис вдохновенно гонял мяч по футбольному полю. У Пресли были новые девушки в каждом городе, и после выступления, катаясь на новом бело–розовом «Кадиллаке», купленном вместо разбитого «Линкольна» (как и на старой машине, на дверях этой черной краской было выведено его имя), он никогда не испытывал недостатка в компании. В этом турне Элвис делил комнату с Джимми Сноу, и тот рассказывал, что «Элвис постоянно заигрывал с девушками, причем нередко сразу с двумя или с тремя в течение одной ночи — я не имею представления насчет того, занимался ли он на самом деле любовью со всеми тремя девушками или нет, так как он был очень скрытен в плане своей личной жизни; и, если я видел, что он собирается привести каких–нибудь девиц к нам в номер, я просто уходил. Но вообще, мне кажется, ему просто нравилось, когда они порхали вокруг; полагаю, он чувствовал себя очень комфортно в подобной ситуации, вряд ли он был обыкновенным кобелем. Он просто любил женщин, и, думаю, они это знали».

Каждый вечер он звонил своим родителям в их новый дом на улице Ламар, просто чтобы рассказать, как у него дела, как прошло выступление, узнать, как они поживают. Дикси часто ночевала в доме Пресли, и его это очень устраивало, во–первых, потому что это позволяло сэкономить на звонке, и, во–вторых, так он был уверен, что она находится под присмотром. «Он ничуть не хотел ослаблять контроль, независимо от того, как долго он отсутствовал и чем сам занимался все это время; он хотел знать, что я все еще собираюсь сидеть там. Если же меня не оказывалось у Пресли, он спрашивал своих родителей: «Дикси была у вас?» Или: «Вы что–нибудь о ней слышали? Она ночевала у вас?» Мне кажется, он ожидал, что его родители будут постоянно держать меня при себе в то время, когда он отсутствует, таким образом, я ничего не смогу делать, кроме как ждать его, — однако с течением времени это становилось все тяжелее и тяжелее». Он хотел знать, как им нравится их новый дом, — они, конечно, пока еще платили за него, но с тех пор, как они переехали в Мемфис, у них впервые был свой собственный дом. Как себя чувствует папа? Лучше ли у него со спиной? Нет, успокаивал он Глэдис, ей не стоит ни о чем волноваться, у него все идет хорошо; он знает, что она беспокоится из–за того, как его порой принимает публика, но люди никогда не причинят ему вреда. Да, он заботится о новом «Кадиллаке», не правда ли, это прелестная машинка? Нет, он очень осторожен. Вряд ли он когда–нибудь еще позволит Биллу сесть за руль своей машины! Нравится ли им симпатичный розово–белый автомобильчик «Краун Виктория», который он купил для них? Это была их первая личная машина. Элвис изо всех сил старался успокоить мать: он здоров, он счастлив, он все еще ее маленький сынишка. Но Глэдис не переставала беспокоиться. Отчасти она боялась того, что может случиться. Отчасти она волновалась из–за происходящего в данный момент. «Я знаю, она обожала Элвиса, а он — ее, — говорила Дикси, — она была привязана к нему до такой степени, что почти ревновала его ко всему, что отнимало у него время, которое он мог бы проводить с ней. Я думаю, у нее возникали проблемы, связанные с ростом его популярности. Ей становилось все тяжелее делить его с другими людьми. Я испытывала те же чувства. Он больше не принадлежал нам».

Элвис познакомился с публицисткой Мэй Борен Экстон. Сорокалетняя английская учительница, преподававшая в высшей школе в Джексонвилле, где ее муж работал футбольным тренером, Экстон вошла в мир кантри–музыки через черный ход, когда журнал «Лайф тудэй», для которого она время от времени писала статьи, обратился к ней с просьбой составить репортаж о музыке хиллбилли. Хотя она родилась в Форт–Уорте, штат Техас, и выросла в Оклахоме (ее брат, Дэвид, позже стал видным сенатором в Оклахоме), она не имела ни малейшего представления об этом музыкальном направлении. «Мы слушали оперы, мой учитель преподавал мне классику, и еще мне были знакомы народные песенки, но с термином «хиллбилли» я встретилась впервые». Поиски привели Экстон в Нэшвилл, где она познакомилась с Минни Перл, которая представила ее как сочинительницу песен в стиле кантри могущественному руководителю издательства, выпускающего тексты песен, Фреду Росу. Принимая Экстон за ту, кем ее выдавала Минни Перл, Рос сказал ей, что ему к полудню нужна новая песня для нового альбома Даба Дикерсона. И она ее написала, чтобы только подтвердить сказанное о ней ее новой подругой. Вскоре на ее счету было уже некоторое количество собственных песен (многие из них записал Даб Дикерсон, как и Томми Дерден), и в то же время она продолжала писать статьи для журналов фан–клубов. В 1953 году во время турне Хэнка Сноу она встретилась с Полковником Паркером и стала работать на него в районе Джексонвилл–Орландо — Дейтона. Как женщина привлекательная и гордая, она была единственной, кто мог добиться извинений от Полковника. Обычно на любую критику он реагировал однозначно: «Я здесь главный». «Вы можете быть боссом, — сердито парировала Экстон, когда он попробовал вести себя так же и по отношению к ней, — можете быть большой шишкой, но не просите меня делать для вас ничего лишнего». Тогда Паркеру пришлось извиниться. Несмотря на этот инцидент, а может быть, именно благодаря ему, она всегда замечательно ладила с Полковником и иногда даже работала личным публицистом Хэнка Сноу.

У Элвиса было намечено выступление в Дейтон–Бич 7 мая, и Мэй встретилась с ним в мотеле. «Я встала рано утром, пошла и сделала репортаж о концерте и об Элвисе Пресли, закончила часов в одиннадцать. Знаете, океан находился прямо позади мотеля, вода касалась перил, маленьких железных перил. И когда я вышла из своего номера, который находился совсем рядом с комнатой Элвиса, он стоял там, перегнувшись через перила, и смотрел на океан. Конечно, на пляже было много народу, и я сказала: «Эй, дружок, как дела?» Он взглянул на меня, потом ответил: «Замечательно». И добавил: «Мисс Экстон, взгляните на океан». Я, естественно, видела океан миллион раз, а он вдруг произнес: «Я не могу поверить, что он такой огромный». Океан просто ошеломил его. Элвис сказал: «Я бы отдал все на свете, чтобы найти достаточно денег и привезти сюда мать с отцом, чтобы они могли увидеть это». Эти слова запали мне в душу. «Просто я внимательно вглядывалась в происходящее там и видела много других ребят, участников различных шоу, но все они были заняты исключительно беготней за клевыми молодыми девчонками. Элвис же по–настоящему хотел сделать что–то для своих родителей».

Во время интервью он настаивал на том, чтобы звать ее мисс Экстон, а она предложила ему: «Называй меня просто Мэй. Так будет лучше… Элвис. Ты ведь предпочитаешь быть бибоп–исполнителем, не так ли? Так тебя называют?»

Элвис. Ну, я никогда себя никак не называл, но многие диск–жокеи относят меня к «bopping hillbillity и bebop», не знаю, как еще…

Мэй. Я думаю, это очень хорошо. И ты начал ездить по разным странам и, думаю, много где побывал за последние пару месяцев.

Элвис. Да, мадам, много где, — особенно в Западном Техасе, там мои записи очень популярны. Я также бывал в Сан–Анджело, Лаббоке, Мидленде и Амарилло.

Мэй. Мне рассказывали, что тебя там осаждали поклонники. Подростки просто влюбились в тебя. Но мне довелось узнать, что ты также гастролировал и по восточной части страны. Во Флориде и ее окрестностях люди принимали тебя так же хорошо, как и в Западном Техасе, не правда ли?»

Элвис. Ну, меня не очень хорошо знали там, понимаете, и распространение записей там было поставлено не так, как следовало, но…

Мэй. Знаешь, однажды я видела твое выступление во Флориде, и я заметила, что взрослые люди так же сходили от тебя с ума, как и подростки. Я думаю, это замечательно.

Элвис. Ну, мне думается, что это из–за того, как мы все трое двигаемся на сцене, знаете, мы ведем себя, как будто мы…

Мэй. Да, мы не должны забывать про Скотти и Билла. Они действительно проделывают огромную работу, чтобы помочь тебе подняться.

Элвис. Это точно. Мне по–настоящему повезло, что со мной такие парни, потому что они действительно замечательные ребята. У каждого из них есть свой индивидуальный стиль.

Мэй. Знаешь, чего я никак не могу понять, как это тебе удается дергать ногой в правильном темпе на протяжении всего времени, что ты поешь?

Элвис. Ну, на самом деле иногда это тяжело. Бывает, мне надо остановиться и дать ноге отдохнуть, но она продолжает двигаться автоматически.

Мэй. Так ли? Просто автоматически? Ты начал заниматься музыкой и колледже, не так ли?

Элвис. Э–э–э…

Мэй. Пение, публичные выступления со школой и все в таком духе?

Элвис. Да нет, я никогда не пел на публике, пока не вышла моя первая запись.

Мэй. Правда?

Элвис. Да, мадам.

Мэй. А потом ты мгновенно завоевал сердца своих слушателей. Ты делаешь замечательную работу, и я хочу тебя с этим поздравить, а также добавить, что мне было очень приятно беседовать с тобой в этой студии.

Элвис. Ну, спасибо вам большое, Мэй, я бы хотел лично поблагодарить вас за реальную помощь в распространении моих записей в этом регионе, вы действительно много для меня сделали, и я ценю это, потому что, если ты не заставишь людей принять тебя, они тебя просто оттолкнут, и ты легко можешь выйти из игры.

Позднее, той же ночью, во время шоу Мэй столкнулась с одной из своих бывших учениц, нынешней студенткой медицинского факультета. Элвис был на сцене, «она была целиком поглощена происходящим, она даже не знала, кто он, впрочем, как и все остальные. Несмотря на это, все присутствующие, включая и ее знакомую, визжали, вопили, даже представители старшего поколения. Я вглядывалась в их лица и видела, что он им нравится. Я спросила девушку: «Эй, милая, что такого в этом парне?» Она ответила: «О–о–о, мисс Экстон, он просто потрясающий, большой кусок запретного плода».

На той же неделе они играли в Орландо, и местный репортер Джин Уодерс, все еще находясь под впечатлением от выступления Элвиса, несколько дней спустя написала статью:

«Музыка хиллбилли творит со своим поклонником совершенно потрясающие вещи. Она приводит его в дикое, эмоциональное и физическое состояние экстаза. Он не в состоянии сидеть спокойно, хлопает в ладоши и кричит «браво» в знак одобрения так же, как и его длинноволосый единомышленник. Он демонстрирует свое одобрение, гнусаво подпевая и пронзительно свистя сквозь зубы, топая ногами и издавая звуки, похожие на лай гончей собаки, наконец–то добравшейся до почти ускользнувшего от нее енота.

Вот так все и было, друзья, на большом шоу Хэнка Сноу. И то же самое происходило во время звездного шоу в «Опрае» перед городской аудиторией, и на обоих представлениях залы были переполнены. Было очень жарко, но, похоже, толпа этого не замечала.

Все происходящее казалось чем–то средним между энтузиазмом, плещущим во время соревнований по борьбе, и старомодной походной встречей.

Я впервые соприкоснулась с музыкой хиллбилли на шоу, которое, должна вам сказать, является полной противоположностью представлениям в Метрополитен–опере, в Атланте. И при всем своем уважении к опере я получила огромное удовольствие от этой громкой, бешеной музыки, которая сводила страну с ума.

Фэрон Янг был очень хорош, когда пел о быстротечности жизни, неразделенной любви, ранней смерти и светлой посмертной памяти, но кто действительно делал шоу незабываемым, так это производивший сенсацию двадцатилетний Элвис Пресли, которого девочки–подростки считали своим секс–символом. Они все без исключения западали на этого парня в красном пиджаке и с бакенбардами, который своей музыкой сводил их с ума. После выступления Элвис постоянно был окружен девчонками, выпрашивающими у него автограф. Каждую из них он одаривал долгим, пристальным взглядом из–под опушенных ресниц и только после этого выводил автограф. Они обожали его.

Им также нравилась взвинченная и потная мисс Марта Карсон, которая ударяла по струнам с такой силой, что могла запросто порвать парочку. Фанаты беспрестанно рвались к сцене, постоянно мелькали вспышки фотоаппаратов, и все мгновенно узнавали мелодии, встречая их приветственным ревом еще до того, как успевали раздаться первые звуки. Это было потрясающе! Эй вы, музыка хиллбилли пришла, чтобы остаться».

Тринадцатого числа они играли в Джексонвилле. Перед выступлением Мэй вытащила Элвиса и еще нескольких других музыкантов поужинать и попыталась уговорить Элвиса снять розовую с оборочкой рубашку, которую он носил. «Там были Скитер Дэвис, Джун и Анита Картер и еще несколько ребят с Элвисом. И я сказала ему: «Элвис ты выглядишь вульгарно, а вот мне твоя миленькая блузочка очень пойдет». Скитер сказала: «Я тоже хочу ее», и Джун сказала: «Я ее хочу», но в ответ он только усмехнулся. Тогда я говорю: «Элвис, ты должен отдать ее нам, любой из нас, потому что фанатки все равно сегодня ее с тебя сорвут». На самом деле мы вовсе так не считали, так как знали, что публика любит Элвиса».

В тот вечер, во время шоу, перед четырнадцатью тысячами человек в заключение своего выступления, Элвис объявил: «Девушки, я жду вас всех за кулисами». Почти немедленно они все устремились за ним. Полиция закрыла его в подвале «Гатор Боул», где Мэй и Полковник подсчитывали вечернюю выручку. Большинство других исполнителей также находились за кулисами. Мэй вспоминает, как фанаты влезли туда через окно, которое кто–то непредусмотрительно оставил открытым. «Я услышала дикий грохот и сразу вслед за этим голос Элвиса, доносившийся со стороны душевой. Я бросилась туда вместе с несколькими полицейскими, там уже было несколько сотен человек, ну, может быть, не так много, но прилично. Элвис сидел наверху одной из душевых кабинок и выглядел испуганным и растерянным, будто спрашивал: «Что мне теперь делать?» От его рубашки остались одни лохмотья, а пиджак вообще был разорван на кусочки. Кто–то даже ухитрился прихватить его ремень, носки и небольшие симпатичные ботиночки. Он сидел там в одних штанах, а фанаты пытались залезть наверх, чтобы снять с него и их. Конечно, полиция начала выгонять их, и я никогда не забуду случай с Фэроном Янгом — у одной маленькой девчонки на спине было что–то вроде горба, и когда Янг стукнул по нему, оттуда выпали те самые ботиночки Элвиса».

Полковник сказал Мэй: «Не хотелось бы плохо думать об Элвисе, но я вижу доллары в его глазах». Оскар Дэвис сказал, что именно Джексонвилл является новой точкой отсчета, здесь у людей открываются глаза. К тому моменту, как три дня спустя шоу приехало в Ричмонд, создалось впечатление, что Элвис всю жизнь был мальчиком Полковника. Вся труппа остановилась в старом отеле «Джефферсон». По стечении обстоятельств менеджер Чик Крампэкер также был в Ричмонде на одной из своих трех–четырехдневных встреч с диджеями, дистрибьюторами и музыкальными обозревателями. Региональный представитель Брэд Маккуин, который слышал первую запись Элвиса в прошлом году в Ноксвилле и видел, как на нее реагировали другие люди, послал запись в Нью–Йорк с отличной рекомендацией и убедил Крампэкера сходить на шоу. Крампэкер, утонченный, серьезный и остроумный выпускник Северо–Западной музыкальной школы, который писал классические композиции, но испытывал уважение к американской народной музыке, отнесся к Элвису с энтузиазмом. Оба, и Крампэкер и Маккуин, знали Полковника не только как нынешнего партнера Хэнка Сноу или как бывшего менеджера Эдди Арнолда, но и потому, что оба в какой–то момент сопровождали «Кантри Караван», которым Полковник заведовал в прошлом году. Чик Крампэкер вспоминал, как Паркер в прошлом апреле, в Джексонвилле, в его присутствии обвинил публициста Энн Фульчино в «умышленном искажении информации в материале, опубликованном в журналах «Лайф» и «Взгляд», — без его или его жены Марии ведома, — в котором она утверждает, что он хвастался, будто успех «Каравана» принадлежит ему. Когда я попытался объяснить, что все было совсем не так, он пообещал, что уволит нас». Брэд, который несколько лет работал со Сноу и Эдди Арнолдом, больше всех наслаждался этими связями, но, имея возможность наблюдать Полковника в действии, заметил маниакальное стремление Паркера контролировать все происходящее, его желание держать все в своих руках и его предрасположенность к непредсказуемым действиям, от чего его близкие друзья и коллеги находились в постоянном напряжении. Ни Чик, ни Брэд не были уверены в том, какой прием его ожидает, но, чтобы быть предельно точным, надо отметить, что Полковник удивил их: он вел себя так, как будто для него нет большего удовольствия, чем видеть двух таких старых и дорогих друзей.

Они были еще больше удивлены выступлением, которое увидели той ночью. Хотя Чик уже был подготовлен к чему–то необычному, учитывая, что, как и Маккуин, он раньше слышал одну или две записи, ни один из них не видел Элвиса на сцене и никто из них не был готов к такому безумному исполнению и реакции на него. «Мы были удивлены реакцией со стороны жителей Ричмонда и нас самих. Среди слушателей были дети, и это определенно самая шумная публика, которую я мог вспомнить со времен «Каравана», проходившего год назад. Мы видели того же самого парня, чьи фотографии были помешены в газетах. Он не слишком утруждал себя соблюдением приличий. Язык тела — я не помню точно, что именно он пел, но он рыгал в микрофон, а апофеоз наступил, когда он вынул изо рта жевательную резинку и швырнул ее в зал. Конечно, это было шокирующе, это было дико, но что действительно привлекало публику, так это его энергетика, то, как он исполнял свои песни. Эффект был фантастическим». Так Чик описывал свое первое впечатление об Элвисе.

На следующее утро, когда Чик и Брэд завтракали с Полковником и Хэнком Сноу, — неожиданно появилась молодая звезда. Чик был поражен: «Первое впечатление, которое я получил, останется со мной навсегда. Он был таким скромным, замкнутым, он нервно оглядывал комнату, но у него было одно качество — прежде всего он был очень, очень неглуп и знал, как расположить к себе людей. Мы поговорили о выступлении, обменялись мнениями о публике, о других артистах — он был очень любезен, сказал мне и Брэду, что ему очень приятно общаться с нами. Он сказал: «Ты мне нравишься, Чик». И хотя это могло быть обычной уловкой, это сработало. Он понравился нам с самого начала».

Чик закончил свою поездку в Луисвилле, но прежде купил все четыре записи Элвиса, причем каждую в двух экземплярах. Один — чтобы представить главе RCA Стиву Шоулзу. «В течение той весны и в начале лета мы с Шоулзом думали о том, чтобы подписать контракт с этим парнем. Но, насколько я знаю, ничего не было слышно о том, чтобы его контракт был выставлен на продажу. Без сомнения, Полковник держался за него и был определенно заинтересован в поддержании этой связи, даже если это и не оглашалось».

Глава 8 ТАИНСТВЕННЫЙ ПОЕЗД

(июнь — август 1955)

Боб Нил, менеджер Элвиса Пресли, — сообщалось 9 июля в очередном выпуске «Биллборда», — заявил, что с этой недели начинается четырехдневный отдых перед началом работы по напряженному летнему и осеннему расписанию, составленному Полковником Томом Паркером».

После выступления в зрительном зале «Эллис» 6 февраля Элвис работал постоянно, практически каждый вечер, и в самый короткий срок продвинулся дальше, чем он сам или его менеджер могли когда–либо надеяться. Кроме того, ему удалось понравиться человеку, в чьей власти было, как считал Нил, сделать для Элвиса намного больше, чем уже было сделано.

Со своей стороны, Боб Нил был очень доволен: он видел, как растет количество заказов, наблюдал, с какой невероятной скоростью улучшается материальное положение Элвиса и его собственное. Он снова продлил их договор до марта 1956 года с возможностью последующего обновления. Боб также наблюдал невероятный рост и прогресс, который происходил в самом Элвисе, выражающийся не только в его сценической манере (которая сама по себе уже была примечательна), но и в его страсти к переменам и самосовершенствованию, которая, казалось, не имеет никаких мыслимых границ. Не то чтобы его можно было бы назвать каким–то особенным интеллектуалом, — он был далек от того, чтобы заниматься самоанализом, — но он как губка всасывал чужое влияние, был невероятно открыт всем новым людям, идеям и экспериментам, которые бросали вызов общественным стереотипам. В том, что касалось работы, он был по–настоящему серьезен. Когда бы Нил ни заходил к нему, он всегда заставал Элвиса с грудой записей — Рэй Чарлз, Бит Джой Тернер, Бит «Мама» Торнтон и Артур «Бит Бой» Крадап, — которые он изучал с жадностью школьника, готовящегося к выпускным экзаменам. Он слушал их снова и снова, и казалось, его слуху доступно что–то неуловимое для других. Но в тоже время он умудрялся вести весьма адекватную беседу касательно новых заказов, или предстоящего тура по Флориде (например, о том, что он будет петь в Джексонвилле на бис), или о том, что необходимо было знать Хелен о фан–клубе. А Дикси, как всегда, сидела рядом.

Вернон был почти все время поблизости: его с трудом можно было назвать карьеристом, и он не думал о том, чтобы искать какую–то работу. Боба это несколько волновало: никогда не знаешь, что на самом деле происходит внутри семьи, и иногда Бобу казалось, что, когда речь заходила о нежелании отца работать, в отношениях отца и сына возникала видимая трешина. «Но Глэдис удавалось сохранять семью. Она была очень практичной женщиной, вся в заботах о здоровье и благополучии Элвиса, всегда переживала за тех из нас, кто окружал его. Он отлично понимал, что она делала все, что было в ее силах, чтобы помочь ему не упустить свой шанс, и в ответ он ужасно хотел сделать что–нибудь стоящее и хорошее именно для нее. Я помню, когда однажды мы возвращались домой после очередного выступления, Элвис говорил Хелен: «Я просто хочу быть Кем–то, потому что я ужасно хочу сделать хоть что–то для моих стариков». Потом он сказал: «Они стареют». Я взглянул на Элвиса: «Слушай, как ты думаешь, сколько мне лет?» — «Ну, я не знаю». А мне было, я думаю, даже на пару лет больше, чем Вернону».

Элвис был счастлив, что снова оказался дома, но в то же время ему не терпелось скорее сделать следующий шаг. Он почувствовал это, когда еше даже не закончились гастроли. За две недели до этого на пути из Хоупа в Тексаркану на машине Элвиса загорелась опора колеса, и он был вынужден наблюдать, как сгорает дотла его новенький розовый «Кадиллак». Этот «Кадиллак» был у него не больше трех месяцев, и он еще не наигрался с ним. Еще всего два дня назад в Тьюпело он разъезжал вокруг города в своем стильном зеленом костюме. А теперь, когда инструменты и одежда одиноко валялись на обочине дороги, все это было похоже на то, как будто все его мечты горели синим пламенем. Однако затем нужно было снова приниматься за дело: нанимать чартерный самолет, чтобы добраться до места следующего концерта; звонить Бобу; найти кого–то, кто бы перегнал машину, чтобы встретиться с ними в Далласе; в общем, жить дальше.

В день 4 июля он выступал на открытом воздухе вместе с группой «Братья Блэквуд» и квартетом «Стэйтесмен» во время пикника «Целый день пения», организованного церковным промоутером В. Б. Ноулином в Де–Леоне, штат Техас. Он вышел на сцену в своем розовом костюме, как обычно, когда выступал вместе с Джеймсом Блэквудом. Но, несмотря на то, что Элвис ничего не знал об этом ежегодном событии, устраиваемом Ноулином (все это началось еше 7 лет назад, когда на первый концерт были приглашены Эдди Арнолд и квартет «Стэмпс», а в 1950 году — Хэнк Уильяме вместе с Блэквудами), он мгновенно оценил обстановку. В атмосфере, царящей на сцене и вокруг нее, было что–то такое, что моментально привело его в чувство и определило уместную здесь манеру поведения: все эти семьи с детишками, жареный цыпленок на тарелках, и все это в свете полуденного солнца под деревьями пекана в Ходжес–парке.

«Сегодня я буду петь только церковную музыку», — заявил Элвис Джеймсу, когда они перед выступлением сидели в новеньком автобусе группы и перебрасывались историйками и песнями. И что бы Джеймс ни ответил ему на это, ничто бы не изменило его решения. На сцене Элвис был как зачарованный, никак не реагировал, когда люди выкрикивали названия его песен. Саммер, басист группы, сказал, что его лицо было все время странно вытянутым. К вечеру колдовские чары — если можно так назвать то, что происходило с Элвисом днем, — были разрушены. Вся группа появилась в Стивенвилле на вечеринке, где также выступали Слим Уиллетт, Фэрен Твинс, «Стэмпс Квартет». И здесь уже Элвис отлично отыграл концерт и вполне адекватно реагировал на внимание публики. «В зале было ужасно жарко, — рассказывал диск–жокей и промоутер клуба Билл Бентли, — но в следующем году будет попрохладнее, поскольку мы решили установить кондиционеры».

Даже возвращение домой было не совсем похоже на возвращение домой. Ну, во–первых, он возвращался в фактически новый для себя дом, в котором первые обособившиеся представители семьи Пресли жили со времен своего переезда в Мемфис. И хотя он спал там и раньше, всегда это было не больше одной–двух ночей, ведь он все время проводил в дороге, начиная с того момента, как их семья переехала в этот дом тремя месяцами раньше. Это был скромный кирпичный домишко с двумя спальнями на ул. Ламар, 2414, на полпути от аптеки Каца, где Элвис, Скотти и Билл месяцев за 10 до этого произвели такую сенсацию, и катка «Рейнбоу», где впервые встретились Элвис и Дикси. Если продолжать двигаться по улице Ламар на восток, то проходишь мимо «Орлиного гнезда», а потом после пересечения с Хайвэй, 78, дальше прямо в Тьюпело. Это была дорога, по которой семья Пресли впервые приехала в Мемфис, и он уже не помнил, сколько раз он ездил по ней, въезжая и выезжая из города сначала маленьким мальчиком, а потом молодым человеком. Но почему–то сейчас все казалось другим, он чувствовал себя чужестранцем. Первые пару дней после возвращения домой он почти все время спал. Его соседям, семье Бэйкеров с тремя подростками, двумя мальчишками и девочкой, не терпелось взглянуть на молодого владельца дома. Какое–то время у семьи Пресли не было собственного телефона — в те дни установить телефон было непросто, — таким образом, мистер и миссис Пресли были частыми гостями в доме Бэйкеров. А у миссис Бэйкер вообще была незабываемая встреча с миссис Пресли в самый первый вечер, когда они только переехали в новый дом. Мистер Пресли, кажется, все еще перевозил вещи, когда один из кузенов миссис Пресли ворвался в дом Бэйкеров и объявил, что она лишилась чувств. Кузен не знал, есть ли у семьи Пресли свой домашний доктор, поэтому миссис Бэйкер вызвала своего, который пришел и сказал, что миссис Пресли серьезно больна — насколько поняла миссис Бэйкер, у нее был диабет и слабое сердце.

С тех пор, хотя по–настоящему друзьями они не стали, миссис Бэйкер очень сочувствовала миссис Пресли, которую считала человеком с изысканными манерами, но при этом несколько «нервным созданием», которому, казалось, приходится тащить на себе такой груз печали, что даже оставаться дома одной было для нее достаточно сложно.

По воспоминаниям Бэйкеров, в тот вечер, когда сгорел «Кадиллак» Элвиса, он позвонил домой, чтобы сообщить об этом, но, похоже, миссис Пресли почувствовала все еще до того, как взяла трубку. После этого случая она не решалась и подумать, какой опасности подвергался ее сын тогда на дороге. Чем большего успеха она желала Элвису, тем меньше радости и удовлетворения ей этот успех доставлял. Однажды Глэдис пригласила миссис Бэйкер и ее дочь Сару к себе. Она показала им шкаф Элвиса, в котором было полно одежды в черных и розовых тонах. Глэдис также с гордостью продемонстрировала все его туфли и висевшие рядом костюмы и говорила о своем сыне так, как не говорила ни о чем и ни о ком другом. Она убеждала миссис Бэйкер, что Элвис не заслуживал всей той критики, которая обрушивалась на него, что в его движениях нет ничего вульгарного или пошлого, что он просто до конца отдавался тому, что делал.

Мистер Пресли — это отдельная история. Он относился к типу людей, которых принято называть «сухими», никогда ничем не жертвовал ради своего удовольствия или же проявлял чувство благодарности. Миссис Бэйкер даже стала запирать внешнюю дверь на щеколду, потому что мистер Пресли мог спокойно войти без стука, чтобы позвонить или одолжить что–нибудь, и это случалось и днем и поздно вечером. Бэйкеры полагали, что делал он это не специально, а просто потому, что не умел по–другому, но, поскольку это было неприятно мистеру Бэйкеру, они все–таки запирали дверь. Они наблюдали, как Вернон работает во дворе со своим братом или иногда шурином, устанавливая кондиционеры в новые машины, когда он считал, что необходимо подзаработать, и чувствовали еще большую жалость к бедненькой миссис Пресли. Но при этом, и Бэйкеры это знали, в этой семье все были очень привязаны друг к другу: они даже хотели когда–нибудь купить маленький домик и устроить там комнату для матери мистера Пресли, которая проводила с ними большую часть времени.

Когда наконец Элвис привык к тому, что он снова дома, он стал иногда появляться у Бэйкеров, чтобы позвонить или одолжить что–нибудь, при этом демонстрируя самые хорошие манеры и природную непринужденность, чего Бэйкеры не могли не ценить. Когда самые младшие из Бэйкеров, Джек и Сара, впервые увидели Элвиса, он разговаривал по телефону. Увидев их, он тут же обернулся и представился, будто они и не знали, кто он. По мнению четырнадцатилетней Сары, выглядело это так, что «он хотел, чтобы ты, кем бы ты ни был, ни в коем случае не подумал, будто он считает себя выше».

«Нам с тобой придется иногда заменять друг друга», — сказал Элвис восемнадцатилетнему Дону Бэйкеру. И хотя они никогда не делали этого, никто в семье не мог упрекнуть его в лицемерии. Это было лишь проявлением учтивости, которая, однако, выражалась несколько противоречивым (поскольку свидетельствовала о самоуверенности) способом: «Я действительно Кто–то».

Когда они видели Элвиса, говорящего по телефону, они воображали, будто он разговаривает с Голливудом, далекой землей, даже если он на самом деле говорил со Скотти, своим гитаристом, или с Полковником Паркером в Нэшвилле, который звонил все чаше и чаще, видимо, чтобы обсудить летал и предстоящих гастролей. В течение дня они слышали, как он снова и снова проигрывал свои записи. И песни в стиле ритм–энд–блюз Дьюи Филлипса вырывались из окна маленького домика на шумную улицу в спокойный и жаркий летний день.

До отъезда Элвису за короткий срок предстояло сделать так много. Теперь, когда у него был собственный угол, Скотти и Билл приезжали несколько раз для репетиций. Они играли на закрытом крыльце, а соседские дети и их друзья рассаживались на траве вокруг и слушали. «Ну, что вы хотите услышать?» — спрашивал Билл, паясничая. Элвис следил за ним со своей ослепительной улыбкой и спрашивал, понравилась ли детям музыка. С помощью Боба Нила (название и финансирование группы было все еще на Бобе) Элвис купил новый «Кадиллак», в этот раз новой марки, и Хелен Нил предложила покрасить его в уже ассоциировавшиеся с Элвисом цвета — розовый и черный. По дороге к дому Лански он с гордостью демонстрировал его каждому на Бил–стрит и, выйдя из машины, направился к магазину Лански, позвякивая ключами. «Элвис хотел, чтобы я прокатился на его машине по кварталу. Он сказал: «Мистер Лански, я хочу услышать ваше мнение о моем «Кадиллаке». Он обожал его, и я совершил непростительную ошибку: в то время я был по уши в долгах со своей торговлей, и тогда я подумал: «Сейчас я проедусь по кварталу, и, если с машиной что–нибудь случится, это будет стоить мне уйму денег». И я отказался. Элвис был ужасно разочарован. Он очень расстроился из–за моего отказа: он не мог свыкнуться с этой мыслью. Он по–настоящему обожал свой автомобиль, и я просто убил его. До сих пор я чувствую свою вину, когда вспоминаю об этом».

Дикси приезжала к нему так же часто, как и раньше. Маленький Джек Бэйкер и его сестра иногда шпионили за ними, когда они, взявшись за руки, во дворе играли с беленькой собачонкой, о которой, когда Пресли уезжали, заботилась Сара.

Элвис сопровождал Дикси на ее школьный бал, одолжив для этого случая у Боба Нила его «Линкольн» новой марки и захватив по дороге лучшую подругу Дикси, Бесси Волвертон, и своего кузена Джина. Он был необыкновенно красив в своем смокинге, и она очень гордилась им и тем, что может наконец–то показать его всем своим друзьям. Дикси пыталась подружиться с его новыми знакомыми, но обнаруживала, что ей все трудней и трудней вписываться в его жизнь. Она, конечно же, знала Реда Уэста, с которым Элвис общался уже всю зиму и весну и который после окончания занятий регулярно сопровождал Элвиса во время гастролей. Когда Ред пошел осенью в колледж, Элвис, Дикси знала это, хотел достать ему машину. Ред был всегда мил с ней и вел себя очень вежливо, но многие из новых знакомых Элвиса, которые стали появляться все чаше и чаще, не относились к тому сорту людей, с которыми Дикси и Элвис общались раньше. «Почти все они выражались ужасным языком, курили, у каждого в руке была выпивка — это была компания, в которой я чувствовала себя на редкость дискомфортно». Элвис все больше и больше хотел быть окруженным толпой. Они теперь редко оставались одни, даже в то малое время, что у них было: «Ему постоянно нужно было выходить с ребятами и тусоваться в округе». Она могла понять, когда он уходил поиграть с Редом и футбол в Гатри–парке или когда он уходил в «Треугольник», чтобы встретиться со старыми друзьями. Но иногда, казалось, что вся эта суматоха захватывает его — он чувствовал прилив сил, только когда вокруг были другие люди, и страстно жаждал их внимания, чего никто из них раньше не мог себе даже представить.

Дикси и Элвис уже не раз серьезно ссорились. Обычно поводом для ссор было выяснение того, что делала она, пока его не было, но Дикси подозревала, что это была лишь попытка все перевалить с больной головы на здоровую. Он не выносил даже мысли о том, что у нее может быть какая–то своя жизнь, хотя сам он все время убегал из того мирка, который они для себя создали. Что она делала? Что она видела? Где она была, когда он звонил? Она не собиралась обманывать его. «Конечно, у меня были другие друзья, те же подруги, что были у меня и до этого. Я ни с кем не встречалась. Но мы иногда ходили в забегаловку «Бази Бетти» на улице Ламар. Там был проигрыватель, и мы танцевали». Дело доходило до ссор: «Слушай, ты уезжаешь на три недели, а я что, должна сидеть дома все выходные и смотреть телевизор?» Это было причиной всех ссор, которые у нас возникали. Я думаю, он понимал, что то, чего он требовал от меня, было бессмысленно, но он ничего не мог с собой поделать. Все это было очень драматично. Я несколько раз отдавала ему кольцо, или же он забирал его. Такие наши разрывы продолжались когда–то день, когда–то мы мирились в тот же вечер, а иногда я не успевала дойти до дома, а он объезжал свой квартал, возвращался и говорил: «Постой». И мы сидели на крыльце и плакали. Иногда моя мама подходила к двери два–три раза, стучала по стеклу и звала меня. И я отвечала: «Сейчас. Минутку» — и думала: «Я не могу уйти», потому что нам обоим было очень плохо, и мы должны были расстаться, но мы не хотели порывать, ведь мы все еще были друзьями. Знаете, я, наверное, больше времени проводила с его родителями, чем он сам. Когда он уезжал из города, я приходила и оставалась с ними, и тысячу раз я проводила ночь в их доме, спала в его кровати, пока его не было. Мы с миссис Пресли вместе готовили, и ели, и гуляли. Мы выезжали из центра города и как бы «паслись» вдвоем. И как будто утешали друг друга».

Все его мысли все больше принадлежали тому, что еще не случилось, — тому, что, как говорили ему Боб Нил и мистер Филлипс, должно было произойти, тому, что, по обещаниям Полковника Паркера, должно было осуществиться таким удивительным образом, что Элвис не мог себе и представить. Он рассказывал Дикси о Полковнике, хотя она не была уверена, что понимает. Он беседовал с Бобом о том, каким образом Полковник сможет помочь им. Он постоянно рассказывал своим родителям о Полковнике Паркере, который сделал невероятное, помогая устраивать последние гастроли во Флориде. Он продолжал рассказывать им о Полковнике Паркере, говорил Верном, «все время упоминая о том, какого великого человека он встретил, какого редкостного ума этот человек и т. д. Глэдис и я предупреждали Элвиса и говорили, что, по сути, мы ничего не знаем о нем, в конце концов, у него был контракт с Бобом Нилом». Боб будет упомянут в любом новом соглашении, уверял Элвис. Речь о том, с чем Боб не мог справиться в одиночку. И Боб знал это не хуже других. У Боба не было тех связей, которыми обладал Полковник Паркер. У Полковника были друзья в самых высших сферах. Полковник имел дела с Голливудом.

Элвис так страстно желал осуществления своей мечты, как ничего другого в своей жизни. И он собирался добиться этого так же целеустремленно. Глэдис больше не хотела слышать о том, что этот Полковник мог сделать для них. Она просто ужасно боялась за своего сына, тогда как Вернон реагировал в своей особенной манере. Он гордился своим сыном, а любому малознакомому человеку он демонстрировал туповатую гордость человека, выигравшего в лотерею. Но при этом для тех, кто лучше знал этого красивого человека с его мягкой манерой говорить, часто до угрюмости уходящего в себя, он казался все более неуверенным в себе, все более растерянным.

Оба родителя Элвиса были одинаково привязаны к Дикси. «Я думаю, многое из того, что происходило, было связано с нежеланием Мистера и миссис Пресли принимать тот образ жизни, в который все больше втягивался Элвис. Они больше не могли контролировать его. Это было ужасное чувство». При всем при этом отец знал, что то, что говорил Элвис, возможно, имело смысл. Ему нравился Боб, с ним было здорово, с Бобом можно было поговорить — и он, как и прежде, говорил Элвису, что ничего не знает о Полковнике Паркере. Но, похоже, скоро у них появится возможность познакомиться с этим человеком гораздо ближе, потому что Паркер, не переставая, звонил и посылал Элвису телеграммы, видимо, ничуть не заботясь о счетах за эти далекие переговоры. Боб начинал видеть, что то, что говорил Элвису Полковник, возможно, было правдой: Мемфис был недостаточно большим городом, компания «Сан Рекордз» не имела своего рода национального распространения и не выплачивала таких гонораров, как большие компании. И Боб это понимал. Марион Кейскер обнаружила, что произошла очень большая перемена в манере обращения старшего Пресли с Сэмом. «Я вдруг поняла, что мистер Пресли почувствовал, что «Сан Рекордз» зависит от Элвиса, и никак не наоборот. Однажды до моего слуха долетели его слова: «Знаете, эта студия будет ничем без моего мальчика». Сомневаюсь, чтобы он говорил это Сэму, но тогда я подумала: «Да… Так оно и есть». Вся картина менялась».

А пока Боб рассматривал предложения, или по крайней мере запросы, которые приходили почти каждую неделю от всех крупных и самостоятельных фирм, с которыми у него был установлен контакт. По словам Нила, «Сэм дал понять, что не против того, чтобы обсудить с ними продажу контракта Элвиса, если сумма его устроит», и пока Нил прояснял то, что он не являлся представителем компании звукозаписи, а был всего лишь посредником, большинство предложений проходило через его руки. Сэм всегда либо отказывал Бобу с Элвисом, либо поднимал стоимость контракта настолько, что был уверен, что им откажут. Однажды глава «Коламбии» Митч Миллер, которого расхваливал и рекламировал Билл Рэндл, кливлендский диск–жокей, разыскал Нила по телефону в одном техасском мотеле. «Он сказал: «Сколько вы хотите?» Я ответил, что подумаю, и позвонил Сэму. Насколько я помню, Сэм попросил тогда около восемнадцати тысяч долларов. Я перезвонил Митчу, и он ответил: «Забудь об этом. Никто не стоит таких денег». Фрэнк Уокер, президент MGM, услышав от брата Сэма Джада, что контракт Элвиса продается, послал Сэму 8 июня телеграмму, и Сэм отказал им, несмотря на то, что они предложили сумму, названную Джадом. Capitol, Mercury, Chess, Atlantic, Randy Wood’s Dot Lable (фирма, имеющая на тот момент огромный успех благодаря своему последнему открытию — Пэту Буну) — все они проявляли самый активный интерес к покупке контракта юного дарования: волнение чувствовалось во всей шоу–индустрии.

Боб сообщил о некоторых из этих предложений Элвису, некоторые пока оставил в тайне. Он не хотел обрушивать на него такое количество потенциальных возможностей, так как после нескольких лет в бизнесе он прекрасно знал, что большинство из них превратятся в ничто. Но Элвису и так было ясно, что что–то происходит: вокруг никогда без причины не бывает столько важных людей, говорящих о тебе. Никто не хочет запрыгнуть в фургон, если фургон никуда не едет. Боб был уверен, что все они положительно настроены по отношению к творчеству Пресли. В выпуске журнала «Биллборд» от 16 июля говорилось, что песня «Baby, Let's Play House» занимала пятнадцатое место в музыкальных рейтингах исполнителей в стиле кантри и вестерн. Летнее издание «Кантри Сонг Раундап» с фотографией Хэнка Сноу на обложке опубликовало историю «Элвис Пресли — фейерверк фолк–музыки». Бобу очень нравился Пресли, он не мог сказать ничего плохого о нем, он был почти членом семьи для Боба. Они все вместе ездили кататься на водных лыжах на озеро Маккеллар и устраивали пикники в Риверсайд–парке. Когда сын Боба Санни выставлял свою кандидатуру в студенческий совет весной, Элвис, Билл и Скотти выступали в его поддержку во время церковной программы «Мессик Хай». Элвис считал Хелен своей второй матерью. Боб и представить себе не мог, что может когда–нибудь потерять его. И поэтому, когда он беседовал с Полковником Паркером об их далеко идущих планах, он всегда рассчитывал на сотрудничество в ярком будущем. Теперь приходилось сталкиваться с не совсем приятными реалиями: необходимо было изменить финансовое соглашение с Биллом и Скотти, им придется удовлетвориться иным по сравнению с предыдущим соглашением гонораром, теперь 50% определялось Элвису, а каждому из них по 25%. Элвис понимал это, и ребята тоже должны были это понять. Теперь народ шел слушать Элвиса. Теперь он, а не группа Blue Moons Boy. собирал целые толпы. Немного удачи, и Боб был глубоко убежден, что, с неоценимой помощью Полковника, дальше все это будет только гладкий путь к исполнению мечты.

11 июля Элвис снова пришел в студию «Сан». Уже через неделю он снова будет в пути, и сейчас казалось, что он едва ли успел побывать дома. Куда бы в городе он ни поехал — будь то Бил–стрит, кинотеатр или забегаловка; стоял ли он на перекрестке в ожидании зеленого света, — казалось, все его знают, было ощущение, что от него чего–то ждут, и он был всегда готов оправдать это ожидание: кивком головы, подмигнув или помахав рукой. Лишь в студии все было по–прежнему: Марион сидела во внешней комнате: на окнах жалюзи, чтобы как–то снизить жару; Сэм — в аппаратной, ожидающий, наблюдающий, всегда готовый к тому, что что–нибудь может случиться; Скотти и Билл оптимистично постоянные: они никогда не изменятся. Для этой записи мистер Филлипс принес другую оригинальную композицию и пригласил нового барабанщика. Песня была, как всегда, в стиле кантри, написана Стэном Кеслером, стил–гитаристом, а в качестве барабанщика был приглашен Джонни Бернеро, который постоянно играл в нескольких кантри–группах и работал через дорогу в компании Memphis Light, Gas and Water.

Эта песня, и Сэм знал это, была не по вкусу Элвису: «Он совершенно не оценил ее поначалу. Может быть, она была слишком в стиле кантри, увеличивающееся число аккордов, и потом, это была медленная песня. Но мне нравилась основная линия, и я считал, что это было именно то, что нужно на тот момент, чтобы продемонстрировать большую разносторонность группы. И вот я позвонил Джонни, ну, либо я позвонил ему, либо он был в студии в тот день, потому что играл кое–что другое для меня. И мы решили попробовать сыграть эту песню. И он стал выбивать ритм четыре четверти. И я сказал ему: «Джонни, от этого мало толку. Что я хочу, чтобы ты сделал так: держи свой фоновый ритм на четыре четверти, пока не вступит хор, и тогда объединяйся с басовыми на счет две четверти». И, таким образом, эта песня зазвучала как «I Forgot to Remember to Forget», то есть в два раза быстрее, чем предполагалось изначально. И тогда Элвис по–настоящему оценил ее».

С остальными отрывками уже не приходилось прибегать к подобным уловкам. Без барабанщика они просто валяли дурака, пока не наткнулись на отрывок из «Таинственного поезда», песни, которую Сэм изначально собирался записать с «Литтл Джуниор Паркером и The Blue Flames» два года назад, но они ушли от него. Это был быстрый, ритмичный блюз, который Сэм пытайся скормить Скотти, еще когда они только начали записываться. Все втроем они почерпнули из этих репетиций многое, что впервые применили в своем «That's All Right», лучше узнали себя и возможности музыкальной техники. «Это был целый бар ритмов, доступный в один момент, — говорил Скотти, — но такой, что, если бы я начал просто играть в одиночку, ничего бы не вышло, но с его пением все звучало естественно». «Это было лучшее, что я сделал с Элвисом», — говорил Сэм. «Это была песня о тех чувствах, которые многие испытывали. Я имею в виду, что это действительно имело место: посадить любимого человека в поезд: неужели он навсегда покидает тебя? Может быть, он никогда не вернется. «В поезде, в котором я еду, 16 вагонов…» — и ты сам решаешь, быть внутри или снаружи. «Джуниор» собирался сделать у этого поезда пятьдесят вагонов, но я сказал, что шестнадцати вполне достаточно, это звучит так, как будто этот поезд идет из небольшого городка. Это был чистый ритм. А в конце Элвис смеялся. И, простите за грубое слово, это было чертовски здорово!»

Последним отрывком, который они репетировали, была композиция в стиле ритм–энд–блюз «Trying to Get to You», с которой они уже выступали без особого успеха годом раньше. В этот раз она получилась у них настолько свободной и не стесненной рамками условностей, как никогда до этого, особенно когда добавили Джонни Бернеро с его барабанами и Элвиса, берущего аккорды на пианино. И так же, как «Таинственный поезд», эта песня устремляла мысли к чему–то таинственному. В ней было какое–то неуловимое присутствие внутренней гармонии вперемешку с беспощадной жаждой, безнадежной энергией в соединении с чистой разливающейся радостью, которая, казалось, вырывалась из музыки. Это было настоящее достижение искусства и страсти, естественной красоты чистой души, которую Сэм Филлипс искал, еще когда он только начинал иметь дело с музыкой. И было понятно, что Элвис знал, что он смог этого достичь.

В оставшиеся два дня своих каникул он разъезжал по городу: с Дикси, Редом и своим кузеном Джином, останавливался, чтобы навестить Дьюи на радиостанции. Вместе с Дьюи он заходил в клубы на Бил–стрит, где Дьюи все еще приветствовали как героя–завоевателя, а этого белого парня, поющего блюзы, с готовностью принимали как очередную сумасшедшую идею Дьюи.

«У Элвиса было особое расположение к Бил–стрит, — говорил Сэм Филлипс. — Возможно, там он чувствовал себя уютнее, чем на главной улице. Вы знаете, Элвис не ходил в магазин «Братья Лански» только потому, что кто–то сказал: «Почему бы тебе не купить эту чертову рубашку цвета ликера шартрез?»

«С ним не соскучишься», — говорит профессор WDIA Нэт Д. Уильямс, неофициальный «посол» квартала Бил. «Элвис, когда он только начинал на улице Beale, был там любимчиком… Вокруг него всегда был некий ореол сентиментальности, который негры так любят вкладывать в свои песни». Вот это и было его целью: общечеловеческий компонент; и он этого добился: не было места, где в каком–либо смысле он не чувствовал бы себя как дома. Но при этом он почему–то все больше ощущал себя чужаком, как если бы он один мог видеть не только все открывающиеся яркие возможности, но и чувствовал опасности, которые подстерегали его в большом мире за пределами родного города.

И снова его ждала дорога, сначала в Техас, а затем во Флориду, и путь этот был связан с большими ожиданиями и все возрастающим вниманием прессы. Можно не сомневаться, что и эти ожидания, и внимание прессы возникали не без участия Полковника. В шоу, которое вел комик (и по совместительству философ) Энди Гриффитс, участвовали Фэрлин Хаски вместе с его «Hush Puppies, Marty Robbins, Jimmie Rodgers Snow», «пришельцами» Томми Коллинзом и Гленом Ривзом, и «особо горячо любимый ЭЛВИС ПРЕСЛИ и Скотти & Билл». Внизу каждой газетной рекламы была ключевая фраза Оскара Дэвиса «Не вздумайте пропустить это», и никто из флоридских поклонников кантри–музыки не решился пропустить это шоу. В Джексонвилле в мае была первая сцена буйства фанатов, где «прежде, чем его спасли от его невменяемых поклонников, — сообщила «Кэшбокс» в статье, которая вполне могла быть написана Полковником, — они лишили его галстука, платка и ремня, также им досталась большая часть его пиджака и рубашки. Полковник Том Паркер подарил Элвису новый пиджак взамен сорванного поклонниками–коллекционерами».

Гастроли по Флориде завершились в Тампе 31 июля, и тут же начались другие, в которых, как устроил Боб Нил, участвовали Вебб Пирс, Ванда Джексон и впервые сделавший запись в студии «Сан» Джонни Кэш. Они отыграли в Шеффилде, штат Алабама, 2 августа, потом их пригласили в Литл–Рок, куда должны были прибыть мистер и миссис Пресли и подписать контракт, в котором Полковник именовался «особым советником» как для Элвиса, так и для Боба Нила.

Вернон прибыл на встречу практически готовый к тому, чтобы подписать нужные бумаги, но Глэдис отказалась. Она была очень напугана буйствами поклонников во Флориде, она говорила, что не знает, зачем это нужно сейчас подписывать какие–то договора, она боялась, что с ее мальчиком может что–то случиться.

«Ну, это, конечно же, можно понять», — сказал Полковник: у него тоже было ощущение, что, возможно, парень несколько перебарщивает. Но если с деньгами было все в порядке, то почему бы Бобу не ангажировать его на короткое время, чтобы он мог позволить себе и Элвису отдохнуть, например, поехать с мистером и миссис Пресли во Флориду или провести несколько дней с Полковником и миссис Паркер в Мэдисоне. Полковник совершенно не хотел еще раз увидеть то, что случилось в Джексонвилле. Боб Нил насторожился.

«Нет нужды что–либо подписывать сейчас», — заявил Паркер. Как только все придет в порядок, он сможет гарантировать миссис Пресли, что ничего похожего на случай в Джексонвилле больше не произойдет.

Полковник счел разумным, чтобы он и Нил остановились пока на этом. Он оставил старших Пресли в гримерной «Опрая» с комиком Уитом Фордом, Герцогом Падьюки. Форд, уроженец Литл–Рока, участвовал в оригинальных гастролях, организованных Хэнком Сноу в феврале, и являлся давним другом и товарищем Полковника, а также и его соседом. Он был известен также своей церковной деятельностью и работой с молодежью, и, хотя он не участвовал в программе, Полковник уговорил его отправиться в Литл–Рок, чтобы позаботиться о собственных делах.

«Миссис Пресли была очень против общей работы Элвиса и Полковника, — рассказывал Форд писателю Винсу Стайтену, — оказывала очень большое сопротивление. Она не хотела, чтобы Элвис что–либо менял, потому что он был связан всеми этими контрактами. Но я сказал ей, что все это не проблема. Сказал, что знаю Полковника уже много лет и что он на самом деле знает все лазейки на пути к организации успешного шоу». Друг Элвиса Джимми Роджерс Сноу тоже делал все, что было в его силах, чтобы донести до старших Пресли то же самое. «Они были простыми провинциальными людьми, а Полковник был очень ловок. Я думаю, они поэтому так волновались. Они больше были озабочены тем, чтобы остаться верными Бобу Нилу. Основное, что следовало им объяснить, так это то, что необходимо развиваться, идти вперед. Наверное, я больше времени беседовал с миссис Пресли, чем с Верноном, потому что в их семье принимала решения она».

Постепенно сопротивление Глэдис было сломлено. «Он вроде выглядел умным человеком, — уже было начал говорить Вернон, — но мы все еще так мало знали о нем, так что договор мы не подписали». Элвис был самым горьким образом разочарован. Он целую вечность пребывал в подвешенном состоянии в надежде, что родители передумают, но, когда этого не случилось, ему ничего не оставалось, как принять заверения Полковника, что ему не о чем беспокоиться. Паркер уверял его без тени сомнения, говорил, что начало было то, что надо, а все остальное еще впереди.

Элвис выступал в Камдене, штат Арканзас, затем 5 августа он вернулся в Мемфис с триумфальным концертом в честь возвращения домой в Овертон–парке, месте его первого непреднамеренного триумфа, когда он выступал в качестве дополнения к звездному составу программы — Смиту Уитману и Билли Уолкеру. В этот раз он был вторым гвоздем программы (после Уэбба Пирса и Wondering Boys) двадцатидвухактового концерта, который завершил «восьмой ежегодный кантри–фестиваль Боба Нила». А в газете Press–Scimitar на следующий день появился репортаж с фотографиями героев их родного города — Элвисом Пресли и Джонни Кэшом, наложенными на изображение четырехтысячной толпы, напирающей на ограждение, из которой «несколько сотен человек полиция была вынуждена увести».

Марион Кейскер присутствовала на этом концерте, это было первое выступление Элвиса, которое она посетила после концерта в «Опрае» почти год назад. Марион рассказала, что в какой–то момент она «услышала, как кто–то визжит в экстазе, а надо сказать, что, находясь среди других, я всегда очень сдержанна. И вдруг до меня доходит: это же я кричу! Я — степенная мать своего ребенка — просто абсолютно потеряла голову!» Хотя она призналась, что этот случай не был для нее удивительным. Она обожала Элвиса и испытывала море самых противоречивых чувств — благоговение, сожаление и ожидание чего–то, — наблюдая за развитием всей драмы.

С первого дня, как она узнала Элвиса, Сэм, казалось, совершенно не знал, как поступить. Единственно, было ясно, что им будет выгодно, если Паркер займется контрактом, и, возможно, это будет выгодно и Элвису тоже. Однако Сэм, казалось, просто не мог заставить себя совершить сделку, которую он знал, что должен был совершить. «Конечно, впервые я по–настоящему познакомилась с Полковником только после подписания контракта [с RCА], но я всегда чувствовала, что Сэм презирал его. Я не помню, чтобы Сэм говорил что–либо уничижительное по отношению к Паркеру, но я всегда чувствовала, что, несмотря на свою личную заинтересованность, Сэм не считал, что Элвису стоило работать с Паркером. Я думаю, что это было единственное, что Элвис сделал вопреки совету Сэма. Сэм не думал, что такой шаг будет разумным. Но, поскольку это было неизбежно, он и не собирался бороться. У Элвиса была врожденная находчивость и изобретательность. Обычно, когда ты врешь или уклоняешься от ответа, у тебя появляются проблемы, но Элвис ни разу в жизни не сказал, чего не следовало, в микрофон или камеру».

На следующий день после концерта вышел новый сингл Элвиса и был с восторгом принят в обзоре «Биллборда» «Спортлайт», где его называли блестящим соединением разных стилей, а в вышедшей тремя неделями позже статье в «Биллборде» говорилось, что «с каждым новым релизом Пресли все больше и больше выступает на передний план музыкального мира. Его последняя запись, не теряя времени, заняла свое место. Она уже начала постоянно крутиться в Мемфисе и Хьюстоне. Также сообщалось о ее больших продажах в Ричмонде, Атланте, Дюраме, Нэшвилле и Далласе».

Тем временем Полковник взял быка за рога. Мгновенным последствием их встречи в Литл–Роке явилась беспрерывная бомбардировка старших Пресли телефонными звонками, проверка связи с Герцогом Падьюки и каждодневные разговоры с Бобом Нилом с целью объяснить выгоду данного соглашения не только для Элвиса, но и для самого Нила, а также для всех других вовлеченных сторон. Видя то почтение, с каким старшие Пресли относились к Хэнку Сноу, он заставил Сноу сделать им несколько телефонных звонков. «Я думаю, Полковник использовал бы кого угодно, чтобы повлиять на их мнение, — говорил Джимми Роджерс Сноу, — потому что они были медлительны, а он умен, чтобы понимать, что напрямую их отношения было не изменить. Но вот что я вам скажу: думаю, они в итоге подписали это соглашение не столько из–за Паркера и того, что он делал, но потому, что им нравился мой отец».

15 августа все они еще раз встретились в Мемфисе, и Элвис с гордостью поставил свою подпись наверху документа, в котором отныне Полковник Томас А. Паркер именовался «специальным советником Элвиса Пресли [исполнителя] и Боба Нила [менеджера] на протяжении одного года и двух годовых операций на сумму две тысячи пятьсот долларов в год, выплачиваемую в пять выплат размером пятьсот долларов каждая, с целью переговоров и всевозможной помощи Элвису Пресли в становлении последнего как исполнителя. Паркеру будут возмещены все непредвиденные расходы на поездки, раскрутку и рекламу, одобренную Элвисом Пресли и его менеджером».

Полковник получил эксклюзивные права на сто выступлений в течение следующего года, за каждое из которых исполнителю будет оплачиваться гонорар в размере 200 долларов, «включая оплату музыкантов исполнителя». Кроме того, в случае, если «переговоры не сдвигаются с мертвой точки и Элвис, его менеджер и другие стороны решают освободиться от обязательств». Полковнику будут возмещены все его расходы, а также «выплачено сто семьдесят пять долларов в день за первое выступление, двести пятьдесят долларов — за второе и триста пятьдесят — за третье». Полковник также получил эксклюзивные территориальные права на «Сан–Антонио, Эль–Пасо, Феникс. Тусон, Альбукерке, Оклахома–Сити, Денвер, Уичито–Фолс, Уичито, Новый Орлеан, Мобил, Джексонвилл, Пенсакола, Тампа, Майами, Орландо, Чарльстон, Гринвилл, Спартанбург, Эшвилл, Ноксвилл, Роанок, Ричмонд, Норфолк, Вашингтон, Филадельфия, Неворка, Нью–Йорк, Питтсбург, Чикаго, Омаха, Милвок, Миннеаполис, Сант–Пол, Де–Мойн, Лос–Анджелес, Амарильо. Хьюстон, Галвестон, Корпус–Кристи, Лас–Вегас, Рено, Кливленд, Дейтон, Акрон и Колумбус, округ Колумбия».

«Полковнику Паркеру отдается право, — говорилось в заключение, — проведения всех переговоров относительно продления существующих контрактов».

И вот с этим соглашением Элвис продолжил гастроли, теперь уже в качестве официального участника фестиваля Хэнка Сноу. Внешне никаких изменений не произошло, кроме того, что теперь трио приняло постоянного четвертого участника. На обратном пути в Тексаркану в конце месяца (в четвертый или пятый раз за год) Боб, Элвис, Скотти и Билл устроили небольшое своего рода рекламное выступление в такой несерьезной и обезоруживающей манере, как будто это происходило в чьей–нибудь гостиной. «Мы хотим пригласить всех на это шоу, — говорил Скотти. — И все они спрашивали о барабанщике, с которым мы выступали в прошлый раз (четыре месяца назад), Ди Джей Фонтана. Он будет с нами. Он постоянный член нашей команды».

«Послушай, — говорит Боб, — прежде чем мы позовем кого–нибудь еще из ребят поболтать, скажи: Элвис Пресли, как ты поживаешь?»

«Отлично, Роберт, — отвечает спокойный молодой голос. — А как ты?»

«О, все здорово, — отвечает Боб не моргнув. — Я знаю, что все в Тексаркане поднимают такие крики, чтобы ты приехал и приветствовал их своими песнями, что на вечер пятницы назначено большое двухактное шоу в их зрительном зале. Что ты думаешь обо всем этом?» И они пустились в пространные рассуждения на эту тему, пока Боб не представил «одного из самых шумных парней в этой группе… Билла Блэка, который шурует на басу, иногда еще рассказывает пару историй, а вообще валяет дурака. Билл, иди поприветствуй своих фанатов в Тексаркане».

И вот мы слышим теплую медленную, протяжную речь: «Боб, я хочу сказать только одно. В пятницу вечером мы будем здесь. И у меня есть новые фото с Элвисом, и они будут продаваться по старой цене — четверть за штуку. У меня их будет с собой четыре–пять миллионов. Ну, если кто–нибудь захочет приобрести одну, то, пожалуйста, у меня их полно. Перед шоу, в перерыве, после концерта — в общем, я могу продавать их хоть всю ночь. Вот и все, что я хотел сказать».

И все это так спокойно и по–домашнему, что было трудно поверить, что Элвис Пресли балансирует на краю чего–то необыкновенного — положения звезды, успеха, на таком крутом обрыве, что он должен быть так же страшен, как привлекателен.

«Я бы хотел пригласить всех вечером в пятницу посмотреть наше большое шоу, — объявил Элвис, следуя совету Боба Нила подстегнуть толпу. — Потому что я не знаю, когда мы снова приедем сюда… Возможно, пройдет немало времени прежде, чем мы сможем вернуться в Тексаркану», — заключил он, представления не имея и не особенно заботясь о том, когда это может случиться.

Глава 9 КРЫСОЛОВЫ

(сентябрь — ноябрь 1955)

Полковник быстро укреплял свое положение. Когда Арнолд Шоу, недавно назначенный профессиональным директором издательской компании Е. В. Marks, посетил его в августе в Мэдисоне, Полковник говорил с ним только о Пресли. «Какая тебе от этого выгода, Паркер?» — спрашивал его Шоу. Полковник ответил, казалось, не особенно скрывая факты, но при этом и без абсолютной искренности: «Этим парнем сейчас управляет Боб Нил. Но меньше чем через год, когда действие контракта Нила закончится, он будет моим».

Даже Боб, похоже, признавал неизбежность такого заключения и уступал большую часть своих полномочий Полковнику, все еще называя это «партнерским соглашением». Он продлил «Хайрайд» — контракт с Хорэсом Логаном, заключенный в сентябре. Таким образом, когда 12 ноября 1955 года первый год договора подойдет к концу, «Хайрайд» получит свою часть гонорара в размере 200 долларов за выступление, что означало, что вознаграждение Элвиса было теперь значительно больше, чем он получал до сих пор. Предлогом для этого, по словам Логана, был тот факт, что Элвису нужен был постоянный барабанщик, но фактически дело было в том, что Элвис был «самым модным человеком в шоу–бизнесе». В контракте оговаривалось, что «исполнитель может пропустить 1 субботнее выступление в каждый 60-дневный период», но Логан добавил еще одно дополнительное условие, по которому за каждое внеурочно пропущенное выступление с Элвиса взимался штраф в размере 400 долларов. Без ведома Нила Полковник убеждал Вернона не подписывать это соглашение. Он хотел, чтобы старшие Пресли попридержали свои подписи, пока он не придумает, как обустроить дела с новой сделкой. Но Вернон сделал по–своему и все равно подписал соглашение.

Перед Нилом также стояла неприятная задача: сообщить Скотти и Биллу, что скоро они перейдут на фиксированную зарплату. И что делало всю эту ситуацию еще более неприятной, так это то, что именно Скотти и Билл убедили Элвиса взять Ди Джея в качестве постоянного барабанщика, согласившись скидываться, чтобы платить ему его зарплату размером 100 долларов в неделю. До этого Элвис хотел, чтобы в группе был барабанщик, но все время говорил, что не может этого позволить, пока другие музыканты этого не захотят.

По словам Нила, «окончательное решение [определить членам группы фиксированную зарплату] все равно было за Элвисом. Мы с ним говорили об этом несколько раз, обсуждали это с его родителями и в конце концов решили, что так и должно быть сделано. Сказать ребятам все это должен был я. И я помню, что в тот момент было немало переживаний и даже угроз, что, может быть, они уйдут из группы. Но так как этот вопрос был решен окончательно, они смирились». Скотти и Билл склонялись к тому, чтобы обвинять во всем Полковника, хотя Боб был готов принять удар на себя. Он знал, что хуже всего было бы, если бы они стали обвинять во всем Элвиса, и он делал все возможное, чтобы оградить его. Однако в этом смысле сильно напрягаться Бобу не пришлось. Элвис каким–то удивительным образом умел сам избегать любых неприятностей, так и в этот раз он справился без посторонней помощи.

Впервые Боб Нил стал задумываться о своей собственной роли: в чем вообще состояла теперь его работа? Несмотря на сглаживание всех недовольств и всеми приветствуемый приход в группу Ди Джея, все же оставались некое скрытое недовольство и подозрительность, прежде не имевшие места. В воздухе витало всеобщее чувство неуверенности в том, что будет происходить дальше. В какой–то момент Полковник предположил, что Элвис должен вообще оставить Скотти, Билла и диск–жокея и во время предстоящих гастролей использовать группу Хэнка Сноу. Боб подавил это предположение прежде, чем оно достигло ушей Элвиса, но никогда не известно, насколько далеко такого рода мысли проникали в общую атмосферу. В группе Сноу уже знали об этих слухах. Так сколько же осталось до того момента, как они дойдут до Скотти и Билла?

Все выглядело так, как будто Паркер пытается бросить всех в какой–то хаос — и, надо сказать, у него это неплохо получалось. Даже Сэм был раздражен тем, что происходит. Он, похоже, нервничал из–за всего своего бизнеса вообще: его тяжба с владельцем «Дюк Рекордз» Доном Роби по поводу якобы незаконного переманивания Доном артиста Сэма Литтл Джуниора Паркера быстро достигала своей кульминации. Также Сэм собирался вот–вот открыть новую радиостанцию в построенной в центре города новой сети «Холидей Инн» (это была третья новая сеть отелей, владельцем которой был друг Сэма — Кеммонс Уилсон); у него было несколько других исполнителей, в которых он верил, но до которых у него просто не доходили руки; и также он с нескольких сторон ощущал некоторое финансовое давление. Но в первую очередь из–за Полковника Сэм был погружен в некоторое нетипичное для него замешательство: он очень хотел того, что Паркер должен был ему предложить, а именно исполнение обещания обеспечивало определенную финансовую защиту. Но в той же степени, в какой он этого хотел, Сэм этого боялся.

Была одна неудачная попытка записать на студии «Сан» вторую сторону альбома «Trying to Get to You». Сэм снова пригласил в качестве барабанщика Джонни Бернеро, и они работали над блюзами Билли Эмерсона «When It Rains, It Really Pours», которые стали любимой вещью Элвиса еще в январе, как только появились. Общее настроение было отвратительным, главенствовало раздражение, хотя играли неплохо, в этаком экспериментальном духе. Но в этот раз все очень быстро завершилось, расстались без всякого хорошего чувства или ранее не ослабевающего оптимизма, который характеризовал все предыдущие записи. «В очередной перерыв, — рассказывал Бернеро историку студии «Сан» Колину Эскотту, — Элвис поднялся в аппаратную к Сэму. Они оставались там около тридцати минут. А мы просто сидели на полу в студии и валяли дурака. Потом Элвис спустился, подошел ко мне и сказал: «Джон, мы не будем продолжать эту запись. Я очень ценю то, что ты согласился поработать с нами». И дал мне пятьдесят долларов. Потом я узнал, что Сэм продал свой контракт».

А между тем Полковник методично продолжал заниматься своим делом, которое, похоже, в основном заключалось в том, чтобы настроить одного потенциального покупателя против другого. Для Паркера вопрос о том, кого выбрать, не стоял: он имел дела с RCA, фирмой, принадлежавшей Эдди Арнолду и Хэнку Сноу уже более десяти лет, и он работал с ними почти все это время. Стив Шоулз заведовал как исполнителями, так и репертуаром и Арнолда, и Сноу. У Полковника были обширные связи внутри компании, вплоть до директора отдела синглов Билла Буллока. В то же время он не собирался позволять RCA принимать как должное тот факт, что в скором времени они станут владельцами контракта Элвиса, потому что он не знал, насколько готовы они были работать на его исполнителя или предоставить деньги, необходимые для расторжения контракта со студией «Сан». Итак, он продолжал самым активным образом рассказывать другим компаниям об их выгодах, до тех пор, пока они с Бобби не стали получать почти ежедневные предложения.

Все другие события и действия тщательно скрывались — или Полковник просто пытался выдать их за таковые с целью ускорить все процессы. Издательство «Хилл энд Рэйндж», одно из самых известных музыкальных издательств семейства BMI, которые удачно развернулись после войны во время бума черных исполнителей и исполнителей из глухих провинций, активно собиралось издать сборник песен Элвиса Пресли, и начало всему этому положил фестиваль Джимми Роджерса в мае. Именно там представитель компании «Хилл энд Рэйндж» Грелун Лэндон вместе со своим другом Чиком Крампэкером, промоутером RCA, впервые присутствовали на шоу Элвиса. Полностью сраженный этим выступлением, он тут же связался со своими боссами Джином и Джулианом Абербахами.

Абербахи, венские беженцы с длинной историей европейских музыкальных издателей, основали компанию «Хилл энл Рэйндж» в 1945 году, чтобы увековечить «американскую народную музыку». Эта компания почти с самого начала специализировалась на «партнерских изданиях». Это был путь привлечения таких звезд, как Эрнст Табб, Боб Уиллс, Билл Монро и Хэнк Сноу, поскольку впервые позволял им участвовать в издательском процессе на равных отношениях. До этого, практически без всяких исключений, автор должен был отказываться почти от всех своих издательских интересов, которые составляли половину гонорара, получаемого за песню, в пользу музыкальных издателей за то, что они представляли их песню.

Лэндон заставил Абербахов тут же связаться с Сэмом Филлипсом, чтобы они получили возможность добраться до самого сердца этого нового явления, и летом 1955 года они заключили сделку с Филлипсом и Бобом Нилом.

В это время кливлендский диск–жокей Билл Рэндл, в течение многих лет имеющий самые дружеские отношения с компанией «Хилл энд Рэйндж», добрался до Абербахов своим путем (в этом бизнесе все пытаются заработать, всячески используя неформальные связи и знакомства, и даже исполнитель не является исключением из этого правила). Одновременно с этим Фредди Бинсток, молодой капитан–лейтенант, кузен Абербахов, который уже слышал об Элвисе от Рэндла, получил звонок от Хэнка Сноу, расхваливающего двадцатилетнего исполнителя.

Полковник был не особенно счастлив по поводу заключенной Бобом сделки на сборник, также он знал об уверенности Рэндла, подбадриваемого желанием Абербахов нанять его в качестве менеджера компании «Хилл энд Рэйндж», что рано или поздно тот станет менеджером Пресли. Но Том Паркер был достаточно уверен в собственной сообразительности в бизнесе и в способности написать собственный контракт, так что он просто закрыл глаза на маневры Абербахов и амбиции Рэндла и позволил всем думать то, что им угодно. Как он рассказывал Арнолду Шоу, когда он первый раз продавал программу промоутеру, его «надули… Я пришел домой, нашел абзац, в котором меня накололи, вырезал его и приклеил на лист бумаги… В следующий раз… меня ловко обошли в другом абзаце… Однажды я сложил все эти чертовски толковые абзацы вместе — и у меня в руках был отличный контракт!»

Тем временем Рэндл собирался осуществить собственный проект иод названием «Кливлендский крысолов», где он собирался задействовать Элвиса и который мог пригодиться в будущем, чтобы завладеть контрактом Элвиса. А мог и не пригодиться. Это не имело особенного значения.

В генеральном плане Полковника, если он у него был, основной задачей было заставить все стороны работать в одном направлении, но при этом не давая им понять или даже подозревать, что не одни они задействованы в этой игре. В этом он и Элвис были заодно. От Полковника не укрылось, что у всех, кто соприкасается с Элвисом хотя бы минуту, возникает ощущение, что дорога для них открыта, наверное, благодаря невинности Элвиса и отсутствию какого–либо коварства. Это был редкий дар, научить которому невозможно, и Полковник его очень ценил и одобрял от всего сердца. Это сближало их.

Во всем остальном дела шли как обычно: гастроли, новые заказы, рекламные статьи, чтобы публика не забывала о тебе. «Вашингтонский шоумен Конни Б. Гей считает, что 19-летний Элвис Пресли станет следующей сенсацией в области музыки кантри и вестерн», — написала газета «Тайдвоте» в рубрике «Люди радио и телевидения» в выпуске от 4 сентября. «Пресли, по словам Гея, становится самой модной штучкой в области кантри». Все диск–жокейские рейтинги и музыкальные журналы демонстрировали, как Элвис Пресли взбирается на вершину «музыкального мира не с помощью выхватывания чужого куска, но благодаря таланту». И, наконец, в октябрьском выпуске «Биллборда» было объявлено, что «Пол. Том Паркер, один из самых больших промоутеров талантливых исполнителей кантри и вестерн, заявил новое направление в музыке, представив на недавних однодневных гастролях исполнителя, которому удалось удачно сочетать стили поп и кантри–энд–вестерн». Паркер направил Билла Хейли и Хэнка Сноу в большое турне, которое должно было начаться в Омахе 10 октября… Элвис Пресли присоединился к ним в Оклахома–Сити.

Идея была довольно интересной, как утверждалось в статье Billboard. Полковник обратился к Лорду Джиму Фергюссону. менеджеру Хейли, со словами: «Я мог бы заняться этим парнем, но для начала я хотел бы, чтобы он немного набрался опыта». На что Фергюссон. который в то время продюсировал самых ярких звезд кантри музыки, с готовностью согласился.

Но Полковнику нужно было гораздо больше. RCA, бесспорно, были заинтересованы, но не настолько. Если бы они доплатили сумму, необходимую для того, чтобы выкупить у «Сан» контракт Пресли, они бы должны были поверить не только в самого исполнителя, но и в новое направление. Все эти статьи и рейтинги были лишь очередным способом продемонстрировать, что там действительно что–то происходит, что Пресли является не просто очередной народной сенсацией. Как только ребята в больших городах поймут это. Полковник был в этом уверен, все остальное будет несложно.

Сам Элвис ужасно волновался по поводу своего участия в программе: быть среди таких звезд, как, например. Билл Хейли. У Билла Хейли с 1946 года, когда ему было двадцать два осталось несколько записей в западном духе, одна удачнее другой. В 1951 году он записал альбом «Рокет‑88» на студии Сэма Филлипса, который, как часто считается, положил начало рок–н–роллу, и с тех пор стабильно записывал пластинки, представляющие собой сочетание чувственности ритм–энд–блюза и провинциального буги с мошью биг–бенда (аккордеон, трубы и саксофон). Это была смесь, которая бросала вызов принятым канонам и наносила существенный удар по лучшим сборникам 1953 и 1954 годов. Но все же пока не вышел фильм «The Blackboard Jungle» в марте 1955‑го. Хейли не имел большого коммерческого успеха.

Для открытия этой программы была выбрана песня Хейли 1954 года «Рок круглые сутки» (Rock Around the Clock), которая с первого захода была распродана в количестве семидесяти пяти тысяч копий. Она снова стала песней номер один, произведя Хейли в статус незаходяшей звезды (и хотя он знал, что никогда уже не напишет хита, который смог бы соревноваться с этой песней, он продолжал достаточно прибыльно работать до самого дня своей смерти). Его версия песни Бит Джой Тернера «Shake, Rattle and Roll», которая была одной из основных составляющих шоу Элвиса, явилась настоящей данью уважения стилю ритм–энд–блюз. Также он сделал небольшую кинокарьеру — фильм «Рок круглые сутки», слегка приукрашенная «история Билла Хейли», в которой снялся и Алан Фрид, вышел в начале следующего года. Возможно, в его музыке не хватало той чистоты и отточенности, которой Элвис достиг в студии, и, конечно же, в его представлениях не было той сексуальности, которая возникала при появлении Элвиса, но Хейли на тот момент, бесспорно, был звездой. А теперь и Элвис был приведен в этот звездный круг. Хейли, со своей стороны, был очень рад помочь молодому человеку, который, как он знал, раньше не был даже за пределами Мемфиса.

«Тогда, знаете, было еще далеко до первого хита, — вспоминает Хейли в интервью Кену Терри. — Он был просто высоким молодым человеком. В то время он еще не был личностью… Впервые я разговаривал с Элвисом, по–моему, в Оклахоме. Он стоял за кулисами, и мы были готовы продолжать выступление. И он подошел ко мне и сказал, что был большим моим поклонником, у нас завязался разговор — он был чертовски хорошим парнем… Он хотел познавать, что было немаловажным. Я помню, как однажды вечером он выступал, а потом спросил меня, что я думаю. Я видел его выступление и сказал ему: «Элвис, ты слишком склонен к балладам. У тебя врожденное чувство ритма, так создавай свой ритм, свои мелодии…» У него была такая позиция, которая бывает у большинства молодых людей, как будто он сейчас выйдет на сцену, остановит шоу и сразу же столкнет Билла Хейли со сцены, что в то время было бы невозможно, поскольку мы были номер один. И он вышел на сцену и оказался лицом к лицу с фанатами Билла Хейли. Когда я вернулся после выступления, он почти что плакал в гримерной, совсем разбитый. И я сел рядом с ним и сказал: «Слушай, у тебя огромный талант», — и тогда я многое объяснил ему».

Во всех других отношениях жизнь в турне была сплошным безумием. Концерты все более отклонялись от задуманной программы, необуздываемое столпотворение, сумасшедшие девчонки, которые могли сделать все, что угодно и где угодно, и осложнения с ревнивыми бойфрендами. Безнадежное желание отыграть следующее шоу после бессонной ночи в городе, где проходило последнее выступление; два–три звонка домой в день, неважно, что происходило и кто был вокруг; фейерверки.

«Элвис был одним из тех, в ком постоянно бурлит нервная энергия, — говорил Ди Джей Фонтана, новый член их группы. — Чрезвычайно энергичный человек — чрезвычайно. Всегда в движении. Он никогда не уставал. И работал буквально до упаду, и тогда он вырубался сразу часов на одиннадцать–двенадцать. Он всегда что–нибудь делал. Мы все время были в пути, но никогда не приезжали вовремя на выступление, потому что он останавливался каждые тридцать миль, чтобы купить фейерверки. Он делал остановки у каждого стенда, как молокосос. Я говорил ему: «У нас полная сумка этих фейерверков». А он отвечал: «Знаешь, приятель, нам, наверное, еще понадобится». И мы останавливались и покупали фейерверки еще и еще; просто чтобы что–нибудь устроить».

Теперь Элвис возглавлял свое собственное шоу во многих местах. В Западном Техасе проходило «Шоу Элвиса Пресли», где вспомогательный состав насчитывал почти дюжину групп, включая Джонни Кэша, Портера Вагонера и Ванду Джексон. В Лаббоке молодой певец Бадди Холли, который надеялся в скором времени подписать собственный контракт, открывал его программу и просил его совета. В Хьюстоне он встречался с Бобом Уиллсом и Тиллманом фрэнксом в нерабочий вечер и был приятно удивлен, когда Уиллс сказал своему промоутеру Биффу Колли: «Приведи ко мне еще раз этого начинающего рок–музыканта».

Он наконец постепенно стал привыкать к происходящему. Элвис уже не боялся, что все вдруг исчезнет, как мираж, — хотя в интервью он все еще, с присущей ему скромностью, говорил обратное. Одно из его внутренних «я» все еще не до конца верило, что все это происходит в действительности: записи, концерты, успех, Полковник, секс. Но другая его часть — большая — уже не сомневалась. Тогда же он осознал, что с Дикси все кончено. Он не хотел порывать с ней, но так должно было быть. Они говорили об этом снова и снова. Он никогда прямо не говорил ей, что изменял, но знал, что она это знала. И также он знал, что она прощала его. В любом случае это не было жизнью приличного христианина, но он думал, что сможет справиться с этим. Но если нет, если все это слишком затянет его, он ведь в любой момент сможет покончить с этим. Нет? Дикси рассказала Глэдис, что все кончено, и обе женщины поплакали вместе и решили, что навсегда останутся друзьями, потому что обе очень любили его. Когда Дикси рассказала все своей матери, ее мать была почти так же расстроена. «Для моей семьи было очень тяжело смириться с этой мыслью. Они тоже нежно любили его. И моя мама говорила: «Ну что ты будешь делать, если ты встретишь кого–нибудь и выйдешь за него замуж. А после этого Элвис вернется и скажет: «Слушай, я натворил глупостей и теперь прошу тебя стать моей женой». А я отвечала, что разведусь, кем бы ни был мой муж, и уйду к Элвису. Для меня это было так ясно. Я думала: «Именно так я и сделаю».

А старшие Пресли в это время опять переехали, на этот раз за угол на Улицу Гетуэлл, № 1414, гораздо менее оживленную, чем та, где они прежде жили. И они были сердиты на своего бывшего арендодателя за то, что тот, как чувствовал Вернон, пытался выставить их, когда они были заинтересованы в покупке дома на Ламар–авеню. Их опять вынуждали переезжать в отсутствие Элвиса, и Глэдис с новой силой почувствовала, что хочет, чтобы он просто остановился, купил бы на заработанные деньги небольшую фирму, женился на Дикси, стал отцом троих детей. Но она знала, что этому не бывать. И она цеплялась за его телефонные звонки, и они говорили на языке, понятном только им двоим. Она с гордостью следила за его все возрастающей известностью и как драгоценную реликвию хранила свою книжку с газетными вырезками. Как когда–то она собирала все его детские фотографии, школьные доклады и памятные вещи, теперь она собирала любую историю, репортаж или рассказ, которые были написаны о нем; и она и Вернон снова и снова смотрели на него. «Когда Элвис был еще мальчишкой, ребята часто останавливали его на улице и просили спеть что–нибудь для них, — говорилось в одном из последних репортажей о нем в Country Song Roundup. — И он пел… стоя на углу улицы… под горячим солнцем… или в церкви… или в школе… в любом месте, где кто–то хотел услышать его, он пел». И в субботнем выпуске «Кливленд пресс» от 22 октября 1955 года в колонке Билла Рэндла была опубликована статья, в которой говорилось: «На этой неделе мою жизнь превратила в настоящее безумие прокатная компания от «Юниверсал Интернэшнл Пикчерс». Я не считаю себя гениальным исполнителем и актером и потому счастлив, что в этом фильме меня поддержали Пэт Бун, квартет «Четверо парней», Билл Хейли и его «Кометы» и феноменальный Элвис Пресли. Не пройдет и пятнадцати минут просмотра этого фильма под названием «Тор Jock», как кинотеатр взорвется от восторга».

Элвис играл в кливлендском театре Circle еще раз в среду 19 октября, вечером на музыкальном фестивале с участием всех звезд страны, который возглавляли Рой Экафф и Китти Уэллс. Кливленд был отдаленным местом, и его население повело себя очень гостеприимно, но директор студии «Юниверсал» Артур Коэн после того, как посмотрел выступление в театре Circle, отказался от участия Пресли в проекте. По словам Рэндла: «Он считал, что Элвис был «жалок», абсолютно неприемлем в этом проекте, не стоило тратить на него ни время, ни силы. Я говорил ему о том, какой феноменальный отклик Пресли вызывает у публики… Но Коэн был непреклонен и продолжал съемку уже признанных звезд, как и было задумано сначала». Тогда Рэндл посоветовался с оператором Джеком Барнетом, который согласился снять Элвиса, если Рэндл из своего кармана оплатит время съемки. Это, похоже, было самым разумным в данной ситуации решением, и шоу продолжалось.

Пэт Бун навсегда запомнил свою первую встречу с Элвисом. Буну был тогда всего двадцать один год, и он был студентом Государственного педагогического колледжа Северного Техаса. Он уже победил в Ted Mack’s Original Hour, часто появлялся в шоу Артура Годфри, имел успех в двух нэшвиллских фирмах годом раньше, когда его альбом «Two Hearts» стал национальным хитом. На момент его встречи с Элвисом его эльдорадовский сингл «At Му Front Door (Crazy Little Mama)» начинал взбираться вверх по хит–парадам. Рэндл встречал Пэта в аэропорту и «по дороге в город все уши прожужжал о парне в шоу, который скоро станет большой звездой. Я спросил его, кто же это, и он ответил: «Элвис Пресли. Из Мемфиса, штат Теннесси». Я жил до этого в Техасе и видел его имя на некоторых музыкальных автоматах в загородных кафешках и забегаловках и никогда не думал, что в этом мире провинциал может стать следующей большой звездой, особенно с таким именем, как Элвис Пресли. Поэтому мне было любопытно посмотреть на него. При этом я чувствовал себя достаточно уверенно, когда сидел в зрительном зале средней школы, где все происходило. Он пришел за кулисы уже в окружении своей свиты (по–моему, это были Ред и его кузен Джин). В Кливленде никто даже не слышал о Пресли, и тот факт, что у него есть своя «свита», насмешил меня. На мне была рубашка с воротничком–стойкой, тонкий галстук, белые щегольские туфли. Я представился. В ответ он пробормотал что–то невнятное, что разобрать было невозможно, прислонился к стене с опущенной головой и не поднимал на меня глаза. Я сказал: «Парень, Рэндл считает, ты будешь великим человеком». А он ответил: «М–м–м, г-м–гм–гм…», так по–провинциальному прогнусавил. Я вообще не понял, что он сказал. Его воротник был поднят, волосы были сильно засалены. И это было… ну, как сказать, он все время смотрел вниз, знаете, как будто просто не мог поднять голову. Я подумал: «Что творится с этим парнем?» Я думал, что его выступление будет полной катастрофой, что он потеряет сознание на сцене или что–нибудь в этом роде».

Элвис был очень рад видеть Билла Хейли, с которым на прошлой неделе они расстались в Техасе. Диск–жокей Томми Эдвардс хотел сделать фотографию их обоих вместе. Пока они были за кулисами в гримерной, Элвис сказал, что надеется, что его музыка понравится этим янки. Рэндл представил его Майку Стюарту, огромному, как медведь, человеку, который успешно раскручивал группу «Фо Лэдз» («Четверо парней») и собирался однажды взять на себя управление фирмой «Юнайтед Артисте». Стюарт был так поражен и талантом, и обаянием мальчика, что на следующий день позвонил Митчу Миллеру в «Коламбиа Рекордз», еще больше приумножив тот хор похвал Элвису, который Рэндл уже вылил на Митча.

Само шоу имело огромный успех. В каждом акте было четыре–пять номеров с Элвисом, Скотти и Биллом (Фонтана, похоже, не поехал с ними), исполняющих «That’s All Right», «Blue Moon of Kentucky», «Good Rockin’ Tonight» и две последние песни Элвиса — «Mystery Train» и «I Forgot to Remember to Forget», которые месяцем раньше вошли в лучшие песни страны. Тогда Пэт Бун еще не осознал, что у него появляется конкурент. Элвис выскочил на сцену в своем коричневом твидовом пиджаке, красных носках, белых щегольских ботинках и белой со складками рубашке с кричаще вышитым передом. По мнению Буна, он выглядел так, «как будто только что слез с мотоцикла. Его рубашка была распахнута, и, казалось, будто он про себя смеялся над чем–то, знаете, над какой–нибудь своей внутренней шуткой. Он ничего не сказал, просто начал петь какую–то песню в ритме рока, и публике это понравилось. Это было неожиданно. Я был удивлен. Потом он открыл рот и что–то сказал, и это было так по–деревенски, что он потерял своих зрителей. Потом он запел другую песню, и толпа снова принадлежала ему. Когда он не говорил, все было отлично. А мне потребовалось немало времени, чтобы завладеть толпой».

Примерно так же все прошло и в зале святого Михаила, только с еще большей мощью. Правда, в отличие от сцены в средней школе, где учеников сдерживало присутствие их учителей (атлетического телосложения директор мистер Джой держал двери, чтобы удержать учеников подальше от Пэта Буна), здесь девчонки визжали без ограничений и пытались добраться до Элвиса и Буна, когда те выступали. Когда Пресли порвал струны своей гитары, рассказывал Рэндл, и разбил ее об пол, «началась массовая истерия. Нам понадобилась помощь полиции, чтобы помочь вывести его из зала, порванная одежда, рукава, оторванные от пиджака. Бун тоже получил такую же «благодарность» зрителей. После концерта Элвис сказал, что он бы никогда не поверил, что такое может с ним случиться. Он сказал, что впервые тогда почувствовал, что пройдет тот же путь, что и Пэт Бун».

Было совершенно очевидно, что Билл Рэндл точно определил победителя. И все то время, пока он вел переговоры по поводу своего исполнительского положения в компании (которые закончились в ноябре, когда он расторг сделку с издателями песен и решил продолжить с более прибыльным соглашением с кливлендской радиостанцией WERE), он был уверен, что все еще в игре. Братья Абербахи были активно за то, чтобы он занимался делами Пресли (или же это была уловка, чтобы заставить Рэндла подписать с ними договор), фильм теперь ожидал своего показа в Нью–Йорке, и, если они удачно разрешат там все вопросы, он станет первым короткометражным фильмом, посвященным музыке, в котором основное внимание уделялось тому, что подразумевал подзаголовок: «Один день из жизни знаменитого диск–жокея».

Рэндл поддерживал хорошие связи с телевидением и с Лас–Вегасом, где, как он считал, должна быть продолжена карьера. Но Билл Рэндл оказался вдруг лицом к лицу с не самой приятной действительностью, поскольку в то же самое время Полковник Паркер дал о себе знать. Приехав в Нью–Йорк и устроившись в отеле «Ворвик», вооруженный соглашением с Бобом Нилом и невероятно длинными и наполненными невозможным количеством всяких подробностей телеграммами от Вернона и Глэдис Пресли, в которых они отдавали Полковнику право официально представлять их мальчика, он впервые формально стал представлять интересы исполнителя, контрактом которого он, строго говоря, еще не обладал.

Это, в конце концов, было слишком для Сэма Филлипса. До этих пор все это напоминало спектакль, финал которого, если и был предопределен, должен был наступить еще не скоро. Теперь, когда у него на руках была запись песни, ставшей хитом, и каждый день со всех сторон неожиданно проявлялись все новые и новые издержки, Филлипс чувствовал, что он был низвергнут процессом, который сам вовремя не остановил. «Я был в полной заднице. У меня просто съехала крыша, я позвонил Бобу и сказал: «Боб, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?» Он сказал: «Сэм, я вообще здесь ни при чем». И я ответил: «Черт возьми, ты объединился с Томом Паркером, а он вытворяет такое. После всего что я сделал, чтобы раскрутить этого парня, он говорит два слова моим дистрибьюторам, и я должен продать контракт Элвиса». Я сказал: «Слушай, это просто убивает меня, вы здесь превращаете в путаницу не только контракт исполнителя, но и мою жизнь. Этих людей (дистрибьюторов) обманывать нельзя. Они тоже завязаны во всем этом». Я исколесил шестьдесят пять, а то и семьдесят пять тысяч миль в год, чтобы заслужить доверие этих людей, не только в связи с Элвисом, но еще с первыми записями студии «Сан». Я сказал: «Это может стоить мне компании. Это надо остановить».

И тогда я позвонил Тому Паркеру в отель «Ворвик» в Нью–Йорк, и он сказал: «Сэ–э–эм, как поживаешь!» И я ответил: «Чертовски нездорово. Почему это все мои дистрибьюторы говорят, что распространение всех записей Элвиса заблокировано? Слушай, Том, это уже продолжается три или четыре месяца, но я ничего не делал только потому, что не мог получить от Боба Нила подтверждения, что ты, мой хороший друг, можешь погубить меня — неважно, специально или нет». Он сказал: «О нет, Сэм, нет. Я ничего не понимаю». А затем: «Но ты был бы заинтересован в том, чтобы продать контракт Элвиса?» Я ответил: «Может быть». — «Сколько ты хочешь за него?» Он не сказал, сколько он собирается дать, а только спросил, сколько хочу я. Я ответил, что еще не думал об этом и что дам ему знать. «Ну что ж, — сказал Паркер. — Подумай и позвони мне». Я обдумал все секунд за тридцать и перезвонил ему».

Цена, которую назвал Сэм, составляла 35 000 долларов плюс 5000 долларов, которые он задолжал Элвису в качестве авторского гонорара. Это гораздо больше, чем кто–нибудь давал когда–либо за популярного исполнителя (для сравнения: «Коламбиа» заплатила 25 000 долларов за контракт с Фрэнки Лайном, который в 1951 году был уже признанной звездой). Теперь с формальной властью в руках Полковник по–настоящему взялся за дела с RCA и «Хилл энд Рэйндж».

Чтобы понять, почему Сэм Филлипс мог захотеть продать контракт Элвиса, прежде всего необходимо разобраться во всей сложной паутине сложившихся обстоятельств. Для начала, несмотря на все свои прошлогодние успехи, Сэм находился в достаточно безнадежной финансовой ситуации. Расходы на запись хита (эти неконтролируемые предварительные затраты, которые должны быть сделаны без всяких гарантий, что большая часть записей не вернется от дистрибьюторов с пометкой «оплатить через тридцать или шестьдесят дней») истощили его ограниченные ресурсы практически до последнего. В январе он написал своему брату Джаду: «Снова говорю тебе, задолженности компании «Сан» в три раза больше, чем все имущество, и я делаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить банкротство… Кто–нибудь еще, менее заинтересованный в том, чтобы спасти свою честь, уже давно бы бросил все это, но я намереваюсь выплатить каждый доллар, который задолжала компания — даже тебе, — хотя я знаю, что не существует способа для компании выжить с единственным долларом».

В октябре он наконец смог расплатиться с Джадом. Также Сэм завершил все формальности, связанные с открытием своей первой радиостанции WHER в широком диапазоне, где происходило ток–шоу в прямом эфире, в котором обе его ассистентки, Марион Кейскер и его жена Бекки, проявили большой талант ведущих. Он работал круглые сутки, и, кроме личных проблем, его также волновало то, как он сможет поддерживать все свои предприятия на плаву. Гонорар Пресли все еще не был выплачен, и Сэм не сомневался, что Том Паркер, так как его положение упрочилось, не будет таким же терпеливым и сдержанным, как Боб Нил, касательно точностей контракта. Меньше всего на свете Сэм Филлипс хотел быть кому–то обязанным. Он не хотел, чтобы его знали как владельца компании одного исполнителя; у него были другие музыканты, которых надо было раскручивать; он положил глаз на песню, которую Карл Перкинс пропел ему в один из вечеров по телефону и которая, он был уверен в этом, станет большим хитом, чем все, что он записал до этого. И поэтому он уже не сомневался, что ему нужно продать этот чертов контракт. Единственное, что заставляло его колебаться, было то, что парня придется отдать этому проклятому крикуну, называющему себя Полковником. Но он рассудил так: «Каждый раз, когда ты думаешь, что знаешь, чего хочет публика, посмотри в зеркало — и ты увидишь там полного идиота. Если бы я смог достать хоть какие–то деньги… Я так хотел успеха для Элвиса, и, хотя это было эгоистично с моей стороны, я все же скажу, что хотел я этого потому, что не желал, чтобы они могли сказать об Элвисе: «Ну, этому парню просто повезло…»

В пятницу, 28 октября, по приезде домой в Мэдисон Том Паркер получил телеграмму от В. В. Буллока, менеджера одного из подразделений RCА, что на сумму выше 25 000 долларов RCA не пойдет. В субботу Паркер и его ассистент Том Дискин поехали в Мемфис, чтобы встретиться с Сэмом Филлипсом и Бобом Нилом в офисе радиостанции WHER, которая наконец вышла в эфир после нескольких дней того, что газеты назвали «опозданием, которое может себе позволить леди», — задержки, связанной с настройкой оборудования и проблемами передатчика. Сэм не ложился трое суток подряд, устанавливая наземную систему и все проверяя. По невероятному совпадению юрист «Хилл энд Рэйндж» Бен Старр прибыл в тот же день, чтобы разработать соглашение, связанное со скорым выходом сборника Элвиса Пресли, где издательство «Хилл энд Рэйндж» получило право представлять каталог «Сан» в Европе, так же как и раскручивать каталог синглов «Сан» на внутреннем рынке. Выслушав предложения юриста, Сэм оставил Старра в студии и присоединился к остальным в соседнем ресторане гостиницы «Холидэй», втиснувшись в кабинку с Нилом напротив Паркера и Дискина. Паркер снова поднял вопрос о финансовой ситуации, чтобы удостовериться, что он правильно понял то, что услышал по телефону. Тридцать пять тысяч? Ну, знаете ли, это очень большая сумма. Не знаю, смогу ли я достать такие деньги на еще не доказанный талант. Он здорово популярен в Джексонвилле, но мы говорим о 35 000 долларов. Его поддержал Том Дискин: «Это чертовски огромная сумма долларов. По словам Сэма Филлипса: «Я сказал: «Это не ваше дело. Между прочим, я приглашал сюда Тома Паркера, а не вас». Том толкнул Дискина локтем с внешней стороны сиденья кабинки и сказал: «Заткнись», потому что я был готов вскочить и надрать ему задницу. Или самому получить. Мне было все равно. Паркер сказал: «Слушай, я не знаю, как далеко мы можем зайти… Сэм, не так много людей верят в это. Ну, так что мы будем делать?» И я ответил: «Первое, что ты должен сделать, так это заткнуть рот Тому Дискину».

В конце концов они выработали альтернативный вариант соглашения. Он вступал в силу в понедельник, 31 октября, и предоставлял Паркеру две недели, чтобы собрать 5000 долларов. Сделка была утверждена на продажной цене в 35 000 долларов — и это неудивительно: Сэм Филлипс не уступил ни цента, несомненно, еще и потому, что какая–то его часть надеялась, что Паркер откажется. Оставшаяся часть суммы должна была быть выплачена и исполнение контракта завершено через месяц, к 1 декабря 1955 года. По данному соглашению, внесенные 5000 не возмещались, а крайний срок не подлежал продлению. Для Тома Паркера это была рискованная игра. Но он был в себе уверен. Если он не справится, у него не будет другого шанса. Мистер и миссис Пресли верили в него, по крайней мере какое–то время. Боб Нил просто сдался, а Элвис… — этот парень пойдет за ним хоть на край света. Он просто не задумывался. И только Полковник знал, что пока этих денег нет.

Сэм Филлипс тоже вдруг подвергся не типичному для него наплыву сомнений. Вернувшись в радиостудию, он присмотрел за делами, связанными с издательством «Хилл энд Рэйндж», и помчался к Кеммонсу Уилсону. Внезапно испугавшись того, что сделал, Сэм спросил Уилсона о его мнении. «Он ответил: «Бог мой, тридцать пять тысяч долларов! Черт, он даже не умеет петь. Слушай. Бери деньги!» Я ответил: «Именно это я только что и сделал. И не знаю, как они выпутаются». Он сказал: «Надеюсь, они справятся». Я почувствовал себя лучше, но все равно я был разбит».

И для Тома Паркера, и для Сэма Филлипса следующие две недели стали периодом самой напряженной, а порой даже какой–то маниакальной активности. В воскресенье, 30 октября, Сэм отправился в Хьюстон вместе с Марион Кейскер на предварительное слушание в федеральном суде своей тяжбы против компании «Дюк Рекордз». В этот день его сыну Ноксу исполнялось десять лет, и Сэм так устал от всех своих конфликтных обязательств, что свернул на пастбище по дороге на Шривпорт, чтобы немного вздремнуть. Когда он вернулся в Мемфис, он завел откровенный разговор с Элвисом по поводу сделки, и после того, как он уверил Элвиса, что лично поговорит со Стивом Шоулзом, что никогда не оставит его, больше сказать им друг другу было нечего. Элвис никогда особенно не умел и не привык активно выражать свои чувства словами. Но здесь Сэм почувствовал во взгляде Элвиса тот же вопрос, который он когда–то задавал Бобу Нилу. «Элвис спрашивал меня раз или два, думаю ли я, что RCA может записать его так же хорошо, как на студии «Сан», — рассказывал Нил. — И я ответил: «Почему нет?» Он не выглядел как–то необыкновенно возбужденно и радостно. Пожалуй, его возбуждала только мысль, что его ценность все время увеличивается… Он не относился к типу людей, которые чувствуют себя абсолютно разбитыми по какой–либо причине, скорее он принадлежал к тем людям, которые думают: «Я знал, что так будет. Это здорово. Пусть все продолжается».

Что касается Тома Паркера, то он проводил большую часть времени в маневрах, пытаясь заставить RCA поднять ставки любыми способами: либо демонстрируя заинтересованность других компаний, либо пробуя притянуть сюда сделку с «Хилл энд Рэйндж» относительно сборника, которая могла бы повлиять на увеличение стоимости контракта. Ко времени съезда диск–жокеев в Нэшвилле 10 ноября он был достаточно уверен в успехе своей задумки. И хотя все вокруг чувствовали, что что–то витает в воздухе, вряд ли в RCA знали, что Сэм Филлипс не отступился от своей первоначальной цены, и вряд ли Филлипс знал о том, что RCA пока дает меньше. Скорее всего Полковник рассчитывал на то, что RCA увеличит свои вложения в надежде, что эта сделка поможет им проскочить неприятные финансовые подробности.

Глава RCA по специальным проектам Стив Шоулз (его интересовал не только стиль кантри–энд–вестерн, но также и негритянский госпел и ритм–энд–блюз) тоже присутствовал на съезде. Полковник старался проводить как можно больше времени с ним и рекламным директором Энн Фульчино, не самым большим своим поклонником, после того как в прошлом году во Флориде Паркер устроил сцену, в которой отобразил свое видение будущего. Он не пренебрег тем фактом, что и «Кэшбокс», и «Биллборд» выбрали его мальчика как самого многообещающего молодого исполнителя направления кантри и вестерна в диск–жокейских рейтингах; и факт, что оба издания представляли имя Элвиса в списке соискателей на звание «новой звезды этого года» на фестивале «Кантри–энд–вестерн» и что их читатели отдали за него 250 000 голосов.

Что касается самого Элвиса, то он с трудом находил время, чтобы носиться туда и обратно, вылетая из Нэшвилла поздно вечером в пятницу, чтобы побыть несколько часов дома, прежде чем в 10 утра снова лететь в Шривпорт, дабы появиться там на «Хайрайде», а затем лететь обратно в Мемфис на фестиваль «Вестерн Свинг» с участием одних звезд в «Эллис Аудиториум» в воскресенье. Съезд стал для него чем–то вроде смутных обрывков воспоминаний — Полковник, представляющий его многим старым друзьям; Хэнк Сноу, взявший его под свое покровительство; Боб Нил, держащий в узде своих старых друзей и коллег, — каждый из них получал удовольствие и устраивал свои дела. Во всех отелях и на всех вечеринках были девушки, которым надо было представляться (если тебя еще не знали). Представитель «Хилл энд Рэйндж» Грелун Лэндон привез и показал Элвису и Бобу Нилу пробный вариант сборника. Обложка была напечатана в розовых и черных тонах, а сзади была фотография Вернона и Глэдис Пресли, смотревшихся молодо и счастливо. (Рот у Глэдис был приоткрыт, волосы были уложены, и выглядела она хорошенькой как куколка.)

Элвису никогда не приходило в голову, как много друзей у него в бизнесе. Здесь был Бифф Колли и Т. Томми Катрер со своим глубоким грохочущим голосом, только что приехавший из Шривпорта; все местные диск–жокеи и рекламщики были здесь, и все они были внимательны к нему, как будто он… отличался от всех. Сам он не ощущал, что отличается от других, хотя вел себя как ребенок, подтягивающийся на носочках и испытывающий непреодолимое желание оказаться там, куда с трудом достает. Когда он подскочил к главе кантри и вестерн–направления компании RCA Чику Крампэкеру, которого он впервые встретил в Ричмонде, а затем в Меридиане, штат Миссисипи, прошлой весной, он с гордостью объявил: «А я теперь с вами, ребята». А Бадди Бэйну, коринтскому диск–жокею, который принял его в начале этого года и показал ему альбом с фотографиями, сделанными во время его концерта в «Опрае», он с гордостью заявил: «Я верю, что смогу это сделать. Полковник только что продал мой контракт RCA». На что Бадди ответил: «Я тоже верю, что ты сможешь».

Столько людей хотели от него то одного, то другого — он не мог спокойно ждать всего этого. Ему нравилось давать автографы, он был рад поболтать о музыке или о чем–нибудь еще с любым, кто подходил к нему, но он ни с кем не хотел говорить о бизнесе, поскольку ничего не понимал в бизнесе. Для этого здесь были Боб и Полковник. Мэй Борен Экстон, дама из Джексонвилла, которая работала на Полковника во Флориде, пыталась заставить его послушать одну песню почти сразу, как только он вошел в холл. Он сможет получить ее, если запишет свою первую пластинку на RCA. Она так рада, что он заключил такую замечательную сделку. Но у него не было желания сейчас слушать никаких песен, нужно было столько сделать, но Боб в конце концов заставил его подняться с ним и Мэй в комнату. Песня ему очень понравилась. Он сказал: «Мэй, проиграйте ее еще раз». И она проигрывала ее снова и снова. Она отличалась от других песен, что–то похожее на «Hard Luck Blues» Роя Брауна, только эта песня была про отель, где разбиваются сердца, где текут слезы, и портье одет в черное. Он знал всю песню наизусть еще до того, как вышел из комнаты. «Это будет моей следующей записью», — сказал он, кивнув в сторону Боба, и Мэй знала, что он был серьезен и что, пожалуй, теперь можно было оставить его одного.

В воскресенье он играл в «Эллис Аудиториум» в рамках программы, которую в Press–Scimitar назвали редким местным выступлением. Здесь он был ведущим исполнителем, и в афише его имя было над именем Хэнка Томпсона и Карла Смита, а этот новый парень из Джексона, Карл Перкинс, был в самом низу программы. Оба его родителя присутствовали на выступлении, и Полковник обеспечил им хороший прием. И Полковник, и Хэнк Сноу периодически звонили им, чтобы сообщить, что все шло нормально, что новая сделка с RCA вот–вот будет заключена, и они даже пару раз останавливались в Гетуэлле, чтобы навестить их. Глэдис все еще недолюбливала Полковника, и он знал это, но она потихоньку привыкла к его манере работы. Вернон больше помалкивал, но он, похоже, знал, куда ветер дует. На концерте в тот вечер на Элвисе был надет его большой красный костюм, и после того, как он порвал три или четыре струны своей гитары, он схватил инструмент Билла. «Скотти на сцене для того, чтобы поддерживать порядок», — сказал кто–то из зрителей; и после окончания концерта, когда все выступавшие прямо на сцене подписывали автографы, Элвис расхаживал по сцене как тигр в клетке, как будто не мог найти выхода своей энергии.

15 ноября, когда настал срок выплаты первой суммы. Полковник все еще лихорадочно работал над соглашением с RCA. Билл Буллок продолжал до последнего отказываться от увеличения цены, и Паркер протелеграфировал ему в последний раз, чтобы напомнить, что время вышло и что если они сейчас не выполнят договор, то цена только поднимется. Лично он, говорил Полковник, считал, что цена слишком высока, и он подчеркнул, что сам ничего не получает от этой сделки, а лишь защищает интересы каждого, но он верил, что им стоило вложить такие деньги, потому что здесь был талант. Он сказал, что ему удалось остановить Сэма Филлипса от выпуска нового сингла на «Сан», но подразумевал он этими словами, что не сможет долго сдерживать Сэма. Он напомнил Буллоку еше раз о цене и о тех условиях, которые он добавил в контракт, и, несомненно, чтобы в последний раз подчеркнуть разницу между ним и Бобом Нилом, сказал, что контракт гарантирует по меньшей мере три появления на национальном телевидении. А затем последовала мельком брошенная фраза о том, что банки в Мэдисоне закрываются в 2.00.

Наконец–то Буллока убедили. После этого последовал сигнал к старту, Паркер позвонил Филлипсу, чтобы спросить его, нужно ли отправить деньги телеграфом, чтобы точно соответствовать крайнему сроку оплаты. Сэм ответил, что не обязательно, что Паркер может отправить деньги почтой, а в качестве подтверждения выслать телеграмму. Им нужно будет встретиться на следующей неделе, чтобы завершить сделку, и, естественно, эта встреча пройдет в Мемфисе. Полковник направился в банк в Мэдисоне, затем отправил деньги авиапочтой и заказное письмо Г. Коулману Тайли III, официальному представителю компании RCA, в котором поблагодарил за помощь, оказанную ему им и Биллом Буллоком. Полковник надеялся, что с этой сделкой все устроилось наилучшим образом; он выжал из себя все что мог и сделал все, что было в его силах. Он напомнил Тайли о трех телевизионных выступлениях, которые были частью соглашения, а иначе он потеряет доверие семьи Пресли, а затем дал инструкции, каким образом должен быть оформлен компенсационный чек, четко дав понять, что эта сумма пойдет на оплату убытков, а не комиссионных. Как один из владельцев акций RCA, он был просто горд тем, что устраивает столь выгодное вложение денег.

В Мемфисе Сэм Филлипс на мгновение почувствовал себя не при деле. Не все его существо еще до конца верило, что эта сделка может осуществиться, но часть его знала, что так должно быть и будет. Но он снова погрузился в свою привычную деятельность, проводил многие часы на радиостанции, стал готовить план записи новых пластинок (он собирался записывать «Голубые замшевые ботинки» (Blue Suede Shoes), новую песню Карла Перкинса, к началу следующего года) и продолжал выдвигать претензии «Дюк Рекордз», которые должны были разрешиться к концу этого месяца.

Шесть дней спустя, 21 ноября, Стив Шоулз, Бен Старр, Коулман Тайли, Полковник, Том Дискин, Хэнк Сноу, местный дистрибьютор RCA Джим Краджингтон и региональный помощник Сэм Эзгро собрались в небольшой студии «Сан», чтобы подписать бумаги. Полковник принес с собой документ, датированный тем же числом, в котором Полковнику и Бобу Ниллу начислялось 40 процентов общей комиссии (25 процентов Полковнику и 15 процентов Нилу) и говорилось, что возможно продление соглашения с Нилом до 15 марта 1956 года. Соглашение о продаже представляло собой простой двухстраничный документ, в котором «Сан Рекордз» соглашалась передать все магнитофонные кассеты и прекратить распространение и продажу ранее изданных записей с 31 декабря 1955 года, в то время как менеджеры «осуществят переход всех прав к RCA, включая право утверждения названия и назначения интересов различных сторон». Продажная цена контракта составляла 35 000 долларов, RCA принимала на себя ответственность за оплату всех гонораров и оберегала «Сан Рекордз» от возможных последующих претензий. Из всего этого Элвису причитался гонорар в размере 5 процентов в отличие от 3 процентов, которые он получал от «Сан», что составляло почти два цента за каждую проданную запись и при миллионной продаже составляло около 18 000 долларов. Вдобавок к этому в результате партнерского соглашения, в которое Полковник вступил с «Хилл энд Рэйндж» (что, возможно, в значительной степени способствовало осуществлению этой сделки), Элвис теперь автоматически получал половину от установленного двухцентового вознаграждения и половину от двухцентового радиовещательного вознаграждения на все новые композиции, записанные им на студии «Хилл энд Рэйндж» и зарегистрированные в их издательской компании. Если при этом он начнет писать песни или, что более вероятно, начнет претендовать на авторский гонорар за те песни, которые он записывал ранее, то согласно практике, существующей с незапамятных времен в музыкальной индустрии, он сможет увеличить свой доход еще до двух центов за каждую сторону. «Хилл энд Рэйндж», таким образом, получала невероятное преимущество перед своими конкурентами, не только завладев уже существующими записями, но и приобретая право первыми получать новые горячие записи самых сенсационных синглов в стране.

После подписания контракта состоялась официальная фотоцеремония, где в самых разнообразных комбинациях были сделаны снимки всех участвующих в соглашении сторон. На одной Элвис стоит между Полковником и Хэнком Сноу, важными партнерами фестиваля Jamboree Attractions, а Боб Нил, улыбаясь, стоит слева от Сноу. На другой — Глэдис целует сына в щеку, держа в руках свою черную сумку, Полковник положил руку ей на плечо, а Вернон сухо наблюдает за ними. На следующей — Сэм и Элвис пожимают друг другу руки в присутствии юриста RCA Коулмана Тайли. На всех фотографиях все выглядят сияющими — похоже, каждый получил то, что хотел. После этой церемонии многие участники отправились в студию WHER, чтобы в прямом эфире дать интервью в передаче Марион Кейскер. «Они думали, что это будет очень здорово, — говорит Марион, — если все они завалятся в студию и мы объявим о великом событии. И вот они все столпились в нашей маленькой аппаратной, и мы сделали несколько коротеньких интервью, даже не интервью, а так, поболтали. И в процессе разговора, я помню, Хэнк сказал: «Я очень горжусь тем, что этот мальчик впервые появился на национальной сцене в «Опрае» в моем отделении». И он был такой напыщенный, когда говорил все это, что я не сдержалась и сказала: «Да, и я помню, ты тогда переспросил его имя». Это было не особенно тактично с моей стороны».

Репортаж Боба Джонсона на следующий день в Press–Scimitarbujy озаглавлен так: «Мемфисский певец Пресли подписал контракт с компанией RCA‑Victor».

«Элвис Пресли, 20 лет, музыкальная звезда Мемфиса и эстрадный исполнитель, популярность которого вместе с гонораром стремительно возрастает каждый вечер, аннулировал свой контракт с компанией «Сан Рекордз» Мемфиса… Филлипс и официальные представители RCA не дали интервью относительно подробностей и условий нового договора, но заявили, что вложенные денежные средства, возможно, превышают самые большие затраты, которые когда–либо имели место, на исполнителя в стиле кантри и вестерн. «Я чувствую, что Элвис является одним из самых талантливых молодых исполнителей сегодня, — заявил Филлипс, — и аннулирую контракт в пользу RCA‑Victor. Мы даем ему возможность войти в самую большую организацию музыкального мира, так что его талант сможет получить полный выход».

Двойная сделка открывает Пресли звездный путь, — возвестил выпуск «Биллборда» от 3 декабря.

«Элвис Пресли, один из самых популярных певцов этого года, подписал два долгосрочных контракта в качестве записывающего исполнителя, автора и издателя. RCA‑Victor обошли своих конкурентов и подписали контракт на 19 лет с возможным продлением еще на 3 года. Кроме этого договора, издательство «Хилл энд Рэйндж» подписало с ним долгосрочное эксклюзивное соглашение, а также зарегистрировало самостоятельную издательскую организацию «Элвис Пресли Мьюзик», которая будет существовать в рамках издательства «Хилл энд Рэйндж». Если раньше студия «Сан» раскручивала Элвиса в первую очередь как исполнителя направления кантри–энд–вестерн, то компания RCA планирует развивать сразу три поля деятельности — поп, ритм–энд–блюз и кантри–энд–вестерн. Директор отдела специальных проектов Стив Шоулз (который будет руководить записью Элвиса) планирует, слегка заглушив в записях основной голос исполнителя, добавить в качестве фона электрогитару, виолончель, барабаны, ритм–гитару (на которой будет играть сам Пресли), попытка добавить которые предпринималась еще на студии «Сан».

Глава 10 ЖИЗНЬ НА СЦЕНЕ

(декабрь 1955 — февраль 1956)

Не важно, что говорят о тебе люди, сынок, ты знаешь, кто ты, и это самое главное.

Глэдис Пресли своему сыну (как цитировал ее Гарольд Ллойд в своей книге «Elvis Presly's Graceland Gates»)

Мое последнее наставление Элвису: «Послушай, теперь ты знаешь, как это делается, так что смело иди вперед и принимай решения сам. Они поверили в тебя настолько, что вложили свои деньги, так что покажи им, что ты чувствуешь и что хочешь сделать.

Совет Сэма Филлипса Элвису Пресли, конец осени 1955 года

Во вторник, 10 января 1956 года, через два дня после своего двадцать первого дня рождения Элвис Пресли впервые вошел в студию RCA в Нэшвилле. Перед Рождеством Стив Шоулз послал ему записку, предлагая десять различных названий на его рассмотрение вместе с демонстрационными пластинками и текстами песен. Это были баллады, модные мелодии, лирика в стиле кантри, блюзы и ритмичные песни, которые Шоулз советовал поскорее ему разучить и дать знать в RCA, что больше всего понравилось. За неделю до записи в клубе «Вэрайети» в Мемфисе на закрытой вечеринке, организованной только для членов клуба, предпринимателей и людей шоу–бизнеса, Элвис сел за старое пианино и сыграл для Дьюи «Heartbreak Hotel», объявив, что собирается записать ее в Нэшвилле на следующей неделе.

Тем временем Шоулз встретился с Четом Эткинсом, своим координатором в Нэшвилле, в песнях которого Скотти черпал вдохновение для игры на гитаре, чтобы договориться о сроке, на который необходимо заказать студию, и сборе группы для записи. Со сбором группы не было проблем: они решили использовать постоянную группу Элвиса с аккомпанементом Чета на ритм–гитаре. К тому же Эткинс связался с Флойдом Крамером, который недавно приехал в Нэшвилл. У него был опыт работы с Элвисом, когда он аккомпанировал Элвису на фортепиано в «Хайрайде» и на гастролях в течение последнего года. Также он связался с Гордоном Стокером из Jordanaires, популярного квартета, гастролировавшего с Эдди Арнолдом и участвующего в качестве бэкграунда на записях многих исполнителей в Нэшвилле. Эткинс объяснил Стокеру, что он не сможет нанять всю группу целиком, так как RCA только что подписала контракт со знаменитым госпел–квартетом «Семья Спир», но он хочет использовать Бена и Брока Спиров для улучшения звучания баллад, которые, возможно, будут записываться.

Стив Шоулз начинал нервничать. Свое впечатление о настроении, царившем на ноябрьском съезде диск–жокеев, редактор «Биллборда» Пол Акерман выразил фразой: «Всякий, кто купит его (Элвиса) контракт, сильно рискует». В нью–йоркском главном офисе отношение к происходящему было не утешительнее. Шоулз, как человек осмотрительный, не мог не знать, что рискует собственной шеей. Он не сомневался, что корпоративная зависть может похоронить все дело. И настроение его ничуть не улучшилось, когда перед самым Новым годом Сэм Филлипс выпустил непревзойденный хит «Blue Suede Shoes» двадцатитрехлетнего Карла Перкинса. «Стив очень боялся, что исполнитель, контракт которого он приобрел, того не стоил», — рассказывал Чет Эткинс, и было очевидно, что многие в RCA разделяют его опасения.

В течение последующих недель RCA, являясь структурой корпоративной, делала все возможное, чтобы извлечь прибыль из своих вложений. 2 декабря они выпустили свою версию последнего сингла, записанного Элвисом на студии «Сан», «I Forgot to Remember to Forget», неуклонно поднимавшегося в рейтинге популярности последние одиннадцать недель, и которому было теперь суждено занять первое место и удерживаться на нем последующие двадцать восемь недель. Кроме того, 20 декабря они переиздали еще четыре других сингла, ранее записанных на студии «Сан». В это же время издательство «Хилл энд Рэйндж» издает сборник песен Элвиса Пресли. 17 декабря Полковник объявил, что его мальчик заключил контракт на четыре выступления в CBS' Stage Show с участием Джимми и Томми Дорси в качестве ведущих, которое комик Джеки Глисон продюсировал в дополнение к собственному очень популярному субботнему вечернему шоу. Паркер также заявил, что и NBC участвовала в проекте с ведущим из RCA Перри Комо, чье шоу, конкурировавшее с шоу Глисона, ранее делало безуспешные попытки заполучить мистера Пресли.

«Самая яркая личность последних лет в мире звукозаписи» — гласило название статьи на целую полосу в журнале «Биллборд» от 3 декабря, с фотографией Элвиса Пресли с широко расставленными ногами, с закрытыми глазами, вдохновенно исполняющего один из своих знаменитых блюзов. Внизу помещалась небольшая выделенная курсивом надпись: «Боб Нил, менеджер / под эгидой фестиваля Хэнка Сноу / Полковник Том Паркер, генеральный директор».

Студия звукозаписи RCA располагалась в одном здании с Методистским телевидением и Комитетом по радиовещанию и кинопромышленности. Помещение было просторным, с высокими потолками в форме купола, позволявшими басовым нотам, как выражался Эткинс, «долго–долго раскатываться». Первая запись была назначена на два часа пополудни, довольно необычное время, но как Шоулз, так и Чет предпочитали не работать над записями в ночное время. Фонтана сидел за ударными, это была его первая запись с этой группой, и потому он чувствовал себя несколько напряженно, размышляя о том, что в Нэшвилле, должно быть, можно найти массу хороших ударников. Флойд Крамер со своей молодой женой сомневался в правильности своего решения оставить Шривпорт, поскольку не был уверен, что сможет заработать себе на жизнь студийной работой. Стив Шоулз сидел за стеклом аппаратной со списками песен, текстами, нотами и, наблюдая реакцию Пресли на новую студию и ситуацию, в которую он попал, размышлял о том, что это было далеко не самое благоприятное начало. Работать с этой кое–как наспех набранной группой, особенно при таких напряженных обстоятельствах; постоянно чувствовать себя объектом ревностного внимания не только со стороны собственной записывающей компании, но и всей музыкальной индустрии в целом, найти способ, как воспроизвести «ультрамодный» звук, который был неотъемлемой частью обаяния певца, что его собственные звукооператоры оказались практически неспособными сделать, по сравнению с достижениями Сэма Филлипса, — все это было вовсе не то положение, в котором Шоулз хотел бы сейчас оказаться. Билл, как всегда, жевал жвачку и отпускал свои шуточки, но было очевидно, что даже он ощущал витавшую в воздухе напряженность. А что касается Скотти, то даже после того, как сам Эткинс обсудил с ним уникальные характеристики усилителей «Эхосоник», изготовленных по специальному заказу, и которые Скотти получил шестью месяцами ранее, после того как узнал, что Чет намерен применять их для создания спецэффектов в «Mister Sandman», он не почувствовал себя лучше и спросил Чета, что же, собственно говоря, он от них хочет. «Просто продолжайте делать то, что вы всегда делали», — был характерно флегматичный ответ его кумира. «Он был прямо как Пол Ньюмен в фильме «Люк–Холодная Рука»! — рассказывал Скотти. — Казалось, его ничто не волновало. А для нас все это было чрезвычайно необычно, даже отдавало каким–то холодком. Звукооператор монотонно называл номер за номером вместо обычного: «Ну–ка, ребята, повторим еще». Мне со всем не казалось, что мы делаем нечто особенное: просто попали в более профессиональную атмосферу».

Только Элвис не выказывал никакой напряженности. Одетый в розовые брюки с голубыми лампасами, он был явно возбужден всем происходящим. Он решительно принялся за песню Рэя Чарлза «I Got a Woman», которая была хитом на его выступлениях почти целый год. Он пел ее снова и снова, и блюзовый финал этой песни всегда был кульминацией в его исполнении. В этом не было ни сомнений, ни колебаний. Его, казалось, совершенно не смущало, что в студии создан был эффект эха (Сэму Филлипсу удавалось с помощью электронных ухищрений создавать тот самый «ультрамодный» эффект; а единственным способом получить похожий результат в студии McGwoc Street — да и то весьма отдаленно — было расположение микрофона и усилителя в противоположных концах длинного прохода, подключив их к питанию в главной комнате). Элвис просто терпеливо, не жалея времени, работал, как учил его Сэм, пока не получалось как надо. Пару раз Стив Шоулз заявлял, что первая мастер–копия уже готова, но Элвис убеждал его в своей простодушной манере, что еще не все, что он мог бы спеть лучше. Эткинс, обычно невозмутимый и сдержанный, был настолько потрясен его исполнением, что позвонил жене и сказал, чтобы она немедленно приезжала в студию. «Я сказал ей, что она никогда не увидит чего–либо подобного, это было просто чертовски возбуждающе».

Следующей была песня «Отель разбитых сердец», принесенная Мэй Экстон на съезд диск–жокеев и которую, как Элвис рассказывал Дьюи, он очень хотел бы записать. Это была довольно странная, мрачноватая композиция, которую Экстон написала вместе с Томми Дерденом после того, как он показал ей статью из «Новостей Майами» о человеке, который покончил жизнь самоубийством и оставил записку со словами: «Я иду по пустынной улице…» «Это поразило меня, — рассказывала Мэй. — Я сказала Томми: «Каждый в этом мире должен иметь кого–то, кто о нем позаботится. Давай построим в конце этой пустынной улицы «Отель разбитых сердец». И он ответил: «Давай». Так мы ее и написали». Мэй пообещала песню Бадди Киллену из Tree Publishing, но отдала треть авторского задатка Элвису. «Я не знаю почему, — рассказывал Бадди, — она сказала, что хочет купить ему машину». «Хилл энд Рэйндж» пытались заполучить права на издание этой песни, но Мэй была непреклонна.

Это был странный выбор образа с точки зрения здравого смысла: образ подавленного, уставшего от жизни человека в песне полностью противоречил безудержному, живому образу, присущему Элвису как на выступлениях, так и при записях. Теоретически это был явно не выигрышный образ, и Сэм Филлипс заявил, что получилось какое–то «мрачное месиво». Однако Элвис искренне поверил в успех этой композиции и выкладывался полностью, а тяжелое раскатистое эхо и ритмичные удары Ди Джея создавали грандиозную, чрезвычайно эмоциональную атмосферу невыразимого страдания.

Целых три часа вечерней записи были потрачены на «Money Honey», еще один известный хит его выступлений, а вся дневная запись следующего дня была посвящена двум балладам, принесенным Стивом Шоулзом. В качестве сопровождения была приглашена вокальная группа из трех человек, чем Гордон Стокер был весьма недоволен: Стокер, впервые встретивший Элвиса четырнадцать месяцев назад в программе Эдди Арнолда в Мемфисе, был огорчен, что не была использована его группа, и находил исполнение этого трио, состоящего из двух теноров и баса, непрофессиональным. Запись шла хорошо («I Was the One» всегда была любимой песней Элвиса), но Стокер вовсе не был впечатлен способностями Элвиса исполнять баллады и покинул студию, разгневанный на Стива Шоулза и Чета, не уделивших ему должного внимания. В общем, это было какое–то хаотичное начало, и Стив Шоулз чувствовал себя несколько неуверенно, когда увозил в Нью–Йорк записи двух довольно странных песен и двух баллад, не похожих на то, что Элвис записывал ранее. Шоулз чувствовал себя не лучше и по возвращении. Он рассказал, что его руководство было так разгневано услышанным, что приказало ему немедленно возвращаться в Нэшвилл. «Они все говорили мне, что это совсем не похоже на все его другие произведения и что было бы лучше не выпускать их, а вернуться и перезаписать все заново». Шоулз пытался втолковать им, что это займет целых два дня и будет напрасной тратой денег; кроме того, у них будет ещё одна запись в Нью–Йорке и что просто необходимо выпустить что–нибудь прямо сейчас.

Элвиса тем временем как будто не касались ничьи сомнения. В Мемфисе он появился на родительском вечернем шоу в школе «Хьюмз», равно как и на рождественском шоу мисс Скривенер, организованном в помощь нуждающимся студентам. Он купил себе новую гитару, «Мартин Д-28», и остановился в «Чиске», чтобы объяснить радиослушателям Дьюи, почему так долго отсутствовал. Элвис дал интервью Дьюи, рассказал о новых записях, и Дьюи приходил все в большее и большее возбуждение, говоря о мире, в который входил Элвис, и об открывающемся перед ним будущем.

В мемфисской студии записи все внимание было сосредоточено на двух новых выпусках «Сан» — «Blue Suede Shoes» Карла Перкинса и «Folsom Prison Blues» Джонни Кэша. Элвис рассказал Марион и мистеру Филлипсу все о нэшвиллской записи и о скорой телепередаче у Дорси. Сэм являлся большим поклонником исполнителей свинга и считал песню Томми Дорси «Boogie Woogie» началом начал. Сэм не пытал Элвиса по поводу записи и старался не давить своим мнением, так как считал Стива Шоулза целеустремленным человеком, который не остановится на полпути. Они просидели несколько минут в небольшом студийном офисе, говоря немного, но зная, что дела идут вполне по плану.

Элвис чувствовал себя комфортно с Сэмом и Марион, почти как дома. «Не было такого места, которое он предпочел бы студии, — говорил Сэм, — это правда. Если ты хоть раз поможешь ему, будешь ему другом, и он этого никогда не забудет. Ему всегда было непросто построить настоящие дружеские отношения, и в этом мы с ним были похожи. Хотя у меня очень много друзей, но я не тот человек, который легко сближается с людьми. Элвис был совершенно такой же, прирожденный одиночка».

Стив Шоулз вновь связался с Элвисом где–то 20 января, за неделю до его отъезда в Нью–Йорк. Он предложил шесть песен, включая «Pins and Needles in My Heart», песню Роя Экаффа, которую Шоулз думал переделать. Точная копия письма, конечно же, была отправлена Полковнику, занятому планами на будущее, о которых никто не знал.

Будущее рисовалось Полковнику в красках массовых выступлений, поскольку у него уже был удачный опыт подобных программ с Эдди Арнолдом. Но с Элвисом все было по–другому. «Я думаю, что тут есть огромная разница во времени… Эра Эдди Арнолда и эра Элвиса не имеют ничего общего», — говорил известный комик Минни Перл, который работал с Полковником весь период его деятельности. По словам Перла, Полковник мечтал, чтобы Элвис стал такой же большой звездой, как когда–то был Арнолд, и воплотил бы все его грандиозные задумки и хитроумные продюсерские схемы. Элвис был чистейшим продуктом послевоенной эпохи, товаром, которого так не хватало на полках все расширявшегося рынка развлечений и растущего количества доступных средств. Полковник «спал, ел и дышал Элвисом», так же как в свое время — Арнолдом. Но времена изменились, равно как и личности самих исполнителей: Элвис был вызывающе дерзок, удивительно пластичен, полон страстного желания нравиться; он был тем героем, которого требовала наступившая информационная эпоха.

Телевидение было ключом, открывающим дверь в огромный мир. Полковник понял это сразу. Да, собственно, Боб Нил тоже понимал это и именно поэтому взял Элвиса в Нью–Йорк попробоваться в знаменитой передаче Артура Годфри «Talent Scouts». Какую огромную аудиторию можно заполучить за одно только появление на национальном телевидении! И что значат по сравнению с этим все эти разовые выступления с бесконечными и изнуряющими рекламными кампаниями и переездами из города в город. Здесь не возникало сомнений даже у такого старого шоумена, как Том Паркер. Весь трюк заключался в умении контролировать игру. Здесь был парень, судьба которого могла быть разрушена по тысяче причин: секс, скандалы, шапочные знакомства, потеря веры в свои силы. Нужно было как–то уберечь его от этого. И хитрость состояла в том, чтобы предоставить ему свободу, но при этом определять и контролировать степень допустимой опасности. И в этом Полковник имел множество сильных союзников — тщательно подобранную команду, которая включала Эйба Ластфогеля — главу агентства «Уильям Моррис», — его вторую руку Гарри Кэлчейма, который организовал связь с Дорси; Джина и Джулиана Абербахов из «Хилл энд Рэйндж», которые вместе с Ласфогелем работали еще во времена Эдди Арнолда. У Полковника было множество связей, приобретенных за многие годы работы в RCA, он также оставлял и игроков второго плана, таких, как Билл Рэндл, который с его обширной аудиторией радиослушателей работал на интересы Полковника, зачастую даже не подозревая об этом. Все, что нужно было сделать, так это, вместо того чтобы работать друг против друга, заставить работать всех этих людей на себя; подобрать ключ к команде, где каждый игрок действовал бы в нужном направлении, но только Паркер, их менеджер, точно знал бы позицию и функцию каждого. Это был тонкий трюк, который мог удаться, если бы Элвис выдержал всю эту борьбу, и Полковник не сомневался, что так оно и будет.

За неделю до первого выступления у Дорси Элвис был все еще на очередных гастролях по Техасу. В субботу вечером он рассказывал участникам «Хайрайда» о его скорых выступлениях на телевидении, и все они пожелали ему удачи. Он отправлялся в турне по юго–восточным штатам с фестивалем Jamboree Atractions, где планировались четыре выступления на телевидении в субботних вечерних программах. Мэйлон Хэмфри, его приятель из Шривпорта, подрабатывавший в качестве эстрадного исполнителя во время студенческих каникул, рассказывал: «Как–то Элвис сидел в гримерке Хута и Керли, и Керли спросил: «Элвис, ты собираешься разбогатеть на этом?» — и Элвис, потупив глаза и глубоко вздохнув, ответил: «Да нет. Но знаешь, Керли, мистер Паркер сказал, что там меня увидят сразу очень много людей (он не сказал «Полковник», но сказал «мистер Паркер»), гораздо больше того, что я мог бы ожидать за всю мою жизнь в «Хайрайде». И это давало пищу для размышления остальным.

Элвис улетел в Нью–Йорк в среду, 25 января, вместе с Полковником и во вторник встретился с «верхушкой» RCA. Стив Шоулз представил его Ларри Канате, главе звукозаписывающего отделения, и был готов провалиться от стыда, когда Элвис загудел электронным пищиком, спрятанным у него в руке. Потом Шоулз отвез Элвиса в отдел по рекламе, где тот встретился с Энн Фульчино, привлекательной бостонской девушкой, которая модернизировала рекламную деятельность в RCA. Она просила Шоулза найти ей совершенно нового исполнителя для работы, чтобы она по–настоящему смогла вывести поп на «большую дорогу». «Стив привез Элвиса и представил его мне. Он пожал мою руку, а там была электронная пищалка. Я сказала: «Дорогой, это, может быть, было бы здорово в Мемфисе, но здесь, в Нью–Йорке, это не сработает». Хорошо, что у него было чувство юмора, мы посмеялись, но больше он не повторял фокуса с этой глупой пищалкой.

Он все схватывал на лету, этот провинциальный мальчишка, который всему легко обучался. В тот день мы повели его на ленч, и он не знал, с какого конца держать вилку, но, знаете, он никогда не повторял одних и тех же ошибок. Это был ребенок, который всегда знал, куда хочет идти, и был очень целеустремлен. В тот день у нас состоялся разговор о том, что он хотел бы делать, каковы главные цели и какие шаги будут предприняты в рекламной кампании. Я объяснила ему, что это должно быть сделано очень методично, иметь продуманный план. Я должна была знать, чего он хотел, и мы оба признали, что Элвис в состоянии достичь своей цели. Я рисовала небольшие графики в своем блокноте, и мы рассуждали о таких вещах, как концертные турне, так как я была уверена, что можно сразу начинать с выступлений. И Элвис все это понял. У него был талант. После ленча я попросила его подождать в офисе, а сама пошла к Стиву. Я сказала ему: «Он наш! Это тот, кого мы искали».

Репетиция состоялась в субботу днем в Nola Studios на Бродвее между Пятьдесят первой и Пятьдесят второй улицами, всего в двух кварталах от отеля «Ворвик», где остановились Элвис, Полковник и вся группа. Полковник и агент «Уильям Моррис» представили Элвиса господам Дорси и их матери. «Элвис выказывал что–то вроде почтения и уважения», — заметил Арнолд Шоу, ранее обративший внимание Билла Рэндла на Пресли, что явно озадачило господ Дорси, поскольку сами они редко выражали какое–либо почтение или уважение к окружающим. Скотти, который очень интересовался звукооператорской деятельностью, все время проводил в аппаратной, в то время как Ди Джей, который никогда еще не был в Нью–Йорке, познакомился с кумиром своей юности, ударником Луи Беллсоном, который пригласил его выпить кофе, решив действительно выглядеть «славным парнем». Элвис слонялся в конце холла, играя с пятилетним сыном представителя «Хилл энд Рэйндж», Грелана Лэндона, и рассказывал Грелану, Чику Крампэкеру и другим о том, как однажды на дороге загорелась его машина. Элвис сказал, что он помнит, что в тот момент ему казалось, будто все его достижения «улетучиваются» вместе с дымом горящего автомобиля. Они взобрались на склон холма посмотреть, как горит машина, и вдруг автомобильная сирена загудела и, усиливаясь, умерла. Элвис сравнил это с умирающей коровой. Он говорил о своих любимых исполнителях, в частности о Билле Кенни и Ink Spots, назвал также любимого киноактера, Джеймса Дина, который снялся в фильме «Бунтовщик без идеала». «Элвис всех просто очаровал», — сказал Чик Крампэкер, который всегда обращал внимание на реакцию слушателей.

Был мрачный, пасмурный день — после шторма, обрушившегося на Восточное побережье, лил дождь, — но, когда репетиция закончилась, Элвис был вполне расположен осмотреть местные достопримечательности вместе с Греланом Лондоном и его пятилетним сыном. Они погоняли мячик, который купили в спортивном магазине рядом с Madison Square Garden, зашли в кафетерий и заказали молочный коктейль. И, сидя там, с удовольствием вкушали суету большого города. В отеле Скотти и Билл предавались воспоминаниям о своих ранних гастролях, и Билл вспоминал все, что они делали, когда только начинали помогать Элвису делать номер. Скотти больше молчал, поскольку был замкнутым человеком, а Билл в это время живо описывал все неприятности, в которые они попадали. Что касается Элвиса, говорил Лондон, невозможно было понять, то ли он действительно такой раскованный, то ли просто так дерзко держится. «Он знал, — сказал Лэндон, изощренный наблюдатель человеческой натуры и в свои тридцать три уже ветеран музыкальной индустрии, — что он делал все это время. По–моему, Элвис, подобно писателю–романисту, изучал и наблюдал все, что происходило, это была его вторая натура». У них произошел небольшой разговор о песне «Heartbreak Hotel», которая была выпушена RCA с немалой долей опасения за день до этого. Песня «I Forgot to Remember to Forget», в новом издании RCA, все еще держалась на верхних строчках хит–парадов, и в RCA не было никого, не исключая и Стива Шоулза, кто бы не замечал ясного, четкого, живого звука и даже несколько иного смысла этой песни. Но RCA нужно было что–то свежее, новенькое, им необходимо было продемонстрировать, что принципиально новое они смогли открыть в этом исполнителе, им нужно было доказать, что они не ошиблись; они не хотели стать посмешищем всего музыкального мира.

От этого вечернего шоу, писал Чик Крампэкер, не ожидалось ни большой удачи, ни успеха. Трансляция велась из CBS Studio 50, но лишь совсем немногие «не побоялись шторма и пришли». Студия была скудно наполнена военнослужащими и субботними полуночниками, пришедшими сюда скорее в поисках укрытия от дождя, нежели для развлечений. На улице группы подростков спешили к роллердрому. Перед самым началом шоу вконец изнуренный Крампэкер вернулся в билетную кассу с дюжиной оставшихся билетов, не сумевший даже бесплатно раздать их на Тайм–сквер.

Сама передача не была особенно популярной; рейтинги были низкие, и часто очередной выпуск выглядел так, будто очередная телевизионная звезда пришла сюда из милости, чтобы продемонстрировать якобы свою любовь к сладостному звучанию свинга. Программа впервые вышла в эфир прошлой осенью как получасовое вступление к шоу Джеки Глисона Honeymooners, которое первоначально шло в течение целого часа. Но все это шоу оказалось таким слабым, что в марте его решили пока перенести на следующий сезон. Другими гостями на телевизионном дебюте Элвиса Пресли были: Сара Вон, чей муж и по совместительству менеджер Джордж Тредуэлл не подпускал ее «к этому бездарному провинциальному исполнителю хиллбилли», и комик–банджоист Джин Шелдон. Предыдущим утром в «Нью–Йорк дейли миррор» была опубликована статья о том, что «Билл Рэндл, один из самых профессиональных диск–жокеев страны, появится на CBS-TV Stage Show завтра в 8 вечера. Билл представит свое новое музыкальное открытие — Элвиса Пресли». Тот, кого в эфире представил Томми Дорси, был не Элвис Пресли, а «специальный гость» Билл Рэндл, чье появление на экране могло привлечь зрителей благодаря субботнему радиошоу Рэндла. «А теперь, — сказал Рэндл, — мы хотели бы вам представить молодого человека, который, как, например, Джонни Рэй и многие другие исполнители, вышел из ниоткуда, чтобы стать звездой. В первый раз мы увидели его в короткометражном музыкальном фильме. А сегодня, мы думаем, он устроит так, что вы не будете скучать у своих экранов. Мы хотели бы, чтобы вы увидели его прямо сейчас, — Элвис Пресли!!!»

Элвис вышел. Он выглядел так, как будто им выстрелили из пушки. На нем была черная рубашка, белый галстук, штаны–клеш с блестящей каймой, твидовый жилет, который был настолько яркий, что весь искрился. Он очень энергично принялся за первую песню и совсем не кивал головой Скотти и Биллу. К удивлению Рэндла, он исполнил не новую песню с сингла, записанного на RCA, а песню Биг Джоя Тернера «Shake, Rattle and Roll». В перерывах он отходил назад к группе, вставал на носки, расставлял ноги и расслаблялся.

Реакция зрителей, как назвал это Чик Крампэкер, была чем–то между шоком и интересом, «вроде изумления. Люди были склонны смеяться, равно как и аплодировать в ключевых моментах». Его руки ни на секунду не останавливались, он был похож на жевательную резинку, весь дергался. А еще в нем чувствовалась безграничная уверенность в себе, казалось, весь его яркий образ изучал зал и налаживал контакт со зрителями. В середине очередной песни, в «Flip, Flop and Fly», еще одной из репертуара Бит Джоя Тернера, — неизвестно, намеренно или нет у всех появилось ощущение чего–то неистового и бесконтрольного. Скотти полностью сконцентрировался на своей игре на гитаре; Билл — тот, что «жевательная резинка», — кричал что было сил ободряющее «Давай, давай!». И Элвис задал жару. В конце выступления он отошел, шатаясь, от микрофона, низко поклонился и помахал рукой. Что вы вынесете из этого выступления, независимо от того, сколько раз вы уже это видели, так это огромное удовольствие от увиденного. Элвис Пресли на вершине мира!

«Папа просто где стоял, там же и сел, — рассказывал Джексон Бэйкер, пятнадцатилетний сосед Элвиса, — он сказал: «Элвис становится большой звездой». Мы следили за его карьерой, не могли не согласиться, что это действительно так». Боб Джонсон написал в своих записях: «Элвис вкладывает энергию в свои песни. Слишком эмоционально? Да! Но так и задумано. Он гипнотизирует. Он добивается успеха… Невозможно так выкладываться, чтобы об этом не заговорили. Но это измотает его. Истощит и эмоционально, и физически. Сейчас ему двадцать [на самом деле тогда ему было уже двадцать один]. Если он будет благоразумен, то снизит темп жизни и проживет еще столько же».

В Мемфисе едва ли нашлось несколько человек, которые не смотрели это шоу; Боб Нил, мэр, братья Лански, Дикси и ее семья, друзья детства Элвиса — все они, несомненно, поддерживали его. Но пока что звезд с неба не упало, даже рейтинги существенно не выросли, и не было заметно особенного ажиотажа по поводу телевизионного дебюта Элвиса Пресли, когда в понедельник утром он вернулся в звукозаписывающую студию.

Стив Шоулз опять задумал новую запись, которая пока существовала только в его голове. Он подобрал хорошего пианиста, играющего в стиле буги–вуги, который принимал участие в бродвейском мюзикле «The most happy Fella», с целью пополнить группу. Опять делал все возможное, чтобы получше подготовить Элвиса к записи, но чувствовал, что все же чего–то не хватает. Пока он никогда не слышал возражений со стороны мальчика и не мог сказать ничего дурного про Полковника Паркера и заслуживающего уважения поведения его подопечного. Но Шоулз полагал, что абсолютный контакт не был налажен, что вежливость Элвиса скрывала отчужденность или другую точку зрения, которую он не может или не хочет высказывать.

Согласно пожеланию Шоулза, следуя традиционному методу в звукозаписывающей компании, они начали с «Blue Suede Shoes», нового летнего релиза, который поднимался в хит–парадах, несмотря на то, что спровоцировал такую негативную реакцию в RCA. Условия для работы здесь, в Нью–Йорке, были гораздо лучше, чем в Нэшвилле. Студия RCA на первом этаже находилась в одном здании с полицейской академией на Тридцать четвертой восточной улице. Здесь Шоулзу было удобно работать, и музыканты хорошо знали материал. Однако даже после тринадцати попыток они не смогли превзойти по звучанию оригинал, и Шоулз с неохотой согласился с Элвисом, когда тот сказал, что работать над этим дальше бесполезно и что лучше, чем сам Карл, они сделать не могли бы. Затем по инициативе Пресли они энергично занялись песней, с которой Шоулз, несомненно, был хорошо знаком, потому что раньше она принадлежала исполнителю, с которым он много работал до этого, блюз–певцу BigBoy Артуру Крадапу. Крадап написал «Все в порядке», первую песню Элвиса, а сейчас они сделали профессиональную запись песни «Му Baby Left Ме», в которой группа впервые зазвучала как единое целое. Ударные Ди Джея и оглушающий бас Билла удивительно дополняли песню. Эта песня, в контрасте с бешеным ритмом песен Перкинса или грустным звучанием «Heartbreak Hotel», явилась энергичным дополнением к записям Элвиса, сделанным на студии «Сан». Но, несмотря на этот относительный успех, Шоулз все больше склонялся к мысли о том, что блюзы Артура Крадапа были не тем, что они искали, неважно, хорошо это звучало или плохо. Это был не тот совершенно новый поп–исполнитель, которого отметила бы RCA, это был не революционный звук, который она искала.

Дневная запись прошла как обычно: они записали еще одну великолепную песню Крадапа «So Glad You’re Mine» и одну из шести песен, предложенных Шоулзом, под названием «One Sided Love Affair», которая очень подошла бы к ресторанному стилю Шорти Лонга. Если бы ему удалось записать еще хотя бы три–четыре песни, считал Шоулз, то вместе с пятью еще не выпущенными песнями, записанными на студии «Сан», которые он приобрел, ему вполне хватило бы на альбом.

Однажды он позвонил Сэму Филлипсу в Мемфис и под предлогом, что хотел сообщить ему, что они записали песню «Голубые замшевые ботинки» (которую, как уверял он Сэма, он не выпустил бы как сингл), надеялся получить от Сэма совет и поддержку своим действиям. «Я сказал ему, что он не ошибся в своем приобретении. И еще я сказал ему то, что говорил, когда контракт только был подписан: «Не пытайся сделать из Элвиса то, что будет для него неестественным. Самая ужасная ошибка, которую ты можешь совершить, — это попытаться сделать из него какого–нибудь дурацкого кантри–исполнителя или кого–нибудь еще. Я посоветовал ему относиться ко всему как можно проще. Мне посчастливилось быть преданным поклонником Стива Шоулза — он был человеком величайшей честности. И я не представляю, как ему удавалось оставаться таким, работая на крупную фирму».

На второй день записи в студию, чтобы взять интервью, пришел молодой радиожурналист по имени Фред Данциг, первый плод рекламной кампании Энн Фульчино. «Для радиоэфира я создал репортаж «Идет запись», а вторую версию я написал для газетных публикаций. Я брал интервью у певцов, композиторов, звукорежиссеров и создавал подобные репортажи. В 1955‑м Марион Кейскер начала писать мне об одном молодом исполнителе Элвисе Пресли, который вытворял невероятные вещи, а потом стал девятым в наших годовых диск–жокейских рейтингах. Я чуть больше узнал о нем, когда Энн позвонила мне и сказала, что он будет участвовать в шоу Дорси в Нью–Йорке».

Данциг смотрел шоу по телевизору и в следующий вторник в 11 часов утра появился в офисе Фульчино. Она проводила его в студию, где он увидел, как он писал позже, «высокого худощавого молодого человека, стоящего в коридоре и ожидающего нас. На нем была рубашка, каких я никогда раньше не видел, цвета лаванды и украшенная тесьмой. Элвис сказал, что она стоит 70 долларов. Еще я заметил, что его синие ботинки из крокодильей кожи были изношены и их задник был потерт. Он был одет в серую спортивную куртку и темно–серые брюки. Ногти были сильно обгрызены». Облик в целом был впечатляющим. Как сказал Данциг, «с таким лицом в жизни проблем быть не может. Если бы, не зная его, вы увидели его на улице, вы бы воскликнули: «Ого, поглядите–ка на этого парня!»

Они зашли в аппаратную, чтобы сделать интервью. В ответ на вопрос о его музыке, он начал перечислять блюзовых певцов, с которыми Данциг был хорошо знаком, но которые, «очевидно, много для него значили. Мне было странно слышать, как он говорил о черных исполнителях здесь и о том, что он пытается вынести из их музыки. Элвис говорил о том, что он хочет купить дом для своих родителей и вообще облегчить их жизнь. Когда я спросил его о тех телодвижениях, которые всегда присутствуют в его выступлениях, Элвис ответил, что на телевидении не хотели, чтобы он все время прыгал, но он сделал по–своему, сказав, что это неотъемлемая часть его стиля исполнения. Он показал мне свою гитару, покрытую кожей, и объяснил, что таких гитар только две. «Хэнк Сноу подал мне эту идею, — сказал он. — Это сохраняет гитару, когда я размахиваю ею». Мы говорили о фильмах и о том, как он хотел попасть в Голливуд и стать вторым Джеймсом Дином. И я подумал: «Да, давай, парень…» Очевидно, это и было его целью».

«Мы разговаривали примерно двадцать или двадцать пять минут — он говорил не очень членораздельно, но ответил на все вопросы, — когда вошел Стив Шоулз и сказал, что можно начинать запись». Элвис пригласил Данцига остаться и посмотреть на его работу. Первая песня, которую они записывали, была «I'm Gonna Sit Right Down and Cry (Over You)», песня в стиле ритм–энд–блюз 1954 года Роя Гамильтона. «Слушай, его баки мне уже надоели, — заметил Шоулз Данцигу. — Может, стоит отвести его в парикмахерскую?» Но потом добавил: «Думаю, это не отразится пагубно на его успехе. Наверное, стоит их оставить».

Следующие два дня были посвящены экскурсиям и обсуждению рекламной кампании, большей частью организованной Энн Фульчино и Чиком Крампэкером, с представителем «Хилл энд Рэйндж» Греланом Лондоном. В то время Полковник уехал домой, в Теннесси, чтобы по возможности с присущей ему тщательностью предупредить все возможные трудности, связанные с организацией предстоящих гастролей.

Элвис со своими «покровителями» выехал в Трентон, чтобы дать интервью, возможно, единственной во всем Нью–Йорке радиостанции, крутящей музыку в стиле кантри. Они заблудились, пока искали эту радиостудию, а Элвис проспал всю дорогу туда и обратно. Люди агентства «Уильям Моррис» устроили для него вечеринку; президент «Хилл энд Рэйндж» Джулиан Абербах, со своей стороны, организовал в честь Элвиса обед у себя дома. Жена Джулиана, Анн–Мари, подала чудесно приготовленного ягненка, которым Элвис просто давился, потому что не любил мясо с кровью; ему больше приходились по вкусу хорошо прожаренные гамбургеры. «Он был необычайно вежлив, — говорил Фредди Бинсток, двоюродный брат Джулиана, также присутствовавший на этом обеде, — но при этом выглядел совершенно потерянным».

Чик назначил встречу с журналистами в Hickory House на Пятьдесят второй улице выше Таймс–сквер, но совершил ошибку, не заказав отдельный зал. «Это было похоже на центральный вокзал, где люди сновали туда и обратно. Спасителем в этой ситуации оказался Элвис. Он огляделся, оценил положение и вступил в «бой» с такой самоуверенностью и очарованием, что каждый почувствовал, будто находится с ним в комнате наедине». На нем были вручную раскрашенный галстук, который он купил за доллар на Таймс–сквер, и все та же, лавандового цвета, с тесьмой, рубашка, на которую ранее обратил внимание Фред Данциг. Его спросили, как он относится к своему успеху. «Это все происходит так часто, — отвечал Элвис, — и так много всего со мной случается, что иногда я даже не могу заснуть. Знаете, меня это пугает… просто пугает».

Второе шоу у Дорси прошло хорошо. Он спел «Тутти–фрутти» и еще раз, за неимением нового сингла, песню «Детка, давай поиграем в домик», которая, ссылаясь на «Биллборд», была «сильной блюзовой композицией, очень ритмичной, выполненной в характерном для него энергичном стиле… Пресли сейчас сильно зависит от появлений на телевидении, и новое выступление должно принести ему еще больший успех». Очевидно, что–то касательного этого шоу беспокоило Элвиса. Шоулз писал Паркеру тремя днями позже:

«Я думаю, в эту субботу Элвис выступил удачнее, чем в прошлый раз. Я полагаю, что он не был очень доволен, но думаю, что он имеет полное право быть счастливым. Ты должен сильно гордиться этим мальчиком, потому что, насколько я знаю, он очень хороню себя вел после того, как ты уехал. На встрече с журналистами он общался со всеми гостями и произвел на всех очень хорошее впечатление. В результате он стал здесь, в Нью–Йорке, большой сенсацией; дай бог немного удачи — ну нас все получится.

В пятницу у нас ничего подходящего для Элвиса не появилось, так что мы записали «Lawdy Miss Clawdy» и «Shake, Rattle and Roll». Ни одна из этих песен не годится для сингла, но я знаю, они пригодятся для нового альбома».

В воскресенье вечером Элвис вернулся в Ричмонд с труппой, собранной Полковником для «Опрая», которая включала сестер Картер и матушку Мейбелл, сына Эрнста Табба Джастина, Чарли и Айру Лувин, которые уже не однажды работали с ним и были любимой кантри–группой миссис Пресли. Они были заняты каждый вечер — в Гринзборо, Хай–Пойнт, и в Роли, штат Северная Каролина, затем в Спартанбурге и Шарлотте первую неделю, только вечер в субботу оказался свободным, так как Элвис должен был ехать в Нью–Йорк, чтобы выступить в третьем по счету шоу братьев Дорси. Оскар Дэвис состоял в должности основного менеджера, и Полковник присоединился к нему, чтобы помочь распланировать шоу, перевезти плакаты и сделать программу, а также разобраться с различными финансовыми уступками.

Такой союз Оскара, который был без ума от всех — от каждого газетчика, спонсора, портье, посыльного, — и Полковника, внимательно и придирчиво всех изучающего и хотя несколько высокомерного с людьми, но тонко понимающего природу их чувств, гарантировал безошибочность их действий. «Он ставит меня в неловкое положение, — часто жаловался Оскар своим друзьям. — Чертов старик, делает из меня дурака — бегает вокруг, во все лезет, ходит без галстука». Паркер был не меньше разъярен тем, как Оскар сорил деньгами, но они были прекрасной командой, пока Оскар не уволился или его не уволил Полковник за то, что тот дал пятьдесят долларов чаевых одному рабочему сцены.

«Мы работали чуть ли не каждый день, — рассказывал Скотти. — Мы приезжали в какой–нибудь город, расходились по номерам и успевали только умыться, а иногда сразу шли в зрительный зал или кинотеатр, отыгрывали концерты, потом опять садились в машины и ехали в другой город. Мы никогда не читали газет, не слушали радио, просто потому что всю ночь мы были в пути, а днем отсыпались… Все, что мы знали, — это поездки, поездки, поездки». Это было как в тумане.

В субботу вечером вся труппа просматривала третье Стейдж–шоу, где Элвис спел впервые не только «Heartbreak Hotel», но и новую версию «Blue Suede Shoes». Исполнение «Heartbreak Hotel» превратилось в настоящую катастрофу: Скотти и Билл расположились где–то в тени, оркестр братьев Дорси сыграл такую неритмичную аранжировку, что Элвис не мог ни двигаться, ни нормально петь, а Чарли Шейвере исполнил такое соло на трубе, что Элвису оставалось только вымученно улыбнуться.

За исключением сестер Картер, вся труппа не была особенно расстроена неудачей Элвиса. Вокруг уже было много зависти, вызываемой особым вниманием к Элвису, которое ему выказывала не только публика, но и сам Полковник, сосредоточивший почти все свои силы и энергию на этом своем новом «приобретении». Для Джастина Табба, который вырос в этом бизнесе, а в двадцать лет уже имел три хита и был правомочным членом «Опрая», эти гастроли с самого начала, казалось, отличались от всех других. «Аудитория была намного моложе, и это было впервые, когда я видел, как зрители начинали махать руками, кричать и визжать в экстазе. Знаете, исполнители кантри всегда считались вторым сортом в музыкальном мире, поп–музыканты всегда смотрели на нас сверху вниз. Но здесь ты начинал чувствовать, что вот наконец–то появился кто–то, кто умеет использовать кантри–музыку, но при этом умело сочетает ее с роком и настоящей сексуальностью, и это именно то, что девушки хотят слышать от тебя.

Я думаю, все мы по–настоящему завидовали ему. Не ревновали, а именно завидовали. Потому что он был событием, и каждый чувствовал это. И выражалось это не только в том, как воспринимали его зрители, но и в том, как важен оказался выход «Heartbreak Hotel», и в том, что RCA купила его контракт, в том, что он летел в Нью–Йорк на телешоу, а мы сидели и смотрели на все это.

Он был бриллиантом на грубой нешлифованной поверхности. Когда он приходил за кулисы после выступления, он был абсолютно мокрый, пот тек с него ручьями. Он работал в полную силу и вкладывал всю свою душу в это. И что бы он ни вытворял, все срабатывало в его пользу, потому что от него толпа принимала все. Мы никогда не видели ничего подобного. Я боялся, как бы они не захватили его в плен во время телешоу».

Гастроли продолжались. Элвис, Скотти и Билл, по словам Джастина, держались вместе. «Элвис всегда стоял в стороне и наблюдал за всеми, особенно за Лувинами, он был их поклонником». Изредка он выходил вместе со всеми перекусить, а вот Ред Уэст, который почти все время был за рулем, и Ди Джей любили околачиваться по округе. В конце второй недели Элвис и три члена его группы из Винстон–Салема, штат Северная Каролина, полетели в Нью–Йорк, чтобы участвовать в телешоу со взятыми напрокат инструментами, в то время как Ред выгружал их собственные на маленькую прицепную тележку, сделанную Верноном и выкрашенную в розовый цвет («Она скорее напоминала туалет на колесиках, — рассказывал Ред в своей книге «Elvis: What Happened?», — но он обращался с этой вещью так, что можно было подумать, что это какая–то необыкновенная яхта»), и отправлялся в пятнадцатичасовой путь в Тамп. Наконец–то новая запись стала приносить какие–то результаты. Она вот–вот должна была дебютировать в поп–чартах, занимала постоянное внимание «Биллборда», в частности в колонке «Лучшие продажи», посвященной кантри и вестерн–музыке, в которой рассказывалось, что продажи этой записи «в последние две недели невероятно возросли, поскольку к провинциальным поклонникам Элвиса Пресли присоединились еще все любители поп и ритм–энд–блюз–направлений». Возможно, благодаря этой вспышке активности компания Джеки Глисона продлила контракт Элвиса и запланировала еще два выступления на Стейдж–шоу в конце марта, договорившись на 1250 долларов за каждое.

В это время все, что касалось гастролей, достигало своей кульминации. За несколько дней до четвертого выступления вместе с Дорси в Уилсоне, штат Северная Каролина, промоутер перепродал шоу, и Полковник сообщил труппе, что в этот вечер им придется отработать еще одно шоу без дополнительного вознаграждения. Возмущенные все более высокомерной по отношению к ним манерой общения Полковника (они начинали чувствовать, что к ним относятся не только как к «шутам» или досадной необходимости, но и как к людям второго сорта, немногим нужнее, чем подпорки сцены), они объединились и отказались выступать. Айра Лувин, которого можно описать как человека, мягко говоря, вспыльчивого и несдержанного даже при обычных обстоятельствах («Мой брат с трудом уживается с людьми», — сдержанно высказывался Чарли Лувин), снова и снова возмущался, кто вообще позволил этому мальчишке Пресли, этому бездарному сукину сыну думать, что он может сыграть их музыку. И пусть Полковник катится к чертовой матери, он все равно пойдет к нему и скажет, что они больше не собираются терпеть все это дерьмо.

Они организовали встречу Полковника с Айрой, который лишь слегка умерил форму своих требований, и Джастином Таббом, знавшим Полковника с самого детства (отец Джастина был широко уважаем и любим всеми в музыкальной общине страны), который представил их претензии в более спокойной и разумной форме. Но если они рассчитывали на то, что Том Паркер поддастся чувствам или окажется загнанным в угол всеобщим сопротивлением, то они глубоко заблуждались. Он был приведен в смятение, именно в смятение, говорил Полковник, тем, что мотивы, руководившие им, обсуждаются таким образом. Он слышал, как Айра трепал языком и посылал Полковника куда подальше. «Зачем ты сказал это, Айра, — произнес Полковник со своим неповторимым акцентом. — Зачем ты сказал: «Да пошел он…» Что касается Джастина… Полковник покачал головой, он не ожидал этого от Джастина. Полковник знал мать Джастина, его отца, он даже подарил ему маленького пони на день рождения, когда Джастин был еще ребенком («Этот пони был очень стар и почти совсем слепой», — сказал Джастин, но не лично Полковнику). Что вообще Джастин имел в виду, когда пришел к нему с этими оскорбительными претензиями? Глаза Полковника то вспыхивали гневом, то наполнялись слезами. Джастин признавал впоследствии: «Он был старой лисой. Он вырос в непростых и жестоких обстоятельствах, он сделал себя сам — он был резок и бесцеремонен, но я хочу сказать, он был Полковником. И я думаю, многие из нас не были удивлены его реакцией. Мы не хотели навязывать ему свою волю. Мы просто, понимаете, должны были оказать сопротивление».

В конце концов Полковник капитулировал, все выступавшие получили свое вознаграждение, и шоу продолжалось. Но эти неприятные чувства не исчезли, неуравновешенность и вспыльчивость продолжали назревать. Никто не сомневался в том, что Полковник сошел с ума, и в том, что Айра Лувин, который разнюхивал обо всех его мелких промашках, даже если таковых и не было в действительности, весь кипел от скрытого возмущения. Через пару дней после инцидента в Уилсоне все проблемы переместились за кулисы. В перерывах между выступлениями Элвис отвисал в гримерках вместе с Лувинами, распевая гимны и играя на пианино, и, по воспоминаниям младшего брата Айры, Чарли, «Элвис сказал: «Ребята, это моя любимая музыка». На что Айра спросил его: «Что ж ты, белый нигер, если это твоя любимая музыка, почему же ты не выходишь с ней на сцену? Почему же ты тогда не выделываешь там всю эту негритянскую гадость?» Пресли ответил: «Когда я на сцене, я играю то, что от меня хотят услышать. Когда я здесь, я буду делать то, что мне хочется». Айра вспыхнул и, по словам Чарли, стал душить его. С тех пор они очень отдалились друг от друга».

В Джексонвилле 23 февраля Элвису стало нехорошо. Они отыграли свое первое вечернее шоу и загружали инструменты на парковке, когда, как вспоминает Билл, Элвис «почти потерял сознание». Они отвезли его в больницу, где врачи осматривали его в течение двух часов, а потом Элвис рассказывал, что доктор сообщил ему, что «за двадцать минут я выкладываюсь так же, как обычный рабочий в течение восьмичасового рабочего дня. И если я хотя бы слегка не сбавлю темп, то через пару лет отдам концы». Но он выписался из больницы еще до утра, потому что, подмигивая друзьям, рассказывал Элвис, сестры не оставляли его в покое. И потом, говорил он Реду, это была просто шутка, чтобы поразить Аниту Картер. Он выступал в Gator Bowl тем же вечером в своей обычной энергичной манере. Он и не собирался замедлять темп.

На следующей неделе впервые за месяц они снова были в «Хайрайде». Многое произошло за этот месяц, но у Элвиса, Билла и Скотти не было времени, чтобы осознать масштаб всего случившегося, и в общем–то все это было продолжением планов и событий последнего года. Сначала они сыграли «Heartbreak Hotel», рассказывал Скотти, и «толпа просто взорвалась. Я имею в виду, что прежняя атмосфера скорее напоминала сельскую идиллию, домашнюю обстановку, а теперь все перевернулось — совершенно другие лица, весь мир другой… Тогда я впервые задался вопросом: «Что же происходит?».

Глава 11 МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ

(март — май 1956)

Элвис Пресли появился на шоу братьев Дорси в шестой и последний раз 24 марта 1956 года. Это выступление разительно отличалось от телевизионного дебюта двухмесячной давности, где он казался неуклюжим, суетливым и нервно жевал жвачку. Сейчас даже его волосы казались другими, не такими сальными, как обычно, и более тщательно уложенными. Элвис нарочито расставил ноги и на одном дыхании спел «Money Honey». Во время прежних выступлений энергия его вокала была яростной и ослабевала лишь, когда он отступал под прикрытие своей маленькой группы, чтобы исполнить танец. И казалось, что это была попытка вызвать ответную реакцию и привлечь к себе внимание. Теперь он взирал на обожающую его массу, забавляясь, — не с презрением, а чувствуя свою власть над нею. Когда он объявил, что споет всю сторону с последней пластинки, публика завизжала. «Heartbreak Hotel» прозвучал необыкновенно чувственно и напряженно, и Элвис самодовольно улыбнулся перед началом следующей песни. Затем он спокойно ушел со сцены и так же спокойно вернулся на поклон. После концерта Элвис отправлялся на пробы в Голливуд, как объявил в начале программы Джимми Дорси.

Музыканты уехали той же ночью, в сильный снегопад, и по пути навестили Карла Перкинса в больнице Довера, штат Делавер. Карл оправлялся после серьезной аварии, в которую вместе с ним попали два его брата (один играл в группе на бас–гитаре, а другой — на ритм–гитаре). Его песня «Blue Suede Shoes» соперничала с «Heartbreak Hotel» в чартах, и Карл попал в аварию по дороге в Нью–Йорк, куда ехал, чтобы выступить на шоу Перри Комо. Элвис же остался тем вечером в Нью–Йорке, поскольку должен был завершить интервью с репортером Робертом Карлтоном Брауном из журнала «Коронет». Элвис разглагольствовал о своем успехе и о родителях, которым звонил каждый день, потому что, как он сказал, «моя мама боится, что я попаду в аварию или заболею. Так вот мне нужно успокаивать ее, потому что она и так чувствует себя неважно, а если будет слишком много волноваться, это ничем хорошим не закончится». Он сообщил Брауну, что недавно купил родителям новый дом, в который «они въехали во вторник. Дом типа ранчо, семь комнат. Три спальни, столовая, гостиная — очень мило». Что касается отца Элвиса — «он не работает, а помогает мне. Другими словами, он гораздо полезнее дома, чем если бы был на работе. Когда я уезжаю, для меня дома копится столько всяких дел, что, если бы не он, я бы не знал ни минуты покоя. Он за всем присматривает — всякие дела, например, страхование, ну мало ли что еще». А что же Полковник? «Я читал, — спросил репортер, — что Полковник Том Паркер вам много советовал и помогал. В чем именно?» Элвис без колебаний ответил: «Во всем. Он единственный, кто дал мне столько возможностей… Я не думаю, что стал бы знаменитым с кем–нибудь другим. Потому что он… он очень умный».

Боб Нил мрачно наблюдал за происходящим. Его собственный контракт с Элвисом закончился 15 марта, и он решил это не оспаривать, согласно договору с Полковником от 21 ноября. 26 марта новый статус Полковника как «единственного и эксклюзивного советника, личного представителя и менеджера в любых и всех областях общественного и личного увеселения» был формально утвержден, так же как и его комиссионные в размере 25%. «Мне казалось, — сказал Нил Джерри Хопкинсу в 1971 году, — что мне не нужно было сдаваться, но в то же время столько всего происходило в Мемфисе — мое шоу на радио, рекламные акции, кроме того, я был владельцем магазина звукозаписей… имел большую семью, дети ходили в школу и так далее… Я решил оставить все, как есть». Нил радовался успехам Элвиса, но все же его раздражали появляющиеся в прессе неделя за неделей громкие заголовки и чувство, что он мог бы, а скорее должен был быть частью всего этого.

«Самым горячим исполнителем на студии RCA Victor на этой неделе был не кто иной, как потрясающий молодой певец, Элвис Пресли. Сотрудничал он со студией всего два месяца.

В списке 25 бестселлеров студии Пресли принадлежали 6 хитов, пять из которых были ранее выпущены на студии «Сан». «Сорокапятка», выпущенная Victor, с хитами «Heartbreak Hotel» и «I Was the One» является второй самой продаваемой пластинкой студии, сразу после хита Перри Комо «Juke Box Baby».

К концу марта был продан почти миллион экземпляров сингла, который возглавлял три чарта: поп, кантри и ритм–энд–блюз (беспрецедентное достижение, повторенное Карлом Перкинсом с его песней «Голубые замшевые ботинки» приблизительно в то же время). Более того, новый альбом, выпущенный 13 марта, был продан в количестве почти 300 000 копий (по 3,98 доллара за штуку) и стал первым альбомом студии RCA, принесшим 1 миллион долларов. Одновременно с диском RCA выпустили сингл с «Blue Suede Shoes», названный просто «Элвис Пресли». Согласно инструкциям Полковника, на обложке сингла не было ни одной ссылки на помогавших музыкантов или продюсеров, и сингл самостоятельно пробился в чарты «Биллборда». Стив Шоулз, как сообщали заголовки «Биллборда» несколькими неделями позже, точно смеялся последним.

В воскресенье, 25 марта, Элвис вылетел на Западное побережье. Он должен был выступить на шоу Милтона Берла через неделю во вторник, а пробы у продюсера Хэла Уоллиса были в спешке назначены на начинающуюся неделю. Уоллис, 56-летний ветеран кинематографа, добившийся успеха в таких широко известных фильмах, как «Касабланка», «Янки дудль дэнди», «Мальтийский сокол» и «Татуированная роза», в тот момент начинал работу над пьесой Ричарда Нэша «Продавец дождя». В начале февраля Уоллис впервые услышал о Пресли от своего нью–йоркского партнера, Джозефа Хазена. Родственница Хазена, Харриет Эймс (одна из семи богатых сестер Анненберг), не отлипала от телевизора и как–то раз смотрела концерт братьев Дорси. Она позвонила Хазену, жившему напротив нее на Парк–авеню, 885, а он позвонил своему партнеру в Калифорнию и посоветовал включить телевизор и посмотреть на юное дарование.

Уоллису понравилась, как он писал позже, «оригинальность» Пресли, но скорее больше его прельстили объемы продаж и шумиха вокруг Элвиса, не говоря уже о возможности проникнуть на молодежный рынок, которому явно не хватало центральной фигуры после смерти Джимми Дина. Со всем этим они согласились в разговоре с Эйбом Ластфогелем из «Уильям Моррис». Пробы были назначены так, чтобы они совпадали с выступлением на шоу Берла, и Полковник отклонял все попытки RCA рекламировать эту поездку в прессе или на радио до тех пор, пока с Уоллисом не были обговорены все детали. «Именно в тот момент мы потеряли контроль, — считает Энн Фульчино. — Я помню, как Полковник подошел ко мне [незадолго до поездки в Голливуд], обнял меня, и я сразу заподозрила неладное. Он сказал: «Знаешь, я хочу извиниться за свое поведение в Джексонвилле [это был случай с Чиком Крампэкером на турне [«Кантри Караван»], организованном RCA]». Я тут же почувствовала фальшь, ведь он никогда не извинялся, даже если был не прав. Я знала: что–то должно было произойти. И тут он мне сказал: «Вы прекрасно поработали с Элвисом. Но… вам пора отдохнуть».

Сам Элвис ясно дал понять Полковнику, что его мало интересовало простое «пение в фильмах» — если он собирался сниматься, то в качестве кинозвезды, как настоящие актеры типа Брандо, Дина, Ричарда Уидмарка, Рода Стайгера. И все же пробы состояли из двух частей: в первой части ему дали малюсенькую гитару и попросили под фонограмму продемонстрировать свою песню «Голубые замшевые ботинки». «Идея заключалась в том, чтобы убедиться, что мощная энергия Элвиса, видная по телевизору, была видна и в кино», — объяснял присутствовавший тогда на съемках в качестве звукооператора сценарист Аллан Вайсс.

Как только Пресли вышел к камерам, в этом не осталось ни малейшего сомнения, как писал позже Вайсс:

«Трансформация была потрясающей… на сцене били разряды тока. Это было удивительно — наблюдать безопасное для зрителей землетрясение. Этот скромный деревенский мальчишка, извинявшийся за то, что ему сначала надо было порепетировать, превратился в динамит, оказавшись под огнями софитов. Он верил в свою музыку и заставлял вас верить, несмотря на «изысканность» ваших музыкальных предпочтений…

Клип был снят за два дубля, и начали сниматься широкие планы. Он немного попротестовал, считая, что пару моментов лучше бы переделать. Ему объяснили, что неудачные кадры будут заменены широкими планами. Я не думаю, что он понял, но с безраздельной верой сделал то, что ему сказали. На съемочной площадке не было места для отдыха, и он, не жалуясь, стоял и ждал, пока наладят освещение».

Затем он сыграл две сцены из трагикомедии «Продавец дождя», действие которой разворачивается в 1913 году в Канзасе. Предполагалось, что съемки пройдут в июне. Пресли должен был играть роль наивного младшего брата. Партнерами по съемкам были Берт Ланкастер и Кэтрин Хепбёрн. «Я выучил свою роль, — горделиво сказал Элвис позже в том же году. — Мне сценарий прислали до того, как я приехал в Голливуд… Я попробовал представить себя на месте моего персонажа и старался играть насколько можно натурально». До этого момента он никогда не играл в пьесах и не сказал со сцены ни единой строчки. Как писал Вайсс, «он играл со школьной серьезностью — совсем как главный актер в детском любительском театре». Когда Уоллис попытался обсудить с Пресли его кинематографическое будущее, последний, несмотря на отсутствие актерского опыта, сообщил, что роль у него была неподходящая. Этот человек «скромник и томится от любви. Вернее, не такой уж скромник. Он очень приятный. Счастливый, по–настоящему приятный и уж очень томящийся. Это на меня не похоже… Господин Уоллис спросил меня, кого бы мне хотелось играть, а я сказал — кого–нибудь похожего на меня, так, чтоб мне не пришлось слишком много играть». Элвис сказал не совсем то, что имел в виду. Когда продюсер расхохотался, парень ухмыльнулся и ничего не ответил, потому что не мог выразить то, что хотел. Он не мог сказать, что он знал, что может играть, это было бы все равно что сказать, что он умел летать. Хотя он никогда не участвовал в школьных постановках, он представлял себя на экране, изучал кинофильмы, актеров — как они себя вели, двигались, завоевывали публику. Когда–то он представлял себя поющей звездой, и теперь это свершилось. Почему бы чуду не свершиться и здесь?

Уоллис был поражен вежливостью и хорошими манерами Пресли. После семилетней работы с Джерри Льюисом он не прочь был посотрудничать с таким податливым и сговорчивым молодым человеком. Уоллис и Полковник (которого Уоллис находил не менее интригующим, чем Элвиса) очень хорошо знали, что даже второстепенные певцы, если повезет, превращались в кинозвезд. По крайней мере прибыльная тропа в Голливуд была уже протоптана Руди Вэлли, Бингом Кросби и Фрэнком Синатрой. Этот рок–н–ролл, может, долго и не протянет, но парень был просто феноменом, так что, если бы он научился пользоваться своим магнетизмом, как это до него сделали Кросби и Синатра, Уоллис и Полковник могли бы заработать много денег.

Обе стороны быстро пришли к взаимопониманию, которое было официально оформлено к началу следующей недели. Переговоры Уоллис назвал одними из самых сложных за всю его карьеру, то ли пытаясь польстить Полковнику, то ли и вправду констатируя факт. Сотрудничество могло растянуться на семь лет, а сам контракт оговаривал три фильма. Гонорар за первый фильм составлял 100 тысяч долларов, за второй и третий — 150 тысяч и 200 тысяч долларов соответственно. За такую сумму Уоллис и Хазен надеялись получить эксклюзивные права, но Полковник по своему обыкновению настоял на праве снимать одну картину в год согласно контракту, причем за тот гонорар, который был оговорен.

Наслаждаться триумфом времени не было. Элвиса ждали в Сан–Диего на шоу Берла, которое должны были транслировать 3 апреля с корабля «Хэнкок», пришвартованного у причала Сан–Диего. Шоу Милтона Берла было на ступеньку выше шоу братьев Дорси. Сам Милтон Берл, стоявший у истоков телевидения, был все еще популярен и пригласил Пресли в качестве одолжения своему агенту, Эйбу Ластфогелю. Берл впервые повстречался с Элвисом и Полковником в аэропорту. «Я сидел посередине, Полковник Паркер слева, а Элвис — справа. Я сказал: «Вот контракт на выступление на шоу», — и протянул его Элвису. Полковник Паркер вцепился в него, сказав: «Не давайте парню этот контракт!» Так что Элвис не знал, сколько он получит. Полковник Паркер держал его в ежовых рукавицах!»

Они отправились прямо на репетиции, где их ждали недавно прибывшие Скотти, Билл и Ди Джей. Ди Джей был в восторге от присутствия великого ударника Бадди Рича, члена оркестра Гарри Джеймса, но Рич остался холоден к комплиментам. Всех музыкантов покоробило, когда Элвис, не раздав никаких нот, запел «Голубые замшевые ботинки». Рич закатил глаза, чтобы его видел Гарри Джеймс, и громко сказал: «Хуже некуда».

Само шоу было сплошным триумфом. День был ветреным, флаги развевались на ветру, синел океан, а публика была добродушно настроена. Берл вышел на сцену одетый в адмиральскую форму с золотой отделкой. После его многословного представления Элвис начал с «Heartbreak Hotel». С исполнителем, которого увидели телезрители, произошла очередная метаморфоза. Он был еще более уверен в себе и в своем стиле, чем десять дней назад. Он выглядел весьма живописно — вот он стоит, широко расставив ноги, весь в черном, в белом галстуке, белом ремне и белых ботинках, и приглашает публику броситься к нему.

И публика, состоявшая в основном из моряков и их подружек, бросилась. Песня была встречена визгом и смехом, потому что было понятно, что исполнитель играет с толпой. Может, кому–то это и непонятно, но в нем нет агрессии, он просто дразнит их, дурачится с ними, его смех — их смех, и впервые в жизни он — один из них. Затем Пресли представил песню «Голубые замшевые ботинки» и запел в свободной и беззаботной манере, так отличавшейся от его предыдущих телевизионных выступлений. Публика поддержала певца с самого начала, и, когда он запел концовку, больше походившую на мантры, Билл вскарабкался верхом на контрабас — руки над головой, ноги в стороны — и, поощряемый криками из толпы, заорал сам. Полковник поклялся себе, что подобная самодеятельность впредь не повторится: Билл Блэк больше никогда не отвлечет внимания от его протеже.

Следом в программе был юмористический номер с Берлом, в котором он вышел на сцену в той же одежде, что и Пресли, но с закатанными штанами и в огромных голубых замшевых ботинках. Со страшнейшим деревенским акцентом он объявил себя близнецом Элвиса, Мелвином; именно он научил Элвиса всему, что знал. Они еще пообсуждали эту тему, потом Элвис заявил: «Я всем обязан тебе, Мелвин», а потом вновь заиграли «Голубые замшевые ботинки», и Элвис, может, оттого, что пел свой куплет первым, исполнял песню с легкостью, в то время как Берл важно расхаживал по сцене и пародировал движения своего юного гостя. Элвис не показал никаких признаков обиды на Берла, даже если таковая была, несмотря на пародирование Берлом манеры исполнения и глупую сценку с братом–близнецом. В конце концов, это был просто шоу–бизнес. Глэдис наверняка смеялась дома с одной из двоюродных сестер и бабушкой Минни. Им всегда нравился дядюшка Милти, с того самого дня, как они купили первый телевизор. Он, безусловно, был очень важной и сильной фигурой в шоу–бизнесе, сказал Полковник Паркер, и Элвис не должен забывать, что господин Берл сделал им превеликое одолжение.

На следующий день Элвис посетил магазин грампластинок в Сан–Диего, а следующим вечером на заключительном выступлении в концертном зале Сан–Диего Элвису пришлось увещевать публику «сесть, иначе концерт закончится». Поклонницы расселись по своим местам, но все же музыканты не могли выбраться из здания целых 45 минут после завершения концерта. Элвис сидел за кулисами с местными музыкантами, болтая о ярмарке «Хайрайд» и его быстром вознесении к славе. «Толпа слишком шумела, и большинство песен не было слышно», — объявила газета СанДиего. Там также отмечалось, что короткое выступление Пресли следовало за разношерстными номерами вокалистки, акробатической танцевальной группы, актера–комедианта и ксилофониста — разительный контраст с обычным кантри–составом. «Я полностью изменил свой стиль. Мы все хотели быть как Элвис», — сказал Глен Гленн, 21-летний исполнитель в стиле кантри с окраин Лос–Анджелеса, представленный Элвису Фредом Мэддоксом из группы «Братья Мэддокс энд Роуз».

Лавину теперь было не остановить. Элвис в последний раз появился на шоу «Хайрайд» в воскресенье, 31 марта, в самый разгар переговоров с Хэлом Уоллисом. Полковник выпутал Элвиса из его контракта, заплатив штраф в 10 тысяч долларов и пообещав дополнительный бесплатный концерт в декабре. В воскресенье после шоу Берла Пресли отпел в Денвере, затем полетел в Техас, где начинались двухнедельные гастроли, которые должны были прерваться для записи материала на студии в субботу, 14 апреля. Дошло до того, что никто даже не знал, какой был день недели. Переезжали они с места на место по ночам, потому что заснуть до 9 или 10 утра Элвис все равно не мог, настолько он был заведен. Везде его ждали поклонницы, и он больше прятался от них, чем общался с ними. Конечно, один раз в день Элвис звонил домой. Ему еще предстояло в первый раз переночевать в новом родительском доме на Одюбон–драйв.

Куда бы он ни пошел, все хотели о нем все знать: как он попал в шоу–бизнес, кто его родители, спрашивали и о его фильмах. Пресли с удивительной прямотой и старанием отвечал на каждый вопрос, и ответы его были честными. Да, он был очень рад своему контракту в Голливуде, наконец исполнилась мечта, и это, конечно, показывает, что нельзя предсказать, что с тобой произойдет в следующий момент. Нет, он не собирается петь в фильмах. Нет, у него не было подружки; он был влюблен один раз, но, как только он начал петь, они расстались. Она иногда ему пишет. Ходит ли он в церковь? «Не ходил с тех пор, как начал петь, потому что субботний вечер обычно самый загруженный, а почти каждое воскресенье у нас дневной концерт или мы куда–нибудь едем…» Вы успеваете отдыхать? Ходят слухи, что вы в последнее время ездите так много, что иногда не знаете, куда вас везут. «Что ж, это правда. Не могу отрицать, иногда я не знаю, где окажусь на следующий день. У меня столько всего в голове, другими словами, я стараюсь быть в курсе всего и не сойти с ума… В жизни надо быть очень осторожным. С ума сойти очень просто». А что, кроме денег, привлекало его в славе? «Я бы все же сказал деньги, они составляют большую часть, а еще приятно знать, что у меня много друзей».

Работа была сложной и никогда не заканчивалась. Но как бы много ни работал Пресли, больше Полковника ему трудиться не удавалось. Полковник был на ногах в 5.30 каждое утро, когда они только возвращались, а вечерами не ложился, пока не был посчитан последний билет или продана последняя фотография. Он контролировал всех — не прощал промоутерам непроданного билета и постоянно пилил Скотти и Билла за то, что они сделали или не сделали на сцене. «Он работал для Элвиса, и точка, — сказал Ди Джей, более сторонний наблюдатель, чем Скотти и Билл. — Ему было все равно, что мы делали. Все, о чем он думал двадцать четыре часа в сутки, был его Элвис». Порой казалось, что Элвис проверял Полковника, опаздывая то на один концерт, то на другой. «Когда Полковник готов был нас придушить, Элвис говорил: «Не обращайте на него внимания. Я все устрою», — вспоминал Ди Джей. — Затем Полковник все–таки наскакивал на нас и говорил: «Вам бы, ребятки, надо появляться здесь пораньше». А мы отвечали: «Вы ему это скажите». На этом все и заканчивалось. Думаю, Элвис иногда специально опаздывал, чтобы взбесить Полковника».

Скотти и Билл знали, что, будь воля Полковника, они бы вылетели в два счета, он уже давно вынашивал эту идею. И все же они никогда прямо не говорили Элвису об этом, зная, что он не изменит ничего, что могло бы изменить его музыку. А Полковник не решился бы оказывать на него давление. Зато всем было понятно, что будет, если давить на Полковника. Ред разругайся с ним, и все заметили, что в эти гастроли его не взяли. Как рассказывал Ред, Элвис проводил время с какой–то девчонкой и ни в какую не хотел вылезать из постели.

«Когда он в конце концов появился, он выглядел, как будто на нем воду возили… Мы к тому моменту уже прилично опаздывали. Была зима, слякоть, дождь и холод собачий. Мы залезли в машину, я как сумасшедший рулил через сугробы в Вирджинию на этот концерт… Приезжаем, наверное, с пятнадцатиминутным опозданием. Снег валит по–страшному, и тут вижу перед входом этого придурка в футболке. Я вылезаю из машины, вижу, он пыхтит сигарой с таким выражением на лице, как будто сейчас меня убьет… Меня, не Элвиса. Потом смотрю — он хоть и в футболке, но такой злой, что весь вспотел… И таращится на меня так, как будто собирается разорвать меня на тряпки, а потом сразу как заорет: «Где тебя черти носили? Ты знаешь, сколько сейчас времени? Здесь люди ждут, а ты, черт, опаздываешь. Людей нельзя заставлять ждать. Ты вообще думаешь, ты кто?»

Но на сантименты места не оставалось. Бизнес менялся, с ним менялся общий настрой и само шоу. Толпа была так возбуждена, что музыку не было слышно. Крики, начинавшиеся, как только музыканты выходили на сцену, заглушали все попытки Скотти и Билла играть громче, хотя время от времени через этот рев пробивался звук ударных, за которыми сидел Ди Джей. Скотти и Билл недоверчиво наблюдали за всеобщими воплями и слезами: «Мы были единственной в истории группой, которой дирижировала задница. Иначе ориентироваться в этом море звука было невозможно». Но как бы старательно они ни следили за Элвисом, они не могли предсказать, что он выкинет в следующий раз. «Я могу рыгнуть, — дурачась, говорил Пресли. — А зрители завизжат». Он рыгал, они визжали.

Посреди ночи они зафрахтовали самолет, чтобы успеть из Амарилло в Нэшвилл в студию звукозаписи к 9 часам утра. Перед самым закатом они потерялись и приземлились на посадочную полосу в Эльдорадо, штат Арканзас, чтобы заправиться топливом. Было холодно, и музыканты жались друг к другу в крошечном кафе, зевая и перебрасываясь отрывочными фразами. Начало светать, когда они вновь поднялись в воздух. Скотти сидел рядом с пилотом, и тот попросил его на минутку подержать штурвал, пока он изучал карту. Как только Скотти взял в руки штурвал, двигатели самолета закашляли и заглохли, а самолет начал терять высоту. Началась паника. Билл натянул на голову пальто и проклинал тот день, когда он позволил себя уговорить сесть в эту летающую развалюху. Тут пилот обнаружил, что при заправке команда забыла переключить питание на полный бак, а заправщик не удосужился заполнить топливом пустой бак. Когда в конце концов они добрались до Нэшвилла, Элвис полушутя–полусерьезно объявил: «Ну, не знаю, полечу ли я когда–нибудь еще».

Во время записи проявилась всеобщая напряженность. Музыканты работали с 9 до 12 утра, записали почти двадцать вариантов одной песни, и ничего более. Это была подготовленная Стивом Шоулзом баллада «I Want You, I Need You, I Love You». Ha бэк–вокал опять было поставлено плохо подобранное трио, которое участвовало в первой записи в Нэшвилле: Бен и Брок Спиры из группы «Семья Спир» и Гордон Стокер из Jordanaires. Во время перерыва Элвис спросил Стокера, где были остальные ребята. Всего лишь месяц назад он играл с ними в Атланте на концерте с участием комика Рода Брэефилда, двоюродного брата Миссисипи Слима, и его брата, дядюшки Сипа. Элвис и Jordanaires в скором времени планировали записать что–нибудь вместе. Стокер и так уже кипел от злости, что на запись не взяли остальных членов Jordanaires, и своим вопросом Элвис дал ему шанс, которого он ждал. «Это был самый худший звук из всех записей Элвиса. Он казался приглушенным и вообще был плохим. Нужен был полный квартет. А Чет даже не дал Элвису полного квартета. Брок пел басом, настоящим басом, а Бен вообще непонятно чем. А я там сбоку припеку — первым тенором. Элвис нормально воспринял мою горячность, был очень тактичен и вежлив и знал, чего хочет. Я рассказал ему, что я был единственным из Jordanaires, кого пригласили на запись. У Элвиса не хватало времени на болтовню, и поэтому, наверное, он не договорился о том, чтобы нас всех пригласить. Он спросил меня: «У Jordanaires есть возможность работать со мной?» А я ответил: «Конечно, есть. Готовы приступить!»

Когда Стив Шоулз узнал о том, как прошла запись, он был вне себя от злобы. Ведь он говорил Полковнику, причем много раз, и Тому говорил, что RCA требовалось больше времени на подготовку, что сроки поджимали — нужно было собрать альбом к 15 апреля, чтобы выпустить его к осени. «Я знаю, что у Элвиса напряженная программа, и не могу вас в этом винить, — писал он в феврале, — но главной целью этого письма является доведение до вашего сведения, что в ближайшее время нам нужны его новые записи». В следующие месяцы записано ничего не было, а теперь, в середине апреля, Том ничего не хотел слышать, а Элвис тем более (если он еще сохранил способность что–нибудь слышать), и Шоулз все чаще задумывался, правильно ли он выбрал место для записи. В Нэшвилле от его имени работал Чет, но было очевидно, что у Чета с Элвисом дела не ладились. Это было видно из пространного отчета Чета, не говоря уже о том, что записали они там всего одну песню. Шоулз подождал неделю–другую, затем написал еще одно письмо Тому, жалуясь, что записям должно уделяться больше внимания. Но это было все равно что бежать вдогонку за уходящим поездом. На записи в Нэшвилле Элвису вручили золотой диск за «Heartbreak Hotel», проданный тиражом более 362 тысяч копий. Шоулза душил его же собственный успех.

Запись, может быть, и продолжалась бы дольше, если бы не желание Элвиса и остальных музыкантов оказаться дома хотя бы на несколько часов после долгого отсутствия. Тем более что Чет заказал всего три часа студийного времени. Так что музыканты погрузились в арендованный самолет и отправились тем же вечером в Мемфис. В полете самолет попал в зону турбулентности, и Скотти сообщил, что «Билл просто с ума сходит. Он был до смерти напуган и спрыгнул бы с самолета, если бы мог». Элвис ответил: «Потерпи немного, Билл. Как только доберемся до Мемфиса, все решим». В следующий пункт назначения мы летели на обыкновенном рейсовом самолете.

Гастроли по Техасу продолжались: Сан–Антонио, Амарилло, Корпус–Кристи, Вако, где перед выходом на сцену Элвис дал коротенькое интервью Би Рамирес, репортеру из «Вако ньюс трибюн». «Что вы хотите обо мне узнать, дорогуша?» — спросил он, уставившись из–за кулис на четыре тысячи беснующихся подростков, наполовину напуганный, наполовину гордый», — написала Рамирес.

«— Элвис, вы знаете, что в вас такого, что заставляет девчонок сходить с ума?

— Нет, наверное, что–то от Бога. Я, знаете, в это верю. Понимаете, о чем я говорю, дорогуша? И я благодарен. Только немного боюсь. Боюсь, что исчезну так же внезапно, как появился. Понимаете, о чем я говорю, дорогуша?

Когда Пресли говорит, он смотрит прямо перед собой или уходит в себя. А потом поворачивается с этой фразой «Понимаете, о чем я говорю, дорогуша?» и смотрит в упор.

— Элвис, я слышала, вы ходите во сне.

— Меня мучают кошмары.

— Какие?

— Мне снится, что я собираюсь с кем–то драться, или вот–вот попаду в аварию, или что я что–то ломаю. Понимаете, о чем я говорю, дорогуша? (Понятия не имею, о чем он.)

— Откуда вы родом?

— Из Мемфиса, штат Теннесси.

— Ну да, это ведь то место, откуда берутся все кантри–певцы?

— Может быть, но я не пою кантри.

— Вы относите себя к какому–то конкретному типажу, я имею в виду вашу манеру исполнения?

— Нет, не осмеливаюсь.

— Почему?

— Потому что боюсь. Понимаете, о чем я говорю, дорогуша?

— Боитесь чего?

— Я не знаю… не знаю. Понимаете, о чем я говорю, дорогуша?

Тут я поблагодарила его и ринулась к двери. Он схватил меня за руку, сел и, смотря на меня своими сонными глазами и хлопая ресницами, сказал:

— Напишите про меня хорошо, ладно, дорогуша?»

Вечером в субботу, 21 апреля, Элвис отыграл два концерта в городском концертном зале в Хьюстоне. В конце первого концерта преимущественно женская публика не хотела расходиться, и Элвис сказал им напоследок: «Это был отличный концерт, дамы, и вот что я вам скажу: не доите корову в дождливый день — ударит молния и все, что у вас в руках останется, — вымя». Как сообщила газета «Хьюстон кроникл», «четыре тысячи женщин упали замертво». Впереди был первый за долгие дни выходной, и после концерта Элвис и Скотти отправились через город в клуб «Эльдорадо». В клубе первой скрипкой был блюзовый исполнитель Дауэлл Фу леон, который в предыдущем году гремел с хитом «Reconsider Baby». Фу леон был завсегдатаем в клубе «Хэнди», на ипподроме в Мемфисе и большим любимчиком Дьюи Филлипса. Во время перерыва Скотти представился Фу леону сам и представил Элвиса. В следующем отделении Фулсон пригласил Элвиса и Скотти на сцену на пару песен, и для Скотти это стало памятным событием: «Я помню, как я и Дауэлл стояли рядом и играли блюзы». Одним из них, по воспоминаниям Лауэллла, был хит Большого Джо Тернера «Shake, Rattle and Roll»: «Какой блюз мы играли вторым, я не помню. Элвис пел хорошо, и публика тепло приняла его. Скотти спросил о моем впечатлении от Элвиса. «Как бы там ни было, — сказал я, — он смазливый, и женщины за него всю работу сделают. Ему не придется перетруждаться». Скотти это очень понравилось, и он долго смеялся».

Концерты в Лас–Вегасе были организованы в последний момент, во всяком случае, в прессе никакой рекламы не было. Элвиса ангажировали на две недели, в течение которых он должен был выступать в шоу Фреда Мартина, проходившем в рассчитанном на тысячу мест конференц–зале «Винес Рум» в гостинице «Нью–Франтир». Назывались две суммы гонорара — 7500 долларов и 8500 долларов, причем Полковник, по слухам, потребовал, чтобы деньги были выплачены наличными. Как он сказал журналу «Тайм»: «Чекам я не верю. Сейчас в пустыне они испытывают атомную бомбу. А что, если какой–нибудь там случайно нажмет на неправильную кнопку?» Заслугу по организации этого контракта иногда присваивал себе Билл Рэндл, диск–жокей из Кливленда, все еще вращавшийся в тех кругах. Возможно, так оно и было. Однажды, когда Стив Шоулз обратил внимание Паркера на услуги, которые оказывал им Рэндл, Полковник довольно резко ответил, что у него у самого есть глаза. У Полковника были собственные связи, и даже за такой короткий промежуток времени он умудрился все организовать. Когда Элвис приехал в Лас–Вегас, около входа в казино рядом с гостиницей красовалась семиметровая фигура, вырезанная из его официальной фотографии, сделанной во Флориде летом 1955 года. Фотография эта украшала не только его первый альбом, но и появлялась во всех официальных материалах о нем. Его имя красовалось на большой вывеске сразу же за именем комического актера Шеки Грина. В афишах его именовали как «певца атомной силы».

В карьере Элвиса этот концерт был первым выступлением для подобной аудитории. Как писал Гейб Такер, один из промоутеров, даже на Полковника повлиял такой подъем в статусе его питомца, и он заявил своим коллегам, что ему нужно было подыскать совершенно другой концертный зал, подобающий феноменальному успеху Элвиса. Фредди Мартин, дирижер оркестра, специализировался на обработке классических произведений (началось все с Чайковского, а закончилось Григом, Римским–Корсаковым, различными сочинениями для фильмов и Хачатуряном). Хиты Фредди появлялись постоянно с 1933 года. Он даже поставил шоу обшей стоимостью 40 тысяч долларов, включавшее в себя огромный оркестр, двадцать восемь солистов, два рояля, танцоров, фигуристов и так далее. На открытие шоу вице–президент гостиницы Т. В. Ричардсон пригласил группу друзей. Гейб Такер утверждал, что Ричардсон в первый раз услышал Элвиса в своем родном городе Билокси и связался с Полковником насчет ангажемента за месяц до этого. Элвис выступал в конце программы. Оркестр Фредди Мартина заиграл аранжировку «Рок круглые сутки», занавес поднялся, и глазам публики предстал очень нервный и совершенно не подходящий к месту кантри–квартет. Скотти, Ди Джей и Билл были одеты в светлые спортивные куртки, брюки, галстуки–бабочки и белые рубашки. Элвис щеголял в роскошных мокасинах, парадных брюках, черном галстуке–бабочке и светлом спортивном пиджаке в клеточку с темным воротником. Он, заикаясь, представил песню «Мотель, где разбиваются сердца» и путано попытался поблагодарить Фредди Мартина. В зале стояла такая тишина, что можно было услышать, как падает булавка. Когда Элвис начал петь, по словам Такера, один из гостей Ричардсона «вскочил из–за круглого стола и заорал: «Черт побери, в конце концов! Что это за крики и вопли? Пойдемте лучше за игорные столы!»

«В первый раз за много месяцев мы услышали, как мы фальшивим, — уныло сказал Билл Блэк. — После концерта нервы были на пределе. Мы собирались парами и винили тех, кого рядом не было и кто соответственно не мог защищаться». «Это была не моя публика, — сказал Элвис. — Это была взрослая аудитория. Первый вечер я был парализован от страха, правда, потом расслабился и завоевал их». «Мы даже и не знали, что так плохо играли», — сказал Скотти. Однако после того вечера, как написал «Биллборд», шоу не закрылось.

Элвис начал упорствовать. Он отыграл полные две недели, и, по словам Боба Джонсона, журналиста из его родного города, «Элвис и раньше выступал перед сложной публикой, так же щипал гитарные струны и дергал ногами… В конце концов лед начал таять». Билл Рэндл, который считал заключенный контракт позором, решил заснять некоторые выступления, и приехал Хэл Уоллис, чтобы проверить, как поживает вложенный им капитал. В окружении Элвиса выделялась его «секретарь и адъютант» 24-летняя красавица Джуди Спреклз, бывшая шестая жена сахарного короля Адольфа Спреклза Второго, с которым Элвис встретился в Калифорнии. В публике постоянно мелькали падкие на все необычное знаменитости: Рэй Болджер, Фил Силверс и Либерейс. Либерейс был одним из самых любимых исполнителей мамы Элвиса, и тот незамедлительно взял у Либерейса автограф. Остался даже фильм с Элвисом и Либерейсом, паясничавшими перед камерой, где Либерейс притворялся, что играет на гитаре Скотти, а Элвис смеялся, весело запрокинув голову.

Элвис, по собственным подсчетам, отыграл двадцать восемь концертов по двенадцать минут (два выступления за вечер — в 8 вечера и в полночь в течение четырнадцати ночей), а все остальное время был предоставлен сам себе. Со своим двоюродным братом Джином, заменившим Реда на гастролях, Элвис ходил в местный парк аттракционов, где катался на машинках почти каждый день. Через две недели Элвис подсчитал, что истратил больше 100 долларов на катание для себя и своих друзей. Он валялся на солнце около бассейна, флиртовал с девушками, ходил в кино, на концерты, гулял всю ночь. Если у него и были какие–то сомнения, их он держал при себе. «Одна вещь в Лас–Вегасе очень импонировала Элвису, — писал Джонсон, делавший репортажи об этом концерте. — Город никогда не спит. Его всегда окружали люди, даже в ночные часы. Ночь казалась днем». Было похоже, что ты находишься в городе, где постоянно проходит карнавал. Каждый раз, когда он входил в комнату, возникала суматоха, танцовщицы подлизывались к нему, и неизвестно было, что произойдет в ближайшие пять минут. Но Элвис не пил, не был азартен («Мне просто это чуждо», — говорил он, объясняя, почему он ни разу не подошел к игровому автомату). Что бы он ни делал, он никому не причинял вреда (быть может, благодаря родительскому воспитанию). Однажды он засиделся за просмотром вестерна Рэндолфа Скотта и пропустил встречу с Алин Мосби, журналистом «Объединенной прессы» (потом он восполнил этот пропуск сполна). Он вновь посмотрел «Четырех парней» и познакомился с бывшей подростковой легендой Джонни Реем (который тоже был открыт Биллом Рэндлом). Элвис встречался с героями «Четырех парней» на концерте в Кливленде, который снимал Рэндл. Еще он постоянно возвращался на представление Сэндса, Фредди Белла и Bellboys.

Bellboys год назад прославились песней, которая в 1953 году принесла шумный успех ритм–энд–блюзовой певице Торнтон по прозвищу Большая Мама. «Hound Dog» написали два белых подростка и поклонника ритм–энд–блюза, Джерри Либер и Майк Стоуллер. Песня была очень странным выбором для мужской группы, потому что была написана от лица женщины. Тем не менее хит был гвоздем программы Bellboys, они сохранили даже отголоски румбы из первоначальной версии. Элвис, загоревшись этим хитом, решил включить его в свою программу. «Мы этот хит просто у них украли, — вспоминал Скотти. — Элвис и до этого знал эту песню, но, когда мы увидели, как эти ребята ее исполняли, он сказал: «Это настоящий хит». Мы ее так и не исполнили в Лас—Вегасе, но взяли на вооружение как еще один номер в программу».

В субботу, когда начался контракт Элвиса с «Нью–Франтир», руководство организовало дневной концерт для подростков. Выручка от концерта шла на освещение молодежного бейсбольного парка. Наконец Элвис был в своей тарелке. «Свалка была ужасная, — вспоминал Боб Джонсон в статье, озаглавленной «Золотой мальчишка становится звездой». — Они пихались и толкались, чтобы попасть в зал на тысячу мест, а те несколько сотен подростков, которые не попали внутрь, сердито жужжали снаружи. После концерта начался настоящий бедлам. Хохочущая и визжащая толпа поклонников поглотила его… Они вцепились в его рубашку, разодрали ее на куски. Одна из поклонниц триумфально сжимала в руке пуговицу, как будто это был бриллиант».

Чем дальше, тем больше веры в себя появлялось у группы. Даже мистер Мартин стал относиться к ним более уважительно, пусть про себя он и думал что–то другое… «Так, нужно устроить пять минут молчания, — провозгласил он после выступления Элвиса. — Я начинаю сомневаться, тем ли я занимался последние двадцать лет». Один из владельцев казино, Фрэнк Уильямс из Оцеольг, штат Арканзас, преподнес Элвису часы за восемьсот долларов с бриллиантами вместо цифр, а Элвис отблагодарил его в полудюжине писем. Даже Полковник, который сначала был сбит с толку неудачным началом концертов в череде успешных выступлений, постепенно ощутил ценность полученного опыта. Скотти вообще считал, что «в каком–то смысле это было даже хорошо, потому что все было по–другому. Вот чем отличается Лас–Вегас. Если бы перенести людей оттуда, скажем, в Сан–Антонио, в большой концертный зал, на шоу они будут вести себя как сумасшедшие. А здесь просто другая атмосфера. Но мы и им задали жару».

На последнем концерте, который записал один из зрителей и двадцать пять лет спустя выпустил в продажу, Элвис все еще звучал нервно и неуверенно, хотя и сознавал, что справился с ситуацией. Было видно, как он доволен, что все закончилось. «Благодарю вас, дамы и господа, — говорит он, как только смолкают вежливые аплодисменты, — мне бы хотелось сказать вам, что мне понравилось в Лас–Вегасе. Мы здесь две недели, и сегодня наш последний концерт… Мы тут хорошенько потрудились… и, эх! Хорошо провели время!» Представляя «Голубые замшевые ботинки», он сказал: «Здесь эта песня известна как «Пора остепениться, бабуля, ты старовата для увеселений». И когда у публики это не вызвало смеха, Элвис повернулся к дирижеру оркестра и спросил: «Вы знаете эту песню, мистер Мартин? Знаете? А другую, «Забери золотую подвязку, у меня посинела нога»?» Когда Мартин приглашает его выйти на бис, Элвис благодарит публику: «Спасибо, дорогие друзья. Я вообще–то и так собирался вернуться».

«Как бочонок кукурузной водки на безалкогольной вечеринке», — прокомментировали в «Ньюсуик». «Элвис Пресли сюда просто не вписался», — сообщили в «Вэрайети лайф». Life озаглавила свою статью от 30 апреля «Успех завывающей деревенщины». Любая огласка была хороша, по мнению Полковника. «Heartbreak Hotel» стоял на первом месте в чартах, «I Want You, I Need You, I Love You» был только что выпущен и уже продан в количестве 300 тысяч экземпляров. RCA Victor доложила, что записи Элвиса составляли половину продаж популярной музыки. На гонорары Элвис купил новый дом для себя и своих родителей. Пусть себе пишут что угодно, его теперь никто остановить не сможет. Он действительно в себя верил.

Два дня спустя, будучи в Мемфисе, он зашел в редакцию газеты и объявил: «Я обожаю Вегас и еду туда при первой же возможности». Сообщение, что радиостанция «Галифакс» избавилась от всех записей Элвиса в надежде, что никогда больше его не услышат, привело его в ярость: «Я и не знал, что в Новой Шотландии есть радио. Чем больше они что–то запрещают, тем больше народу захочет это услышать. Куче людей мои песни нравятся, они сейчас очень популярные». Потом он повспоминал о начале своей карьеры всего лишь два года назад. «Я бренчал на гитаре в Миссисипи до того, как я приехал в Мемфис. Мой отец купил мне гитару за 12 долларов — его лучшая инвестиция». Потом он удалился в ночь в своей «зеленой рубашке пограничника, черных брюках и ботинках из оленьей кожи». Газета не сообщала, на чем именно он уехал — своем «Харлее», одном из трех «Кадиллаков» или трехколесном немецком «Мессершмитте», недавно прикупленном к его коллекции. Через неделю он был певцом номер один на большом хлопковом карнавале в зале «Эллис», а на уикенд собирался дать концерты в Миннесоте и Висконсине. Сейчас же он просто собирался прокатиться по городу.

Глава 12 «ЭТИМ НЬЮЙОРКЦАМ МЕНЯ НЕ ПЕРЕДЕЛАТЬ»

(май — июль 1956)

15 мая Элвис должен был выступать на двадцать втором ежегодном хлопковом карнавале в Мемфисе, на котором обычно выбирали короля и королеву карнавала и строили сцену на Франт–стрит. Для шоу Элвиса в концертном зале «Эллис» были открыты оба крыла — первый раз с тех пор, как там выступал Либерейс. Концерт должен был начаться точно в 7.30, но был задержан из–за прошлогодних короля и королевы, которые должны были принять участие в церемонии открытия на Королевской барже перед тем, как объявить начало шоу. Боб Нил был в роли конферансье. В зале «Эллис» выступали Хэнк Сноу и Jordanaires, Эдди Фишер — на барже, а сестры Картер, Джордж Морган и целый список других исполнителей кантри — на сцене на Франт–стрит. Всем было понятно, что в центре внимания был местный парень. После увещеваний мужа, Генри Кэннона, на карнавал приехала даже комик Минни Перл. Генри был чартерным летчиком, который возил Элвиса по всей стране и доставил его тем утром из Ла–Кросса, штат Висконсин. «Генри представил нас друг другу, и Элвис оказался очень милым. Я всегда смеялась над ним из–за того, что он общался со мной как со школьной училкой, к тому же и синим чулком. Он всегда был подчеркнуто вежлив».

Для Элвиса выступление дома было шансом всем все доказать. Лишь за две недели до концерта, будучи в Лас–Вегасе, он честно признался Бобу Джонсону, журналисту из Press–Scimitar. «Я хочу, чтобы дома люди правильно обо мне думали. Я не хочу, чтобы все думали, что я зазнался из–за того, что я чего–то добился». Джонсон добавил позже: «Ему отчаянно хочется, чтобы дома о нем хорошо думали. Хотя необходимости в этом нет».

Как обычно, Элвис подъехал к залу в окружении полицейского эскорта. У входа по обыкновению толпились поклонницы. Одна девушка вспоминала: «Я схватила его за руку, он, усмехнувшись, сказал: «Отстань». Я его отпустила. Это было божественно». Вернон и Глэдис уже сидели в ложе над сценой в северной части зала, с нетерпением ожидая первой удобной возможности за несколько месяцев увидеть сына на сцене. Конферансье Боб Нил разогревал публику, подстегивая ее предстоящим выступлением Элвиса, а потом направил свет прожекторов на родителей Элвиса, которые нервно заулыбались и вежливо поклонились. Всем исполнителям, кроме Хэнка Сноу, было трудно сориентироваться, как выступать перед двумя крыльями зала сразу. Хэнк Сноу, ко всеобщему неудовольствию, решил эту проблему, выступая с одной песней на одной стороне, со следующей — на другой. Затем на сцену выскочил Элвис в черных брюках, белой рубашке и зеленом пиджаке. Он, ни минуты не думая, по словам Фреда Дэвиса, тогда 13-летнего зрителя, просто «начал метаться по всей сцене. До этого концерт мне казался дурацким». Фред учился в восьмом классе Мессикской средней школы, где Элвис, Скотти и Билл выступали в рамках компании Сонни Нила за год до концерта. «В ноябре я видел его концерт с Карлом Перкинсом в «Эллисе», и он так же прыгал по сцене, залез верхом на контрабас Билла, порвал несколько струн… Но в выступлении не было хорошей концовки, все казалось плохо скоординированным, и аудитория только взвизгнула пару раз. В этот раз народ шумел от начала до конца концерта, все девчонки бились в истерике, так что не было слышно ничего из того, что он говорил».

Элвис начал программу с «Heartbreak Hotel», затем представил «Long Tall Sally» как песню, написанную другом, которого он никогда не видел (Литтл Ричард). Вместе с Jordanaires спел «I Was the One», потребовал, чтобы Скотти выложился целиком на «Money Honey». Притворился, что рыгнул, представляя «I Got a Woman», а Билл подпевал ему высоким голоском. Затем, под бурные аплодисменты, объявил «Голубые замшевые ботинки». Далее он сообщил, что через несколько недель собирался вернуться для благотворительного концерта одного из фондов Press–Scimitar. И если кто–то не собирался туда приходить, «запомните одну вещь, друзья. Если вас там не будет, запомните…» — и он начал играть свою последнюю песню, до сих пор отсутствовавшую на альбомах, — «You Ain’t Nothin’ But a Hound Dog». Когда он допел до конца, аплодисменты стали еще громче, а Элвис, взглянув на Ди Джея, хитро повторил: «Дамы и господа, запомните одну вещь…» — и опять запел, снова и снова повторяя незамысловатый припев песни. Это был любопытный концерт, непохожий на спонтанные концерты в «Хайрайде» лишь шесть месяцев назад. Все же после двадцати минут и сам Элвис, и его поклонники валились с ног. После своего предыдущего концерта в «Эллис Аудиториум» Пресли вернулся на сцену и терпеливо раздавал автографы, но в этот раз он исчез со сцены в ночь, прежде чем стихли нескончаемые аплодисменты.

На следующий день он играл в Литл–Роке, потом в Спрингфилде, штат Миссури, в Де–Мойне, дальше — в Линкольне и Омахе, штат Небраска. В Канзас–Сити случился погром: зрители прорвались к музыкантам, разломали на куски ударную установку Ди Джея и контрабас Билла, а самого Ди Джея бросили в оркестровую яму. В Детройте его окрестили «ядерным взрывом». В родном Мемфисе газеты, комментируя карнавал, многозначительно заявили: «В Мемфисе люди всего несколько раз собирались под одной крышей, чтобы посмотреть на какую–то примечательность. Нынешний концерт блистал энергией и энтузиазмом, которых раньше наши городские мальчишки не демонстрировали».

Тем временем Хэнк Сноу начал спрашивать себя о том, что происходило с его деньгами. С момента подписания контракта с RCA прошло уже шесть месяцев, и он до сих пор не получил ни пенни от феноменальных продаж RCA, хотя обе стороны должны были иметь равные права. Хэнк уже навестил своего адвоката, который с удивлением узнал, что никаких бумаг о партнерстве подписано не было, и посоветовал Сноу настоять на подготовке хоть каких–то официальных документов. Сноу вообще с неохотой тревожил своих партнеров серьезными вопросами из–за боязни их обидеть. Однако почти сразу после концерта в Мемфисе он попытался обсудить с Паркером эту проблему, а Паркер «моментально завелся. Разгуливая взад и вперед по моему кабинету, он сказал, что, с его точки зрения, это сотрудничество должно быть прекращено по всем аспектам бизнеса… Подумав об этом, я спросил его через несколько минут: «Если мы это сделаем, что случится с нашим контрактом с Элвисом Пресли?» Он, попыхивая своей огромной сигарой, ткнул себя пальцем в грудь: «А у вас и нет контракта с Элвисом Пресли, он эксклюзивно мой».

Предполагалось, что 5 июня Элвис вновь выступит на шоу Милтона Берла. Большую часть предыдущей недели Пресли провел дома — первый долгий отпуск с начала года. Взвинченный от долгой жизни в дороге, он не мог спать более трех–четырех часов в сутки, и Глэдис постоянно переживала, что он себя уморит. «Я так горжусь своим мальчиком», — повторяла она снова и снова. По утрам она даже пораньше вставала, чтобы отвадить поклонниц и дать Элвису выспаться. И все же скрыться от них было невозможно: аккуратными рядами они поджидали на стоянке в ухоженном квартале, куда семья Пресли переехала в конце марта. Все, что им было нужно, — одним глазком увидеть Элвиса или кого–нибудь из семьи. Каждый раз, когда кто–нибудь приходил, мама Пресли открывала дверь в халате и тапочках и иногда разрешала девчонкам позвонить родителям. В жаркие дни она даже передавала им стакан холодной воды с Альбертой, новой помощницей по хозяйству. В конце концов, «им нравится мой мальчик». Иногда, говорила она своим друзьям, ей хотелось, чтобы Элвис бросил все немедленно и спокойно зажил нормальной жизнью. «Купил бы себе мебельный магазин… женился на приличной девушке и родил ребенка — и позволил ей присматривать за ним. Если бы он только все оставил и вернулся к нам в Мемфис, я была бы счастливейшим человеком в мире», — призналась она Фэй Харрис, старой соседке из Тьюпело.

Отец Пресли относился к происходящему еще с меньшим энтузиазмом. «Мне бы хотелось, — сказал он строителю Карлу Николсу, который делал кое–какую работу в доме, — чтобы они все исчезли». «Вас бы здесь не было, если бы не они», — ответил его приятель. Но отец Пресли все же чувствовал, что им и его семьей все пользуются. Ему нравилось играть в бильярд с Элвисом, или Вестером, его братом, или многочисленными родственниками и двоюродными братьями, которые поселились в доме с тех пор, как семья Пресли продвинулась по социальной лестнице. В тот момент Николс сооружал бассейн во внутреннем дворе, потому что Элвис считал, что всем будет приятно освежиться жарким летом. Но все же отец Пресли считал каждый пенни и к каждому гостю относился с большим подозрением, так что Элвису иногда приходилось объяснять друзьям, что отца не переделаешь.

Не то чтобы новый дом не казался уютным пристанищем — Глэдис наполнила комнаты вещами, которые Элвис называл «музеем о себе», и купила так много мебели, что старую пришлось выкинуть. Когда он раздумывал над своей жизнью, ему нравилось то, что он видел. Ему импонировал бледно–зеленый семикомнатный дом, который выглядел так богато, что он бы и мечтать не смел жить в таком в начале своей карьеры. Он гордился своими мамой и папой — его мама никогда не поменяется, ей ничего не было нужно для себя, и простого домика и огорода ей было вполне достаточно. И плевать он хотел, что люди, живущие в этом квартале зазнаек, считали ее недостойной себя. В общем–то, соседи были вполне сносными. Просто чем дальше, тем меньше был разрыв между его личной и общественной жизнью. Боб Нил предупреждал, что так оно и будет. Тогда Элвис ему не очень–то поверил, а сейчас ему было все равно. Не настолько эта жизнь отличалась, как рассказал он господину Джонсону из газеты, от той, которую он до сих пор вел. «Это ведь случилось не вдруг. Все было точно так же, когда я только начал. Единственная разница — толпа народу больше».

В какой–то степени ему такая ситуация даже нравилась. Поклонники были живым свидетельством его успеха. Другие звезды, читал Пресли в киножурналах, терпеть не могли общественного внимания, но он их не понимал. Поклонники — это моя жизнь, повторял он снова и снова. Иногда он часами стоял на улице, раздавая автографы. «К тому же, — сказал он Эдвину Миллеру, репортеру из журнала «Севентин», который в то время писал о нем статью, — вы откажете в автографе одному человеку, потому что уже подписали сто, а он запомнит лишь, что именно ему сказали «нет». Я никогда не делаю ничего подобного, несмотря на усталость». Иногда Глэдис приходилось два или три раза звать его к ужину.

На второй день своего пребывания дома Элвис поехал на прогулку в своем розовом «Кадиллаке» и узнал в толпе поклонниц Джун Джуанико. Почти год назад, когда он выступал на военной авиабазе «Кислер» в Билокси, он пригласил эту хорошенькую девушку на свидание. Они разговорились, и, когда он узнал, что она неделю гостила в Мемфисе со своими друзьями, сказал, что позвонит ей в гостиницу утром, может быть, им удастся встретиться. Чуть позже он приехал к дому Дикси на Люси–стрит. Дикси только что вернулась с репетиции школьного выпускного вечера и была одета в свое выпускное платье. Когда Элвис предложил покататься, она быстро влезла в джинсы, пристроилась на его мотоцикл и предоставила родителям объяснять свое отсутствие ее тогдашнему приятелю.

А остаток недели он провел с Джун — встретились они около школы Элвиса «Хьюмз», остановились перед студией «Мемфис Рекординг Сервис», прогулялись до гостиницы «Чиска», где он представил ее Дьюи. Потом Элвис показал ей квартал, где он вырос, компанию «Кроун Электрик» на другой стороне улицы и грузовик, за рулем которого он когда–то сидел. Он представил ее Бернарду и Гаю Лански и купил ей мотоциклетный шлем, совсем как у него. Потом они поехали на Мэд–Айленд — он мчался на мотоцикле так быстро, что оба испугались. Он заставил ее положить руку ему на грудь, чтобы почувствовать, как бьется сердце. Это было похоже на их первое свидание в Билокси год назад, когда они сидели на пирсе около гостиницы «Уайт Хауз» до трех или четырех часов утра. «Я очень волновалась и боялась самой себя. Моя мама говорила мне: «Имей холодную голову на плечах. Когда окажешься в сомнительной ситуации, подумай: «А что бы сказала моя мама, если бы меня сейчас увидела?» И вот этот парень целует меня в шею своими мягкими губами и тихонько разворачивает меня к себе, и я не знаю, начнет он ко мне приставать или нет, но знаю, что не буду возражать. Так что я трясусь от страха, а когда он прижимает меня к себе, чувствую, что и он тоже трясется. Мы засмеялись, и он сказал: «Кто из нас больше нервничает, ты или я?» — и мы засмеялись снова».

Родители Пресли не могли бы вести себя более доброжелательно. Джун чувствовала себя как дома — по крайней мере с матерью Пресли. Она клохтала над Джун и все показывала, как готовить курицу по любимому рецепту Элвиса. Когда отец Пресли сказал, что его новый «Кадиллак» был готов к передаче, Джун нисколько не удивилась, что Элвис предложил ей вместе его забрать. Ее, правда, удивило, что поехать придется в Хьюстон. Она попросила подружек собрать ее вещи и принести в дом Пресли. После торжественных клятв перед мамой Пресли, что ей уже восемнадцать, Джун в первый раз в жизни полетела на самолете. В Хьюстоне для них были заказаны номера на разных этажах, но Джун осталась в номере Элвиса после его заверений, что ничего плохого он ей не сделает. «Доверься мне, крошка», — сказал он. Так она и сделала. На следующий день они отправились в Мемфис на белом «Кадиллаке Эльдорадо», и по приезде мать Пресли обняла сына так, как будто его не было несколько недель. Джун взяла с Элвиса слово навестить ее в Билокси, и он вроде бы согласился, потому что в июле у него планировались выходные дни. Они обменялись клятвами в вечной любви, после которых Элвис отправился на концертную площадку в парке Овертон. В тот вечер там выступали Сэм Филлипс и Боб Нил, объединившиеся в команду Stars Inc В программу концерта входили Карл Перкинс, Джонни Кэш, Уоррен Смит и Рой Орбисон, с которым недавно заключили контракт. Элвиса пригласили на сцену на поклон, а после концерта он с Карлом, полностью оправившимся от аварии, раздавал автографы.

В субботу, 2 июня, Пресли вылетел в Калифорнию, где встретился со Скотти, диджеем и Биллом, приехавшими раньше на той же неделе. По дороге они впервые услышали по радио песню «Ве Вор a Lula» и были уверены, что Элвис втайне от них ее записал. Они набросились на Пресли с обвинениями, что он записал песню без них, но Элвис заверил музыкантов, что композиция принадлежала не ему, а Джину Винсенту. Концерты были запланированы в Окленде в субботу и в воскресенье. Затем, чуть–чуть поспав, они в четыре часа утра мчались в аэропорт Инглвуда, чтобы успеть на утреннюю репетицию шоу Берла.

В этот раз Элвис чувствовал себя гораздо свободнее при общении с Берлом и уверенно освоил материал. В перерывах он обосновался на местах для оркестра, где наблюдал за дублями с Айриш Маккала, экзотической звездой популярного телесериала «Шина, королева джунглей», и где впервые познакомился с ослепительной звездой Деброй Паже. У него также была возможность наверстать упущенное в делах с Полковником — намечалась формальная презентация для вручения Элвису Тройной Короны «Биллборда» в двух категориях за песню «Heartbreak Hotel» (это значило, что песня была самой продаваемой, чаще всего заказывалась в музыкальных автоматах и на радио, причем как в категориях «поп», так и «кантри и вестерн»). Кроме того, через месяц его ангажировали в воскресное шоу Стива Аллена, где его партнером должен был быть Эд Салливан. Песни Элвиса в тот момент главенствовали в трех категориях: «поп» («I Want You, I Need You, I Love You), «ритм–энд–блюз» («Heartbreak Hotel») и «кантри» (все еще «I Forgot to Remember to Forget»).

Стальные глаза Полковника пробуравили его насквозь; казалось, он читал его мысли. «Если ты сделаешь такое, за что мне будет стыдно, тебе конец» — эти слова Элвис слышал уже не раз и из–за боязни перед Полковником не хотел, чтобы Джун летела в Хьюстон под своим настоящим именем. Но, услышав об успехе и чувствуя твердую руку Полковника на плече, Элвис забыл свои сомнения — он знал разницу между плохими и хорошими девушками и по–разному обходился с ними. Полковник был просто старым ворчуном, который иногда слишком сильно беспокоился. В последнее время события развивались очень гладко, и ничего плохого случиться не может.

Начал он выступление с «Hound Dog», которой обычно заканчивал еще с Лас–Вегаса. Одет он был в светлый клетчатый пиджак, темные штаны, двухцветную рубашку, белые носки, и в первый раз на шее у него не было гитары. Может, для того чтобы восполнить ее отсутствие, Элвис явно поработал над новыми движениями: раскинутые в стороны руки, растопыренные пальцы, как будто лениво повисшие запястья. Скотти начинает гитарное соло, и Элвис отскакивает назад. Явно, что в своих движениях, звучании и настроении он пытается быть похожим на Джеймса Дина. В финале песни микрофон оказывается почти на полу, сам Элвис — на коленях. Скотти, Ди Джей и Билл неотрывно следят за ним, и Элвис, показывая на публику, громко заявляет: «Вы просто негодяи!» («You ain’t nothing’but a hound dog») — и переходит к своей знаменитой концовке. Под визг и хохот публики Элвис, широко расставив ноги, чувственно сжимая микрофон, смеется сам.

«Ну что, как мой парнишка?» — спрашивает Берл с очевидной гордостью и уважением, запустив руку в шевелюру Элвиса. Элвис явно доволен, но изо всех сил старается этого не показать и не засмеяться над паясничаньем Берла: он зевает, гримасничает, ковыряется языком в зубах, чешет ухо и склоняет голову, как будто говоря: «А кто это такой, собственно?» В конце первой части Берл в шутку пытается отговорить Элвиса от мысли ухаживать за такой сверхутонченной звездой, как Дебра Паже, — с его–то деревенскими манерами: «Она не для тебя. Лучше живи в «Отеле, где разбиваются сердца», а к отелю «Уолдорф» и близко не подходи». Вышедшая на сцену для знакомства с Элвисом Дебра, взвизгнув, обвивает руками шею кумира подростков и виснет на нем в поцелуе.

Шоу Милтона Берла впервые за год обставило сериал Фила Силверса «Сержант Билко», и журнал «Вэрайети» отметил, что «в этот раз Милтон Берл, выпуская свое шоу, явно был в ударе. Это одно из его лучших созданий на NBC». Отклики в целом были положительными, и Элвис очень успешно гастролировал в Сан–Диего, Лонг–Бич и Лос–Анджелесе. Однако одновременно начинала проявляться другая тенденция, которая стала выражаться в наскоках лично на Элвиса, и его обвиняли в возмущении моральных устоев. До сих пор ничего подобного с Элвисом не происходило. «У господина Пресли нет ни малейшего намека на вокальные данные», — заявил Джек Гулд из «Нью–Йорк тайме». «Молодой господин Пресли, визгливо выводящий рулады своим отсутствующим напрочь голосом и сопровождая это примитивными движениями, которые трудно поддаются описанию в семейной газете, вызвал одно из самых больших недовольств со времен начала телевидения», — сообщал Джек О’Брайен в «New York Journal — American». «[Поп–музыка] достигла своего нижайшего уровня благодаря «хрипению и урчанию» Элвиса Пресли, — переживал Бен Гросс из «Дейли ньюс». — Телезрители могли в этом убедиться во время недавнего шоу Милтона Берла. В музыкальном отношении Элвис был ужасен, но зато бодро вихлял бедрами. Его выступление было вульгарным, насквозь пропитанным анимализмом и неприличными намеками, место которым — в борделе. Меня поразило то, что Берл и телекомпания NBC выпустили эту передачу в эфир». И, наконец, под заголовком «Осторожно: Элвис Пресли» католический еженедельник «Америка» провозгласил:

«Если бы распространялись только его записи, его влияние на молодежь, возможно, было бы не таким ужасным, но, к сожалению, Пресли дает концерты.

Недавно он выступал с двумя концертами в Муниципальном зале в Ла–Кроссе, штат Висконсин. По словам местной газеты, «его движения и общий настрой во время концерта (который походил на «стриптиз в одежде») не только содержали грязные намеки, но были просто неприличными. Подростки на концертах — четыре тысячи на первом, около тысячи двухсот на втором — буквально «взбесились», и некоторые просто валялись на трибунах».

Все это не помешало NBC привести Пресли в каждый дом в Америке вечером 5 июня. На шоу Милтона Берла Пресли, к счастью, не зашел так далеко, как в Ла–Кроссе, но его танцы были выдержаны в «отвратительном тоне» (из «Сан–Франциско кроникал»), а его «коронный номер — вихляние телом — сделан в стиле, обычно приписываемом пустым блондинкам» (из «Нью–Йорк тайме»).

Если телевидение и прочие средства массовой информации перестанут привлекать внимание к подобным типам, Пресли и ему подобные скоро исчезнут, как они того и заслуживают».

Подростковая преступность, снижение моральных и культурных ценностей, смешение между расами, забастовки и отсутствие религиозности — пресса во всем обвиняла Элвиса и рок–н–ролл. Казалось, журналисты только начали замечать угрозу новой музыки, ее популярность среди молодежи и, конечно же, огромные прибыли от всей этой суматохи. В те времена народная культура в любом из ее проявлений, особенно возникшая на Юге Америки, не ценилась, так что в какой–то степени шквал критики был неудивителен. С другой стороны, он был шокирующим после теплого приема, оказанного Элвису почти по всему Югу, и снисходительного отношения к нему в остальных местах. Мать Пресли была вне себя от гнева и стыда («Иногда она злилась и чертыхалась, говорила очень некрасивые вещи», — сказал брат Вернона, Вестер), и даже сам Пресли был ошарашен яростными обвинениями. «Я не делаю никаких вульгарных движений», — попытался он слабо оправдаться перед репортером Алин Мосби, к которой он не явился на свидание в Вегасе. «Я не пытаюсь быть сексуальным, — сказал Пресли Филлис Баттел из «Интернэшнл ньюс сервис». — Это способ выражения моих чувств, когда я двигаюсь. Я двигаю только ногами. И ничего не делаю с телом».

Только Полковник оставался спокойным. В Мэдисон продолжали приходить тонны писем, многие из них со вложенными долларами — так фан–клуб распространял наборы фотографий. Для поддержания дел в порядке Полковник Паркер нанял на работу ветерана паблик–рилейшнс Чарли Лэма, и, после выступления Элвиса на шоу Берла, Чарли принял на работу двадцать девушек, чтобы справиться с наплывом писем: «Я нанял на работу жену доктора, чтобы та собирала деньги и вела записи о том, что приходило почтой, и позвонил в банк и сказал, что у меня было так много денег, что я физически не мог их принести». Что обо всем этом думал Полковник Паркер? «Я собираюсь купить вихлеметр, чтобы измерять вихляния Элвиса, — спокойно сообщил Полковник. — Когда Элвис закончит петь, мы просто поставим его на сцену и пусть себе вихляется!» Только сигара скрыла ухмылку веселого Паркера, который «был точной противоположностью серьезного певца», как позже вспоминала Алин Мосби.

На NBC угрозу восприняли достаточно серьезно. Стив Аллен, ранее ангажировавший Пресли на участие в своем шоу за 7500 долларов (за каждое выступление на шоу Берла Пресли получил по 5 тысяч долларов), заявил в своей ежевечерней программе «Сегодня вечером», что «поступили просьбы о снятии Пресли с нашей программы. На настоящий момент его появление до сих пор планируется на 1 июля, хотя я еще окончательно не решил, пригласим мы его или нет. Если он все–таки будет приглашен, вы можете быть уверенными, что он не оскорбит зрителей споим поведением». Представитель NBC добавил: «Мы считаем, что у этого молодого человека большое будущее, но мы не можем поддерживать дурновкусицу в каких бы то ни было обстоятельствах». 20 июня появилось компромиссное решение, по которому было объявлено, что на NBC Стивом Алленом будет представлен новый, «переделанный, очищенный и сокращенный вариант Элвиса Пресли в галстуке–бабочке и фраке, — вполне понятно съехидничал журналист Харриет Ван Хорн. — И стоять он будет как вкопанный. С таким подходом для его карьеры в самый раз песня «Приди, сладкая смерть».

Вспоминая то время, Аллен рассматривает тогдашнее заявление NBC как довольно комичное. Кроме того, оно вокруг пальца обвело всех недовольных бабушек. К сожалению, ирония прошла мимо Элвиса, который был сражен силой и жесткостью критики, направленной на него и его музыку. Казалось, что все силы пуританства и цензурные репрессии собрались воедино, чтобы заклеймить рок–н–ролл как основную причину все усугубляющегося в Америке морального упадка и всеобщих мировых проблем. Хуже всего были обвинения церкви, но и газетные статьи жалили больно. Элвис публично заявил, что критики имели право на собственное мнение и только выполняли свою работу, и сам он всегда первым критиковал и себя, и свои таланты — но происходящее было несправедливо. Он не пил, не баловался сигаретами (кроме маленьких сигар, которыми он все больше увлекался, но не на глазах у публики) и всегда старался убедить парней вести себя по–джентльменски. То, как он выглядел, не должно было иметь значения.

Все это было похоже на школу — он мог казаться одним, хотя на самом деле был другим. Пресли всегда верил, что самым важным было то, кто ты внутри, но теперь у него начинали появляться сомнения. Он ведь относился с уважением к каждой девушке, его заслуживающей. И он старался не браниться на людях и вести себя примерно. В Чарлстоне он попытался шутливо укусить за руку репортершу, чтобы привлечь ее внимание, а история попала в газеты под заголовком «Элвис кусает журналистку». Его мать была сильно расстроена из–за нового обвинения в адрес сына до тех пор, пока он ее не уверил в том, что история была сильно искажена. 26 июня, находясь на гастролях в Шарлотте, он совершенно нетипично для себя взорвался из–за критики в свой адрес и серьезно заговорил о значении музыки в его жизни.

«Элвис Пресли очень беспокоится. Странно для человека с четырьмя «Кадиллаками» и чеком на 40 000 долларов в неделю. Критики говорят о нем нехорошие вещи, а особенно они разошлись в последние три недели. Вот почему он вопреки распоряжениям своего менеджера не стал прятаться от репортеров до начала концерта в Шарлотте во вторник. Вот почему он отказался сидеть в спокойной обстановке гостиничного номера. В 4.10 его терпение лопнуло, и он вместе со своим двоюродным братом Джуниором вышел из комнаты.

Он отправился на барбекю в гостиничный ресторан, немного пофлиртовал и 30 минут играл в бильярд.

«Конечно, давайте поговорим. Присаживайтесь. Хотя большинство из вас, ребята, пишут обо мне гадости».

Он ударился коленями, когда садился, и начал выбивать дробь на крышке стола. Глаза, окаймленные длинными ресницами, стреляли от одной кабинки к другой, подмигивая девушкам, смотревшим на него.

«Приветик, малышка», — выдохнул он. Девушка как ошпаренная метнулась обратно в кабинку. «Этот парень Кросби [критик из «Нью–Йорк геральд трибюн»] говорит, что я неприличен на шоу Берла. Отвратительно. Что он–то знает?

Вы видели шоу? Эта Дебра Паже там тоже была. Вы видели ее в этой облегающей штуке с перьями сзади, как раз в месте, где они колышутся больше всего. Я такого никогда не встречал. Она там ходила взад и вперед. И кого они называют неприличным? Меня!

Все потому, что я зарабатываю больше, чем Дебра. Эти критики никогда не любят, когда кто–то зарабатывает музыкой, в которой они ничего не смыслят».

Пресли делает то, что он делает, потому что это приносит деньги. И его музыка существовала до его рождения.

«Цветные ребята играют и поют, как я, уже очень давно. И никто никогда не обращал внимания на музыку на их вечеринках и в танцзалах до тех пор, пока я не начал ее петь. Музыку свою я взял у них. В Тьюпело, штат Миссисипи, я слушал, как старик Артур Крадап бренчал на гитаре так же, как я сейчас. Я себе пообещал, что, если когда–нибудь смогу петь так же здорово, как он, я стану очень знаменитым музыкантом.

Да, некоторые песни — для низших слоев общества.

Но не в том смысле, как видит это Кросби. Есть низшее и высшее общество, но все они чувствуют одно и то же, когда слышат рок–н–ролл».

Элвис говорит, что не знает, как долго протянет рок–н–ролл. «Когда он отойдет, я буду заниматься чем–то другим. Хочу петь баллады, как Эдди Фишер и Перри Комо. Но то, как я пою сейчас, приносит деньги. Вы бы что–нибудь изменили, будь вы на моем месте?

Когда я с родителями распевал церковные гимны, я стоял спокойно и вел себя подобающим для гимнов образом. Когда я пою рок–н–ролл, мои глаза не открываются и ноги не стоят смирно. Мне все равно, что они говорят, но моя музыка не ужасная».

Все было до странного знакомым и в то же время очень откровенным, каким было бы интервью, которое он бы дал, когда учился в школе (конечно, если бы кому–то пришло в голову говорить с этим тихим и странным мальчишкой). Это интервью было по–прежнему удивительным образом замешано на неотесанности и уязвимости, агрессивности и обиде. Он по–прежнему наслаждался несоответствием между характером и внешностью, но этот разрыв уже не представлялся так, как ему этого хотелось. Возможно, именно об этом он думал, доверительно сообщив Бобу Джонсону за месяц до интервью: «Мистер Джонсон, знаете, что–то меняется, когда подобные вещи случаются. Я просто не могу продолжать так, как было до сих пор».

Пресли приехал на репетицию шоу на NBC утром в пятницу, 29 июня. Предыдущим вечером он отыграл в Чарлстоне, штат Южная Каролина, а следующим вечером должен был давать концерт в Ричмонде, так что репетиция оказалась зажатой посередине. За исключением Полковника в поезде на север с ним ехал только двоюродный брат Джуниор Смит. Джуниор ждал на улице, пока Элвис дурачился на пианино, а Полковник обсуждал дела с двумя агентами из «Уильям Моррис» и представителями RCA и «Хилл энд Рэйндж». Молодой фотограф Ал Вертхеймер спросил, можно ли ему пофотографировать. Три месяца назад он уже сделал несколько фотографий для RCA на совместном выступлении Элвиса и братьев Дорси и получил новый заказ от Энн Фульчино. «Да, конечно, снимайте», — спокойно согласился Элвис. «Я не мог точно сказать, узнал он меня или просто пытался быть вежливым», — признался Вертхеймер, поклонник школы красноречивого, документального реализма Дэвида Дугласа–Дункана. Элвис продолжал играть, когда вошел Стив Аллен со своим неизменным окружением. Элвиса представили Аллену, и последний весьма небрежно с ним поздоровался. «Аллен смотрел на него, как орел смотрит на кусок мяса», — заметил представитель «Хилл энд Рэйндж» Грелан Лондон, который всегда боготворил актера. Элвису выдали роль Перекатилоля в вестерне «Range Roundup», где его партнерами по съемочной площадке были Аллен, Энди Гриффит и Имоджин Кока. «Секретарь что–то шепнул Стиву, когда репетиция закончилась, — вспоминал Вертхеймер. — Он повернулся к Элвису, который трудолюбиво переворачивал сценарий взад–вперед, и сказал:

— Портной приехал.

Элвис посмотрел на него и удивленно спросил:

— Что? Зачем?

— Помните, вы поете вашу песню с собакой и во фраке?

— Ах да, помню.

Элвис зашел в крошечную гримерную и появился в мешковатых штанах и огромном фраке. По–прежнему с сигарой во рту, Полковник Паркер подошел ближе, чтобы проверить, как костюм подгоняют под фигуру Элвиса. Когда портной сделал последнюю метку мелом, Элвис повернулся к зеркалу на противоположной стене комнаты и с улыбкой, немного походившей на гримасу, одернул лацканы пиджака и поправил волосы.

Как только захлопнулась дверь за последним членом группы Аллена, комната вернулась в свой первоначальный спокойный вид. Полковник проинструктировал Джуниора насчет гостиницы в Ричмонде, штат Вирджиния, и расписания поездов. Элвис не обратил на него никакого внимания: он вернулся к пианино и сыграл очередную балладу».

Вертхеймер пожелал сопровождать Пресли в Ричмонд. В Нью–Йорке, еще до репетиции со Стивом Алленом, фотограф запечатлел Элвиса за бритьем и укладкой волос («Конечно, почему бы и нет», — ответил Элвис на просьбу фотографа сделать в ванной комнате несколько фотографий). Элвис был «превосходным объектом для съемок. Он не боялся камеры и совершенно не замечал ее вторжения». Может, из–за того, что ему быстро все надоедало, или благодаря изобретательности и острому чувству юмора, «стоило побыть с ним пять минут, и что–то обязательно случалось».

В Ричмонде были намечены два концерта, в 5 и 8 часов. После завтрака, состоявшего из бекона, яиц, молока, жареной картошки и дыни, Элвис поднялся в свою комнату. В следующий раз Вертхеймер увидел Пресли за час до начала первого концерта, когда он обнаружил певца уплетающим чили в кафетерии гостиницы «Джефферсон».

«Мне было жарко, и я вспотел, он же казался спокойным и величественным в темно–сером костюме, глаженой белой рубашке и вязаном белом галстуке и белых ботинках.

За его столиком сидела женщина. Ее не интересовал салат из капусты и помидоров. Одета она была для субботнего вечера… Она старалась казаться небрежной, а это нелегкая задача, когда по другую сторону от солонки и перечницы сидит фотограф. Элвис представил меня: «Это фотограф. Все в порядке, он со мной». Он говорил так, как будто в том, что на свидании присутствовал фотограф, не было ничего необычного. Она закинула ногу на ногу и с мягким южным акцентом спросила его, что он читал. Он с радостью рассказал ей, что это был сценарий шоу Стива Аллена, и начал рассуждать о своей роли. «Шоу покажут завтра вечером. Ты будешь смотреть?» Элвис отложил сценарий в сторону и принялся доедать чили. Теперь все его внимание было направлено на женщину, и он говорил ей, как хороши ее волосы и какие замечательные на ней были сережки. Он был естественным и милым».

Джуниор, который все это время сидел в дальнем углу за стойкой, нетерпеливо постучал пальцами по столу и сказал, что пора было идти. «Куда идти?» — спросил Элвис, но Джуниор был явно не в настроении для шуток.

Когда они подъехали к театру, Элвис осмотрел сцену, «как строитель, исследующий участок под застройку». Через открытое окно доносился визг девушек, когда Элвис и Jordanaires попробовали репетировать. Помощник Полковника Том Дискин продавал билеты, а Полковник раздавал в толпу пачки сувенирных программок и глянцевые фотографии, которые можно было встанить в рамку. Он протянул пачку мальчишке: «У тебя достаточно денег, сынуля? Проверь сдачу».

Вертхеймер заметил, что весь холл утопал в фотографиях: «Больше нигде я не видел столько фотографий исполнителей. Фотографии Элвиса были повсюду».

За кулисами роилась традиционная толпа «разогревающих» артистов: Фил Маракуин, фокусник; танцоры Дорис и Ли Стром; местная танцевальная труппа; музыкальные комедианты Fliam Brothers. Это шоу пришло на смену более традиционной кантри и вестерн–программе двухмесячной давности. На сцене репетировал духовой оркестр. Вертхеймер решил, что лучшего момента отлучиться в туалет не найти, но, услышав звуки, которые он принял за начало шоу, рысцой ринулся обратно. На лестничном пролете он наткнулся на обнимающихся Элвиса и блондинку из кафетерия. «Элвис не спеша и уверенно обнял ее за талию. Она уперлась руками в его плечи, создавая преграду своей сумочкой. Он наклонился вперед, она отступила». Фотограф делал фотографию за фотографией, пока наконец не сделал снимок, которому суждено было стать не менее известным, чем «Поцелуй» Дуасно: девушка показала ему язык, а Элвис игриво сделал то же самое. Кончики их языков соприкоснулись. В тот момент Вертхеймер тихонько удалился, а вскоре после этого Элвис вышел к своим преданным поклонникам.

В конце второго концерта Элвис ушел со сцены, когда группа еще играла. Фотограф и музыканты отправились на вокзал в полицейской машине. Они сели на поезд, отправляющийся в 10.50 в Нью–Йорк. Элвис уже лежал на верхней полке, «рука на лбу, глаза — в потолок».

Они прибыли в Нью–Йорк ранним воскресным утром и тут же сели на такси, чтобы отправиться на репетицию перед эфиром в театр «Гудзон» на 44‑й улице. Музыканты быстро повторили репертуар, и Элвис спел свой последний хит «I Want You, I Need You, I Love You» на заставленной греческими колоннами сцене (целью Аллена было представление низкопробной культуры в высоком окружении). Вертхеймер заметил, что «пел он без накала. Он не двигался, не трогал микрофон, стоял, расставив ноги и крепко уперев их в землю. После того как он допел, Стив похлопал его по спине и сказал, что пел он отлично. Элвис улыбнулся и сдержанно и неторопливо поблагодарил Стива.

Потом Элвис познакомился с собакой породы бассет–хаунд, которую одели в воротничок, галстук–бабочку и цилиндр. В конце шоу Пресли должен был спеть для собаки песню «Hound Dog», для кого же еще? В течение первой репетиции собака его игнорировала, и Аллен предложил «им ближе друг с другом познакомиться». Элвис погладил собаку, спел ей и, в конце концов, привлек ее внимание под аплодисменты собравшихся помощников сцены и актеров. Затем они начали репетировать саму сценку. На костюмированной репетиции Элвис чувствовал себя неловко в нарядной рубашке и во фраке. Пока он ждал своей очереди, чтобы выйти на сцену, мимо него продефилировал Милтон Берл, задействованный в короткой эпизодической роли. «Удачи, сынок», — сказал он, поправляя Элвису галстук–бабочку. «Спасибо, мистер Берл», — поблагодарил Элвис.

«Вы, наверное, знаете, что пару недель назад на шоу Милтона Берла наш следующий гость, Элвис Пресли, привлек всеобщее внимание. Все о нем думают по–разному. Нашей целью, конечно, является хорошее шоу». За сценой слышатся какие–то вопли. «Кто это там пищит? Мы стремимся делать шоу для всей семьи. И сегодня мы бы хотели представить… э-э… в каком–то роде возвращение Элвиса Пресли… — Аллен снова неловко улыбается, вызывая в публике редкие смешки. — Сейчас мне очень приятно представить нового Элвиса Пресли. А вот и он».

Если Аллен и наслаждался ситуацией, было явно видно, что Элвис испытывал совершенно противоположные чувства. Под аккомпанемент тихой музыки, он бочком вышел на сцену, волоча за собой за гриф гитару. Он неловко поклонился, затем вытер нос о свою шляпу. Пряча лицо, он передал ее Стиву.

— Элвис, вы выглядите совершенно потрясающе, — сказал Аллен с серьезным лицом, пока Элвис, отведя взгляд, возился со своими белыми перчатками, переминаясь с ноги на ногу. — Правда–правда. Я думаю, что миллионы ваших поклонников получат удовольствие, лице зрея новую сторону вашей натуры.

— А… спасибо, господин Аллен… э–э–э, — как сомнамбула, пробормотал Элвис.

— Давайте я подержу вашу гитару.

— Я не часто ношу костюмы и фраки…

— Да–да, — приободрил его Аллен, возможно, сомневаясь, что они когда–либо доберутся до конца сценки.

— …и вообще такую одежду. Но, э–э–э, я надел что–то, не совсем соответствующее вечернему протоколу.

— Не соответствующее? Что бы это могло быть, Элвис?

— Голубые замшевые ботинки.

— Ах да, — вспомнил Стив».

Публика засмеялась и одобрительно зааплодировала.

Первой песней была «I Want You, I Love You, I Need You». Вначале Элвис выглядел не в своей тарелке, но к концу вошел в роль и запел с чувством и искренностью, сгорбив плечи и ослабив галстук. За его спиной, почти невидимые на сцене, подпевали «Jordanaires», а за ними видны были лишь силуэты оркестровых музыкантов. Еще доигрывались последние аккорды, но Стив Аллен вновь выскочил на сцену, на этот раз волоча за собой бассета, и объявил, что Элвис будет петь «Hound Dog», свой недавний хит, который предполагалось записать на студии на следующий день. Собака отвернулась, и Элвис, под сочувствующий смех зрителей, повернул ее к себе. Камеры навели на собаку, когда Элвис произнес заглавную строчку из песни. Бассет испугался и задрожал, а Элвис стал гладить его и в ходе песни даже пару раз поцеловал. За исключением нервных смешков, аудитория на песню никак не реагировала. Элвис воспринял это спокойно («Он всегда старался как можно лучше разрешить неловкую ситуацию и никогда никого не оскорблял», — вспоминал Гордон Стокер после концерта) и, открыто симпатизируя испуганному бассету, подходил к нему поближе, когда собака отвлекалась. К видимому всеобщему облегчению, Элвис наконец закончил петь и удалился со сцены под лучом прожектора.

Напряжение возросло, когда после рекламной паузы на сцену вышли участники инсценировки «Рэйндж Раундап» с участием Большого Стива и его «Банды». Большой Стив нес игрушечную гитару, Энди Гриффит, наряженный в ковбойские меховые штаны, шел со скрипкой, а Имоджин Кока красовалась в ковбойской юбке. Растерявшегося Элвиса — «Перекатиполя» под ковбойской шляпой вообще не было видно. Сначала он застрял в глубине сцены, неуверенно поддакивая остальным, не говоря уже о собственной роли (даже «И не говори, Большой Стив» вышло с жутким мемфисским акцентом). Постепенно Элвис расслабился, и к моменту, когда они запели последнюю песенку в стиле вестерн, он уже получал удовольствие от происходящего. Каждый актер пел по одному куплету, а Элвис лихо отбивал ритм на своей гитаре. Исполняя свой куплет, он даже вставил пару фирменных движений в ковбойский танец, задорно и почти самозабвенно распевая «У меня есть лошадь, у меня есть ствол. / Порезвиться вдоволь я пошел. / Негодяям наглым не сносить башки, / Коль наступят на мои сине–голубые замшевые башмаки». И все остальные дружным хором завершили куплет.

«По дороге в гримерную, — делился Вертхеймер, — Элвиса остановил агент из «Уильям Моррис». Я его видел на репетиции в пятницу утром и узнал по очкам в тонкой оправе. Пожимая Элвису руку, он сказал: «Шоу было просто великолепным. Вы славно потрудились. В этот раз реакция должна быть хорошей». Помощник Полковника Том Дискин расплылся в широкой улыбке».

Вернувшись в гостиницу, Элвис все еще не мог отдохнуть: ему предстояло еще появиться в программе Хая Гарднера «Гарднер слушает!», которую показывали на местном четвертом канале. «Соль» программы заключалась в том, что обе стороны как бы находились дома, а передача шла «вживую» в 11:30 ночи. На экране, разделенном напополам, показывались одновременно оба собеседника. Эта беседа была еще более неловкой, чем все предыдущие. Гарднер вел себя очень натянуто, а Элвис, может быть, из–за предыдущего концерта выглядел очень усталым и временами совсем потерянным. Тем вечером он более чем когда–либо, был похож на Джеймса Дина. Неуверенной рукой он лохматил себе брови, на веках были тонны макияжа, и со стороны он выглядел странной смесью из бунтарства, общепринятых ценностей, агрессии и обиды.

«Достаточно ли вы спите? — поинтересовался Гарднер. «Вообще–то нет, но я к этому привык и даже не могу долго спать». — «А о чем вы думаете вместо того, чтобы спать? О новых песнях, ваших планах или о чем?» — «Обо всем, что со мной так быстро случилось за последние полтора года, — знаете, я совсем запутался. Мне трудно идти в ногу со всем происходящим». — «Что вы думаете о критике в ваш адрес? — немного в замешательстве спрашивает Гарднер. — Чувствуете ли неприязнь к журналистам?» — «Вообще–то нет. У них работа, которую им надо выполнять». — «Но ведь вы извлекли из критики урок?» — «Нет». — «Почему?» — «А я не понимаю, что я такое плохое делаю».

Было понятно не столько из слов, сколько из общей интонации, что скорее его не понимают, чем он не понимает. Вновь и вновь он отказывается от ярлыка мятежника («Я не понимаю, как музыка может плохо влиять на людей, ведь это только музыка… Как рок–н–ролл может заставить людей восстать против своих родителей?»). Гарднер, в конце концов начал ему сочувствовать, даже закончил интервью отеческим советом и предположил, что эта отрицательная шумиха все же пошла ему на пользу: «Все это помогло вам сделать такие вещи, о которых ваши родители только мечтали. Я бы на вашем месте на эту ситуацию так смотрел». — «Знаете, — повторил Элвис сказанные много раз до того момента слова, которым и сам верил, — надо принимать как хорошее, так и плохое. Я получал хорошие отзывы, пресса ко мне замечательно относилась, и получаю плохие — но к этому надо быть готовым. Я знаю, что делаю все, что в моих силах, и никогда не подвел ни репортера, ни диск–жокея, потому что они те люди, которые помогают тебе в шоу–бизнесе…» — «Что ж, не думаю, что вы можете сделать больше, — утешает Гарднер. — Было очень приятно с вами беседовать, вы очень трезво смотрите на жизнь». На этом интервью завершилось, и Элвис, забыв о треволнениях предыдущих двух дней, наконец–то смог заснуть.

На следующее утро Элвис выглядел так, как будто предыдущих двух дней не было вовсе. Он приехал в RCA, где пикетирующие здание поклонники развернули плакаты с надписями типа: «Мы хотим настоящего Элвиса»; дал еще одну пресс–конференцию, где объявил, что «встречается с Барбарой Херн из Мемфиса и Джун Джуанико из Билокси». Мисс Херн была дополнительно охарактеризована как хорошая кандидатура для совместной езды на мотоцикле; далее он старательно пересказал историю своей жизни. После пресс–конференции, почти в 2 часа дня, Пресли отправился в студию, где приготовился работать.

Студия, по словам Ала Вертхеймера, «была похожа на инсценировку научно–фантастической книги 30‑х годов. Стены большой прямоугольной комнаты были отделаны акустическими плитами, к которым крепились монолитные полуцилиндры. На двух стенах полуцилиндры висели вертикально, на двух — горизонтально. К высокому потолку были также прикреплены параллельные цилиндры и две флуоресцентные лампы–трубы. На полу из деревянных дощечек был выложен геометрический рисунок. В центре комнаты лежал кусок ковра, на котором музыканты пристроили свои инструменты».

В этот раз запись была совсем другой. Во–первых, уже два месяца Элвис и музыканты играли на концертах «Hound Dog», ради которой и пришли в студию. Во–вторых, на записи в первый раз появился Фредди Бинсток, 28-летний уроженец Вены и протеже братьев Абербах, в роли представителя «Хилл энд Рэйндж». И, конечно, на записи впервые присутствовали все участники Jordanaires. Самым важным, безусловно, являлось то, что двадцатилетний певец руководил процессом.

Неудивительно, что записать «Hound Dog» на пленку оказалось делом гораздо более сложным, чем предполагалось. Звукоинженер Эрни Ульрих, который, как и все в здании, насмешливо относился к рок–н–роллу, ранее добивался хорошего звука, но сейчас было сделано 17 дублей, и окончательного варианта все еще не было. Ударные, всегда центр любого живого концерта, не создавали нужного эффекта. Скотти коряво выводил соло на гитаре, а Шорти Лонг, пианист, игравший в основном буги–вуги и присоединившийся к группе на последней записи в Нью–Йорке, вообще сбился. Стив Шоулз все больше мрачнел — ему было отчаянно необходимо набрать материал на второй альбом, а они столько времени потратили на одну–единственную песню. Однако Элвис, обычно такой нетерпеливый, был образчиком терпения. «В своей спокойной манере, — писал Вертхеймер, — он руководил записью и возложил ответственность на себя. Когда кто–то ошибался, он фальшивил, и тогда провинившийся возвращался в нужную тональность. Он никого не критиковал, ни на кого не злился, кроме себя, и просто признавался: «Ну ладно, ребята, моя ошибка!»

В ходе репетиции были изменены ритм и слова, и на восемнадцатом дубле что–то начало получаться. Благодаря усилиям Ди Джея на ударных и Скотти на гитаре, песня еще менее стала похожа на оригинальную композицию в стиле «румба–буги» Большой Мамы Торнтон (единственное, что напоминало о ней, было повторение слов «Hound Dog» после первого куплета). На двадцать шестом дубле Шоулз думал, что все получилось, но Элвис хотел продолжить. На тридцать первом дубле Шоулз провозгласил в микрофон: «Ну ладно, Элвис. Думаю, записали».

Элвис вытер рукой лицо, откинул назад волосы и подчинился: «Надеюсь на это, мистер Шоулз…»

Запись заняла более двух часов. В комнате не было кондиционера (микрофоны бы уловили шум), и воздух был тяжелым и спертым. Были открыты двойные двери, через которые в комнату проникал сквозняк, шум машин–автоматов и посетителей. Элвис причесался, выпил кока–колу, предложенную Джуниором, и пожал плечами в ответ на комплименты о его музыке. К нему бесшумно подошел Стив: «Элвис, готовы послушать запись?» И, как будто для неприятной работы тоже мог быть подходящий момент, сказал: «Сейчас как раз подходящий момент».

Скрестив ноги, Элвис уселся на полу возле колонки. Инженер объявил начало прослушивания. Элвис поморщился и уставился в пол, обгрызая ногти. В конце первой записи он выглядел так, как будто не знал, хорошая она была или плохая. Стив попросил поставить восемнадцатый дубль. Элвис пододвинул к себе складной стул, скрестил руки за спиной и снова рассеянно начал глазеть на пол. Инженер объявил двадцать восьмой дубль [Вертхеймер ошибается в этом подсчете, потому что выбран был все–таки последний дубль.]. Элвис встал со стула и опустился на пол, как будто прослушивание с разных позиций было подобно рассматриванию предмета со всех сторон. В конце песни он поднялся с пола, повернулся к нам и радостно сказал: «Получилось!»

Джуниор собрал заказы на бутерброды и напитки для позднего ленча, и команда приступила к отбору других песен для записи. Фредди Бинсток принес в студию стопку синглов, промаркированных на «Хилл энд Рэйндж», и Элвис начал их просматривать. Он выбрал несколько записей просто по названию. Стив включал композиции в комнате звукорежиссера, а Элвис слушал их через громкоговоритель в студии. Когда заиграла вторая композиция, лицо Элвиса просветлело. «Давайте еще раз ее послушаем. Мне в ней что–то понравилось», — сказал он.

Песня называлась «Не будь жестоким» (Don't Be Cruel). Бинсток купил ее через Голди Голдфарба, штатного автора издательской компании «Шалимар». Написал ее ритм–энд–блюзовый певец Отис Блэкуелл, который был популярен как певец, но в тот момент только–только становился знаменитым как автор (его песня «Fever» в исполнении Литтл Вилли Джона только что достигла вершины ритм–энд–блюзовых чартсов). Бинсток, чей основной опыт работы состоял в администрировании St. Louis Music, ритм–энд–блюзового подразделения «Хилл энд Рэйндж», был мгновенно увлечен песней. Однако он пространно намекнул Голдфарбу, что, если тот хотел, чтобы его песню записал самый популярный певец, ему нужно было отступиться от половины издательских прав (в пользу «Хилл энд Рэйндж») и половины авторских (в пользу Элвиса). Как позже прокомментировал Отис Блэквелл: «Мне сказали, что это были условия сделки». Однако сделка эта была стоящей.

Элвис снова прослушал песню и начал подбирать ее на гитаре, пока остальные слушали ее в первый раз. Затем он приблизительно набросал партию фортепиано, которую представил Шорти Лонгу, а тот перенес ее себе в ноты. К этому времени Элвис уже выучил слова. Скотти попробовал пару раз начать, но Элвис предложил ему не торопиться и попросил Ди Джея проконтролировать Скотти. Затем Jordanaires разобрались со своими партиями, и по прошествии двадцати пяти минут были готовы к репетиции. После первой репетиции Шоулз приготовился к записи, но Элвис хотел попробовать еще раз и настоял на своем. Песня, формируясь на протяжении двадцати восьми дублей, приняла озорной, беспечный характер. Скотти играл только в начале и концовке, Гордон Стокер из Jordanaires спел с Элвисом дуэтом в припеве, а Ди Джей, положив на колени обтянутую кожей гитару Элвиса, деревянным молоточком отбивал на ней ритм, чтобы придать песне еще больше характера. Все происходящее было трудно назвать научным подходом, и, безусловно, это обескуражило директора студии записи. Когда все же они достигли звука, которого добивались, Элвис объявил: «Кажется, получилось хорошо». Хотя было поздно, он попросил еще раз послушать балладу «Anyway You Want Ме», которую слушал еще в начале записи. Была быстрая репетиция, и, как писал Вертхеймер, «на четвертом дубле Стив сказал, что все было идеально. Элвис воскликнул: «Прекрасно, мистер Шоулз, но позвольте нам попробовать еще разок».

«Я не считал его выдающимся певцом, — вспоминал Гордон Стокер. — То есть мне понравилось, как он спел «Don’t Be Cruel», забавно было сделано. Но когда он запел «Anyway You Want Ме», мое отношение резко переменилось. Я почувствовал, что он создал свой особенный звук; у меня даже волосы на руках зашевелились, и я сказал остальным: «Надо же, ребята, а он может петь!»

Когда запись закончилась, было уже девять часов, и студия опустела. Музыканты обсуждали поездку домой на утреннем поезде. После участия в благотворительном концерте, организованном в городском парке «Милк Фондом», они собирались в отпуск до конца месяца — первый долгий перерыв после шестимесячной работы. Все с нетерпением его ждали, и Джуниор смеялся своим маленьким злобным смешком, посматривая на своего знаменитого родственника с плохо скрытой завистью. Стив Шоулз хотел, чтобы Элвис послушал какие–то песни, но Элвис заявил, что если он и будет их слушать, так только дома. Кстати, ему нужны те три песни, которые они записали, — ему хочется запомнить, как именно они их сыграли, чтобы точно так же петь на концертах. Конечно, заверил Шоулз немного неохотно, они будут доставлены утром в гостиницу.

Около здания все еще толпились поклонники, и Элвис начал терпеливо подписывать автографы, пока остальные его ждали. Теперь шоу Стива Аллена казалось далеко в прошлом. Шоу Аллена победило в рейтинге шоу Эда Салливана, а журналисты так же безжалостно разнесли нового Элвиса, как и старого («Мальчишка не может ни петь, ни играть», — писали в «Джорнэл Америкэн»), Салливан же публично заявил, что ни за какие деньги не пригласит Элвиса к себе на шоу («Он не в моем вкусе»), хотя тайно уже связался с Полковником. «Ну ладно, Элвис, нам пора в гостиницу», — поторопил Джуниор. Элвис уселся в машину. День выпал долгий, и ему опять захотелось есть.

Следующим утром на вокзале Элвис случайно встретился с Джином Винсентом. Один из музыкантов указал на новую звезду рок–н–ролла, и Элвис, представившись, сердечно поздравил его с успехом «Ве Вор a Lula». К его изумлению, Винсент тут же, ни с того ни с сего, начал извиняться: «Я не пытался вас скопировать. И не хотел звучать, как вы». Элвис успокоил его: «Ну что вы, я знаю, это ваш естественный стиль», после чего ребята поделились впечатлениями о звездной жизни.

Большую часть двадцати восьми часов в пути Элвис отдыхал и дурачился. Фотограф Ал Вертхеймер, убежденный, что такая исторически ценная возможность больше не представится, за свой счет отправился с Элвисом в Мемфис. По пути он запечатлел Элвиса спящим, флиртующим с девушками, читающим комиксы, а вот он рассматривает огромного игрушечного медведя, которого подарил ему Полковник, и снова и снова сосредоточенно слушает записи своих песен на портативном магнитофоне.

«Как прошла вчерашняя запись?» — спросил Полковник в вагоне–ресторане. Элвис сухо ответил: «Очень хорошо». Полковник продолжал: «На шоу Стива Аллена была очень хорошая реакция. Лучше, чем я думал». Элвис пожал плечами. Казалось, ему все равно: «Приятно слышать». Оказалось, такова была традиция: Полковник начинал разговор, а Элвис его заканчивал. «Хорошо возвращаться домой. Уверен, твои родители будут безумно счастливы с тобой повидаться», — сказал Полковник. «Да, буду рад их увидеть».

На этом разговор завершился. Полковник уставился в окно. Том [Дискин] говорил о работе. Джуниор что–то говорил Элвису, а Элвис жевал бутерброд, расположившись за столиком на двоих».

Когда показались окраины Мемфиса, Элвис сошел на маленькой остановке под названием «Белая Станция», пересек пустое поле и расспросил, как попасть на Одюбон–драйв. «По–прежнему одетый в костюм и белый вязаный галстук, с улыбкой, которую можно было увидеть за километр, Элвис отправился домой», — вспоминал Вертхеймер.

Остаток вечера он провел дома, раздавая автографы. Потом прокатился на мотоцикле, поплескался в новом бассейне (который Вернон специально для него наполнил из садового шланга) и продемонстрировал новые записи своей «мемфисской подружке», 19-летней Барбаре Херн. Барбара работала в рекламном агентстве и была знакома с Элвисом со времен Южного Мемфиса (она встречалась с Роном Смитом, другом Дикси, когда познакомилась с Элвисом).

В семейном альбоме есть фотографии, сделанные Вертхеймером, где Вернон запечатлен за бритьем, а Глэдис протягивает Элвису чистые шорты. Только Вернон сначала запротестовал: «Я весь в пене для бритья». Вертхеймер успокоил его, что это не имеет значения. Он промыл станок и улыбнулся: «Что ж, если вас это устраивает, тогда ладно». «Мне было непонятно, как такой проходной двор мог быть домом», — делился Вертхеймер.

Полковник прибыл с полицейским эскортом чуть позже девяти. Он поручил Тому Дискину позаботиться о семье и Барбаре, а сам повез Элвиса в городской парк. Вечер был душный. Концерт на старом деревянном стадионе продолжался уже три часа к моменту, когда белая полицейская машина доставила Элвиса к палатке, где была обустроена гримерная. Для того чтобы занять хорошие места, многие из семитысячной толпы (для сравнения — тем же вечером верховный сенатор Миссисипи Джеймс Истланд собрал на митинг три с половиной тысячи) пришли с утра, принеся с собой обед и ужин. «Рев толпы был таким громким и долгим, — сообщала газета Commercial Appeal, — что в близлежащих четырех госпиталях пациентам раздали дополнительное снотворное». Имя Элвиса упоминалось двадцать девять раз до его приезда, неизменно вызывая визг и крики толпы.

В рамках концерта был организован конкурс танцев, было разыграно бриллиантовое кольцо Элвиса на четырнадцать каратов (стоимостью 600 долларов). Кольцо выиграл в лотерее семнадцатилетний Роджер Фейкс. Полковник продал более пяти тысяч сувенирных программок, которые он лично пожертвовал в честь концерта (когда Ал Вертхеймер спросил его, почему на программках не было ценника, Полковник ответил: «Я не стремлюсь все оценивать»), В концерте принимали участие четыре группы: Dancing Dixie Dolls, Confederate Barbershop Quartette, Мемфисский адмиральский флотский ансамбль и неожиданно появившиеся Jordanaires, которые прилетели из Нэшвилла. Среди более сотни исполнителей был Джесси Ли Денсон, который исполнял «Wayward Wind» Годжи Гранта и на пару со своим братом Джимми рассказал всем за кулисами о том, как именно он учил Элвиса Пресли играть на гитаре.

Когда подошло время выступления Элвиса, Дьюи Филлипс, ведущий, разыгрывал шарж на «старого» и «нового» Элвиса, в то время как армия полицейских, пожарных и охранников провожала того на сцену. Элвис был одет во все черное, кроме красных носков и красного галстука, которые он с отцом купил прямо перед концертом. Толпа взорвалась, когда Пресли выбежал на сцену и дружески поприветствовал Дьюи, отсалютовал поклонникам и кивнул семье, сидевшей в первом ряду. Все «повскакивали с мест и волной понеслись на сцену… Элвис спокойно, как только мог, убеждал их занять свои места, но легче было остановить прилив… Удивительно то, что всего два месяца назад он здесь же выступал в переполненном концертном зале на хлопковом карнавале», — заметил Боб Джонсон из местной газеты. Шестнадцатилетнему Джеку Бэйкеру, бывшему соседу Пресли, запомнились «удивительное гудение, горячая нетерпеливая реакция толпы, а потом до меня дошло, что я и сам в ней участвовал». Когда волнение наконец улеглось, Элвис с достоинством выслушал объявление о решении властей города провозгласить среду, 4 июля, Днем Элвиса Пресли. Повернувшись к зрителям, он сказал со своими обычными мальчишеским задором и взрослым расчетом: «Этим ньюйоркцам меня не переделать. Я вам сегодня покажу настоящего Элвиса».

Что он и сделал. После всех личных изменений и драматичного развития его карьеры в предыдущие месяцы было неудивительно, что «настоящий Элвис», по описанию Боба Джонсона, был где–то посередине между «старым» и «новым». Это значило, что он мог контролировать толпу, провоцировать ее и манипулировать ею совсем по–другому по сравнению с прошлыми концертами. «Он их потряс и покорил, заставил визжать от восторга. Его потрясающий стиль сразил стадион», — писал Боб Джонсон. Начал Пресли с «Heartbreak Hotel», затем перешел к «Mystery Train» и «I Got A Woman», пригласил на сцену Jordanaires для совместного исполнения «I Want You, I Need You, I Love You» и «I Was the One». Потом спел «Blue Suede Shoes» и «Long Tall Sally», а в конце получасового выступления, конечно, «Hound Dog».

«Когда пришло время уходить, — рассказывал Джонсон, — Элвис быстро проскользнул через колонну полицейских и охранников к машине, припаркованной прямо за сценой. Взволнованные болельщики окружили машину. Двух охранников и полицейского оттеснили, как пылинки, назад, но капитан Вудворд запихнул Пресли в машину в целости и сохранности, и машина начала продираться сквозь толпу».

Это был момент неоспоримого триумфа, чистого и ничем не омраченного восторга, застывшего во времени. Элвис хотел, по словам Боба Джонсона, «чтобы о нем хорошо думали дома», и вот дома, на глазах его семьи, к нему пришел успех, размах которого был невероятен.

Глава 13 ЭЛВИС И ДЖУН

(июль — август 1956)

В следующий понедельник, 9 июля, Элвис прибыл в Билокси. Никто его приезда не анонсировал и, в общем–то, не ждал. Он подъехал к дому Джун Джуанико на своем белом лимузине «Эльдорадо» с откидным верхом в сопровождении Реда, двоюродного брата Джуниора и друга Артура Хутона, чья мать работала вместе с Глэдис в кафетерии. Они ждали на дороге, пока соседские мальчишки побежали искать Джун. Когда она вернулась, Элвис пригласил ее на свидание и отправился в гостиницу «Сан энд Сэнд», двор которой быстро заполнялся поклонниками по мере распространения новости.

Вечером они отправились на прогулку по городу с Мэ, матерью Джун, и Эдди Веллманом, ее приятелем. Вдвоем с Джун они обошли места, которые она ему показывала в прошлом году, оживленно болтая и строя планы. Элвис точно не знал, как долго он останется в Билокси, время покажет. Все, что он знал, — это отпуск на три недели, без обязательств и забот. Точных планов он не строил, но хотел чем–то заняться. Несколько дней назад он прикатил в Тьюпело, просто чтобы повидать свою тетушку и учительницу из пятого класса, миссис Гриме (которой принадлежала идея записать его на конкурс исполнителей на ярмарке «Миссисипи — Алабама»), Только что было объявлено о его участии в сентябрьской ярмарке. О нем писали все основные газеты и журналы, и скоро он собирался сниматься в кино. Он мог купить своим маме и папе все, чего душа пожелает.

Весь следующий день они провели вместе с Джун. Вечером они слушали новости на новоорлеанской радиостанции и узнали, что Элвис Пресли и Джу н Джуанико из Билокси объявили о помолвке. Под влиянием момента они кинулись к машине и поехали в Новый Орлеан, чтобы развеять слухи. Элвис нашел адрес радиостанции в ближайшей телефонной будке, и они влетели в студию, находившуюся в гостинице «Сент–Чарлз». Прижавшись носами к стеклу, они глазели на диск–жокея Хала Мюррея до тех пор, пока он их не заметил. Всплеснув руками, он объявил изумленным радиослушателям, что «герой часа» только что вошел в студию, и включил второй микрофон.

Единственная вещь, о которой Элвис в тот момент серьезно думал, была его карьера, сообщил Элвис радиослушателям. У него не было времени на помолвку, сейчас он думал об отпуске, который собирался провести во Флориде. «У вас отпуск, наверное, толком не получится, — прервал его диск–жокей. — Из–за всех подростков и поклонников, которые ринутся туда». — «Ничего страшного, я не против. Без них мне бы туго пришлось…» Когда Элвис и Дяуш вышли из студии, холл гостиницы был переполнен. Одна из девушек упала в обморок от волнения и жары.

После Билокси семеро друзей отправились на Понтчартрейн–Бич, где Элвис, как позже сообщалось в прессе, съел три порции жареного цыпленка, а Джун — три порции очищенных крабов. По пути домой они снова остановились перекусить, и Элвис заказал хорошо прожаренную яичницу с беконом. Обнаружив, что яйца были приготовлены не так, как он просил, он послал заказ на доработку. Когда официантка вновь принесла его тарелку и вновь что–то было не так, она возмутилась: «Вы что думаете, вас будут обслуживать как особенного клиента, потому что вы Элвис Пресли?» — «Нет, — ответил он, — я хочу, чтобы меня обслуживали как обычного клиента». С этими словами он столкнул тарелку к ногам официантки. Они вернулись домой в 3.45 утра. На следующий день Джун, лежа в кровати, отвечала на вопросы репортера из «Нью–Орлеан ньюс»: «Поцеловала ли я его на прощание? А вы как думаете? Конечно, поцеловала. Мы стояли на крыльце. Нет, не у калитки, а на крыльце. Он такой чудесный!»

Они виделись каждый вечер и проводили большую часть дня вместе. Элвис каждый день сообщал прессе, что вот–вот уедет во Флориду, но так и не поехал. Во вторник они вместе с матерью Джун и Эдди Веллманом отправились на глубоководную рыбалку. Они так хорошо провели время, что Элвис позвонил своим родителям и попросил их приехать. С помощью Эдди Беллмана он снял виллу на ранчо Галф–Хиллс–Дьюд, в роскошном районе Оушн–Спрингс. Толпы в гостинице становились невыносимыми — когда Элвис с друзьями вернулся с рыбалки, их поджидала толпа из пятисот человек. На «Кадиллаке» Элвиса постоянно губной помадой писали адреса, телефоны и любовные признания. В одном из интервью, которое он дал ранее на той неделе, в ответ на вопрос, когда же он все–таки собирается отбыть во Флориду, Элвис криво улыбнулся и ответил: «Если так будет продолжаться, то сегодня». В пятницу Вернон и Глэдис прибыли в своем розовом «Кадиллаке» и устроились в гостинице. Толпа, дежурившая у гостиницы, несмотря на отсутствие их кумира, становилась все больше и больше. Мать Пресли молча смотрела из окна со смешанным чувством любопытства и страха. В субботу семейство отправилось на рыбалку, и родители Элвиса не могли бы быть счастливее. Отцу Пресли просто нравилось быть в открытом океане, где никто не мог потревожить его самого и сына, а мать Пресли заготовила для Элвиса бутерброды с ореховым маслом и бананами, которые скармливала ему, пока он ловил рыбу, и вытирала крошки с его губ. Стоял солнечный день, а на голубом небе не было ни облачка.

В понедельник они поехали в Новый Орлеан. Они сходили в зоопарк, обошли заросшее исландским мхом кладбище, зашли в гости к дедушке и бабушке Джун, которые когда–то управляли гостиницей «Астор» на Ройял–стрит, и прокатились мимо красивых довоенных особняков. Родители Пресли держались за руки, и Глэдис спросила Вернона, не хотел бы он жить в таком большом доме. Затем мать Пресли обратилась к Джун, которой явно симпатизировала: «Знаете, я никогда не видела, чтобы мой сын так увлекался девушкой. Вы ведь планируете скоро пожениться, правда?» Не нужно отвечать, сказала Глэдис. Она знала сама, чувствовала сердцем. «Лучше не говори Полковнику Паркеру, насколько серьезны твои намерения относительно Джун, — попросила она сына. — Сам знаешь, как он к этому относится». Глэдис уже называла Джун по–домашнему дочкой, но Джун, которая не могла пересилить себя и обращаться к миссис Пресли просто по имени, как просила об этом сама Глэдис, стала называть ее Дави, по ее второму имени Лав. «Знаете, мы будем гордиться моим сыном», — доверилась Глэдис Джун. Как будто она до сих пор им не гордилась!

Родители Пресли вернулись в Мемфис, а Элвис снял дом с четырьмя спальнями у семьи Хэк на Бэйвью–драйв, на окраине курорта Галф–Хиллс. Новый дом давал больше возможностей для уединения, чем вилла. Элвис и Джун наслаждались летней идиллией, до этого времени им незнакомой. Следующие несколько недель пролетели незаметно, как будто их и не было. Как–то раз снова приехали родители Пресли, друзья Элвиса время от времени уезжали по каким–то делам, и иногда Элвис возвращался в Мемфис, якобы для занятий делами. Порой Джун подозревала, что эти дела были не чем иным, как Барбарой Херн, «мемфисской подружкой» Элвиса, но это ее не тревожило. Это невозможно! Для Элвиса и Джун каждый момент превращался в вечность: когда он проводил время с ней, он всецело ей принадлежал; и она озорно заявила репортеру: «Грешно было бы отказываться от таких чудесных отношений».

В Галф–Хиллс они катались на лошадях, водных лыжах, играли в шаффл–борд и днями напролет купались. В «доме Хэков» за высокой стеной и на поле для гольфа на другой стороне улицы они кидались ракетами для фейерверка. Все носились кругами, пытаясь маленькими сигарами зажечь петарды, которыми они швырялись друг в друга. Иногда после водных лыж они шли пообедать в гостиницу с матерью Джун и ее приятелем, потом пешком — в бар «Розовый пони» и собирались вокруг пианино. Все подпевали, когда Элвис играл старые знакомые песни, а в конце он играл что–нибудь медленное. Он требовал, чтобы Джун постоянно была рядом с ним, и жаловался, когда она отдалялась. Он говорил: «Другие девчонки, с которыми я встречался, всегда были рядом со мной, показывали, как они мной гордятся. Если я что–то говорил, они слушали. А тебя мне нужно сначала разыскать, если я хочу что–то сказать». Она прекрасно понимала, о чем он говорил. Иногда она специально пропадала, просто чтобы проверить, будет ли он ее искать, — и он всегда искал. «Я сказала ему: «Я не как твои остальные подружки, Элвис. Я не буду ловить каждое твое слово. Когда мы встретились первый раз, ты сказал: «Ты мне нравишься, потому что не похожа на других». А теперь вдруг ты хочешь, чтобы я была как все». Нет, возражал он, но с чего бы это ей столько времени болтать со спортивным инструктором, вместо того чтобы смотреть, как Элвис катается на водных лыжах? «Все, что тебя волнует, это со сколькими парнями я встречалась. Я со многими встречалась, но ничем таким не занималась», — вспылила Джун.

Он спросил: «Это значит, что ты еще ягодка?» — «Я не ягодка, а целый пирожок с ягодками», — ответила Джун.

Они были идеальной парой. Джун обожала дурачиться и, к удивлению Элвиса, очень любила петь. Когда они ездили на лошадях, они распевали «Side By Side», «Васк in the Saddle Again» и «Let the Rest of the World Go By», и Джун подпевала своим тенорком. Когда они купались в бассейне, рядом всегда стоял фонограф. Элвис постоянно крутил «Му Prayer», летний хит группы Platters. Каждый раз на том месте, где солист приближался к центральной высокой ноте, Элвис начинал бормотать: «Я возьму эту ноту, я возьму эту ноту… Вот–вот я ее спою… Вот я ее пою, пою…» Он пробовал расслабиться и выдавить из себя этот звук, но ничего не получалось, он взвизгивал и нырял под воду. Он постоянно пел — иногда казалось, что пение необходимо ему как воздух. Джун не слишком–то жаловала его записи, так что они чаще пели старые мелодии типа «That's Му Desire», «Over the Rainbow» или ритм–энд–блю–зовые хиты типа «Ebb Tide» и «Unchained Melody». Неудивительно, что Джун без колебаний выдала Элвису свои сомнения по поводу его музыки. «Мне казалось, что большинство его песен звучали так, как будто он пел из консервной банки. Я сказала: «Почему бы тебе не спеть этим ребятам из студии то, что поем мы? Может, они найдут для тебя что–нибудь подобное».

Самое главное, что у них было одинаковое чувство юмора. Почти все фотографии того времени запечатлели улыбающегося или смеющегося Элвиса, полностью расслабленного и уверенного в себе, молодого и гордого собой. Здоровый, наивный, переполненный энергией и сознанием, что он — хозяин ситуации, Элвис дурачился перед камерой так, как не под силу было серьезному подростку из Тьюпело или восходящей молодой звезде. Со сдвинутой назад шляпой и растрепанными волосами Элвис смотрел на мир, как юный греческий бог.

16 июля журнал «Ньюсуик» опубликовал колонку, написанную Джоном Ларднером, где критиковалась попытка Стива Аллена «причесать» Элвиса и «поставить его в неловкое положение во благо человечества…» «Моральные принципы Аллена, — провозгласил Ларднер, — весьма сомнительны». Эд Салливан объявил 12‑го числа, что передумал, и собирался обговорить участие Элвиса в трех программах осенью и зимой за небывалый гонорар в 50 тысяч долларов. Господин Уоллис проинформировал Полковника, что уже подыскал картину, в которой Элвис мог бы дебютировать на студии «Парамаунт» через шесть месяцев, но собирался его «одолжить» другой студии, «XX век — Фокс», на съемки вестерна «Братья Рено», которые начинались в конце августа. Даже по сравнению с предыдущими успешными записями Элвиса, выпущенными за год, RCA получила небывалую отдачу на диск с «Hound Dog» и «Don't Be Cruel», который увидел свет 13 июля и почти за неделю стал золотым.

Элвис сгорел так, что два–три дня был вынужден кататься на водных лыжах в штанах и футболке с длинными рукавами. Несмотря на его несоответствующий наряд, его «мастерство», по словам инструктора Дики Уотерса, не пострадало и оставалось вполне профессиональным. Джун так часто залезала в воду, что ей надоело постоянно укладывать волосы, так что она, по совету Элвиса, просто их отрезала. Цивилизация казалась такой далекой, что, когда что–то из внешнего мира проникало в их жизнь, возникала неожиданная реакция. Например, Элвис по какой–то причине терпеть не мог популярную тем летом песенку Терезы Брюер «Sweet Old Fashioned Girl». Как–то раз, вернувшись с конной прогулки, они пили ледяную воду из огромного кувшина и слушали радио. Вдруг началась «Sweet Old Fashioned Girl». «Я сказала ему: «Вот и твоя любимая песня», — вспоминала Джун, — и сделала радио громче. А он взял и вылил себе на голову целый кувшин ледяной воды! Это было для него типично».

Единственными грустными нотками были неизбежный отъезд Элвиса в начале августа на гастроли во Флориду и вмешательство в их безоблачное счастье посторонних — Реда, Джуниора и иногда Артура, которого Джун называла «Артритом». Не то чтобы Джун не любила друзей Элвиса, хотя она чувствовала подлость Джуниора и грубость Реда, которые расцветали пышным цветом в отсутствие родителей Пресли. С друзьями она вполне могла справиться, но большее беспокойство ей доставляло их влияние на Элвиса: казалось, он так стремился им понравиться, что все больше и больше им уподоблялся. Друзья Джун не оказывали подобного эффекта ни на нее, ни на него — с ними просто было приятно проводить время. Но со своими приятелями Элвис, казалось, утрачивал чувство собственного достоинства, так же как и свой характер. С одной стороны, он не хотел на них давить и бросал лишь укоряющий взгляд, когда они переходили границы дозволенного. Он всегда к ним хорошо относился и демонстрировал щедрость духа, которую Джун так в нем любила. С другой стороны, она терпеть не могла, когда он начинал хорохориться перед ними и подражать им так, что становился не похож на себя. Она сама была личностью и этого же хотела от него. Она не была ничьей собственностью и не привязывалась ни к кому.

«Он всегда хотел, чтобы я была рядом с ним, у ногтя. Он постоянно меня искал, а когда находил, начиналось: «Где, черт возьми, ты была? Что ты о себе думаешь?» И это перед его друзьями. Он очень быстро выходил из себя, а я тоже иногда упрямилась. Однажды он говорит мне: «Ты не будешь со мной так разговаривать и так ко мне относиться». А я при его дружках послала его к черту. Он схватил меня за руку, как будто собирался душу из меня вытрясти, и затащил меня в ванну. Когда мы там оказались, он просто взял мое лицо в ладони, поцеловал и сказал: «Малышка, я знаю. Я знаю, что ты права… Извини меня». Но парням он это не показывал, так что они не догадывались, что у него было доброе сердце».

Зато догадывалась Джун. Она сразу почувствовала его тягу к духовности и вручила ему книгу «Пророк» Калила Джибрана, прошлогодний подарок на окончание школы от бывшего приятеля. «Он был в восторге. Я говорила, какие главы мне нравились больше всего — моей любимой была про дружбу, там даже было чуть–чуть про любовь». Они читали и перечитывали эту главу и долго ее обсуждали. Джун думала, что это его даже успокаивало, хотя сомневалась, что его можно было полностью успокоить. Однажды вечером они навестили в больнице маленькую девочку, болевшую раком крови, с мамой которой Джун была знакома, а потом отправились на пирс, где они сидели до рассвета на своем первом свидании. Элвис попросил Джун посмотреть на луну, расслабиться и ни о чем не думать, просто парить в пространстве между луной и звездами. Если хорошо расслабиться, объяснил он, можно забраться прямо на небеса. «Ты давно это делаешь?» — спросила Джун. «С тех пор как был мальчишкой, — ответил он. — Просто никому не рассказывал. Я давно научился никому об этом не рассказывать. Люди думают, что ты с ума сошел, когда начинаешь говорить о вещах, которые они не понимают». Единственным человеком, который действительно мог это понять, была его мать — признался Элвис.

И Джун тоже кое–что поняла. Она поняла, что, когда они были вместе, она чувствовала что–то, во что другие люди не могли вмешаться. И поняла, что, когда он был на людях, он чувствовал что–то, во что не могла вмешиваться она. Только через три года, извиняющимся голосом сообщил Элвис, он сможет начать жить для себя. Тогда он будет делать все, что ему заблагорассудится. Он сможет жениться, родить детей и признаться публике, что он ей безраздельно никогда не принадлежал. Но до тех пор он не мог нарушить слово, данное Полковнику, этому загадочному персонажу, которого она никогда не встречала, и испортить свою карьеру.

Жизнь в Билокси была достаточно размеренной, так что они могли даже притворяться, что вели обыкновенную жизнь. Люди в городке настолько привыкли к местной знаменитости, что постепенно научились не обращать на него внимания. Как–то Элвис и Джун пошли в кинотеатр «Сэнджер» посмотреть «Король и я» и ушли, не досидев до конца. Элвис посчитал, что киномюзиклы выглядели смешно и глупо: люди в самых серьезных ситуациях ни с того ни с сего начинали петь. Они прогулялись с друзьями Джун, Пэтти Уэлш, Пэте и Напьер и Бадди Конрадом, который водил новейший светло–зеленый «Линкольн Континенталь». Как обычная развлекающаяся молодежь, они зашли в пиццерию «У Джино», в «Погребок короля Артура» и, конечно, в бар «Розовый пони», обожаемый тинейджерами. Все друзья Джун боготворили Элвиса и не выносили никакой критики в его адрес. Однажды, в качестве одолжения Эдди Беллману, Элвис появился в магазине Дэйва Розенблума, в котором Беллману и его партнеру Лу Соннье принадлежал отдел женской обуви. Собралась такая большая толпа, что движение в центре города остановилось, как писала местная газета. В другой раз они посетили знаменитый «Суперклуб» Гаса Стивенса, самый лучший ночной клуб побережья, потому что Элвису хотелось увидеть актера Дэйва Гарднера. Гас начал вокруг них суетиться, устроил их в отдельной комнате и сфотографировался вместе с восходящей звездой.

В конце июля Элвису необходимо было поехать на неделю в Мемфис, а вернулся он в новеньком «Линкольне Премьер» ярко–розового цвета, с белой крышей, который, по его словам, был «менее заметным». Он уже не мог жить в «доме Хэков», так что снял виллу, где было два крыла, в которых обычно жили две семьи, так что теперь они могли проводить время отдельно от друзей Элвиса. Момент отъезда Элвиса неумолимо приближался, и они все больше и больше тянулись друг к другу — ни один из них, казалось, не мог представить, как происходящее могло закончиться. В итоге Элвис спросил, не поехать ли ей вместе с ним? Она спросила свою мать, которая ответила «нет». Элвис попросил предоставить все решить ему. Его мама позвонила миссис Джуанико и заверила ее, что ничего плохого с Джун не случится. Потом она отправилась на военную летную базу «Кислер», где уговорила сержанта Напьс. отца одной из подружек Джун, семнадцатилетней Пэтси, разрешить его дочери сопровождать Джун и Элвиса на гастролях. Джун считала, что он никогда на это не пойдет. Когда сержант все же согласился, он потребовал, чтобы за рулем был их друг Бадди.

В последний вечер на виллу с прощальным визитом приехали родители Пресли. Джун тогда осталась там ночевать, заснув в объятиях Элвиса. Когда она проснулась и попробовала одеться, он затащил ее обратно в кровать, и они начали дурачиться, как часто это делали, пихая друг друга и хихикая. «Мы проводили ночь за ночью, засыпая в объятиях друг друга, и не заходили дальше поцелуев. Элвис относился к женщинам с уважением, наверное, потому, что очень уважал свою мать, и всегда останавливался сам. Мне его останавливать не приходилось. Но в этот раз я не хотела останавливаться, думаю, что он тоже. Я истерично захихикала, что со мной случается, когда я нервничаю. Его постепенно тоже разобрал смех. Так мы и валялись совершенно голые и смеялись, потому что оба боялись следующего шага. Как только мы перестали хихикать, в дверь кто–то тихо постучал. Это была мама Элвиса. Она сказала: «Сначала здесь было тихо, потом — смех, потом — снова тихо. Вот я и решила на всякий случай заглянуть. Может, нам для Джун стоит выписать какие–нибудь таблетки, чтобы она не нарожала слишком много детей».

Ни один из нас не сказал что–нибудь вроде: «Мне жаль, что мы зашли так далеко». Скорее наоборот: «Ну надо же, мы почти это сделали, правда, Джун?» Так все прокомментировал Элвис, и я согласилась: «Да, почти». Он сказал: «Нам совсем чуть–чуть осталось». Больше у нас не было возможности остаться совсем наедине. Случалось, конечно, несколько раз, но никогда не заходило так далеко, как той ночью».

Потом он уехал. Увидимся в Майами, сказал он. Ред, Джуниор или Джин обо всем позаботятся.

Они приехали в Майами в пятницу, 3 августа, как раз, когда Элвис должен был выступить в первом из трех намеченных концертов в театре «Олимпия», отдекорированном в водевильном стиле 20‑х годов, с чучелами павлинов и потолком, разукрашенным облаками и звездами. Джун тут же провели за кулисы, где ее отыскали репортеры из «Майами ньюс» и заметили, что «…она вытерала лоб Элвиса в перерыве между выступлениями… Восемнадцатилетняя Джун Джуанико, красотка из Билокси, которую Пресли явно предпочитает аспирину, призналась, что Элвис так же импульсивен в любви, как и на сцене. «Было бы здорово, если бы он любил меня так же, как я его, — вздыхает она. — Но он женат на своей карьере и не допускает и мысли о женитьбе». Джун, щеголявшая короткой прической в итальянском стиле, сообщила, что будет сопровождать Пресли в его гастролях по шести городам Флориды и Нового Орлеана. «Я пока не знаю, что буду делать, когда приеду в Мемфис», — сказала она».

Потом в узком туннеле под сценой театра «Олимпия» Джун рассказывала репортерам о своем первом свидании с Элвисом и последующей дружбе:

«Ну вы же знаете, как бывает. Прошло восемь месяцев, а я от него ничего не слышала». Наверху, пока Джун разговаривала и позировала репортерам, Пресли вышел на сцену. Джун сказала, что не хотела пропускать ни одного концерта… На вопрос, почему молоденькие девчонки закатывали такие истерики на концертах, а она оставалась от этого в стороне, Джун, не моргнув глазом, ответила: «Если бы вы были женского пола, вам бы он очень понравился. И мне тоже хочется визжать».

После заключительного концерта они отправились в гостиницу «Роберт Клэй». Новый «Линкольн» Элвиса (покупка двухнедельной давности) пестрил именами, сообщениями и телефонными номерами. Его везде подкарауливали репортеры, и Элвис злился на себя и на них. На пресс–конференции, проведенной тем же вечером, он не знал, что ответить на вопрос о кризисе в Суэцком канале, и думал, что выглядел очень глупо.

«Не нужно было вообще ничего говорить. Мне нужно было остановиться и подумать, а не лепетать какую–то чушь», — пожаловался он Джун. Джун и Пэтси жили в отдельной комнате, и, приняв душ, Элвис зашел их навестить и заодно улизнуть от Полковника и музыкантов. Он прилег на двойную кровать рядом с Джун и дотронулся до нее, будто не верил, что она действительно была с ним. Подразнив Пэтси, маленькую хулиганистую и острую на язычок девчонку, и пошептавшись о всякой чепухе с Джун, он быстро заснул. Джун даже не успела ничего сообразить.

На следующий день интервью с Джун было напечатано в газете, и Полковник ворвался в гримерную перед началом первого концерта. В руке он сжимал газету, а взгляд сначала остановился на Джун, потом на Элвисе. «Сынок, мы не можем себе такое позволить, — провозгласил он с красным лицом и сверкающими глазами, потрясая газетой. — Надо тебе это как–то решить». Голос его звучал многозначительно. В первый раз с момента их знакомства Элвис выглядел испуганным. «А что случилось, Полковник?» — заикаясь от волнения, спросил он. «А ты сам почитай, сынок, и, черт побери, что–нибудь на этот счет сделай».

После концерта Элвис был по–прежнему расстроен. Казалось, он винил Джун за интервью и решил для себя, что, если бы не тот чертов репортер, с которым она болтала, никто бы не заметил ее присутствия в Майами. Было очевидно, что он был расстроен. Успокоившись, он решил пойти посмотреть и, может быть, купить новую машину с Полковником, а Джун отправилась обратно в гостиницу. Потакая своей прихоти, Элвис выбросил 10 800 долларов на белый «Линкольн Континенталь», совсем как у Бадди, а новый «Премьер», весь в помаде, сдал в магазин. Пока Элвис болтался в демонстрационном зале, к нему подошел репортер и задал вопрос о Джун, и Элвис нервно заявил: «Теперь все будет так. У меня есть двадцать пять девушек, с которыми я встречаюсь. А она — одна из них». «Они иногда по восьмеро приходят, — поддакивал Полковник, явно в хорошем настроении. — И все заявляют, что с ним постоянно встречаются. Одна даже заявила, что она — моя дочь. А у меня никогда не было дочери».

Позднее, когда Полковник зашел в гостиничную комнату Элвиса, он даже не удостоил Джун взглядом. «Возьми–ка, думаю, тебе захочется взглянуть», — сказал он Джину, протягивая ему сценарий картины, которую они начинали снимать в Голливуде через три недели. Потом повернулся на каблуках и, выходя, хлопнул дверью. Элвис быстро схватил сценарий и вместе с Джун начал его читать. Терпения ему не хватило, и он подсмотрел в конец, чтобы узнать, что случится дальше. К своему большому разочарованию, он открыл, что его персонаж должен был умереть. Он сказал: «Джун, я не хочу умирать в своем первом фильме». Джун ответила: «А почему нет? Я думаю, это отличная идея. Все забывают счастливые истории. Зато печальные помнят».

На последнем концерте Элвис распорядился, чтобы все уже сидели в машинах, когда он начинал, а не когда заканчивал последнюю песню. Он посоветовал Джун держаться подальше от Полковника, который и так будет занят продажей программок и сувениров: в конце концов, ему нужно было быть при деле. В машине, в ночной темноте, они держались за руки. Элвис засунул в рот незажженную сигару и передразнил Полковника: «Слишком часто ты встречаешься с этой девицей из Билокси. Не будет от нее ничего хорошего, сынок. Ты не можешь встречаться с одной девушкой. И, Христа ради, не дай ей забеременеть. Как только это произойдет, наступит твой конец, это уж точно». Они смеялись до слез, но Джун сознавала, что эта храбрость в темноте исчезнет при свете дня. Он старался всем угодить, Реду, Джуниору, Джину, ей и ее друзьям, своей семье, своим поклонникам. Они все рассчитывали на него, брали с него пример. Иногда он не верил в свой успех, ему казалось, что без Полковника все может закончиться в любую минуту. Вот он и старался разрешить все проблемы, какие только мог, и делал все возможное, чтобы привести в чувство Реда и Джуниора. Ему хотелось, думала Джун, чтобы все было хорошо.

На следующий день, в Тампе, случилось ужасное. Одна из майамских газет опубликовала телефонное интервью матери Джун и сравнила ответы с заявлениями Полковника и самого Элвиса. Под заголовком «Элвис отрицает, что красотка из Билокси его постоянная подружка» были приведены выдержки из беседы с миссис Мэ Джуанико: «Элвис сделал предложение моей дочери стать его женой через три года… Я не возражаю против ее поездки. Он хороший парень, а Джун — приличная девушка. Я говорила с его родителями, и они обещали, что Элвис будет о ней заботиться… Он сказал, что не может жениться в течение ближайших трех лет, и попросил ее подождать». Полковник кипел от гнева, а его друзья в ответ на цитату об остальных двадцати четырех подружках посмеялись: «Ну конечно, именно поэтому он таскает нас с собой. Мы общаемся с невыбранными двадцатью четырьмя». Элвис хотел, чтобы Джун немедленно позвонила матери и запретила ей разговаривать с кем–то другим, — он и слышать не хотел, что она защищала честь дочери. Ему надоела вся эта чертовщина.

На тот день были назначены два концерта в гарнизоне «Хомер Хестерли Армори», профинансированные клубом «Сератома Сивик», с билетами по полтора и два доллара. Сцена была сооружена из коробок. На ней были водружены два микрофона и две осветительные лампы. Перед двадцатиминутным появлением Элвиса шла полуторачасовая череда глупых разогревающих номеров, которые организовывал Ал Дворин, агент из Чикаго. «Убирайтесь ко всем чертям», — сквозь шум посоветовал репортерам Элвис, но никто не слышал ни слов, ни музыки, ни комментариев. «Было более чем очевидно, — писала Энн Роуи, репортер из «Сент–Питерсберг тайме», — что он наслаждался каждым воплем и визгом… и каждым мгновением концерта. Он висел на микрофоне, в результате оба сломал. А потом с вдохновленным лицом сорвал с себя пиджак и спел дополнительно две песни.

Он чувствовал себя другим человеком, когда был на сцене, рассказывал Элвис Джун: «Мне трудно объяснить. Все тело покрывается мурашками, но это не мурашки и не холод. Это как поток электричества, который проходит через тебя. Это как заниматься любовью, только еще сильнее». «Это происходило со всеми исполнителями?» — поинтересовалась Джун. «Я не знаю. Те немногие, с которыми я говорил, испытывают волнение или нервничают, но не думаю, что они чувствуют то же, что и я. Если бы они это чувствовали, неужели бы они не сказали об этом больше? Они говорят, что поначалу нервничают, а после первых строк успокаиваются. Ничего себе, я не могу успокоиться через два или три часа после того, как ухожу с концерта. Мне иногда кажется, что мое сердце вот–вот взорвется».

Элвис отыграл концерты в Лейкленде, Сент–Питерсберге и Орландо. В первые два города он выезжал из Тампы. Когда он выступал в Лейкленде в понедельник, за кулисами он ответил на вопросы Пола Уайлдера, репортера из «Тампа трибюн». Предполагалось, что интервью опубликуют в следующем месяце в «Телевизионном гиде». Уайлдер работал в газете целую вечность и делал репортажи о Томе Паркере в своей колонке «В нашем городе», в то время как Полковник был простым предприимчивым офицером из Тампы. Он с относительным безразличием отозвался о концерте Элвиса в Тампе (его дочь Пола с гораздо большим запалом представила подростковую точку зрения), но почему–то начал свое интервью с очень нетактичного чтения вслух длинных отрывков из одного из самых злобных очерков, когда–либо написанных об Элвисе.

«Самый большой бездарь в истории шоу–бизнеса, — монотонным голосом зачитывал он из статьи Герба Рау в «Майами ньюс», — Элвис не умеет петь, играть на гитаре и танцевать. Его концерты в среднем посещают две тысячи тупиц, для которых он исправно открывает рот, дергает гитарные струны и вращает бедрами, как звезда местного стриптиза…» Так что же, — продолжил Пол, — вы и правда вращаете бедрами, как звезда стриптиза?»

Впервые в своей карьере Элвис, видимо, рассердился, не столько за себя, сколько за своих поклонников. После предположения, что Уайлдер знал, как именно звезды стриптиза вращают бедрами, потому что сам посещал подобные заведения, он возмутился по поводу оскорбления его публики.

«Уважаемый, те подростки, которые приходят сюда, платят за то, чтобы хорошо провести время. Я не пытаюсь оскорбить господина Рау, но я не понимаю, почему он обзывает этих людей тупицами. Они, в конце концов, тоже чьи–то дети. Дети приличных родителей, воспитанные в приличных домах, так что у него нет никакого права называть их тупицами. Если они готовы платить за то, чтобы попрыгать, покричать и повизжать, это их дело. Когда–нибудь они подрастут и не будут так делать. А пока они молодые, дайте им повеселиться. Не позволяйте какому–то старикашке, который и не бывает–то нигде, называть их толпой тупиц. Потому что они такие же люди, как он сам».

«— Ну ладно, — продолжил читать Уайлдер, — Рау считает, что ваших поклонниц надо привести в чувство хорошей пощечиной. Что вы об этом думаете? Можете как–то прокомментировать?

— Могу, но не буду.

— Да ладно вам, это же не вживую, а для «Гида», — упорствовал Уайлдер, но Элвис продолжал молчать, не считая нужным давать какие–либо комментарии.

— Я певец, а не борец, — выпалил Элвис под злобные смешки за спиной.

— А как вы прокомментируете разговоры о ваших вихляниях? — поинтересовался Уайлдер. — Кстати, я недавно читал вырезку из газеты, где вам приписывалось высказывание о святом рок–н–роллере…

— Я никогда ничего такого не говорил, — сердито взорвался Элвис. — Я принадлежу к Обществу Церкви Христа, и кто–то обозвал нас святыми рок–н–роллерами…

— Вот оно в чем дело… — перебил Уайлдер.

— И с этого–то все и началось. Я всегда ходил в церковь, где люди пели, стояли и пели хором и молились Богу. И это выражение никогда не использовал.

— А как насчет музыки в вашей церкви? Думаете, это она вам привила чувство ритма? — достаточно невинно поинтересовался Уайлдер.

На этот раз Элвис был в ярости:

— Нет, ничего подобного, — буквально заорал он, очевидно, шокированный намеком на нечто более серьезное, чем просто критика его музыки. — Была какая–то статья, где поднимался вопрос о моей вере. Так вот, религия не имеет ничего общего с тем, чем я занимаюсь сейчас. То, что я делаю, — не религиозная музыка, и моя вера никак не связана с моим пением».

Тут даже Уайлдер проснулся и перестал задавать намеченные вопросы. К концу интервью он казался абсолютно беспомощным. Потом он попытался задать вопросы своему старому другу, Полковнику, но было ясно, чем это закончится. Собирался ли Элвис чаще появляться на телевидении?

«— Я считаю, что в наше время некоторые артисты слишком часто мелькают на телевидении. Это и есть основная причина отсутствия Элвиса в передачах… Конечно, я могу ошибаться. В следующем году будет видно, и мы всегда успеем что–то придумать.

— А как же вихляния и критика, которой подверглись выступления Элвиса?

Здесь много вопросов. Во–первых, мы многие месяцы ездили по стране, и Элвис ни разу не выступал на телевидении. Единственный способ познакомиться с творчеством Элвиса лежал через записи. Прослушивая его песни, я не смог понять, где конкретно они могли спровоцировать мысли о вихлянии бедрами.

— Что вы можете сказать об актерском будущем Элвиса?

— Мистер Уайлдер, когда мы пробовались на роль в Голливуде, ему предложили спеть, а потом сыграть в какой–то истории или пьесе — как это там называется. Мистер Уоллис решил после просмотра теста, что мистер Пресли вполне может сыграть драматическую роль. Когда и как, я пока не знаю. У мистера Пресли нет навыков игры, хотя тест показал, что у него замечательные способности — я бы это сказал, даже если бы не был его менеджером… Думаю, Элвис Пресли может сыграть любую роль, какую захочет».

Пресли дал три концерта в Лейкленде, три — в Сент–Питерсберге (переименованном на день в Сент–Преслиберг), два в Орландо, два в Дейтона–Бич. По прибытии Пресли в Джексонвилл в пятницу, 10 августа, в городке присутствовали все признаки треволнения. Поклонники еще с рассвета ждали огромной толпой перед кассами; священники молились за Пресли в баптистской церкви Троицы, провозгласив, что певец «в очередной раз коснулся дна в своей духовной деградации». Репортеры из двух журналов, «Лайф» и «Колльерс», были готовы писать о каждом шаге Пресли; из Атланты с матерью приехала Андреа Джун Стивенс, победительница конкурса сочинений на тему «Почему я хочу познакомиться с Элвисом», организованного журналом «Хитпарад». Все болтали и сплетничали о Джун Джуанико, некоторые девушки называли ее потаскушкой после того, что читали о ней, или просто потому, что им не нравилась та уверенность, с которой она держалась за Элвиса. Судья Марион Гудинг, полный решимости не допустить повторения прошлогоднего концерта, когда возбужденные поклонники порвали почти всю одежду [Элвиса] на кусочки, заготовил список обвинений, которые собирался предъявить Элвису в случае, если он будет вести себя в пошлой и вульгарной манере перед нашими детьми.

Судья Гудинг присутствовал на первом концерте в 3.30 в пятницу, после чего пригласил певца встретиться. На встрече судья объявил о своем намерении предъявить обвинения в случае, если концерт будет продолжаться в таком же духе. Пресли выразил удивление реакцией судьи: «Не знаю уж, что я делаю неправильно. Моя мама поддерживает то, что я делаю». Все же был достигнут компромисс, и судья Гудинг был доволен поведением Элвиса, «судя по докладам с остальных концертов». В то же время в «Джексонвилл джорнэл» появилась статья, в которой представитель Американской гильдии экзотических исполнителей заявил, что, поскольку Элвис пользуется неоднозначными и экзотическими движениями в танце, ему необходимо заплатить вступительный взнос и стать членом гильдии, иначе на шоу будет наложен запрет. Полковник взялся за улаживание этого дела, и остаток дня, согласно газете, Элвис провел беззаботно: отвечал на вопросы журналистов, пригласил Джун съесть по чизбургеру (от которого она отказалась), а вместо телодвижений так сексапильно покачивал мизинцем, что аудитория забилась в экстазе. После выступления он поделился с Дяуш: «Тебе нужно было там быть. Каждый раз, когда Ди Джей бил в барабан, я двигал мизинцем, и девчонки с ума посходили. Я никогда таких воплей не слышал. Я показал этим гадам–дурналистам, как называть меня вульгарным. Ты ведь не думаешь, что я вульгарен?» С этими словами он водрузил на голову трусики Джун и закружился по комнате.

Триумфально завершив турне в Новом Орлеане, Элвис вернулся в Мемфис, а Джун — домой в Билокси. Команда журналистов из «Лайф» до сих пор следовала за ним, и его постоянно окружали вопросы репортеров и вспышки камер фотографов. Корреспондент из «Лайф» запечатлел новое ограждение, возведенное несколько недель назад, которое все же не останавливало поклонников и девушек, обрывающих траву с лужайки перед домом. Газеты сообщали об огромных пробках в округе, так что соседи даже вызвали полицию. Вестер, брат Вернона, по–прежнему помогал по дому, а теперь еще и выполнял роль охранника. Он мило общался с поклонниками и уговаривал их не шуметь, чтобы родители Элвиса могли отдохнуть. Элвис слышать ничего не хотел о том, чтобы прогнать поклонниц: он знал, благодаря кому к нему пришел успех.

До намеченного отъезда в Голливуд оставалось четыре дня, и Элвису надо было собрать много вещей. В первый вечер он отправился в парк, где Ред встрял в очередную драку. На следующий день Вернон сказал Реду, что общество последнего было ему неприятно и что он не поедет с Элвисом в Голливуд, потому что такая огласка никому там не нужна. Ред разозлился и сказал, что и так уйдет, — его очень задело, что Элвис за него не заступился, но ему больше ничего не оставалось. Элвис много встречался с Барбарой Херн и почти каждый вечер навещал Дьюи на радиостанции — они смеялись и вспоминали старые дни. Дьюи как раз собирался начать программу на телевидении, которая должна была выходить в эфир в 8 вечера по субботам, сразу после Лоуренса Велка. «Вы предупредите зрителей программы «Велка», чтобы быстро переключали программу. Если не успеют, встретятся со мной, а я своего не упущу», — сообщил Дьюи Бобу Джонсону из газеты.

Все говорили о Голливуде. Никто не сомневался, что он добьется там успеха. Сэм Филлипс сказал ему, что он будет следующим Джеймсом Дином, а Дьюи пообещал, что все старлетки будут укладываться перед ним штабелями. Он слышал от Полковника, что в фильмах будут одна или две песни и получится хорошо. Главное, чтобы они не отвлекли внимание от драматического накала роли. Все репортеры спрашивали, собирался ли Элвис брать уроки сценического мастерства. Нет, говорил он всем, хотя в жизни ни одной строчки со сцены не произнес. «Я не думаю, что можно научиться быть актером. Если у вас есть хоть немного актерского таланта, можно его развить. Другими словами, если у вас нет таланта, а вы учитесь на актера, — вы будете фальшивкой». В предчувствии чего–то нового, ни разу не испытанного Элвис казался странно безмятежным. С другой стороны, почему бы и нет? Все, о чем он когда–либо мечтал, свершилось. «Я изучал Марлона Брандо, — признался он Ллойду Ширеру, когда тот приехал в Мемфис, чтобы написать статью для Sun–Jay Parade. — И изучил беднягу Джимми Дина. Потом изучил себя и теперь знаю, почему девчонки, особенно молодые, на нас клюют. Мы угрюмы, мятежны и опасны. Я сам пока точно не понимаю, почему, но именно это девчонкам в мужчинах нравится. О Голливуде я ничего не знаю, но знаю точно, что быть сексуальным, улыбаясь, нельзя. Нельзя быть бунтарем, скаля зубы».

Глава 14 «LOVE ME TENDER»

(август — октябрь 1956)

В Голливуд Элвис приехал в пятницу, 17 августа. К его приезду в аэропорту были вывешены лозунги «Элвиса в президенты», но, когда репортеры спросили его об этом, он не проявил серьезного интереса к этой должности, заявив: «Я — за Стивенсона. Не буду вдаваться в интеллектуальные рассуждения, но знаю точно: он человек знающий». Поселился Элвис в гостинице «Голливуд Никербокер» на улице Айвар рядом с Голливудским бульваром. Там уже обосновался Полковник, а его двоюродный брат Джин снял огромный номер на одиннадцатом этаже.

На следующей неделе начались встречи и примерки. До конца не уверенный в том, что именно нужно делать, Элвис выучил наизусть весь сценарий, включая реплики всех остальных актеров. «Я легко учу наизусть, — гордо сообщил он репортерам. — Я однажды выучил прощальное обращение генерала Макартура и до сих пор помню выученные еще в школе куски из речи Линкольна в Геттисберге». Элвис встретился со своими напарниками по съемочной площадке Ричардом Эганом и Деброй Паже (Эгану он признался, что никогда в жизни не играл и был «жутко напуган»), а также Робертом Уэббом, 53-летним ветераном кинобизнеса, который был обеспокоен тем, что из–за участия Элвиса скромный вестерн может превратиться в посмешище. Милдред Даннок, которая играла мать Элвиса в фильме, посчитала Пресли милым мальчиком, чья вежливость и учтивые манеры показывали желание учиться. Больше всего Элвис оказался взволнован от встречи с 41-летним продюсером Дэвидом Вейсбартом. Год назад Дэвид продюсировал фильм «Бунтовщик без идеала» с участием Джеймса Дина, а сейчас собирался снять документальный фильм о жизни Джеймса Дина. Этим ему больше всего и хотелось бы заняться, выпалил Элвис. Он восседал, поджав под себя ноги, и, нервно поглаживая подбородок, жевал жвачку. «Мне бы наверняка это понравилось, — сказал он. — Думаю, я бы с этим легко справился».

Как в сказочном королевстве, мимо постоянно прохаживались знаменитости, ковбои и индейцы разговаривали о том о сем в полицейском участке, и каждый старался хоть одним глазком взглянуть на вновь прибывших. На Джина все это произвело ошеломляющее впечатление, так что он пристрастился к выстругиванию фигурок из дерева или прятался в огромной гримерной, где Полковник занимался делами, пока Элвис был на съемках. Что касается Элвиса, то он явно наслаждался происходящим — скорее похожим на детский сон — и ни словом, ни взглядом не хотел выдать, как он был рад.

На второй день съемок Элвис познакомился с 25-летним Ником Адамсом, темной личностью, который два года назад умудрился пробиться в актерский состав «Мистера Робертса», изображая перед режиссером Джоном Фордом главного актера, Джимми Кэгни. Адамс, сын шахтера из Нантикока, штат Пенсильвания, сыграл роль второго плана в «Бунтовщике без идеала» и объявил всем вокруг, что в тот момент писал книгу о своем «лучшем друге» Джимми Дине. Отчаянно добиваясь успеха и признания, он вел тщательные записи о голливудской жизни и никогда не забывал посылать благодарственные и поздравительные открытки продюсерам, режиссерам и просто влиятельным людям. В тот день Ник прогуливался по студии в раздумьях, как зацепиться на роль негодяя в фильме «Братья Рено», с которой только что сняли Камерона Митчелла. И тут он столкнулся с Элвисом. «Ни для кого не было секретом, что Ник — очень пробивной, — писал Арми Арчерд в «Фотоплей», — но, прежде чем он успел сообразить, кто перед ним, Элвис сказал: «Я думаю, вы замечательный актер». Очень скоро Ник уже вещал Элвису, как сильно ему хотелось играть в его фильме. Он рассказал, как играл роль хулигана в «Последнем вагоне». Роль Ник все же не получил, но начало их дружбе было положено, и вскоре Ник предложил Элвису познакомиться с некоторыми его друзьями. Хочет ли познакомиться Элвис с Натали Вуд? Он их познакомит. И, конечно же, чрево Голливуда, здесь вокруг столько девчонок…

Трудно было уследить за всем, так быстро все происходило. Каждый вечер Элвис звонил домой, чтобы пересказать матери последние новости. Почти каждый вечер он звонил Джун. Для фильма выбрали три песни, и Полковник уже занимался их доставкой и выпуском на RCA и обговаривал совместные авторские права для Элвиса. Полковник Паркер ночами не спал, сообщил Элвис репортеру, «обдумывая дальнейшие шаги для моей карьеры». В разгар событий в Голливуде появились Скотти, Билл и Ди Джей, пересекшие страну на автомобиле из Мемфиса. Им была обещана проба в фильме, да и господин Шоулз из RCA назначил на следующий выходной запись.

Пробу устроили в музыкальном павильоне к западу от студии, где Элвис репетировал свои три песни с господином Дарби, музыкальным режиссером. Музыкантов попросили отыграть обычный концерт. По окончании им сказали, что они были недостаточно «деревенскими». Скотти пришел в ярость — если бы они знали, что музыкальный режиссер искал «деревенскую» группу, они бы сыграли что–нибудь народное на банджо и шумелках. В конце концов, они на этом выросли. Однако Элвис думал о чем–то другом, а Полковник и не собирался за них заступаться. Что касается Полковника, то он был бы рад, если бы они вообще не приезжали.

Вышло неудачно, но Элвис пообещал, что в следующем фильме их обязательно задействуют. Он наконец–то возобновил свое короткое знакомство с Деброй Паже, сообщил он Джун по телефону. Она оказалась еще красивее, чем тогда, когда он увидел ее впервые, и такой милой, и… А с кем еще он познакомился, спрашивала Джун. Элвис не ответил, и тогда Джун спросила, о чем он говорил с Деброй. После долгой паузы он наконец сказал, что не может вспомнить, но что познакомился с Ричардом Эганом. «О, мне так нравится Ричард Эган», — притворно умилилась Джун. «Правда? И как же сильно он тебе нравится?» — «Так же сильно, как Элвису — Дебра Паже, — предположила она. — С кем еще познакомился ты?»

Съемки начались в среду, но Элвис готовился к записи на следующий день. В день записи Элвис с удовольствием согласился спеть заглавную балладу из фильма для Арми Арчерда, который писал статью для «Фотоплей». Элвис пригласил Арчерда в музыкальную студию. Кен Дарби аккомпанировал ему на рояле, а Элвис встал, «вытянувшись, как будто в хоре», перед высоким расписным окном и запел «Полюби меня нежно». Арчерд был поражен спокойной и умиротворенной манерой исполнения и простотой обработки, сделанной для старой баллады «Aura Lee» времен Гражданской войны. «Когда он закончил, — писал Арчерд, — мы, естественно, выразили наше изумление. «Люди думают, что все, что я умею делать, — это петь рок–н–ролл, — искренно ответил Элвис. — А я ничего, кроме баллад, не пел до тех пор, пока не очутился на сцене. Я обожаю баллады». Элвис собирался включить больше баллад в свои концерты. Он впитал доброту этой музыки, слушая церковные песнопения.

Сама запись прошла очень гладко. Окружающая обстановка киностудии сначала казалась пугающей: знаменитый дирижер Лайонел Ньюмен, руководящий маленькой группой музыкантов, и вокальное трио Кена Дарби. Но Элвис самозабвенно исполнил «Люби меня нежно» (Love Me Tender) и после записи радостно удалился со своими новыми друзьями, Ником Адамсом и Деннисом Хоппером, соседом Ника по комнате.

Наконец начались настоящие съемки. Это было как обыкновенная работа — Элвис вставал в 5.30 утра, как он сообщил по телефону Дьюи, и иногда засыпал, разговаривая с Джун. «Это просто каторга какая–то, — заявил Элвис диджею из Мемфиса. — Я как–то целый день вспахивал поле на мулах. Вот была работка!»

Ричард Эган посоветовал Элвису оставаться самим собой, а Дэвид Вейсбарт настоял, что уроки мастерства скорее всего испортят Элвиса, ведь его главным достоинством была естественность. Режиссер, Роберт Уэбб, отводил Элвиса в сторону перед началом каждой сцены и терпеливо объяснял ему все действия и чувства. Уэбб также разбивал предложения на части, так что Элвис мог сделать ударение и вздохнуть в правильном месте. Он общался с Элвисом наедине и всегда с уважением. Народу на съемках Элвис нравился — сначала он представлялся всем дремучей деревенщиной, но он завоевал окружающих своим спокойствием и манерами, которые за предыдущий 21 год его еще ни разу не подводили. «Однажды я с ним приятно поболтала, — поделилась своими впечатлениями Милдред Даннок с писателем Джерри Хопкинсом, — и он мне немного рассказал о том, как начинал карьеру. Он из Мемфиса, там начал играть на гитаре и очень хотел записаться на студии. Элвис постоянно просил об этом человека, который был владельцем студии. И вот однажды тот, то ли сжалившись над Элвисом, то ли устав от его просьб, разрешил ему записаться… [В тот вечер, когда диск–жокей поставил запись Элвиса], парень так нервничал, что пошел в кино. Он сказал своей матери: «Я не могу это слушать, просто не могу». Так вот он пошел смотреть кино, а в 11.20 в кинотеатр прибежала его мама, нашла его место рядом с проходом и сказала: «Элвис, иди домой, телефон звонит как сумасшедший».

«До встречи с ним я думала, что он нахал и пижон», — призналась Дебра Паже, выражая, по ее словам, распространенное мнение на площадке. Но когда она познакомилась с Пресли поближе, она нашла его «очень милым и простым», но не тем типом мужчины, с которым она могла бы ходить на свидания.

На съемочной площадке к Элвису постоянно приходили посетители и репортеры. Он откровенно флиртовал с женщинами–репортерами, предоставляя им самим найти «настоящего» Элвиса за напускной бравадой. «Если бы я постарался, я бы вам понравился, — сказал он одной репортерше. — Я сейчас дурачусь, но могу быть очень милым и вам понравлюсь, потому что я милый, ведь правда?» С мужчинами он был прямолинеен и открыт, отвечая на вопросы о своих надеждах и страхах. «Я очень сильно нервничаю, — ответил Элвис одному газетчику на вопрос, почему он грыз ногти. — Я всегда очень нервничал, с самого детства». «Я знал, что со мной что–то произойдет, даже когда был подростком. Просто не знал, что именно», — сообщил он другому репортеру. В разговоре с Джулс Арчер, штатной писательницей из «True Story», Элвис признался в своей обиде на реакцию на его концерты в Джексонвилле, когда священник попросил свой приход молиться за спасение души Элвиса. «Я думаю, это обидело меня больше всего остального. В первую очередь этот человек был религиозным лидером, а даже не побеспокоился узнать, кто я такой и что я думаю. Я верю в Библию. Я верю, что все хорошее идет от Бога… Я не верю, что мог бы петь так, как пою, если бы Бог этого не хотел. Мой голос принадлежит Богу, а не мне».

Элвис охотно раздавал автографы и встречался с дочерьми высокопоставленных лиц на студии. Как–то в субботу они с Джином спустили 750 долларов, отдыхая в парке развлечений в Лонг–Бич. Тем временем Полковник без устали обсуждал с рекламным королем Хэнком Саперстайном условия сделки, по которой предполагалось поменять название фильма (на название тоже распространялись бы авторские права Элвиса) и поставить заглавную песню в качестве фоновой музыки на протяжении всего фильма. По плану Полковника, в результате всех стараний его должность (и зарплата) должна была возрасти до «технического консультанта» фильма. Он повсюду носил розовый значок с изображением Элвиса, а когда один из репортеров спросил его, где можно добыть такой же, он ответил: «Вас надо будет серьезно проверить. Это не так–то просто».

В гостиницу Элвис возвращался совершенно измотанный, часто около 9 вечера. Иногда они с Ником выходили в город, но в большинстве случаев Элвис и Джин заказывали еду в номер. Он держал Джун в курсе дела касательно съемок. Как–то изумленный Элвис рассказал ей, что Уильям Кэмпбелл, актер, игравший его брата Бретта, отказался подчиниться приказу режиссера надеть шляпу — так он гордился своей шевелюрой. «Он причесывается даже чаще чем я», — поведал Элвис Джун. Могла ли она в это поверить? Ему было одиноко, он скучал по ней и хотел, чтобы она приехала. Он организует пробу. Что ей было делать без него в Билокси?

Все шло по плану. Элвис выкладывался на съемках так же, как выкладывался в музыке. Он внимательно слушал, как остальные актеры играли свои роли, а затем пробовал сам. В его интерпретации персонаж выходил наивным, почти ребенком, полным обиды, гнева и возмущения. Единственным, что выдавало Пресли, были его руки. Они предавали его каждый раз, когда оказывались ничем не занятыми. Особенно это было видно в рабочем материале: пока Элвис ждал конца реплики другого актера, его пальцы слегка шевелились, совсем как во время выступлений на сцене, обнаруживая отсутствие опыта, что, как сказал господин Вейсбарт репортеру, было его достоинством: «Пресли так же влияет на подростков и такой же импульсивный, [как Джеймс Дин]. Своим стилем пения Элвис часто выражает одиночество и ожидания всех тинейджеров, когда они, покидая детство, превращаются во взрослых людей… Элвис — просто подросток, который эмоционально честен и честно эмоционален».

В пятницу перед Днем труда (1 мая) господин Шоулз посетил студию. Ради такого случая была сделана фотография с остальными представителями RCA, и Полковник достал для Шоулза широкополую соломенную шляпу, а сам предстал с наклеенными бородкой и усиками. Предполагалось, что Шоулз прилетел для записи, о которой он говорил с Полковником еще с начала весны. С собой он прихватил менеджера отделения синглов RCA, Билла Буллока. Было крайне необходимо, заявил он Полковнику, чтобы был собран материал для второго альбома, запланированного на ноябрь. Полковник неохотно согласился и наметил запись на субботу, воскресенье и понедельник. Также на запись прилетел Фредди Бинсток, трое музыкантов и Том Дискин, ассистент Полковника. Все прилетевшие каждое утро встречались в гостиничном ресторане. Шоулз всегда появлялся в строгом костюме и галстуке, а Полковник — соответственно калифорнийскому климату — в цветастой гавайской рубахе, которая с трудом прикрывала его широченные формы.

Шоулз предварительно выслал несколько песен и попросил Генри Рене, продюсера RCA в западнобережном офисе, снабдить Элвиса фонографом. Однако каждый раз его вопрос о том, ознакомился ли Элвис с предоставленным материалом, повисал в воздухе. Фредди Бинсток, младший член трио и представитель «Хилл энд Рэйндж», благодаря заслугам которого на предыдущей записи увидела свет песня «Не будь жестокой», приехал с собственным материалом. Шоулз нетерпеливо ждал, пока Бинсток и Полковник перекидывались остротами о родственниках Фредди, семействе Абербахов, с которыми Стив многие годы сотрудничал. Ситуация складывалась жутко неудобная, но он делал свое дело, несмотря ни на что, ведь именно он отвечал за конечный продукт и его подготовку.

Своей звукозаписывающей студии в Голливуде у RCA не было, и запись была назначена в независимой студии «Radio Records» на улице Санта–Моника. У Jordanaires был очень забитый график, но проблема была решена. Когда Элвис появился около 13.00, все были готовы. Звукорежиссером был назначен 29-летний Торн Ногар из Данди, штат Мичиган, с которым RCA заключила контракт пару лет назад. Торн, спокойный человек скандинавского происхождения, с невеселым лицом, характером был похож на Скотти. Он не был ни в восторге, ни в разочаровании от Элвиса: «Ужасно милый парень. Без претензий, просто мальчишка с улицы». Элвис, в свою очередь, проникся к незатейливым манерам звукоинженера. Ему понравился и ассистент Ногара, молодой джазовый ударник Боуне Хау, который только что устроился работать на студию и делал все подряд: от варки кофе для Торнадо перематывания бобин.

Запись начали с «Playing for Keeps», песни, которую в Мемфисе для Элвиса написал Стэн Кеслер. Потом приступили к прослушиванию остальных записей: Фредди подавал их Боунсу, который выводил их через колонку в студию. Фредди привез новую песню, написанную Отисом Блэквеллом. Кроме того, после оглушительного успеха «Hound Dog» он подписал Лебера и Столлера на несколько новых песен, а те, в свою очередь, переделали старый мотивчик «Love Ме», написанный первоначально в стиле кантри. В первый день Элвису понравились «How Do You Think I Feel» и красивейшая баллада Эдди Арнолда «How's the World Treating You?». Первую песню Элвис уже слышал в более быстром темпе в исполнении Джимми Роджерса Сноу (который также записал «Love Me»). Когда Элвису нравилась песня, он касался головы, чтобы ее поставили сначала, «с головы». Если песня ему не нравилась, он проводил рукой по горлу. К концу дня они остановились на трех песнях и почти выбрали четвертую («Paralyzed» Блэквелла). Самым важным было то, что в студии было ощущение нового порядка и оптимизма.

Больше ни у кого не было сомнения, кто руководил процессом. Господин Шоулз по–прежнему мог считать дубли — он тщательно записывал всю информацию, касающуюся записи; он мог потребовать еще раз повторить запись или отклонить чье–то предложение, но темп и чувство записи теперь исходили от Элвиса. Возможно, все изменилось столь коренным образом из–за перемены места (Шоулз все свои предыдущие записи делал в Нэшвилле и Нью–Йорке) и, конечно, из–за присутствия Фредди Бинстока в комнате звукоинженера и того центрального положения, которое он занимал. Может быть, все дело было в Полковнике, который для себя решил, но так до конца и не признался в незначительности Шоулза. Какова бы ни была причина, Стив Шоулз к этому моменту лишь раздавал отеческие советы, не более.

Элвис, как обычно, проработал материал с музыкантами — заставил Фредди еще и еще раз проиграть записи, разбирая все детали, затем внимательно прослушал окончательную версию вместе с Торном (которого называл «Стоуни», то ли шутя, то ли не расслышав его имени, а теперь, боясь, что это действительно была шутка, никто не хотел его исправить). Элвис делал все в быстром темпе и в манере, отличающейся от всех предыдущих записей на RCA. Как заметил Боуне Хау, «он всегда думал о музыке. Он продолжал работать над песней, потом слушал ее запись, и критерий всегда был один: было ли ее приятно слушать? Он не обращал внимания на маленькие ошибки, ему необходимо было из записи сделать сказку. Записываться с ним было очень интересно — чувствовалась энергия, и он всегда выкидывал что–нибудь новенькое. Нужно было чувствовать музыку так, как чувствовал он. Вот почему ему так понравился Торн. Торн был очень откровенным, простым человеком и хотел, чтобы Элвису нравились сделанные записи. Фокус был в том, что фокуса–то и не было. Просто был Торн, была студия — так что Элвис мог просто прийти и делать то, что считал нужным».

На второй день он записал две песни из тех, которые Шоулз принес еще на запись «Hound Dog»: «Too Much» и «Anyplace Is Paradise», а также «Old Shep», сказку Реда Фоли о мальчике и собаке, завоевавшую приз зрительских симпатий на ярмарке «Миссисипи — Алабама» в 1945 году. Элвис настоял на том, чтобы самому играть на фортепиано (первый раз на записи в RCA). В песне слышны громкие аккорды и немного сбивчивый ритм, через которые чувствуется эмоциональность и превалирование ее над техникой. «Old Shep» записали с первого раза, зато на «Too Much» (имитировавшую «Don't Be Cruel») ушло целых двенадцать дублей, и все равно гитарное соло звучало неудачно («Была странная тональность, и я запутался. Но все равно звучало хорошо», — признался Скотти). «Anyplace Is Paradise», веселую, слегка блюзовую композицию, одолели на двадцать второй раз. Так же записали три песни Литтл Ричарда (на которые Фредди обговорил общие права на публикацию), старую пылкую песню Уайли Уокера и Джина Салливана «When Му Blue Moon Turns to Gold Again» и новое сочинение Аарона Шредера и Бена Вайсмана, штатных молодых музыкантов с «Хилл энд Рэйндж». Элвис и Jordanaires немного подурачились с госпелами и снова спели для всех «Полюби меня нежно».

В студии время для Элвиса теряло значение. Если ему хотелось петь медленные душевные песни, он их пел и таким образом находил себя. Это было частью созидательного процесса, как он тому научился в студиях «Сан». Если настрой был неправильным, необходимо было ждать, пока он станет правильным, и не нужно было точно знать, какой он должен быть. Если в процессе ожидания происходило что–то интересное, можно было воспользоваться происходившим. «Он руководил записью, — вспоминал Торн. — Он находился в центре всех событий. Когда он пел с Jordanaires, мы подключали микрофон, принимавший звуки со всех сторон, и они пели, стоя друг против друга. Он мог два часа возиться с песней, а потом забраковать ее». «Если у группы не получалось сделать все так, как ему хотелось, он просто говорил: «Ну ладно, делайте что можете», — говорил Скотти. «Он был очень лояльным», — добавил Торн. А еще он был кинозвездой.

Во вторник Элвис вернулся на съемочную площадку. Работу он начал с песни (по которой теперь назывался весь фильм, согласно плану Полковника), а потом приступил к самим съемкам. Ему предстоял целый ряд трудных эмоциональных сцен, но он с ними блестяще справился. Фильм был драмой о Гражданской войне, и Элвис играл младшего из четырех сыновей и единственного, кто остался дома. По сценарию он женился на невесте своего старшего брата Вэнса, считая его погибшим. Конечно, Вэнс вернулся домой… В одной из сцен Элвису нужно было избить Дебру и приготовить зрителей к собственной неминуемой смерти. Уэбб тщательно разобрал с ним настрой эпизода, и, когда в следующей сцене Милдред Даннок, по фильму его мать, сказала: «Брось ружье, сынок», он мгновенно бросил оружие на пол, так как подчинение приказу матери было в глубинах его характера. «О боже, что ты сделал? — спросил режиссер. — Ты должен был продолжать, не отдавать». — «Ну, она ведь мне сказала бросить ружье», — возразил Элвис, который, впрочем, мог дурачиться. Однако Даннок так не думала: «В первый раз за целый фильм он услышал, что я ему говорила, и поверил мне. До этого он просто думал о том, что надо делать и как это делать. Я думаю, это смешная история. А также я думаю, что это история о новичке, который обладает одним из необходимых актеру качеств — способностью поверить».

Элвис все больше привыкал к голливудской жизни. Он переехал в гостиницу Полковника «Беверли–Уитгшир», потому что толпа поклонников заполонила «Голливуд Никербокер». Все больше он встречался с Ником и его друзьями, а через Ника познакомился с Натали Вуд, еще одним членом группы «бунтовщиков». Газетные сплетни представляли их отношения как начинающийся роман, и Натали даже подарила ему красную и синюю бархатные рубашки, сшитые ее портным. Ее даже цитировали: «Он как маленький эльф с мальчишеским характером». Элвис продолжал добиваться свиданий у Дебры Паже, внимательно контролировал своего братца Джина, который до сих пор не пришел в себя от Голливуда. Он все больше и больше чувствовал себя частью целого с Натали и Ником, а иногда с Деннисом Хоппером — вместе они бродили по городу, делили общие радости, восхищались работой друг друга и с неодобрением косились на претенциозные дома. Как–то вечером они всей компанией завалились домой к Луэлле Парсонс, которая пыталась взять у Элвиса интервью и с удивлением сообщала: «Наконец–то встретилась с Элвисом Пресли, который навестил меня в сопровождении Натали Вуд, Ника Адамса и двоюродного брата Джина Смита (прямо персонаж из книжки). Элвис и его друзья пили только безалкогольные напитки…» Годы спустя, в своем интервью с Албертом Годманом, Натали описала, как она, дитя Голливуда, была заинтригована простотой Элвиса: «Он был первым человеком моего возраста, который меня спросил: «А почему вы носите макияж? Зачем вы хотите поехать в Нью–Йорк? Почему стремитесь остаться одна?» Это было похоже на свидания, которых у меня не было в школе. Это казалось сногсшибательным!

Я никогда не встречалась с таким набожным парнем. Он считал, что его голос и талант были даны ему Богом. Он не считал это чем–то разумеющимся. Он считал, что этот дар нужно было охранять и вежливо общаться с людьми. Иначе Бог заберет свой дар обратно».

9 сентября Элвис участвовал в шоу Эда Салливана (первом после летнего перерыва). Салливан до сих пор не поправился после августовской автомобильной аварии, и шоу вместо него должен был вести кто–то другой. Съемки должны были проходить в студии CBS в Лос–Анджелесе. Элвис послал Салливану открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления и свою фотографию с надписью «Господину Салливану». Элвис был в восторге, когда узнал, что ведущим шоу будет Чарлз Лоутон, главный актер в фильме «Мятеж на «Баунти». Стив Аллен, в шоу которого Элвис появился в последний раз, даже не собирался соревноваться с Салливаном в тот вечер: в программе NBC значился художественный фильм.

Программу Элвис начал с песни «Не будь жестокой», не спеша выйдя из темноты кулис на сцену, подсвеченную прожекторами. На Элвисе был яркий пиджак в клеточку и рубашка без воротника, но его выступление было достаточно скромным. Публика и так встречала громкими криками и всплесками эмоций каждое движение плечом, покашливание и ковыряние языком во рту. Потом он объявил, что собирается спеть новейшую песню: «Она сильно отличается от всех предыдущих. По ее названию озаглавлен новый фильм студии «XX век — Фокс» и мой последний выход, записанный на студии RCA… то есть выпуск». В ответ на смех в студии он, как бы извиняясь, повел плечами, и, рассыпавшись в благодарностях в адрес киностудии, режиссера и всех актеров, с помощью «совершенно потрясающих Jordanairesv», запел «Полюби меня нежно». Момент был достаточно любопытным. Сразу после начала песни он снял гитару с шеи и протянул ее невидимому ассистенту за кулисы. Первые секунды без гитары он казался очень неловким, неуклюже пожимал плечами и поправлял пиджак. Но публика завизжала — от удивления? шока? восторга? — скорее от всего вместе взятого. И вот Элвис, приободренный такой реакцией, уже кланяется и благодарит Jordanaires.

После перерыва все члены Jordanaires оделись в такие же, как у Элвиса, клетчатые пиджаки — яркие, но далеко не такие стильные, как у него. Они завели публику рок–н–роллом Литтл Ричарда «Ready Teddy», но, как только Элвис начал танцевать, камера переместилась на других участников группы, и, как писали газеты на следующий день, «отредактировала» движения певца. Впрочем, это не имеет никакого значения, ведь девчонки визжат, даже когда он просто стоит. Напоследок Элвис исполняет два куплета из «Hound Dog», и вся студия сходит с ума. Как не мог не отметить Джек О'Брайен из «Нью–Йорк Джордл Америкэн», сначала беспощадно критикуя его «абсолютно безвкусный пиджак и прическу (скорее ее отсутствие)» и вокальные данные, что нью–йоркская аудитория «смеялась и шумела». «Ну что ж, как там кто–то великий сказал? — в заключение выступления добросердечно прокомментировал Чарлз Лоутон. — Музыка своим очарованием усмиряет даже дикого зверя?»

Шоу было оценено в 43,7 балла по шкале Трендекс (достигнув 82,6% телевизионной аудитории) и, с точки зрения Полковника, которой он не преминул поделиться со Стивом Шоулзом, впервые повлияло на популярность Элвиса среди взрослой аудитории. Некоторые диск–жокеи записали шоу на пленку. Новая баллада вскоре зазвучала на радио, что, конечно, ускорило выпуск сингла, который появился три недели спустя. Заказы на сингл достигли миллиона копий, и Полковник заставил RCA признать, что миллионный заказчик был не только еще одним подтверждением успеха Элвиса, но и заслугой Эда Салливана и известностью его шоу (потом эту идею можно было предложить Салливану в качестве подарка).

Элвису предстояло более двух недель съемок, потом он давал концерт в родном Тьюпело согласно договоренности, достигнутой еще в июле. Съемки должны были к тому моменту завершиться, однако теперь оказывалось, что после концерта ему нужно было вернуться в Голливуд на несколько дней. Он не возражал, потому что наслаждался происходящим. Они сняли сцену его смерти, и режиссер сказал, что публика будет очень тронута. Полковник занимался подготовкой сделок и выводил из себя съемочную группу, что веселило Элвиса. «Мы — идеальная пара, — часто говорил Элвис своим друзьям. — Полковник — старая подлиза, а я — сумасшедший». Как–то продюсеры «До–Ре–Ми» (фильма–компиляции о стиле рок–н–ролл) обратились к Полковнику с предложением для Элвиса спеть две песни за 75 тысяч долларов. Полковник притворился оскорбленным, а потом предложил или удвоить гонорар, или завершить переговоры. Прочие участники съемок фильма «Полюби меня нежно» были шокированы. Уильям Кэмпбелл был убежден, что отсутствие реакции со стороны Элвиса на рассказ Полковника подтверждало его согласие с ролью «движимого имущества» или того хуже. С точки же зрения Элвиса, Полковник был очень хитрым малым: «Он очень интересный. Он думает о том, до чего никто никогда бы не додумался». Каждому, кто пытался представить Полковника в черном цвете, Элвис объявлял: «Мы выбрали друг друга». Многие люди не понимали, что Полковник держался в стороне от личных дел Пресли. Он беспокоился о бизнесе, а Пресли — о собственной жизни. Конечно, иногда он был совершенно невыносим и считал, что Элвис должен вести себя прилично согласно условиям двухсторонней сделки. Но большую часть времени он к Элвису не приставал — и даже изо всех сил старался помочь Нику. Элвис был рад, что Полковнику нравился Ник. Нику больше нечем было заняться, так что он решил ехать с ними в Тьюпело. Элвис с удовольствием думал о том, как покажет ему Мемфис.

Прилетели они в Мемфис в субботу, 22 сентября, и ненадолго посетили ярмарку. В понедельник они отправились в школу Элвиса («Хьюмз»), где Пресли представил его своей старой учительнице, мисс Скривенер. Ник разыграл сценки перед учениками мисс Скривенер. Элвис, сияя, смотрел, как детишки разбегались после уроков по домам. Он подарил школе 900 долларов на школьную форму и подарил учителям телевизор «для использования в образовательных целях». Они навестили семейство Типлеров в «Кроуи Электрик», где (по словам его бывшего работодателя) Ник с ногами на столе мистера Тип лера слушал, как Элвис рассказывал, как он разложил деньги по разным местам, чтобы сразу их все не истратить». Как–то днем они даже зашли к Дикси, и она объявила Элвису, что собирается выйти замуж. Элвис поздравил ее и пожелал удачи.

В среду около полудня они выехали в Тьюпело. Мистер и миссис Пресли, Ник и Барбара Херн восседали вместе с Элвисом в белом «Линкольне». Они пропустили парад, устроенный в его честь, но не избежали шумихи вокруг приезда. На празднично украшенной главной улице красовался огромный плакат «Тьюпело приветствует Элвиса Пресли дома», а в каждой витрине была сделана тематическая композиция, связанная с Элвисом Пресли (по предложению менеджера ярмарки Джеймса Сейвери). Тот факт, что приезд Элвиса совпал с Днем ребенка, и именно в этот день одиннадцать лет назад на ярмарке Элвис испуганно исполнил песенку «Old Shep», сделал событие еще более символичным.

Вернон и Глэдис были растроганы. Мать Пресли была одета в парчовое платье, на шее висел медальон с фотографией Элвиса. «Я чувствовала себя неловко, — сказала она одной из своих подруг, — вернуться в подобном виде и вспомнить, как мы были бедны». Вернон тоже был шикарно разодет: темный костюм, белая рубашка и галстук, который был немного ослаблен из–за жары и выглядел небрежно. За кулисами большой сцены (скорее большого тента) он обнаружил Эрнста Боуина, на которого раньше работал (работа в L. P. McCarty and Sons была последней до отъезда из Тьюпело). Боуин работал главным менеджером в WELO и безуспешно пытался проникнуть внутрь и взять интервью. «Вдруг ко мне подскакивает этот человек — я его сначала не узнал. Человеком оказался прихорошившийся Вернон, который обрадовался мне, как давно потерявшемуся другу. Он предложил помочь мне чем–нибудь, а я попросил: «Проведи меня внутрь». Он сказал: «Иди за мной». Перед ним словно расступились волны. Я спросил его: «Как у вас всех дела?» Он ответил: «Просто великолепно. Парень о нас заботится». Я сказал: «Отлично!»

На сцене выступал Джун Картер или, может быть, Род Брэсфилд, двоюродный брат Миссисипи Слима. который потчевал домашнюю публику шутками о съемках фильма в Голливуде. Элвис, слегка преувеличив (совсем немного), сообщил Джеймсу Сейвери, что он впервые вошел на концерт через главные ворота — мальчишкой он чаще перелезал через забор. «И только подумайте, вы мне даже за это платите!» Элвиса ждала толпа друзей, родственников и знакомых (или будущих знакомых), которые хотели обсудить старые времена; каждый из них напоминал ему о том, как они все были бедны и как вместе перелезали через забор на ярмарку. Элвис галантно их всех выслушал, интерпретируя свой успех скорее как поворот судьбы, однако отцу бывшего одноклассника, который теперь учился на фармацевта в Университете Миссисипи, ответил иначе. По словам нью–йоркского репортера, «Пресли усмехнулся и посоветовал старику: «Шакс, почему бы тебе не купить ему гитару? Это все, что понадобится».

Перед вечерним концертом была организована неформальная пресс–конференция, где Элвису задавали все те же вопросы. Нет, он уж и не помнил, как выглядела рабочая одежда. На другой вопрос он с юмором ответил: «Мне все очень нравится. Я очень ждал приезда домой. Когда я мальчишкой перелез через забор, меня с эскортом препроводили за пределы ярмарки, а сейчас меня эскортировали внутрь». «А как Натали?» — выкрикнул кто–то. «Я о ней беспокоюсь, когда она со мной, — невозмутимо ответил Элвис. — И не о ней думаю, когда ее нет рядом». Репортеры тщетно пытались разговорить Полковника Паркера. Зато мистер и миссис Пресли, которые, как писала газета «Тьюпело дейли джорнэл», казались «несколько сбитыми с толку всей этой суматохой», сначала выразили благодарность репортеру из местной газеты, а потом представителю радиостанции. «Какие вам песни больше всего нравятся?» — спросил журналист с радиостанции. Отец Пресли назвал «Все в порядке», а мать — «Беби, играй дома». «Да, эта тоже хорошая», — согласился мистер Пресли. «Не будь жестокой», — вспомнила Глэдис. «Их так много, что я не могу вспомнить названий», — пожаловался Вернон. Затем журналист рассказал им о параде, который, как выяснилось, они пропустили: «Все были очень довольны, и я знаю, вам жаль, что вы пропустили парад. Наверняка вы слышали, что парад был просто замечательный… Я уверен, что вы знаете, что весь город — к вашим услугам!»

За кулисами появился губернатор Миссисипи Дж. П. Коулмэн, чью машину облепили поклонники Пресли, приняв его за своего кумира. Когда Коулмэн фотографировался с Элвисом, тот сообщил ему, что собирался заняться политикой. «Да, и куда будете баллотироваться?» — спросил мэр. «Куда–нибудь в пределах города», — дружелюбно ответил Элвис. Дорожный полицейский попросил Элвиса подписать кипу фотографий, и Элвис принялся за дело. Когда он закончил, пора было начинать концерт, и он с достоинством вышел в море звука.

Несмотря на жару, на Элвисе была надета синяя бархатная рубашка, подаренная ему Натали. Полковник заказал керамическую копию символа RCA, собаки по кличке Ниппер, которую водрузили на сцену. Компания новостей от студии «Фокс» снимала шоу, и с самого начала — песни «Heartbreak Hotel» — толпа подростков, в основном девушек, обезумела. На концерте присутствовали сорок полицейских и дорожных патрулей, но «репортерам и фотографам пришлось вскарабкаться на сцену в целях безопасности, — сообщала местная газета. — Когда Элвис попытался открыть рот, волна девчонок–подростков хлынула к королю гитары». После исполнения «Long Tall Sally» был объявлен выход губернатора Коулмэна, и Элвису пришлось успокаивать толпу («Прошу прощения, губернатор», — извинился он перед ошарашенным руководителем). Коулмэн зачитал речь, в которой провозгласил молодого уроженца Тьюпело «певцом номер один в сфере американской поп–музыки и нашим сыном родного отечества». Затем мэр Тьюпело Джеймс Баллард вручил Элвису ключ от города в форме гитары и объявил: «Жители нашей общины и нашего города восхищаются и гордятся вами». — «Спасибо, мэр, спасибо, дамы и господа, я…» Вопли толпы заглушили все последующие комментарии.

«Я наблюдал за ним из–за кулис, — сказал Эрнст Боуин. — Видел, как он довел толпу до истерики, просто шутя с ней. Он знал, насколько близко можно подойти к публике, как низко нужно нагнуться, чтобы поклонники могли потрогать кончик его пальца». Один раз Элвис слишком низко склонился над публикой, и кто–то оторвал серебряную пуговицу с его яркой бархатной рубашки. В середине песни «Не будь жестокой» на полутораметровую сцену забралась 14-летняя Джади Хоппер из Аламо, штат Теннесси, и обняла своего кумира. Тот сильно не возражал. Выступление он закончил песней «Hound Dog», и аудитория зашлась восторженными воплями. «Элвис», — визжали девчонки в передних рядах, среди них 14-летняя Винетт Пью, позже известная певица в стиле кантри под псевдонимом Тэмми Винетт. Местная газета писала: «Элвис, — вопили они, истерично всхлипывая и хватаясь за волосы, — пожалуйста, Элвис!»

После концерта фотографы сделали несколько снимков Элвиса с его родителями, а британский журналист Питер Дакр из лондонской «Санди экспресс» узнал, что Элвис с удовольствием посетил бы Англию, если бы не перелет («Если что–то случится, под тобой нет земли. А плыть далеко»). Далее Элвис с эскортом из четырех дорожных полицейских отправился в гостиницу, чтобы освежиться перед следующим концертом.

Вечерний концерт должен был привлечь в полтора раза больше зрителей. К охране были привлечены пятьдесят дополнительных дружинников. В городе собралось около пятидесяти тысяч гостей, включая туристов и зевак. Такой толпы не помнили со времен Рузвельта, навестившего Тьюпело в разгар Великой депрессии. Элвис пребывал в хорошем расположении духа, жевал жвачку, но был расстроен потому, что не испытывал нужного душевного подъема. «Я так долго ждал этого дня, — сказал он, — и, черт побери, чувствую себя неважно». Он расспросил о девушке, которая залезла на сцену на концерте, и был представлен Джади Хоппер, которая с ним сфотографировалась и сказала: «Все оказалось гораздо более волнующим, чем то, о чем я могла мечтать».

На позднем концерте аудитория была менее сдержанной. В один из моментов Элвис даже остановил концерт и начал увещевать толпу вести себя потише, потому что маленьких совсем затолкали, и пригрозил прекратить петь, если все не рассядутся по местам. Все опять вскочили, когда началась «Не будь жестокой», а к завершению песни толпа почти вышла из–под контроля. «По мере того как под воющие сирены Элвис удалялся, рыдающие подростки, заполнявшие площадь ярмарки, боролись за последний взгляд на этого парня, который превратил заурядные концерты в большое доходное дело», — делилась впечатлениями местная газета.

К выходным Элвис и Ник вернулись в Голливуд. Съемки фильма были закончены в течение недели. Первый показ планировался на День благодарения, причем количество копий (575) должно было превысить все фильмы, когда–либо выпушенные на студии «XX век — Фокс». Затем Элвис поехал на короткие гастроли, в которых его сопровождал Ник. С разрешения Полковника он разыгрывал сценки до начала концерта, а в Далласе Ник даже получил уведомление о штрафе за вызывающий вид одежды, наложенный процессуальным органом Форт–Уэрта, где не знали, что Элвис Пресли выглядит подобным образом.

11 октября концертом в Далласе был открыт четырехдневный тур по Техасу, оказавшийся переломным для группы. На концерт собралось 26 500 человек. По свидетельству «Даллас морнинг ньюс», подобного уровня истерики не было с декабря 1949 года, когда Кайл Роут, член «Мустангов», сравнял счет, играя против тогдашних фаворитов — «Ирландских борцов из Нотр–Дама». Это была самая огромная толпа, которая когда–либо приходила на концерт в Далласе (гонорар Элвиса составил 18 тысяч долларов из 30 тысяч общей суммы). Элвис въехал на поле в «Кадиллаке» без верха и начал объезжать толпу, приветствуя публику. В воздух поднялась стена пронзительного крика, «болезненных воплей» и «восторженного визга», которые не утихали и не прекращались, как сообщали газеты. Музыканты не слышали ничего, кроме воплей толпы, а Элвис (в зеленом пиджаке и синих штанах с черной и золотой вышивкой) пел, руководствуясь исключительно инстинктом, то и дело вставая на колени. В конце шоу он неудачно прыгнул со сцены с микрофоном и упал на линии футбольной разметки, где его тут же подхватил лимузин. «Казалось, началась война, — вспоминал ударник Ди Джей Фонтана, — когда мы ехали по парку в «Кадиллаке», все, что было видно, — гаснущие лампочки. До меня только тогда дошло происходящее. Я сидел на сцене, смотрел вокруг и думал: что этот парень сделал? Он собирает больше народу, чем футболисты. Знаете, один человек и весь парк, заполненный народом».

Так продолжалось везде. Даже в местах, где Элвис не планировал появляться, были инциденты: в Тампле подростки ворвались в гостиницу «Кайл», потому что слышали, что он, вероятно, там остановился (в это время он находился за тридцать пять миль, в Вако). Следующим вечером в Хьюстоне он три раза обращался к толпе с просьбой угомониться и послушать музыку, но безуспешно.

Сингл «Полюби меня нежно», уже получивший «золото», вот–вот должен был войти в чарты «Биллборда». Было объявлено о следующей картине Элвиса, «Одиноком ковбое», которую, начиная с декабря или января, должен был снимать Хэл Уоллис. Репортеры приставали к Элвису с вопросами об армии (повестку он получил в Голливуде в начале месяца, но не знал, как скоро его могли призвать). Всех интересовала его личная жизнь. Он спал по четыре часа в сутки, признался он репортерам. Они, конечно, спросили, почему бы ему не относиться ко всему проще, но Элвис возразил, что «Бог дал… и Бог взял. В следующем году отосплюсь». В понедельник, 15 октября, он наконец прибыл домой, совершенно измотанный. По прибытии сразу навестил Барбару, а потом позвонил Джун насчет ее приезда в конце недели. «Совсем чуть–чуть осталось», — в тысячный раз повторил он. Потом не удержался и рассказал ей шутку, которую разыграл над ним Ричард Эган, когда он вновь и вновь повторял эту фразу на съемках. «Ты мне напоминаешь ту чертову обезьяну», — заявил Эган. «Какую обезьяну, господин Эган?» — невинно переспросил Элвис. «Обезьяну, которая сидела на железнодорожных путях, а потом поезд переехал ей хвост. Тогда обезьяна, посмотрев на хвост, сказала: «Совсем чуть–чуть осталось». Элвис смеялся без остановки — ему очень нравилась шутка, и нравилось то, что Эган принял его в свой круг, подшутив над ним. Элвис пообещал Джун прислать через пару дней денег на билет и попросил приготовиться и собрать вещи.

Все в Билокси знали о поездке Джун, и все пребывали в волнении. Владелец магазина одежды «У Рози» вручил ей новое платье, а владелица салона красоты бесплатно сделала ей модную прическу. В четверг Джун с подругой Пэте и пришли в офис Western Union и торжественно объявили, что ждали денежного перевода от Элвиса Пресли. Впрочем, могли и не объявлять — все и офисе уже знали, что она была подружкой Элвиса, по телеграммам, доставленным из Голливуда. Джун и Пэтси пришлось долго ждать, они даже зашли в соседнюю булочную Клейна, пытаясь заесть кремовыми булочками и кофе растущее неудобство. В конце концов Джун, униженная, отправилась домой. Через несколько минут после ее прихода зазвонил телефон. Это был Элвис, который сообщил ей, что с ним случилась маленькая неприятность, и он вышлет ей деньги, как только сможет. Джун не знала, что и подумать, — она одновременно переживала и была жутко раздражена. Как только появился ее приятель Бадди Конрад, вся троица (Джун, Пэтси и Бадди) решила напиться.

Только на следующий день она узнала, что произошло, — все газеты пестрили заголовками. Элвис подрался с хозяином автозаправочной станции. Он припарковал свой «Линкольн» на заправке Gulf на углу Второй улицы и Гэйозо и попросил дежурного проверить, не течет ли бак — через кондиционер он почувствовал запах бензина. Вокруг Элвиса собралась толпа, и хозяин бензоколонки, Эдд Хоппер, потребовал, чтобы Элвис удалился. Ему нужно было обслужить и других покупателей, в конце концов. По словам Элвиса, он не мог сдвинуться с места из–за окружившей его толпы и попытался объяснить это мистеру Хопперу. Мистер Хоппер взвился как бешеный, просунулся внутрь машины и ударил Элвиса по затылку. Элвис выскочил из машины и повалил 42-летнего Хоппера на землю, а Хоппер в ответ на это вытащил нож. К месту происшествия подоспели два полицейских, один из них вцепился в двухметрового помощника Хоппера по имени Обри Браун, который тоже успел ввязаться в драку. «Я буду сожалеть об этом дне до конца жизни, — сказал Элвис. — Теперь я даже из дома не могу выйти, чтобы со мной что–нибудь не случилось». Всю троицу отправили в полицейский участок с обвинениями в нападении, драке и хулиганском поведении. По дороге Элвиса попросили назвать свое имя, и он ответил: «Наверное, лучше будет написать Карл Перкинс».

Вскоре после происшествия Джун позвонили из офиса Western Union: деньги наконец прибыли. Подписывая форму, она заметила, что перевод был сделан Верноном, и, когда они с Пэтси прибыли Мемфис на следующий день, в аэропорту их встречали в розовом «Кадиллаке» родители Пресли, а не Элвис. Младшего Пресли освободили от всех обвинений. Судья Сэм Фридман объявил, что из–за «популярности» Элвиса и того факта, что, «где бы он ни появлялся, собирается толпа… [вы должны] с пониманием и уважением относиться к бизнесменам. Избегайте мест, где толпа помешает ведению бизнеса». Оба работника бензозаправки были оштрафованы на 26 и 16 долларов. Казалось, все закончилось, но не для миссис Пресли. Она боялась отпускать Элвиса за пределы дома, говорила она. Она знала своего мальчика, знала, что он сможет за себя постоять. «А если за ним погонятся с пистолетом?» — со слезами спросила она у Джун. «Ну–ну, мамаша, все у него будет в порядке», — успокоил ее отец Пресли, похлопывая по ноге. «Это был самый огромный синяк, который я видела», — заявила Пэтси, увидев фотографию Эдда Хоппера в газете. Мистер Пресли усмехнулся, так что это заявление немного разрядило обстановку, хотя миссис Пресли по–прежнему явно переживала.

Первые два дня они провели по большей части дома. Они развлекались метанием дротиков, плескались в бассейне. Спустив воду в бассейне, они устроили там шутливую борьбу, обхватив друг друга руками. Но при этом Элвиса не оставляло тревожное чувство, предчувствие опасности. В состоянии фрустрации он запустил дротики в потолок, где они и висели, пока миссис Пресли не сбила их шваброй. Она рассердилась на него и грозно сказала: «В следующий раз я огрею шваброй тебя». Но все знали, что она просто беспокоилась за него. Она приготовила его любимую жареную курицу и маленькие закуски типа бутербродиков с ореховым маслом по рецепту из «Новой кулинарной книги для лучших домохозяек». Джун и Пэтси время от времени прогуливались вдоль ограждения, где терпеливо ждали поклонники. Там они видели охранника Битей Мотта, родственника Полковника, с которым они познакомились еще во Флориде. Им позволялось разговаривать с поклонницами с их стороны забора, но не выходить за пределы дома. «Вам так повезло», — сказала одна девушка. Все хотели знать, какой он был на самом деле и как он целовался. Элвис осторожно выходил из дома два или три раза в день, чтобы поболтать и подписать автографы, и Глэдис по нескольку раз приходилось звать его обратно в дом.

В воскресенье вечером он не выдержал: неважно, что подумает мама, они едут в город. В одном из местных кинотеатров показывали фильм о концерте в Тьюпело, и он не собирался заточить себя дома. Ничего не могло произойти.

Чтобы быть менее заметными, они выбрали черный лимузин, на котором ездила вся группа, и Дяуш сначала купила билеты. Из машины они проскочили в маленькую скрытую комнатку в кинотеатре. И двадцати минут не прошло, когда пришли два полицейских за ключами от машины Элвиса. Перед кинотеатром собралась толпа, буквально разорвавшая машину на части: на краске нацарапали имена, выбили окна, сорвали обивку и обломали бамперы. Полицейские отогнали машину в другое место и вернулись за Элвисом и его спутницами. Они шли через орущую толпу, которая цеплялась за их одежду, и Джун в первый раз по–настоящему испугалась. Элвис не хотел, чтобы родители узнали о происшедшем. Машину они оставили у Дьюи, который и отвез их домой. Глэдис удивилась, что они так рано приехали домой, и на следующее утро Вернон вырезал статью из газеты, в которой сообщалось о свиданиях Элвиса с Барбарой Херн и об атаке вандалов на его белый «Кадиллак». К счастью, Глэдис не читала об этом инциденте.

На выходные было назначено следующее выступление на шоу Эда Салливана, и вечером того дня для небольшой репетиции приехали Скотти, Билл, Ди Джей и Jordanaires. Немного поработав над четырьмя песнями, которые они собирались петь на шоу, они сели маленьким кружком на полу и запели духовные гимны, в то время как Глэдис, сияя, сидела на диване. Иногда она подпевала одну–две строчки. Джун, никогда не скромничавшая по поводу своего голоса, пела партию альта в «In the Garden», гимна, который пели на школьном выпускном вечере. Позже тем же вечером они с Элвисом отправились на Мэд–Айленд, где, как и в первую ночь в Мемфисе, гоняли на мотоцикле со скоростью 100 миль в час.

В этот раз ее визит был более спокойным, даже печальным; у Джун возникло странное предчувствие. Она не сомневалась, что Элвис любил ее, и понимала, что он был рядом с ней. И все же она не знала, как вернуть его. Элвис сообщил ей, что позвонил Ник, который собирался приехать либо назавтра, либо через день. Он начал рассказывать Джун о Нике, его друзьях и Джимми Дине, но ей не хотелось слушать. По пути домой они проехали мимо развозившего заказы молочника. Элвис развернулся и остановился у его фургона, решив купить молока. Он спросил у мужчины, нельзя ли купить у него молока, но тут обнаружил, что у него нет денег. Молочник отдал ему бутылку просто так, за автограф. Они пили холодное молоко из бутылки, и Элвис вытер с верхней губы молочные следы тыльной стороной ладони. Совсем как Джеймс Дин в «Бунтовщике без идеала», подумала Джун.

Приехал Ник, и что–то незаметно изменилось. Они так же ездили вместе по городу и обсуждали прежние вещи, но она чувствовала, что они с Ником почти в открытую воевали за внимание Элвиса. Ник постоянно говорил о Натали — он даже привез с собой ее платье в качестве сувенира и с жаром о ней рассказывал. «Мог бы и в другой раз его пригласить», — укорила Джу н Элвиса в одну из редких минут наедине. Однако Элвис уверял, что он Ника не приглашал, а Ник сам напросился. «Он просто маленький одинокий человечек, борющийся за признание в Голливуде», — сострадательно заявил о своем друге Пресли. Симпатии матери Пресли были на стороне Джун. «Он пройдоха», — сказала она. Ей хотелось, чтобы Элвис внимательнее выбирал себе друзей.

Как–то вечером, отправившись на радиостанцию повидаться с Дьюи, они наткнулись на Клиффа Гливза, диск–жокея из Джексона, с которым Элвис познакомился семь месяцев назад. Гливз только что вернулся в город и болтался вокруг студии в надежде снова встретиться с Элвисом. Все вместе они отправились в дом Дьюи, где немного поиграли в бильярд. Потом молодые люди удалились в столовую, где был установлен кинопроектор, а Джун и Пэтси остались вместе с миссис Филлипс в гостиной. Когда кто–то вышел и дверь на секунду приоткрылась, Джун увидела отблеск обнаженных тел. В гневе она подошла к двери, постучала и, широко распахнув ее, застыла, сложив руки на груди и уставившись на экран. «Что ты, черт побери, делаешь, Джун? — вскочил со стула явно смутившийся Элвис. — Я запрещаю тебе смотреть эту пошлятину».

«Ты можешь смотреть эту пошлятину сколько тебе угодно, Элвис, — заявила она, — но сначала ты отвезешь Пэт и меня домой». И, чтобы он не подумал, что она изображала из себя скромницу, добавила: «И тогда можете убираться к черту».

Вечером перед отъездом Джун в Билокси, а Элвиса — в Нью–Йорк на шоу Эда Салливана все семейство отправилось на ужин к преуспевающим друзьям родителей Пресли, которые хотели сделать особенный ужин для Вернона и Глэдис. Казалось, все пришедшие, подобно Глэдис, были озабочены своим внешним видом и хорошими манерами. Но, когда во время обеда Элвис дал Дяуш подержать свою новую временную коронку, а она стала дурачиться, изображая вампира, все гости охотно сбросили напускную серьезность. «Пришло время, ребятки, расслабиться и повеселиться», — одобрительно сказал хозяин, глядя, как Глэдис хохочет до слез. Потом они отправились на предварительный частный просмотр в черновом монтаже фильма «Полюби меня нежно» — Love Me Tender. Все были в восторге, кроме Элвиса. Джун начала убеждать его, что роль он сыграл хорошо, а он не хотел играть просто «хорошо». «Не надо к себе так требовательно относиться, — пробурчал Ник. — Дай себе время». Он годами работал, чтобы достичь того положения, в котором сейчас находился Элвис. «Как актер ты себя показал, парень. Не переживай». Элвис воспринял слова Ника как высочайшую похвалу, но Джун почувствовала в них зависть.

Элвис хотел, чтобы она полетела с ним в Нью–Йорк. Если она не хотела ехать, почему бы ей не остаться в Мемфисе с его родителями? Он приедет через несколько дней, а на следующей неделе приедет Натали. Он хотел, чтобы она познакомилась с Натали. Секундочку, возмутился Ник, если Джун собиралась остаться, он просто позвонит Натали и попросит приехать в следующий раз — в доме не было места для всех. «Не беспокойся, Ник, я не останусь», — выходя из комнаты, бросила Джун. Элвис пошел за ней, и Джун сказала ему, что ей хочется домой и что ей неинтересно знакомиться с Натали. «Крошка, я не приглашал Натали», — протестовал Элвис. Ее пригласил Ник, а он не мог отменить приглашение.

На этой кислой ноте закончилась неделя, и Джун вернулась в Билокси. Элвис попросил ее сделать студийный фотопортрет, и она отправилась к профессиональному фотографу. Ей хотелось сделать что–нибудь необычное, и после обсуждений они наконец остановились на изображении, которого фотограф никогда прежде не делал: объект в слезах. Некоторое время спустя фотография выиграла второе место на какой–то выставке.

Глава 15 TOAST OF THE TOWN

(октябрь — ноябрь 1956)

В воскресенье вечером, 28 октября, Элвис Пресли вновь выступил в шоу Эда Салливана, по–прежнему всенародно называемом «Toast of the Town», — однако на сей раз расслабленный и вполне уверенный в себе. Взрывная нервная энергия и спонтанные выходки, столь резко бросавшиеся в глаза во время его первых появлений на телеэкране всего за несколько месяцев до этого, исчезли, а скованность, явно мешавшая ему во время дебюта в программе Салливана, сменилась добродушной, возможно даже, заранее продуманной, а потому привлекательной игривостью, которая сразу позволила установить контакт и с аудиторией, и с ведущим. Когда Элвис вышел на сцену после типичного для Салливана суховатого, почти «замороженного» представления — с зачесанными назад волосами и довольной, хотя и несколько смущенной улыбкой, — было видно, что это не маска, за которой прячется яростный тигр, безуспешно пытающийся вырваться из клетки на волю. Напротив, складывалось впечатление, что он впервые воспринимает это как должное и внимает восторгам публики с легкой рассеянностью гранд–сеньора — рок–звезды, восходящей кинозвезды, слуги Господа и хозяина собственной судьбы.

Весь день прошел в делах, напрямую связанных с его профессиональной деятельностью. Хорошенько «погуляв» пару ночей в компании Ника, Дьюи, кузена Джина и своего нового друга Клиффа Гливза, приглашенных им в Нью–Йорк за свой счет, он ровно в полдень прибыл на репетицию; тем временем Полковник раздавал всем желающим значки с надписью «Элвиса в президенты!» на открытии 40-футовой «статуи» новой голливудской звезды у кинотеатра «Парамаунт» на Таймс–сквер, где через две недели должна была состояться премьера «Люби меня нежно». «В своем интервью идол юных поклонников рок–н–ролла удивил даже видавших виды репортеров, воочию продемонстрировав окружающим, что в обычной жизни это вежливый, отнюдь не глупый и весьма привлекательный молодой человек, — писала «Нью–Йорк тайме». — «Я живу лишь ради своих молодых поклонников — ведь это именно они принесли мне известность, — заявил он собравшимся репортерам. — Без них я бы ничего не достиг». Также Пресли выразил сожаление, что не может поговорить с родителями, считающими, что он оказывает дурное влияние на их отпрысков, поскольку «уверен, что сумел бы убедить их изменить свою точку зрения. С того самого момента, как я добился известности, я не раз задавал себе вопрос: «А не может ли быть так, что я — пусть даже сам того не желая — сбиваю молодых людей с пути истинного?» И я остался в ладу с самим собой». Кто–то задал ему вопрос — разве не те же самые подростки недавно разобрали его машину на детали? «Поверьте, сэр, для меня это сущий пустяк. Это всего лишь машина, у меня есть и другие. Я хочу лишь одного — делать для других то, чего от всей души желал бы и себе. Этому нас учит Библия… да, сэр, я читаю Библию, это вовсе не «утка», придуманная для рекламы. А Библия говорит: «Что посеешь, то и пожнешь». Если я буду сеять зло и пороки, то рано или поздно это вернется и ко мне самому. Я абсолютно в этом убежден, сэр, и не думаю, что моя музыка несет людям что–то плохое. Если бы я считал, что в чем–то не прав, то вновь сел бы за баранку грузовика. Это истинная правда».

В конце дня, во время публичной церемонии, столь же пристально освещавшейся прессой, ему сделали прививку вакцины против полиомиелита, недавно изобретенной доктором Солком. «Я делаю это, — пояснил он в радио–обращении, специально записанном для «Марша десятицентовиков», — поскольку «множество детишек, да и взрослых тоже, перенесли один из самых тяжелых ударов судьбы, какие только могут выпасть на долю человека… Мы должны помочь этим людям. И это можно сделать, приняв участие в «Марше десятицентовиков – 57». «Внимание–внимание: НОВЫЙ БЛАГОРОДНЫЙ ПОЧИН ПРЕСЛИ!» — гласил заголовок на первой полосе вышедшего сразу после этого номера «Вэрайети», цинично намекавшей на «рекламный трюк, направленный на то, чтобы превратить рок–н–роллера в благотворителя. Однако на самом деле статья била мимо цели: в подобной рекламе Элвис попросту не нуждался, поскольку искренне верил в то, что говорил, и надеялся, что его популярность только поможет этому мероприятию.

В тот вечер улицы по соседству с телестудией были запружены такими толпами народа, что ко входу было невозможно подойти. Здание было оцеплено конной полицией, и тысячи фанатов шумели, требуя пропустить их за полицейские кордоны. Элвис сказал, что обязательно будет давать автографы — к большому неудовольствию сопровождавших его друзей, которых столь напряженная обстановка изрядно нервировала. Эд Салливан, как всегда, верный себе, приветствуя собравшихся в зале молодых людей, призвал их соблюдать порядок и не кричать хотя бы во время исполнения песен. И они прислушались к его просьбе! Впоследствии некоторые критики намекали, что либо Элвиса заставили вести себя более сдержанно, либо телеоператорам были приказано не брать в кадр его наиболее раскованные телодвижения, но тому нигде не было подтверждений: напротив, он демонстрировал добротное чувство юмора, уверенные манеры и некую расслабленность, указывавшую на то, что он получает огромный кайф и от своего выступления, и от реакции публики. Вот он неожиданно останавливается, расправляет плечи и, громко вздохнув, закатывает глаза, словно в ожидании морской волны, которая, откатившись от него и на мгновение застыв, сейчас вот–вот нахлынет на него снова. Вот он расплывается в широкой улыбке, насмешливо поблескивая глазами, и тут же, якобы спохватившись, пытается придать лицу серьезное выражение; когда Салливан объявляет, что первое отделение закончилось, но Элвис вернется на сцену буквально через пару минут, тот шутливо упрямится, однако после недолгих пререканий соглашается — да, он вернется. Под конец третьего (и последнего) отделения Элвис объявляет дату премьеры своего нового фильма и сообщает, что в следующий раз выступит в шоу Эда Салливана в январе. Затем он покидает сцену, на мгновение задержавшись и пожелав публике: «Пока мы не встретимся снова, пусть Господь хранит вас так же, как Он хранит меня».

Хотя рейтинг программы и не был столь высоким, как после первого шоу с его участием, Салливану тем не менее удалось на порядок–другой опередить своих главных конкурентов (Мэри Мартин и Пола Дугласа в специальной телепостановке пьесы «Родившиеся вчера») и победить с отрывом в 34,6 балла (57%) по шкале Трендекс.

На следующий день Элвис был вынужден отправиться в студию «Джанко» на Восточной 69‑й улице, чтобы переснять концовку фильма «Полюби меня нежно». Едва поклонники узнали, что их кумир «гибнет» в финале первого же своего фильма, перед кинотеатром «Парамаунт» выстроились пикеты с написанными по трафарету плакатами: «Элвис, не умирай!», и руководство киностудии — то ли идя навстречу публике, то ли просто желая сделать себе рекламу — вызвало в Нью–Йорк режиссера Роберта Уэбба, оператора Лео Товера и целую команду техников. Все было сделано за несколько часов — на кадр с изображением умирающего Клинта Рено был наложен «имидж» живого Элвиса Пресли, поющего заглавную песню фильма. Ему даже не потребовалось переобуваться, и он снялся в тех же белых туфлях, в которых днем раньше выступал у Эда Салливана.

Назавтра было объявлено о подписании нового контракта с RCA, который Полковник пробивал последние пару месяцев: выплаты потиражных за пластинки распределялись таким образом, что Элвису была гарантирована тысяча долларов в неделю на протяжении следующих двадцати лет. К тому моменту он имел более 10 миллионов синглов (принесших ему около 450 тысяч долларов), что составляло примерно две трети всех синглов, выпушенных RCA. «Вэрайети», ссылаясь на неофициальный подсчет потиражных, доходов от фильмов (250 тысяч, в том числе и гонорар за новый фильм, который должен был выйти на экраны через пару месяцев), продажу прав на публикацию песен, персональные выступления на ТВ, еще за неделю до этого объявила его миллионером. Ситуация складывалась просто беспрецедентная, поскольку было ясно, что Элвис сумел побить все рекорды, поставленные до этого в области шоу–бизнеса (и это не считая доходов от продажи сувениров и прочих товаров, связанных с его именем).

Всего за три месяца до этого Полковник подписал с 37-летним специалистом по рекламе из Калифорнии Хэнком Саперстайном контракт, дающий тому исключительные права на коммерческую эксплуатацию имиджа Элвиса Пресли. Саперстайн, имевший штаб–квартиру в Беверли–Хиллз, занимался бизнесом уже семнадцать лет и до этого успел провести ряд весьма успешных рекламных кампаний по «раскрутке» телепрограмм («Суперцирк», «Школа «Донг–Донг») и сериалов («Лесси», «Одинокий всадник», «Уайатт Эрп»), однако, как отмечала «Вэрайети», для него это была первая кампания, направленная на подростков, а не на «малышню». К началу работы над фильмом «Братья Рено» фирма Саперстайна выбросила на рынок 29 наименований товаров, многие из которых (пояса, шарфы, юбки, джинсы, помада, браслеты, статуэтки, ковбойские галстуки–шнурки, разложенные на капоте его машины) фигурировали на рекламном фото, сделанном на съемочной площадке. К концу октября кампания полностью набрала обороты (30 лицензий и 50 наименований товаров, помимо всего прочего распространявшихся через сеть таких магазинов, как «Сирз», «В. Т. Грант», «Монтгомери Уорд» и «Вулворт») и, по мнению Саперстайна, давшего интервью «Вэрайети», должна была в течение следующих пятнадцати месяцев принести около 40 миллионов долларов при торговле в розницу. Оптовая торговля дала бы 18 миллионов, что при обычных комиссионных держателя авторских прав означало бы 900 тысяч долларов, которые поровну поделили бы между собой Саперстайн и «Элвис Пресли Энтерпрайзес».

В самом ближайшем будущем в продаже должны были появиться хаунд–доги и хаунд–бургеры, и Саперстайн, будучи прожженным реалистом, всегда призывавшим «копать глубже», предсказывал им по меньшей мере 2-летнее существование на рынке. Короче говоря, это был контракт из тех, что так любил Полковник, отлично знавший, на чем и как можно выжать деньги для себя и своего «золотого мальчика». В статье о феномене Элвиса Пресли, опубликованной в журнале «Взгляд», ее автор Честер Моррисон писал:

«Эти два взрослых человека любят его трепетно и нежно и надеются, что не позволят ему их оставить (прямой намек на текст песни «Полюби меня нежно». — Пер.). Ведь это именно они управляют Великой Индустрией Элвиса Пресли, и Боже, как же к ним плывут деньги!.. Да, что ни говори, а Хэнк Саперстайн и Том Паркер — великая парочка. Оба сардонически веселые, точь–в–точь как Фред Аллен. Полковник слушает собеседника с отсутствующим видом, время от времени роняя пепел с дорогой сигары на свое выпирающее брюхо. Хэнк куда моложе, выше, симпатичнее и не такой жирный. К деньгам оба относятся с благоговением, а потому вкалывают, не жалея сил. Впрочем, после общения с ними складывается впечатление, что если бы они не получали от этого процесса никакого удовольствия, то и пальцем бы не шевельнули».

В прошлом Полковник был ярмарочным зазывалой, отмечает далее Моррисон, «веселым, но, уж конечно, не неотесанным мужланом. Он искренне любит посетителей, поскольку всем им приходится покупать билеты, и сейчас пишет автобиографию, для которой найдется место в каждом доме. Сначала он хотел ее назвать «Добродетельный мошенник», но в настоящее время прикидывает, не заменить ли название на «Сколько это стоит, если это бесплатно?».

Вечером в День всех святых в Мемфис прилетела Натали. Элвис и Ник встретили ее в аэропорту, показали город, а потом повезли домой. Прежде чем скрыться за дверью, Элвис пообещал поклонникам, что через полчаса они выйдут, чтобы поговорить и раздать автографы. После ужина они еще покатались по городу и, полакомившись мороженым, направились в «Чиску», где у них была назначена встреча с Дьюи. Когда они наконец вышли на улицу, перед зданием собрались сотни поклонников, и им с трудом удалось добраться до своего белого «Линкольна».

На следующий день Элвис купил новый мотоцикл, и тем же вечером, посадив Натали на заднее сиденье, а Ника — на свой старый «Харлей», он отправился вместе с ними на прогулку. Следующие несколько дней прошли по стандартной схеме — Элвис познакомил Натали со своей семьей и Джорджем Клайном, свозил в «Хьюмз», в парк «Фэрграунд» и студию «Сан», представил ее своим друзьям из полиции и даже затащил к Бобу Нилу в его новую менеджерскую компанию Stars Inc., которую тот организовал на пару с Сэмом Филлипсом. Для привычной к популярности Натали это было своего рода откровением, причем весьма обескураживающим. «С той минуты, как я сошла с трапа самолета, и до самого отъезда я не могла отделаться от ощущения, которое можно выразить одной фразой: «Цирк приехал в город», — рассказывала она репортерам несколько лет спустя. — У его дома днем и ночью стояла целая толпа народу. Кто–то продавал хот–доги и мороженое из фургонов… Когда мы поехали кататься на мотоцикле, за нами тут же увязалась целая мотоколонна. Я чувствовала себя так, словно возглавляю парад в «Роуз Боул». Элвис был мил и любезен, сказала она друзьям и репортерам, но, пожалуй, даже слишком. По словам ее сестры Ланы, в середине своего визита она звонила матери домой и умоляла забрать ее отсюда. «Он умеет петь, — сказала Натали Лане после возвращения, что та и отметила в своих мемуарах, — но не более того». Уже в субботу она в сопровождении Ника возвратилась в Голливуд, проведя в Мемфисе всего четыре дня.

Впрочем, Элвису было совсем неплохо и одному. После того как Полковник сказал, что до начала работы над новой картиной у него есть еще месяца два (премьера «Полюби меня нежно» должна была состояться через десять дней — 15 ноября в Нью–Йорке, а за день до Рождества пойти в кинотеатрах по всей стране), он был рад заняться и куда более земными делами. Например, в понедельник, 5 ноября, он, как финалист ежегодного конкурса для подростков Road–E–O, был приглашен выступить на церемонии открытия «Курсов вождения для начинающих» — «первой спонсируемой полицией школы водителей, обучаемых прямо за рулем». «Буду только рад, если я смогу хоть кому–то послужить образцом», — заявил Пресли перед учениками, в основном тинейджерами, — писала Press–Scimitar. — Никто и не думал вопить или впадать в экстаз — напротив, вид у всех был серьезный и сосредоточенный… поскольку этот проект был задуман для того, чтобы Мемфис стал более безопасным местом для жизни…»

Тем временем Клифф Гливз, вернувшийся в Мемфис после поездки в город своей мечты Нью–Йорк — сказки настолько невероятной, что даже он, прирожденный оптимист, всю жизнь склонный приукрашивать действительность, не мог поверить в нее до конца, — не находил себе места. Увы, пока в Мемфисе была Натали, на встречу с Элвисом нечего было и рассчитывать, не говоря уже о возможности как–то его отблагодарить. Несколько раз он заглядывал в «Чиску», но его кумир там не появлялся. Тогда Клифф начал каждый день приходить на радио WMC к тому моменту, когда Джордж Клайн заканчивал свою смену в качестве ведущего программы «Рок–н–ролл болрум», и делать ему прозрачные намеки — мол, было бы неплохо собраться как–нибудь с Элвисом, однако тот, ужинавший у Пресли чуть ли не каждый вечер, упорно делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

Впрочем, в своем стремлении поближе сойтись с Элвисом Клифф был не одинок — вокруг Джорджа ошивался еще один парень, здоровый веселый толстяк по имени Ламар Файк, желавший попасть на радио. Он ездил на новеньком «шеви» выпуска 1956 года, говорил так, словно знал все обо всех, и страстно мечтал познакомиться с Элвисом. Клифф уже собирался было его отшить, но тут Ламар как бы невзначай раскрыл в его присутствии бумажник, и тот мигом изменил свое отношение к нему: «Да, старик, думаю, тебе стоит с нами поужинать». После этого он «дал отмашку» Ламару, чтобы тот начинал «подмазывать» радиопродюсеров, что, впрочем, не помогло приблизиться к Элвису ни тому ни другому, и Клифф был вынужден смириться с тем, что если это и произойдет, то лишь по чистой случайности. Время шло, и он был уже почти готов отказаться от надежды (и даже от своей комнаты в «Общежитии молодых христиан»), когда наконец вновь столкнулся с Элвисом, и на сей раз все сложилось так, как он и рассчитывал.

Вечером в понедельник он направлялся в «Чиску», чтобы в очередной раз повидаться с Дьюи, как вдруг увидел розовый «Кадиллак», ехавший ему навстречу по Юнион. «Эй, Клифф, привет! — окликнул его сидевший за рулем Элвис, облокотившись на раму окна. — Давай за мной!» Клифф лишь кивнул, и через пять минут, миновав несколько кварталов, они оказались у автосалона «Мэдисон–Кадиллак».

«С этого момента моя жизнь переменилась и, совершив поворот на сто восемьдесят градусов, потекла бок о бок со стариной Элвисом. У автомагазина мы остановились, и он мне сказал: «Глянь, вот эту тачку я купил матери, а у нее нет водительских прав. Себе–то я только что взял «Эльдорадо», но мне бы не хотелось, чтобы по дороге домой с маминой машиной что–нибудь случилось. Ты бы не мог оказать мне любезность и отогнать ее к нам домой?» — «Ты серьезно?» — спрашиваю. И начинаю благодарить его за чудесный уикенд в Нью–Йорке, а он только пожал плечами и говорит: «Если не получаешь от жизни кайф, то на кой черт она нужна? Чего она стоит, если в ней нет места удовольствиям?.. Кстати, Клифф, ты бы не мог свозить меня в пару мест?» Не имеет смысла вдаваться в подробности, но в полшестого он сказал: «Клифф, я хочу пригласить тебя домой и познакомить с родителями. Поужинай с нами». Вот оно! «С удовольствием!» — ответил я, и мы поехали к нему на Одюбон–драйв. После ужина мы прошли в гостиную, и он спросил: «Клифф, ты знаком с Редом Уэстом?» — «Нет». — «Раньше он работал на меня, но сейчас служит в морской пехоте. Я остался один. А ты нравишься мне, маме, папе… В общем, я хочу, чтобы ты работал на меня. Кстати, когда я приглашал тебя в Нью–Йорк, таких мыслей у меня еще не было». — «Элвис, вот что я тебе скажу, — ответил я. — У меня есть ряд обязательств перед разными людьми. А учитывая это, я вряд ли смогу принять твое предложение. Я же хочу иметь полную свободу, быть, так сказать, свободным духом, никому ничем не обязанным. Вот если бы я работал у тебя… как друг… тогда это было бы совсем другое дело». — «Ты хочешь сказать, что тебя удерживает только это?» — удивился он. «В общем–то, да», — ответил я. «Тогда поехали за твоими вещами».

В тот же вечер у меня появилась своя комната на Одюбон–драйв. Спальня Элвиса была в самом конце коридора — та самая, что называлась «комнатой Натали», потому что там останавливалась Натали Вуд, когда приезжала, — а родители Элвиса жили в другом конце дома. В доме было три спальни и две ванные комнаты, так что никаких «коммунальных» проблем не возникало. Я переехал со всеми пожитками. Его мать сказала: «Это была комната Натали, теперь она твоя». Начиная с этого момента, Элвис хотел, чтобы я жил там постоянно».

Со временем Клифф пришел к выводу, что жизнь в обществе Элвиса крайне привлекательна. С его точки зрения, Элвис был «невинен, как дитя, ничего не знал ни о каких хитростях, благодаря которым «вертится мир», и действовал, руководствуясь лишь инстинктом. Он никогда никому не грубил, вел себя со всеми вежливо, но и не позволял другим садиться ему на шею. У него не было за плечами так называемой школы жизни, поскольку тогда он был еще слишком молод; единственное, что он знал до того, как попал в «Сан Рекордз», где добился денег и славы, это родительский дом. Он никогда не сталкивался с большим миром один на один». Его родители? «Вернон был тертым калачом, потому что когда–то разорился и ему довелось через многое пройти. Уж он–то отлично знал, что к чему, для него доллар был долларом, а четвертак — четвертаком. Однажды за ужином Элвис мне сказал: «Папа человек жесткий, но в этом не его вина. Ты же знаешь, что с ним произошло». А потом они мне все рассказали начистоту. Как–то раз Вернон мне сказал: «Знаешь, Клифф, у меня был случай, когда работа мне была нужна позарез, и я предложил хозяину вкалывать столько, сколько он мне позволит… но он отказался. Да, Клифф, это было тяжко».

Что же касается Глэдис, то она просто гордилась своим мальчиком — не больше и не меньше, чем в тот день, когда он выиграл приз по пению на ярмарке. «Она никогда не считала, что ее сын с детства обладал талантом великого артиста, которому стоит только подрасти — и он завоюет весь мир (о чем нередко говорят в своих интервью матери «звезд»), и знала, что он добился всего сам. Вестер показал Элвису пару аккордов, и, хотя никто тогда не обратил на это особого внимания, она им очень гордилась. «Я лишь надеюсь, что все мы будем жить долго», — говорила она. И ее не радовали его феноменальные успехи, от которых у любой другой матери «поехала бы крыша», — единственное, что имело для нее значение, ее бесценный и единственный Элвис.

По вечерам вся семья частенько усаживалась в гостиной и слушала госпелы в исполнении «Братьев Блэквид», сестры Розетты Тарп, певицы Клары Ворд и квартета «Стэйтесмен», из участников которого Элвис особенно отмечал Джейка Хесса. Порой он сам садился за орган и пел, а миссис и мистер Пресли с удовольствием ему внимали, одобрительно кивая. Для Клиффа это было своего рода «образованием», поскольку хоть он и считал себя человеком духовным, но никогда прежде такой музыки не слышал. Впрочем, жизнь в семье Пресли стала для него и чем–то вроде испытания. В доме нельзя было ни употреблять алкоголь, ни курить, и, хотя такое качество, как умеренность, было ему несвойственно, не оставалось ничего другого, как подчиниться правилам. «Элвис терпеть не мог находиться в одной компании с пьяными. У него была невероятная сила воли, и такие люди его ужасно раздражали — сколько раз он мне говорил: «Клифф, я не могу позволить себе находиться среди людей, которые не могут себя контролировать».

Однажды вечером их пригласили на коктейль Пиджоны — жившая на той же улице богатая молодая пара со «старыми мемфисскими корнями»: Фрэнк был наследником «Сталелитейной компании Пиджона — Томаса», а Бетти — внучкой Э. Х. Крампа по кличке «Босс», негласно правившего Мемфисом с момента его избрания мэром в 1910 году до самой своей смерти в 1954‑м. Поначалу Элвис колебался — он чувствовал, что соседи отнюдь не в восторге от того, что рядом с ними живет такая известная личность — не столько из–за него самого или его семьи, сколько из–за его поклонников, без конца слонявшихся по Одюбон–драйв. Прекрасно понимая, насколько подобные вещи могут раздражать обитателей этой когда–то тихой и спокойной улочки, он делал все возможное, чтобы причинять им как можно меньше беспокойства. Однако, узнав о том, что некоторые из них предлагали «всем миром» скинуться, чтобы откупиться от «этих Пресли» и спровадить их в другой район, он в свою очередь сделал им контрпредложение — я сам готов купить ваши дома. Как написал один мемфисец биографу Элвиса Элейн Данди, «с точки зрения мира, в котором я родился и вырос, мира загородных клубов и т. д., его воспринимали как человека, соседство с которым вызывает… смущение».

Клифф хорошо помнит этот случай: «Элвис сказал: «Мама, я не хочу туда идти, у этих людей полно денег, и я не вписываюсь в их компанию. Мне там будет неуютно». На что она ответила: «Сынок, им от тебя ничего не нужно, у них и так все есть. Они уже оставили свой след в этом мире, эту семью знают все — ты же знаешь, что она из Крампов. Они приглашают тебя стать одним из них, только и всего. Ты не можешь им ничего дать, они просто тобой гордятся — еще одним мемфисцем, который тоже оставил свой след».

Ехать было недалеко. Они чуть–чуть опоздали, отказались от предложенного виски с содовой и попросили кока–колы и крекеров. Пэллас Пиджон, которой тогда было всего восемь, вспоминает, что вначале Элвис «немного нервничал, но все равно был очень мил и дружелюбен. Когда папа спросил, не мог бы он поговорить по телефону с его кузиной, которая жила в Плейнфилде, штат Нью–Джерси, и была его большой поклонницей, он охотно согласился. Мы набрали для него номер по междугородной. Потом он поговорил с моей тетей, младшей дочерью моего деда, — она училась в Ричмонде, в школе им. Св. Екатерины, и вся спальня в общежитии чуть не сошла с ума от восторга. Потом я спросила его, не возражает ли он, если я наберу номер своей лучшей подруги Луизы, так он и с ней тоже поговорил. «Луиза, это Элвис». Это было нечто невероятное. После этого мы с мамой повели его и Клиффа осматривать дом. Когда мы зашли в мою спальню, Элвис, увидев у меня на кровати плюшевые игрушки, спросил, когда у меня день рождения, и обещал прислать мне плюшевого мишку. Он так ничего и не прислал, но я мечтала об этом несколько месяцев».

Однажды, заехав в «Сан», Элвис пожаловался Марион Кейскер, что его обижает, когда люди судят о нем, толком его не зная. Сэм Филлипс в то время был часто занят — тогда он вовсю занимался «раскруткой» стремительно набиравшего популярность Джонни Кэша, пытался вернуть на большую сцену Карла Перкинса, а вдобавок у него было еще несколько ребят, от которых он был просто в восторге, — но Элвис любил заглядывать туда и просто так, чтобы поболтать с Марион, когда в опущенные жалюзи бьет солнце, а из–за стеклянной панели в стене доносятся звуки гитар и барабанов. Затем он добавил, что его по–прежнему очень огорчает проповедник из Джексонвилла, написавший о нем пасквиль в журнал «Лайф». «Все, что я могу сказать, — они меня по–настоящему не знают».

По мере приближения премьеры «Полюби меня нежно» Элвис, чувствуя крайне пристальное внимание к своей персоне даже в родном городе, нервничал все больше. Наконец он последовал совету Полковника и на некоторое время уехал в отпуск в Лас–Вегас, что спасло его от общения с репортерами, которые неминуемо стали бы интересоваться его реакцией на мнение критиков. Это совпадало с новой стратегией Полковника — на какое–то время спрятать его от широкой публики (он считал, что скоро можно будет начинать брать деньги за интервью с «молодежным идолом») — и полностью отвечало желанию Элвиса. Именно так он когда–то и поступил, укрывшись в «Сазор № 2» в тот вечер, когда Дьюи впервые дал в эфир его пластинку.

Среди лас–вегасских знаменитостей он оказался равным среди равных, и хотя его появление в тех или иных местах продолжало вызывать любопытство, это происходило «на расстоянии», при отсутствии типичного в обычных обстоятельствах пристального интереса, что оставляло ему свободу передвижения. Он остановился в гостинице «Нью–Франтир» со своим кузеном Джином и начал активно ходить по концертам. В первые же дни после приезда Элвис познакомился с танцовщицей Мэрилин Эванс, имевшей ангажемент в его отеле, и пригласил ее к себе в Мемфис в декабре. Затем настала очередь Дотти Хармони, 18-летней танцовщицы–блондинки из Бруклина, приехавшей в Лас–Вегас для участия в программе «Птица грома», подруга которой, как и сам Элвис, жила в «Нью–Франтир». Пораженный красотой Дотти, он несколько раз посылал гонцов к ее столику, приглашая пересесть за свой, однако та отвечала отказом до тех пор, пока «случайно не подняла голову и не увидела перед собой Элвиса, который, опустившись на одно колено, сказал: «Мэм, вы самая красивая женщина из всех, что я когда–либо видел. Не согласитесь ли выпить со мной?» Они начали встречаться. Элвис приходил на все ее выступления. «Мы проводили вместе почти каждый день и каждый вечер, — рассказывала она, — за исключением того времени, когда я работала». 14 ноября, за день до нью–йоркской премьеры «Полюби меня нежно», он побывал на открытии гастролей Либерейса в «Ривьере», который появился перед публикой в золотом костюме и, заметив Элвиса в первом ряду, тут же вытащил его на сцену. Обменявшись пиджаками и инструментами перед вспышками камер вездесущих репортеров, они принялись исполнять такие песни, как «Girl of Му Dreams» и «Deep in the Heart of Texas». «Мы с Элвисом можем кривляться, — заявил Либерейс, — потому что мы можем себе это позволить».

Постепенно Элвис и Дотти все больше привязывались друг к другу. «Он был очень приятным парнем, каждый вечер звонил своей матери и заставлял меня звонить моей. Рассказывал мне о своей семье — как они жили в одной комнате, как его отец каждый вечер молился, чтобы жизнь наладилась, и как он теперь рад, что может обеспечить родителей. Возможно, в это немного трудно поверить, но в основном мы просто гуляли. Ездили в аэропорт и смотрели, как взлетают самолеты… Как–то вечером мы остановились и помогли пожилому человеку сменить шину на автомобиле. Знаете, мы же были просто детьми». Иногда они ссорились — обычно из–за того, что на Дотти обращали внимание другие мужчины. («Я знала в городе всех и вся, и это сердило Элвиса, но как–то раз я ему сказала: «Что хорошо для гусыни, хорошо и для гуся».) Бывало, что в порыве гнева Элвис срывал со стены телефон, «но вскоре я узнавала, что он опять починен».

Однажды вечером они отправились послушать Billy Ward and His Dominoes, одну из любимейших ритм–энд–блюзовых групп Элвиса, молодой вокалист которой — никому не известный и даже не указанный в программе Джеки Уилсон помимо хитов Dominoes («The Bells», «Rags to Riches», «Have Mercy Baby») также исполнил и попурри из вещей Элвиса. Сначала он спел «Hound Dog» и пару других вещей, которые не слишком впечатлили их первоначального исполнителя, но потом выдал совершенно потрясающую версию «Не будь жестокой» — медленнее и с большим драматизмом, чем на пластинке, — после чего Элвис приходил на его концерт четыре раза подряд.

Приезжал Ник с парой голливудских приятелей, но всего лишь на несколько дней, так что в основном он проводил время в компании Дотти (иногда они брали с собой Джина) и перед отъездом взял с нее слово, что она проведет Рождество у него в Мемфисе.

Джун прочла о нем и Натали в мемфисских газетах. Элвис пытался до нее дозвониться сразу же после отбытия Натали, но, когда она перезвонила, Глэдис сообщила ей, что он в Лас–Вегасе и когда вернется — неизвестно. Впрочем, неизвестным для Джун оставалось и то, как сложатся их дальнейшие отношения — Элвис не позвонил ей ни после премьеры фильма, ни 19 ноября (в день ее рождения), и она была все менее склонна винить в этом Полковника.

Премьера прошла при огромном воодушевлении 15-летних. Когда в 8 утра нью–йоркский «Парамаунт» распахнул свои двери для зрителей, в очередь к билетным кассам на первый сеанс выстроилось полторы тысячи подростков, которых наверняка было бы еще больше, если бы ее заранее не прочесали школьные надзиратели. Когда же 21 ноября фильм «Полюби меня нежно» пошел в мемфисском Lowe's State и в других 550 кинотеатрах по всей стране, стало ясно, что он пользуется ошеломляющим успехом. К концу месяца «Вэрайети» сообщила об огромных сборах, что «свидетельствует о давно назревшей необходимости поиска новых актеров и сюжетов для подростковой аудитории». Он даже обогнал такие фильмы с участием Мэрилин Монро, как «Автобусная остановка» и «Семилетняя чесотка», и шел вровень с «Гигантом» и «Десятью заповедями», премьеры которых состоялись примерно в то же время.

Что же касается критиков, то большинство из них отреагировало на фильм весьма сдержанно, лишь изредка выказывая Элвису некую толику «неприязненного» и в определенной степени завистливого уважения. Особенно саркастически о новом, «приглаженном» голливудском герое высказался журнал «Тайм», задав своим читателям вопрос: «Это что, сосиска?», в то время как «Нью–Йорк тайме» снисходительно хвалила Элвиса за то, что он сумел прочувствовать все недостатки фильма и продемонстрировать живую актерскую игру. «В роли брата, вернувшего домой с войны, Ричард Эган попросту летаргичен, — писал Босли Краутер, — а Дебра Паже и вовсе утонула в меланхолии», однако «мистер Пресли… воспринимается как один из героев «Унесенных ветром». Возможно, самый интересный отзыв появился в «Репортере»: его автор, яростно нападая на поп–культуру в лице Элвиса («похож на невоспитанного ребенка») и так называемую «музыку» («нечто среднее между криком и стоном»), тем не менее ставил вполне уместный вопрос: «Кто он таков, этот новый герой? Как он выглядит, ходит, говорит, одевается?» И далее, сравнив Элвиса с Марлоном Брандо и Джеймсом Дином, приходит к выводу, что новый герой обладает манерностью Брандо, только что закончившего актерскую школу… «Прежде всего он безобразно ходит: сутулится, пошатывается, чуть ли не семенит. Все его жесты какие–то неуверенные и незавершенные; руки он держит перед собой так, словно нащупывает дорогу вдоль влажной стены в подземном переходе, или же, наоборот, прижимает к телу, словно в ожидании удара… Новый герой попросту невзрослый. Сколько бы ему ни было — двадцать, тридцать или сорок, ему все равно пятнадцать, и он крайне себя жалеет и стесняется. Он производит впечатление одинокого волка, которому очень хочется найти хозяина».

Полковник отреагировал на критику довольно своеобразно, посоветовав владельцам кинотеатров после каждого сеанса проверять, не осталось ли в зале фанатов Элвиса, — иначе те запасутся провизией и разобьют в кинотеатре круглосуточный лагерь, чем лишат честных бизнесменов ценного источника дохода.

По словам Клиффа, сам Элвис был расстроен — и своей неуклюжей игрой, и реакцией поклонников. «У меня ничего не выйдет, — сказал он. — Они даже не слушают меня, потому что все время вопят». В то же время факт оставался фактом: он добился того, чего хотел, — стал кинозвездой. Критики могут рвать его на части, сказал он на пресс–онференции, устроенной с помощью Эда Салливана за две с половиной недели до премьеры, и, если они сочтут манеру его игры неудачной, он все равно намерен продолжать карьеру в кино, даже после того, как перестанет петь. «В общем, я не собираюсь уходить, — заявил он, прощаясь с журналистами. — И я не собираюсь брать уроки актерской игры, потому что хочу остаться самим собой».

Глава 16 THE END OF SOMETHING

(декабрь 1956 — январь 1957)

В первый вторник декабря Элвис в компании Клиффа и Мэрилин Эванс — танцовщицы из Лас–Вегаса, с которой он встречался до знакомства с Дотти Хармони, — отправился кататься по городу и, проезжая по Юнион–авеню мимо студии «706», невольно обратил внимание на несколько припаркованных у здания машин (по словам Марион Кейскер, в тот момент студия со стороны и впрямь походила на «курятник, окруженный «Кадиллаками»). Здесь явно кто–то записывался, и Элвис, недолго думая, развернул машину и подкатил ко входу. Войдя внутрь, он был приятно удивлен, застав там Карла Перкинса с братьями Джеем и Клейтоном, работавших над новым материалом с двумя сессионными музыкантами — барабанщиком «Флюком» Холландом и незнакомым пианистом–блондином, которые согласились им подыграть. После всеобщего приветствия мистер Филлипс представил Элвису пианиста. Его звали Джерри Ли Льюис, он приехал из города Ферридейл, штат Луизиана, и он только что выпустил новый сингл, свой первый сингл под маркой студии «Сан». В действительности он не нуждался в официальном представлении, поскольку не отличайся стеснительностью. Скорее всего он замучил бы Элвиса разговорами, если бы тот не принялся рассказывать Карлу Перкинсу и Сэму Филлипсу о своих впечатлениях от Голливуда и Лас–Вегаса и о новом сингле на фирме RCA, выпуск которого планировался на январь. На стороне «Б» предполагалось поместить новую песню Стэна «Playing for Keeps», права на которую принадлежали Филлипсу. Сэму было приятно это слышать. Элвис с Карлом вспоминали «старые добрые времена», но пианисту эта светская болтовня явно надоела — ему не терпелось вернуться к инструменту.

В конечном счете состоялся джем–сейшн. Они забавлялись, исполнив сначала «Blueberry Hill» и «Му Isle of Golden Dreams», но потом кто–то достал из багажника машины акустическую гитару, и Элвис попробовал спеть йодлем «You Belong to Му Heart» (хит Бинга Кросби 45-со года, вошедший в мультфильм Диснея «Три кабальеро»), при этом старательно выводя раскатистое «р–р–р» на латиноамериканский манер и страстно закатывая глаза. Затем он исполнил несколько спиричуэле с Карлом и его группой — причем в каждой песне неугомонный пианист вторил задорному настроению Элвиса, а в некоторых пускался в импровизацию. «Это прекрасно!» — прокомментировал происходящее Джерри Ли. «А не спеть ли вам квартетом?» — предложила Мэрилин и попросила спеть «Farther Along» из репертуара трио «Ровер Бойс». А потом Элвис, явно дурачась, принялся имитировать Билла Монро и Хэнка Сноу, поющего песню Эрнста Табба. Кто–то спросил, не слышал ли он новый сингл Чака Берри? Да, ему понравилась «Brown Eyed Handsome Man», и даже больше, чем «Too Much Monkey Business», ответил тот, и они, не сговариваясь, ее заиграли. Закончив, Перкинс рассказал, что только что вернулся из совместного турне с Берри — по его словам, музыкантом настолько великолепным, что ему самому, слушая его из–за кулис, оставалось лишь беспомощно разводить руками от восторга. После чего они начали «Brown Eyed Handsome Man» по второму разу.

Магнитофон был включен чуть ли не с первой минуты, поскольку у Сэма Филлипса все было давно готово, а увидев Элвиса, он тут же понял, что ему представилась редкая возможность сделать поистине историческую запись. («Я сказал звукорежиссеру Джеку Клементу: «Парень, пиши все подряд. Подозреваю, что мы больше никогда не сможем собрать всех этих людей вместе».) Он не ошибся. Мало того — сообразив, какую рекламу его студии может сделать этот джем–сейшн, он позвонил Джонни Кэшу, в то время самому популярному артисту «Сан», вскоре ненадолго заехавшему в студию с женой, а также Бобу Джонсону из Press–Scimitar, который появился в сопровождении репортера из агентства UP и фотографа. «Еще никогда я не испытывал такого удовольствия, как вчера, — писал Джонсон в своей вышедшей на следующий день статье. — Если бы Сэм Филлипс был начеку, он бы включил магнитофон, когда этот не сыгранный, но очень талантливый квартет еще только «разогревался». Эта запись могла бы разойтись миллионным тиражом». Прочитав столь лестную «рецензию», Филлипс тут же разослал ее всем знакомым диск–жокеям, снабдив примечанием: «Мы жалеем лишь об одном — что в тот день с нами не было никого из вас, замечательных диджеев, задача которых сделать так, чтобы этих славных, лучших в своем деле парней знали и любили все!»

Что ж, если бы они там были, то и в самом деле узнали бы немало интересного. «Я тут послушал одного парня в Лас–Вегасе (имелся в виду вокалист группы Billy Ward and His Dominoes), который делал мою песню «Не будь жестокой», — сообщил Элвис своим заинтригованным коллегам. — И он так старался, что она вышла у него куда лучше, чем у меня на пластинке». (На записи слышен негромкий ропот, выражающий вежливое недоверие.) «Нет–нет, я серьезно. Это был такой высокий стройный цветной парень, он вышел на сцену и… — Элвис имитирует подражавшего ему певца. — Он пел немного медленнее, чем я… у него был целый квартет на подпевках, и они отлично чувствовали эту вещь, а уж сам он старался во всю. А на коде он ухватился за микрофонную стойку и, уставившись в потолок, начал заваливаться назад. Да, он был в ударе. Когда он закончил, я чуть под стол не сполз! И пока он пел, он выделывал ногами такие коленца… плавно скользил по полу туда–сюда… вот так… прямо настоящий янки». После чего, вспомнив, как он был удивлен, когда чернокожий вокалист ухитрился совершенно неподражаемым образом растянуть слово «тел–ли–фон-н», Элвис попробовал спеть в похожей манере «Paralyzed» Отиса Блэкуелла, записанную им в сентябре. «Похоже, ему не хватило только небоскреба или еще чего–нибудь, откуда можно сигануть вниз», — сказал кто–то, пораженный явно восторженным рассказом Элвиса. «Точно, — соглашается неизвестный поклонник певца, — вот это был бы улет!»

Затем они спели «No Place Like Home» и «When the Saints Go Marching In» под бешеный аккомпанемент вошедшего в раж пианиста («До тебя за инструментом сидел не тот человек», — заметил Элвис, на что Джерри Ли, не сбиваясь, отозвался: «Я собирался сказать тебе то же самое. Пошли на коду!»), за которыми последовала «Is It So Strange?», несколько месяцев назад принесенная Элвису Фэроном Янгом и которую они с Джун воспринимали как символ их запутанных отношений. Тогда он не знал, будет ли он ее записывать, сказал Элвис, поскольку Фэрон не хотел отдавать ему авторские права на эту песню. Исполнив «That's When Your Heartaches Begin», записанную им в той же самой студии летом после окончания школы, он объявил: «Я записывал этого сукина сына, а он сбился с ритма». Она по–прежнему может быть хитом, считал он, если ее грамотно аранжировать и в партию бэк–вокала вставить глубокий баритон — такой же, что и в оригинальной версии группы The Ink Spots.

Судя по всему, в студии царила весьма непринужденная атмосфера — на пленке слышно, как входят и выходят люди, передается из рук в руки гитара, пианист группы Snearly Ranch Boys Смоки Джо Бо то и дело вставляет в разговор язвительные замечания, звучат голоса неизвестных женщин и даже детей, хлопают двери, когда кто–то из музыкантов отправляется домой… Кстати, братья Перкинса ушли довольно рано, что позволило вокалистам и пианистам развернуться на полную катушку. А уже под вечер Джерри Ли Льюис наконец получил возможность по–настоящему продемонстрировать свое мастерство и выдал Элвису ураганные версии двух композиций со своего нового сингла: «You're the Only Star in My Blue Heaven» и «Black Bottom Stomp». «Вот почему я избегаю участвовать во всех этих джем–сейшенах, — вежливо отреагировал тот. — Всегда получается так, что я ухожу последним». На прощание он сказал молодому нахалу, что был рад с ним познакомиться, и пригласил заходить в гости.

«Это был чистый экспромт! — вспоминал сияющий от гордости Сэм Филлипс. — Запись прошла так, словно микрофон оказался там совершенно случайно. Думаю, что эта незапланированная встреча значила для этих людей очень много — и не потому, что они один круче другого. Они были одной крови». «Мне еще не доводилось видеть этого молодого человека столь веселым и оживленным, — делился своими впечатлениями об Элвисе Боб Джонсон, — чем в тот момент, когда он находился в кругу своих — людей с общими интересами».

Через три дня Элвис оказался еще в одной компании «своих», хотя и при совершенно других обстоятельствах. Радиостанция WDIA, с 1949 года вещавшая для чернокожего населения Мемфиса (но со штатом из белых), с самого начала своего существования организовала так называемый «Фонд доброй воли», ставивший своей целью помочь «голодающим негритянским детишкам», и каждый год, в первую пятницу декабря, устраивала благотворительное ревю, последние несколько лет проходившее в «Эллис Аудиториум». В 1956‑м наиболее популярными были Рэй Чарлз и Би Би Кинг (в свое время работавший диск–жокеем на той же радиостанции), а также группы The Magnifwents и The Moonglows, а среди «самых–самых» исполнителей госпел числились The Spirit of Memphis Quartet и The Happyland Blind Boys. По традиции ревю проходило в форме своеобразного музыкального спектакля на ту или иную тему с участием наиболее популярных диск–жокеев, одновременно выполнявших и роль ведущих. В том году главными героями ревю были: вождь краснокожих Деревянная Лошадка (Руфус Томас) и его невеста Принцесса Первый Сорт (покорительница сердец Марта Джин), которые по сценарию должны были показать рок–н–ролл во всей красе своему непокорному и безнадежно отсталому племени.

Один из звукорежиссеров, Луис Кантор, участвовавший в ревю как конферансье сразу в двух ипостасях (артистов, исполнявших госпел, он выходил объявлять под псевдонимом Псаломщик, а ритм–энд–блюзы — Ядро–Кантор) и закончивший «Хьюмз» на год раньше Элвиса, дружил с Клайном во время учебы в Мемфисском университете и, как и тот, был прихожанином храма Бет–эль–Эмет. Узнав об этом, руководство станции попросило его уговорить Элвиса выступить в качестве гостя программы. Кантор связался с Клайном, и Джордж поговорил с Элвисом, который ответил, что с удовольствием приедет, но, увы, выступить не сможет — что–что, а это Полковник крепко вбил ему в голову еще в самом начале их сотрудничества.

Элвис и Джордж прибыли незадолго до начала ревю и весь концерт скромно простояли за кулисами, пока на сцене выступали их любимые герои. Ревю удалось на славу: Рэй Чарлз спел «I Got a Woman» Принцессе Первый Сорт, Финне Ньюборн–старший дирижировал оркестром из звезд, наряженных в индейские костюмы. Известный журналист негритянской прессы, профессор Нэт Д. Уильямс, исполнявший роль церемониймейстера и здесь, и в любительских шоу, проходивших в театре «Палас», возложил корону на голову «Мисс‑1070», ежегодно выбиравшейся из числа сотрудниц радиостанции. «Мне тогда было четырнадцать, — вспоминает дочь Руфуса Томаса Карла, в то время участница детской вокальной группы, подпевавшей многим артистам. — Я сказала подружке: «А ты знаешь, что здесь сейчас находится Элвис Пресли?» (Хотя мы были на другом краю сцены, я его хорошо разглядела.) «Никакой это не Элвис! — возразила та. — Его нет в программе». — «А я точно знаю, что это он».

Он стоял за кулисами и смотрел концерт. Его объявили только в самом конце, потому что организаторы ревю не хотели, чтобы все сразу повскакали с мест. Когда он вышел и произнес: «Привет! Как ваши дела?» — все закричали: «Еще, еще! Покажи нам что–нибудь!» Тогда он вильнул бедрами, и все были в полном отпаде».

«Я им сразу сказал — если вы выпустите Элвиса в самом начале, то сорвете все шоу, — продолжает Руфус Томас. — Слава Богу, мне поверили. Я в здоровенном индейском головном уборе с перьями вывел его за руку на сцену, и, когда он крутанулся — так, как ему не позволяли делать на телевидении, зал буквально сошел с ума. Зрители бросились следом за ним за кулисы, начали колотить в дверь гримерки и так далее!»

После концерта Элвис остался, чтобы пообщаться с артистами, сфотографировался вместе с Би Би Кингом и новой «королевой WDIA» Клаудией Мэри Айви. «Стоявшие неподалеку от них отлично слышали, как Пресли сказал Би Би Кингу: «Дружище, спасибо тебе за те уроки, что ты преподал мне в молодости», — гордо писала для своих чернокожих читателей газета Tri–State Defender. — Артур Годфри наверняка назвал бы это «чрезмерной скромностью».

«Он пробыл за кулисами довольно долго, — рассказывает Карла, — и сфотографировался со мной и моей сестрой Вэниз. Там стояло старое пианино, и он даже немного нам поиграл. Все зрители уже давно разошлись, только артисты переодевались, но он оставался до тех пор, пока директор сцены не сказал: «Все, ребята, пора по домам». Я помню именно такого Элвиса».

Реакция негритянской прессы на его появление в качестве почетного гостя ревю была весьма положительной. Особо подчеркивался тот факт, что Элвис открыто признал, что на его творчество повлиял не только Би Би Кинг, но и черная музыка в целом. Газета Memphis World с теплотой вспоминала, как за полгода до этого Элвис «проигнорировал местные законы о сегрегации, посетив 19 июня парк аттракционов «Фэрграунд» на Ист–паркуэй, где тогда проходил так называемый «Вечер цветных». Тем не менее оставался главный вопрос: является ли он кумиром чернокожих граждан Мемфиса? На него ответил Нэт Д. Уильямс в своей колонке в номере «Питтсбург курьер» от 22 декабря:

«Возможно, все дело в пресыщении блюзовыми изысками, характерном для жителей Индиго–авеню, или в природном невежестве, не позволяющем разглядеть настоящий талант, или же в незамутненной низости происхождения, но, как правило, у обитателя Бил–стрит никто не вызывает такого восторга, чтобы он бросился за билетами на концерт или попытался прорваться через полицейский кордон, дабы заполучить заветный автограф… Однако Элвис Пресли заставил заговорить о себе и их. И они не говорят о его «искусстве». Видите ли, в тот вечер произошло нечто такое, во что обычный билстритец не только не врубится, но и не захочет принять».

А это, продолжал Нэт Д. Уильямс, просто–напросто вариация того, что так беспокоит основную массу белых представителей среднего класса (и среднего возраста).

«Альты и сопрано тысяч находившихся в зале черных, коричневых и бежевых юных девиц слились в оглушительный вой, от которого задрожало все здание… после чего их обладательницы, словно дикие кошки, бросились к Элвису, и нескольким белым полицейским пришлось изрядно попотеть, чтобы навести порядок. И это явное безумство обыкновенных подростков заставило билстритца призадуматься: «Как же так? С чего это вдруг цветные девчонки так западают на белого парня? И почему они куда более сдержанно реагируют на Би Би Кинга — своего, цветного, родом из Мемфиса? Более того, это вызывает у них вопрос: а не отражает ли это беспрецедентное проявление любви к Пресли общую интеграцию настроений и чаяний?»

Шесть дней спустя, 13 декабря, в Мемфис прилетел Хэл Кентер, сценарист и режиссер «Одинокого ковбоя» (Lonesome Cowboy) — первого фильма продюсера Хэла Уоллиса с участием Элвиса, съемки которого предполагалось начать в середине января. Этот уже немолодой (37 лет) уроженец Саванны имел солидный послужной список — начав с пародийных скетчей на заре ТВ-эпохи, он сумел «выйти в люди» и успеть многое: например, поработать над парой фильмов с Бобом Хоупом, несколько лет руководить съемками очень популярной телепрограммы «Шоу Джорджа Гобела», а также написать ряд киносценариев, два из которых — по заказу Хэла Уоллиса («Татуированная роза» по роману Теннесси Уильямса и «Артисты и модели» по роману Дина Мартина и Джерри Льюиса) — были закончены лишь недавно. Однако новый фильм должен был стать его режиссерским дебютом. Зная, что через два дня Элвис в последний раз выступает на благотворительном концерте «Луизиана Хайрайд» в Hirsch Coliseum (акция, задуманная Полковником еще в апреле, чтобы освободить своего питомца от контрактных обязательств на сумму в 10 тысяч долларов), Уоллис решил, что Кентеру будет полезно «глубже прочувствовать» стиль жизни «звезды сцены», поскольку «Одинокий ковбой» должен был стать чем–то вроде «биографии исполнителя рок–н–ролла».

Элвис встретил Кентера в аэропорту с Клиффом, Джином и Фредди Бинстоком, элегантным 28-летним сотрудником фирмы «Хилл энд Рэйндж», говорившим с резко выраженным венским акцентом. Поначалу Бинсток не совсем понимал, что он тут делает, пока наконец не почувствовал, что Элвис немного нервничает от того, что «режиссер из Голливуда» собирается навестить его в родном городе и желает произвести на него впечатление. Едва они пошли в дом, он посадил Кентера в виброкресло (Бинстоку тоже довелось через это пройти во время его первого визита) и без предупреждения включил мотор, тем самым изрядно выбив гостя из колеи. А затем с гордостью принялся показывать ему дом, пока мать не позвала всех на ужин, во время которого произошел забавный инцидент. Подав на стол жареных цыплят, фасоль и овощи, служанка Альберта забыла принести воду, и Кентер, с дороги изнемогавший от жажды, тут же попросил пить. «Элвис, покраснев от смущения, начал громко звать служанку: «Альберта, будь добра, принеси воды!» — вспоминает Фредди. — Та вбежала с кувшином и поставила его на стол… где не было ни одного стакана. Кентер с жадностью смотрел на воду. «Альберта, стаканы!» — закричал Элвис, а Кентер поспешно добавил: «Ничего страшного, меня вполне устроит и соломинка». На мой взгляд, это было чертовски смешно, но Элвис так не считал. Он вообще очень тяжело сходился с незнакомыми людьми и после ужина, когда я уже собирался возвращаться в Нью–Йорк, подошел ко мне и сказал: «Слушай, старина, ты просто обязан поехать со мной (в Шривпорт). Этот тип… ума не приложу, как с ним себя вести — предполагается, что он будет снимать мой следующий фильм, а тут выясняется, что это не режиссер, а какой–то комедиант долбаный!»

На самом же деле не произошло ничего непоправимого — Элвис был попросту смущен, и Кентер отнесся к этому с пониманием. После ужина они отправились в комнату отдыха, сыграли в пул, поговорили о кино… Хэл Уоллис специально запретил Кентеру привозить сценарий, но, когда Элвис поделился с ним своей теорией актерской игры в кино (выживают те, кто редко улыбаются), он бросился его переубеждать — мол, фильм не будет из разряда «веселых», где Элвису надо будет только и делать, что улыбаться, если он не хочет, то может не улыбаться вовсе. «Между прочим, — вмешался Джин, — Элвис действительно хороший актер». «Я в этом уверен», — охотно согласился Кентер, видевший его кинопробы и пришедший к такому же выводу. «Это еще что! Вы послушайте отрывок из сценария… Элвис, покажи ему тот отрывок». — «Да ну, — заупрямился Элвис, — сейчас не хочу». — «Да ладно тебе, — не унимался Джин, — покажи». — «О каком отрывке идет речь?» — поинтересовался Кентер. «О! Это небольшая сцена, которую я разучил», — ответил Элвис. Оказалось, что Элвис трудился над речью генерала Макартура в конгрессе, его прощальным словом. «А почему ты выбрал именно его?» — спросил Кентер. «Не знаю. — Элвис пожал плечами. — Просто хотел проверить, смогу ли я все запомнить».

На следующий день Элвис устроил Кентеру экскурсию по Мемфису, а тем же вечером они на «Линкольне» выехали в Шривпорт в сопровождении большого желтого лимузина марки «Кадиллак», на котором Скотти и Билл везли инструменты. Машину вел Элвис, рядом с ним сидел Кентер, а на заднем сиденье располагались Джин с Джуниором и шурин Полковника Битей Мотт, которые вскоре заснули. В какой–то момент, вспоминает режиссер, «мы проехали мимо собаки — старого пса, завывавшего в ночи, — и Элвис сказал, что он ему завидует. У него своя жизнь. Он гуляет по ночам, делает, что ему вздумается, и ловит от жизни кайф… А когда солнце встает, он уже дома, под крыльцом, и никто даже не догадывается о его ночных приключениях».

Они прибыли в Шривпорт в пять утра и остановились в отеле «Капитан Шрив», где Элвиса уже поджидала толпа поклонников, твердо решившая дождаться возможности пообщаться со своим кумиром, так что тому пришлось высунуться из окна номера и попросить их не шуметь и дать ему поспать. «Он проснулся во второй половине дня и позавтракал со своими компаньонами по путешествию», — писал Кентер в статье «В раю», три недели спустя опубликованной в «Вэрайети». На первый взгляд герой повествования не имел никакого отношения к Элвису Пресли, однако речь не могла идти ни о ком другом, поскольку именно он был тем самым «молодым человеком с глазами старика и губами младенца… пробудившимся от кошмара нищеты и обнаружившим яркое солнце Славы, неожиданно брызнувшее лучами прямо ему в глаза…»

«Вестибюль отеля кишит ордами журналистов, обвешанными фотоаппаратами, и поклонников; за порядком следит группа полицейских, один из которых занимает свой пост в коридоре у двери его номера… Оставшиеся до концерта часы тянутся для молодого человека мучительно медленно, и он всячески старается убить время — просматривает газеты, прочитывает от корки до корки журнал, слушает пластинки, болтает со своими спутниками, дает несколько автографов управляющему отелем… Наконец приходит пора одеваться, однако он не торопится и растягивает этот процесс на час.

Точно в назначенный срок за ним заходит помощник управляющего с двумя полицейскими, чтобы проводить его до патрульной машины. Они спускаются на грузовом лифте, проходят через кухню и, осторожно приоткрыв дверь черного хода, оказываются в переулке позади отеля, где уже урчит мотором полицейский автомобиль с выключенными мигалками, готовый в любой момент рвануть с места…

У служебного входа в концертный зал дежурит полицейский кордон, с трудом сдерживающий напор толпы фанатов, мечтающих хоть одним глазком взглянуть на своего кумира. Едва машина выныривает из–за поворота, поднимается рев, который становится еще громче, когда он ступает на тротуар и, уворачиваясь от тянущихся к нему рук, начинает протискиваться к двери.

За кулисами его окружает масса народу — один хочет похлопать его по плечу в качестве напутствия, другой — пожать руку, третий — напомнить, что они «когда–то встречались». Затем появляются репортеры с блокнотами, фотографы, диджеи с магнитофонами, отцы города, президенты фан–клубов, деловые партнеры… Разговоры. Смех. Рукопожатия. Улыбка. Поза. Ответ. Слушай. Стой. Сиди. Иди. Подай знак. Выслушай. Признай. Откажи.

Часовая стрелка совершает еще один оборот, и эта изнурительная нервотрепка подходит к концу — пора на сцену. Голос конферансье тонет в криках — пронзительных, оглушительных, неистовых… так и кажется, что крыша вот–вот рухнет вам на голову…»

«В тот вечер мою машину облепили поклонницы, — рассказывал Хорэс Логан, директор клуба «Хайрайд», представивший Элвиса публике. — Я припарковался прямо под окнами гримерки позади Coliseum, и целая куча юных леди вскарабкалась ко мне на крышу и на капот в тщетной попытке увидеть Элвиса. На расстоянии футов двадцати пяти от сцены была натянута веревка, заходить за которую было запрещено, но, конечно, туда набились сотни фанатов. Ко мне тут же примчался перепуганный начальник пожарной охраны и потребовал: «Прикажите им отойти, или никакого шоу не будет». Так бы они меня и послушались! Восемь тысяч человек! «И как же, по–вашему, я заставлю их это сделать? — спросил я. — Я могу пригрозить отменой концерта, но тогда мне придется объяснить, кто его отменил. Вас же на кусочки разорвут!» И тут меня осенило — я вспомнил, что среди приглашенных в зале есть несколько ребят с аппаратами для искусственного дыхания. Я вышел на сцену и сказал: «Друзья, мне очень жаль, но, поскольку среди нас находятся молодые люди с аппаратами искусственного дыхания, я могу позволить остаться у сцены только им. Всем остальным придется отойти, чтобы пропустить их поближе». И эта уловка сработала».

Концерт продолжался примерно полчаса — как всегда, под аккомпанемент диких воплей фанатов. Хэл Кентер, по его собственному признанию, на первых порах относившийся к Элвису с легкой иронией, возвратился в Голливуд его верным союзником. Когда они с Биллом за час до начала выступления подъехали к Coliseum, к их машине, приняв ее за автомобиль Элвиса, бросилась толпа фанатов, готовая задушить их в объятиях. Когда же они поняли свою ошибку, началось такое, что Кентер просто не поверил своим глазам. «Какая–то совсем молоденькая девчушка с нажимом провела рукой по капоту и, стряхнув прилипшую к ладони пыль в бумажную салфетку, бережно спрятала ее к себе в сумочку. «Боже мой! — подумал я. — Никогда в жизни не видел подобного преклонения перед кем бы то ни было».

В самый разгар концерта он стал свидетелем очевидных последствий удивительного состояния, подобного чуть ли не погружению в транс. «Я увидел девушку, выглядевшую так, словно она вот–вот задохнется от того, что засунула руку себе в рот. Мне показалось, что она запихнула ее чуть ли не по самое запястье, и я подумал — как же она ухитрилась это сделать? А потом она ее вытащила, и я понял, что у нее просто–напросто нет руки по запястье — она сосала свою культяшку! И тогда я решил — этот эпизод обязательно надо вставить в фильм!» Еще большее впечатление на него произвели две другие девочки — сиамские близнецы, бешено хлопавшие в ладоши в такт музыке: одна — левой рукой, другая — правой. Однако прежде всего он столкнулся с массовой истерией, тотальным «улетом», подобного которому ему не доводилось наблюдать ни до, ни после этого. «Я не раз бывал на аншлаговых концертах Эла Джолсона, и публика принимала его так, что только держись, — до тех пор, пока не появился Элвис Пресли. По сравнению с ним Эл выглядел бабочкой–однодневкой».

Да разве только один Кентер?! Ничего подобного не видел никто, и если до этого у кого–то еще оставались сомнения, что Элвис перерос рамки такой площадки, как «Хайрайд», то теперь эти сомнения исчезли. В какой–то степени с этого выступления начался закат «Хайрайда» как такового, и хотя он с грехом пополам протянул еще несколько лет, где еще можно было отыскать артиста такого уровня? Уэбб Пайерс был круче Хэнка Уильямса, Слим Уитман и Фэрон Янг — круче Уэбба Пирса, но кто мог сравниться с Элвисом Пресли?

Пройдя после концерта за кулисы, Элвис, как всегда, оказался в центре внимания. Пол Каллинджер с радиостанции XERF со штаб–квартирой в Мексике, безо всякой лицензии вещавшей прямо через границу на Дель–Рио, штат Техас, упросил Тиллмана Фрэнкса «представить его мистеру Пресли», но Элвис, как истинный джентльмен, уделил по меньшей мере столько же времени и дочери Тиллмана Дарлене, а затем дал интервью Сэнди Филлипс из бродмурской школьной газеты, прибывшей в Шривпорт с группой одноклассниц. «Я сказала, что работаю в Bulldog Bark, но там было полно охраны, и меня не хотели пускать, как вдруг какой–то человек говорит: «Пропустите их!» Смотрю, а это он сам и есть! У меня аж мурашки по коже побежали. «Ну что, юная леди, — говорит он, — хотите взять у меня интервью или что–то вроде того?» А сам стоит весь потный, волосы мокрые, с полотенцем на шее… Да–да, отвечаю, что–то вроде того, и быстренько достаю из джинсов маленький блокнот и карандаш. Сейчас уже и не помню, о чем я его спрашивала, но он подробно ответил на все вопросы и чмокнул меня в щеку на прощание. Потом я сама не своя вышла в коридор, и на меня с визгом накинулись подружки, начали меня обнимать, всю измусолили, но я, конечно, никому не позволила дотронуться до щеки, в которую он меня поцеловал… Я не мыла ее несколько недель».

На следующей неделе из Голливуда прилетела Дотти Хармони — встречать Рождество с семейством Пресли. Из–за снежной бури рейс отложили, так что, когда самолет с опозданием приземлился в аэропорту, ее никто не встретил, и она, опечаленная, заснула у батареи парового отопления. «Я проснулась от каких–то детских криков. Открываю глаза, а передо мной целая ватага девчонок с плакатами, на которых написано: «Дотти Хармони, убирайся домой!» И вдруг эти выкрики сменились воплями восторга — это приехал Элвис, который, подхватив меня на руки, отнес в свой «Линкольн», и мы поехали к нему домой, где он представил меня своим родителям».

Миссис Пресли понравилась Дотти с первого взгляда — при знакомстве та крепко обняла ее и сразу же окружила вниманием и заботой, и, хотя Вернон показался ей человеком куда более сдержанным, было видно, что «они без ума и друг от друга, и от Элвиса». Через час после ее приезда Глэдис отправила их за подарками к Рождеству, вручив им список. «Откровенно говоря, я никогда не видела такого огромного списка и не знала, что мне придется заниматься этим. Я получила список подарков для женщин, а Элвис — для мужчин. Мы поехали в большой универмаг в центре и договорились встретиться в вестибюле. Я купила все по списку и ждала его с кучей упакованных подарков, как вдруг он стремглав промчался мимо меня и, выскочив на улицу, бросился к машине — «за ним гналась толпа поклонников. Минут через двадцать за мной зашел Клифф, и мы поехали домой ужинать».

Дотти провела в доме Пресли чуть больше двух недель, причем Элвис уступил ей свою комнату, а сам ночевал в спальне дальше по коридору. Несколько раз он звонил в Бруклин ее родителям, чтобы заверить их, что с ней все в порядке — они катаются по городу на мотоцикле в одинаковых кожаных куртках, он знакомит ее с друзьями, показывает места, где он рос и ходил в школу… Несколько раз по делам заезжал Полковник, почти не обращавший на гостью внимания. «Он вел себя так, будто меня не существовало. Помню, как–то раз он хотел поговорить с Элвисом о каких–то финансовых делах и попросил меня выйти, но тут за меня вступилась его мать. «Дороти, — сказала она (она всегда называла меня Дороти), — останется здесь. Она член нашей семьи». Это ему очень не понравилось».

Глэдис с удовольствием и подолгу рассказывала ей о своем саде («Дороти, у нас растут помидоры размером с два твоих кулачка») и чуть ли не каждый вечер готовила для Элвиса черную фасоль, овощи и кокосовый пирог. Журналы дня поклонников ожидали чего–то особенного, но, по словам Дотти, это было не то, «о чем вы могли подумать. Хотите верьте, хотите нет, но мы каждый вечер читали Библию — он читал мне ее вслух, а потом обсуждал со мной прочитанное. Он был очень набожным, без всякого притворства. В шесть вечера он вытаскивал меня из дому и заставлял вместе с ним раздавать поклонникам автографы, что, с моей точки зрения, было просто смешно. «Элвис, — говорила я, — зачем им мой автограф?» — на что он каждый раз отвечал: «Ты просто подписывай, и все». Он искренне считал, что никогда не стал бы тем, кем стал, если бы не уважал своих поклонников».

Элвис пытался заставить Дотти бросить курить («Я знала, что это ни к чему не приведет, потому что он обещал, что, если я брошу курить, он перестанет грызть ногги») и постоянно читал ей лекции на тему «сколько жизней было разрушено выпивкой». Как–то раз Дотти и Глэдис удалось выманить его из дома в город, «и мы в каком–то баре выпили бутылку пива. Одну на троих!». На Рождество все собрались у белой нейлоновой елки, чтобы обменяться подарками; Глэдис была в парчовом платье и красном колпаке Санта–Клауса. На следующий день почти все городские газеты поместили на своих страницах подробный фоторепортаж на тему «Рождество у Пресли»: вот Элвис с Дотти, вот Элвис разворачивает свои подарки (среди которых оказалось много чучел животных и плюшевых мишек), вот Дотти распаковывает свои… Не обошли они своим вниманием и состоявшийся два дня спустя в «Общественном центре Дэйва Уэллса» футбольный матч, в котором Элвис принял участие на пару с Редом, приехавшим домой на побывку (Элвис в кроссовках и спортивных брюках с подвернутыми штанинами, волосы прилипли ко лбу, на лице — решительное выражение).

Джун была вне себя. «Подумать только! Я была ему верной подругой и не совершила ничего предосудительного, не говоря уже о том, что у меня была масса приглашений от других людей! В канун Рождества мы пробыли дома до полудня, и даже тогда нас звали в гости. Специально к празднику я сшила себе бархатное синее платье, и все говорили, что от меня глаз не оторвать. Я думала лишь об Элвисе Пресли, но не он обо мне, потому что рядом с ним была Дотти Хармони. Да, я была уязвлена и расстроена, я не понимала, что за игры тут творятся. Позже он мне позвонил и сказал, что несколько раз набирал наш номер, но никто не брал трубку. Что ж, может быть, и так, но сразу после Рождества я познакомилась с другим, и мы начали встречаться. Этот человек избавил меня от душевной боли, и, когда он сделал мне предложение, я ответила «да».

Скотти и Билл тоже видели все эти фото, и это только укрепило их подозрения насчет того, что они с Элвисом все больше отдаляются друг от друга. Рождество 1956‑го оба встретили без воодушевления. Хотя в первой половине года им довелось довольно много выступать, начиная с августа у них не набралось бы работы и на две недели чистого времени, что не приносило дополнительного дохода к их обычным 100 долларам в неделю (впрочем, даже когда они работали, они зарабатывали самое большее по 200 в неделю и были рады любым бесплатным рекламным товарам).

«Мы были нищими, совершенно нищими», — вспоминает жена Скотти Бобби. Пожив несколько месяцев в старом доме Элвиса в Гетуэлле, они переехали с ее тремя сестрами и шурином в большой дом на Татуайлер близ «Сирза», и Бобби начала прятать деньги от Скотти, чтобы быть уверенной, что им хватит заплатить по счетам. В середине декабря Скотти и Билл (а также Ди Джей — по–прежнему в привычной для него роли «рубахи–парня на подхвате») дали Press–Scimitar интервью, в котором в лишь слегка завуалированной форме рассказали о своих финансовых проблемах. Они признались, что уже не видятся с Элвисом так часто, как раньше, — «старых времен уже не вернуть». Да, с ним по–прежнему приятно общаться, он любит поболтать и побалагурить, — сказал Билл.

— Не думаю, что кто–нибудь стал бы его критиковать, окажись они на его месте». До прихода в группу Ди Джея, писала газета, они делили деньги поровну на троих, но, «когда Элвис резко пошел в гору, стало ясно, что прежние финансовые договоренности придется пересмотреть, и были рады, когда им удалось добиться хотя бы таких условий». Однако подлинной целью этой «пресс–конференции» было желание сообщить, что фирма RCA только что разрешила им записать инструментальный альбом, который предполагалось выпустить где–то в начале года (до этого им, согласно условиям контракта, запрещалось работать с кем–либо еще или «в периоды между гастролями выступать самостоятельно без Элвиса»). Новая возможность их очень радовала. «Мы даже еще не знаем, как они нас назовут, — смеялся Билл. — Не исключено, что Elvis Boys».

4 января 1957 года у Элвиса вышел новый сингл. Так совпало, что в тот же день он должен был явиться на военную медкомиссию в больницу для ветеранов им. Кеннеди в Гетуэлле, где незадолго до выхода своей первой пластинки давал концерт в комнате отдыха. Элвис приехал туда в сопровождении верного Клиффа и Дотти, которую ради этого даже попросил задержаться в Мемфисе. Обычно медкомиссия пропускала по 40–50 человек в день, но на сей раз армейское начальство, опасаясь излишнего ажиотажа, решило провести осмотр в выходной, когда он будет один. Предполагалось, что об этом никто не будет знать (Элвиса вызвали по телефону, а не по почте), но, когда машина подъехала к больнице, его уже дожидался легион фотографов и репортеров. Сначала Дотти ждала Элвиса в машине, но затем присоединилась к Клиффу, расположившемуся в вестибюле. Вскоре появился Элвис и с улыбкой сообщил, что, по его мнению, он прошел тест на интеллект.

В тот же день Дотти улетела в Калифорнию, а Элвис отправился поездом в Нью–Йорк, чтобы в третий и последний раз появиться в программе «Шоу Эда Салливана».

Выступление у Эда Салливана лучше всего описать как триумф «исключительного над исключительным» и беззастенчивую демонстрацию миру всей роскоши, на которую способна западная цивилизация. Элвис, в золотом жилете из парчи, подаренном ему Барбарой на Рождество, надетом поверх синей бархатной блузы, которую он надевал на выход в Тьюпело, походил на какого–то среднеазиатского пашу, лишь случайно оказавшегося перед телекамерами в компании выстроившихся в ряд у него за спиной The Jordanaires в клетчатых спортивных пиджаках.

Для начала он исполнил попурри из своих самых больших хитов («Но не по продолжительности!» — с улыбкой поспешил он заверить зрителей), за которой последовала песня «Не будь жестокой», полностью «снятая» у чернокожего Джеки Уилсона из Лас–Вегаса, начиная с пощелкивания пальцами, растянутого произношения словечка «тел–ли–фон-н» и кончая «заваливающейся» концовкой. Затем он спел «Тоо Much» и «When Му Blue Moon Turns to Gold Again» — веселый хит 41‑го года, вошедший в его второй альбом, — и поблагодарил разразившуюся аплодисментами аудиторию за лучшее Рождество в его жизни (а также за 282 плюшевых мишки, присланных ему поклонниками). После короткого перерыва он вышел снова — на сей раз в одном из своих ярких твидовых спортивных пиджаков — и с закрытыми глазами, стоя на цыпочках, спел песню, которая, как ее представил Эд Салливан, полностью соответствовала «тому настроению, которое он так любит и умеет создавать», — спиричуэл «Peace in the Valley».

«Леди и джентльмены! — обращается к зрителям Эд в конце программы. — Поскольку Элвис уезжает на Западное побережье сниматься в своей новой картине, мы на какое–то время расстаемся, но я…» Публика протестующе вопит. Элвис смеется. Эд поднимает руку, призывая к тишине. «Минутку. Я хотел бы сказать Элвису Пресли да и всей нашей стране, что он глубоко порядочный, замечательный молодой человек. И где бы ты, Элвис, ни оказался, знай — в этом шоу выступало множество знаменитых артистов, но ни один из них не доставил нам большего удовольствия, чем ты! А теперь позвольте мне крепко пожать руку этому отличному парню». Элвис, явно польщенный, широким жестом окидывает и оркестр, и группу Jordanaires, с каждым из которых Эд обменивается рукопожатием. Полковник ясно дал понять, что его подопечный в этом шоу больше не появится, поскольку заявил руководству всех трех телеканалов: если они хотят видеть Элвиса у себя в гостях и впредь, то пусть платят гонорар в триста тысяч. Однако жесты и слова Эда почему–то не кажутся обычным для шоу–бизнеса проявлением фальшивого восторга, продемонстрированным «из вежливости»; похоже, он и в самом деле очарован этим молодым человеком. В свою очередь Элвис искренне взволнован и сразу после выступления говорит своим друзьям и музыкантам, как он рад получить столь высокую оценку своих достоинств от такого уважаемого и опытного в своей профессии человека. «Это отличный парень, и я хочу, чтобы вы все это знали, — повторил Салливан тем же вечером, давая интервью Хаю Гарднеру, ведущему телепрограммы «Хай Гарднер приглашает!». — Подобный успех вскружил бы голову многим, но с ним этого не произошло».

В это время Элвис уже возвращался на поезде в Мемфис — через пару дней ему предстояло отправляться в Голливуд, и он хотел успеть отметить свой 22‑й день рождения в тесном семейном кругу. Праздник получился и впрямь домашним. Готовясь к предстоящей разлуке, Элвис взял с родителей слово, что они через несколько недель приедут к нему в Калифорнию. В тот же день призывная комиссия сообщила, что по результатам осмотра ему присвоена категория «1-А» (т. е. годного к строевой), хотя скорее всего его призовут в армию не раньше, чем через шесть–восемь месяцев. Это не имеет значения, заверил Элвис связавшегося с ним по телефону репортера, он рад, что может служить своей стране, и отправится на призывной участок сразу, как только получит повестку. Следующие два дня он гулял по Мемфису, подстригся в парикмахерской Джима на углу Бил и Мейн–стрит, заглянул в полицейский участок, чтобы поболтать (еще в декабре сообщали, как он с воодушевлением рассказывал «своим друзьям из городской полиции», что раньше самой красивой из голливудских звезд считал Дебру Паже, но Ким Новак тоже симпатичная девушка с классной фигурой, а уж от Риты Морено он и вовсе в отпаде), повидался с Дьюи и Джорджем и ненадолго заскочил на работу к Дикси. «Я вышла замуж, — сообщила она ему, — вскоре после того, как в последний раз видела тебя с Ником». — «Поздравляю. Что ж, надеюсь, еще увидимся», — сказал ей Элвис на прощание.

Через два дня поезд уносил его в Калифорнию вместе с Клиффом и Джином, предусмотрительно запасшимися ореховым маслом, комиксами и киножурналами. Элвис был весел и с нетерпением ожидал того момента, когда он сможет приступить к работе над фильмом, который, как он чувствовал, должен был стать его «серьезным» дебютом в кино и первым, где ему предстояло сниматься в статусе «настоящей звезды».

Глава 17 «ЛЮБИТЬ ТЕБЯ»

(январь — апрель 1957)

Прибыв в Лос–Анджелес 11 января, Элвис узнал, что фильм «Одинокий ковбой» переименован в «Любить тебя» (по названию специально написанной для него баллады Лебера и Стоуллера «Loving You»). Хэл Уоллис готовился к работе, как всегда, очень тщательно, уделяя внимание всем нюансам и в самую первую очередь — подбору актерского состава. В число партнеров Элвиса должны были войти две кинозвезды (Уэнделл Кори и Лизабет Скотт), вряд ли способные заслонить собой «поющую сенсацию», а также «новое открытие» Уоллиса — 18-летняя Долорес Харт (настоящая фамилия — Хикс), которую тот всего за несколько недель до этого увидел в малобюджетном фильме «Джоан Лоррейн», плюс ряд довольно известных актеров второго плана (например, Джеймс Глисон). Квалификация сценариста и съемочной группы тоже не вызывала сомнений, так что Уоллис собирался легко и быстро снять веселую и незатейливую картину, в которой крупная киностудия могла представить публике новую звезду. Однако при этом она не должна была иметь ничего общего с несколькими появившимися за год до этого поделками, кое–как сляпанными в стремлении побыстрее заработать на интересе публики к рок–н–роллу, о чем уже писала «Вэрайети» в своем критическом отзыве на «Полюби меня нежно».

Предполагалось, что обычного двухмесячного срока, отпущенного на съемки, при участии классных актеров будет вполне достаточно для того, чтобы «Любить тебя» резко отличался, например, от «Рок круглые сутки» (Rock Around the Clock) или «Не стучи по камню» (Don’t Knock the Rock), снятых и 1956 году Сэмом Кацманом, установившим для фильмов с рок–музыкой примитивный стандарт (не говоря уже о такой халтуре, как «Рок, рок, рок», начатой и законченной меньше чем за две недели). В каждом из этих «шедевров» была представлена очередная звезда вроде Билла Хейли или диск–жокея Алана Фрида, героям которых, несмотря на всевозможные препоны, чинимые взрослыми, в финале удавалось устроить рок–шоу с участием как минимум одного в той или иной степени популярного артиста — от Литтл Ричарда, The Platters и Фэтса Домино до таких лас–вегасских «знаменитостей», как The Trenters и Freddy Bell and The Bellboys (бегавших по сцене и певших под фонограмму).

Однако Полковник и Хэл Уоллис, которым и раньше приходилось сталкиваться с подобными вещами, задумали нечто совсем иное — они хотели выпестовать звезду, которая бы не зависела от мимолетных веяний моды на какой–либо музыкальный жанр и продолжала сверкать, не сходя со сцены. Полковник знал, что для достижения этой цели необходимо оградить своего подопечного от шумихи; кроме того, ему не давал покоя тот факт, что те же самые противоречия, позволившие Элвису добиться успеха в начале, теперь мешают ему двигаться дальше. С большим трудом сумев пропихнуть своего мальчика на телевидение, он теперь с гордостью указывал не только на рост его популярности (что само по себе говорило о постоянном притоке поклонников из «лагеря взрослых»), но и на открытую поддержку такой известной в мире шоу–бизнеса фигуры, как Салливан. Далее он собирался с таким же достойным восхищения упорством проталкивать Элвиса на киноэкран.

Полковник всегда обращал самое пристальное внимание на газетные рецензии и чутко реагировал на критику. То же самое произошло и в случае с Элвисом, когда он на некоторое время заставил его пойти наперекор общественному мнению, уверяя руководство RCA, что он знает, что делает, а если им это не нравится, то они могут слезть с карусели. Критика только усилилась, показывая, что теперь рок–н–ролл служит «красной тряпкой» для общества, все больше разделявшегося на «отцов» и «детей». Осужденная церковью, осмеянная на все лады прессой, постоянно упрекаемая в стремлении к расовому равенству и даже послужившая темой для слушаний в конгрессе, эта музыка использовалась для того, чтобы «прижать к ногтю» новое поколение. Нью–йоркский конгрессмен Эммануэль Селлер, председатель антитрестовского подкомитета Комитета по юрисдикции, занимавшегося расследованиями, связанными с «пэйолой», заявил, что, хотя «рок–н–ролл позволяет в полной мере раскрыться настоящему таланту, особенно среди цветных», музыка Элвиса Пресли и его «животные выкрутасы… не отвечают понятиям хорошего вкуса».

Полковник считал это деловыми маневрами. Все эти истерические выкрики, яростные нападки и ненависть «блюстителей нравственности» он воспринимал лишь как действия бизнесменов, пытающихся защитить свои инвестиции в общество. Однако Полковник тоже не собирался терять свои инвестиции и был намерен во что бы то ни стало вытащить Элвиса из–под огня критики. Главная задача Элвиса, рассуждал он, — установить контакт со зрителем. Что же в таком случае может быть лучше киноэкрана, где его подопечному не требуется каждый божий день сгорать на сцене? А здесь все в порядке — свеча горит, но так, не сгорает в огне, а его популярность все возрастает и возрастает.

Что же до Уоллиса, работавшего с Мартином и Льюисом над семью из их первых восьми картин, и одного из наиболее умелых «полировщиков» имиджа, то он, несмотря на малообещающее начало, не собирался пересматривать свои инвестиции. Он сразу увидел в Полковнике родственную душу. «Это был гений, — сказал он о Паркере (хотя то же самое можно смело сказать и о нем самом), — умевший выжать каждый возможный дюйм из финансовых миль своего потрясающего протеже», и был ошеломлен «кавалерийским» — подходом Хэла Кентера к этому феномену. Когда тот, рассказывая о своих впечатлениях о поездке в Мемфис, упомянул девушку, «проглотившую руку по запястье», и предложил поискать в фотоархиве «симпатичную девчонку с ампутированной лапкой», Уоллис, до этого слушавший его с большим удовольствием, пришел в ужас. «Ну уж нет, в нашем фильме ТАКОГО не будет!» Сатирой пусть занимается Фрэнк Тэшлин, снявший на студии «XX век — Фокс» фильм «Девушка ничего не может поделать» — умную пародию на рок–н–ролл с Эдмондом О'Брайеном в роли влюбленного гангстера, рычащего песни типа «Rock Around the Rock Pile», и Джейн Мэнсфилд, пытающейся затмить собой Джина Винсента и Литтл Ричарда. Хэла Уоллиса, человека столь же целеустремленного, как и Том Паркер, подобные «приколы» не интересовали: все, чего он хотел добиться, — это чтобы карьера Элвиса Пресли была долгой и выгодной для всех, кто вложился в ее становление. С его точки зрения, «Любить тебя» должен был стать хорошим развлекательным фильмом, типичным образчиком голливудской продукции со звездой в главной роли, с лучшими образцами «новой музыки», умным (но не слишком) сценарием, близким (но опять же — не слишком) к реальной жизни. Это должна была быть картина, на которую американцы идут всей семьей.

Поскольку Элвис должен был появиться на киностудии «Парамаунт» лишь в начале следующей недели, то сразу по прибытии в Голливуд, в воскресенье, 12 января, он приехал в студию «Radio Recorders», где должна была состояться его первая с сентября прошлого года сессия звукозаписи для фирмы RCA. С гораздо большей легкостью можно было записаться и в Нэшвилле во время простоя в ноябре и декабре, но он всегда возражал против работы в таких «не творческих» условиях, если только его не вынуждали обстоятельства. Выпустив второй альбом и не имея в запасе новых записей Элвиса, Стив Шоулз начал просить у Полковника больше студийного времени, и тот ворчливо дал ему два дня уикенда, остававшиеся до начала съемок, — да и то лишь в том случае, если «Парамаунт» не изменит своих планов. Главной целью сессии было записать созданный как бы «в минуту вдохновения» мини–альбом из четырех–пяти песен, о чем Элвис мечтал с самого начала своей карьеры в шоу–бизнесе, куда должна была войти песня «Too Much», стойко занимавшая второе место в хит–параде. Также предполагалось записать студийные версии нескольких песен к картине, чтобы избежать проблем, с которыми столкнулись создатели фильма «Любить тебя», и добиться качественного звучания, пригодного для их выпуска на RCA.

Записью должен был руководить Стив Шоулз, однако, учитывая тот факт, что за репертуар отвечал Фредди Бинсток, его работа по сути свелась к контролю за графиком записи, в связи с чем Полковник то и дело отпускал в его адрес едкие шуточки. Жутко на него обидевшись, Шоулз отказался обращаться к нему иначе, как по его христианскому имени. Тем не менее это был ценный работник и его «личный бунт» этим и ограничивался — пока на второй или третий день после приезда он не заявил, что не сможет присутствовать на ежедневном совещании за завтраком с Паркером, Бинстоком и Томом Дискином, поскольку у него, мол, назначена важная встреча в RCA, которую он никак не может пропустить. «Этот сукин сын просто не желает с нами завтракать! — возмущенно заявил Полковник Фредди Бинстоку. На следующее утро Полковник созвал всех на полтора часа раньше и, застукав Шоулза, тайком крадущегося в столовую, ядовито заметил: «Должно быть, у тебя была чертовски короткая встреча». «Естественно, Стиву пришлось сесть с нами за стол, — вспоминает Бинсток, — хотя его трясло от злости. Не исключено, что он считал ниже своего достоинства становиться на один уровень с Полковником Паркером, который отпускал кучу грубых шуточек да и вообще был трудным человеком. Он вечно ко всем придирался, а Стив был слишком тонкой натурой, чтобы все это сносить».

Сами сессии проходили достаточно гладко. Помимо госпелов и звуковой дорожки к фильму Элвис записал в декабре «That's When Your Heartaches Begin» — песню квартета The Ink Spots (который он называл «миллиондолларовый квартет», а также последний хит Отиса Блэкуэлла «All Shook Up», название которого, по его мнению, могло быть отличным рефреном. За это ему было предложено соавторство в последний раз за долгий период времени (после частичного соавторства с Мэй Экстон в песне «Отель разбитых сердец», а также участия в саундтреках «Не будь жестокой» и «Полюби меня нежно», записанных совместно с «Хилл энд Рэйндж» по их настоятельному требованию).

К этому моменту в «Хилл энд Рэйндж» изобрели схему, позволявшую легко обходить вопрос об авторских правах на песни: автор, желавший, чтобы его песня была записана Элвисом Пресли, должен был включать в число соавторов и их. Одновременно он подписывал документ, по которому уступал треть гонорара, выплачиваемого фирмой грамзаписи издателю песни. Как только издатель получал деньги, они распределялись поровну между «соавторами», однако настоящий автор получал не половину гонорара (обычная практика), а лишь треть: вторая треть уходила в «Хилл энд Рэйндж», третья — «Элвису Пресли лично». С другой стороны, это не распространялось на отчисления за концертные выступления (они рассчитывались, исходя из общего количества «живых» концертов, записей в музыкальных автоматах и радиоэфиров), которые собирались агентствами по авторским правам ASCAP и BMI и выплачивались поровну и автору, и издателю. Впрочем, это касалось только песен, записанных Элвисом Пресли впервые и только в оригинальной версии. Хотя такой подход изрядно его смущал («Да я в жизни не написал ни одной песни, — заявил он как–то в одном интервью. — Это все большое надувательство… я становлюсь третьим соавтором только потому, что их записываю. Это делает меня на вид умнее, чем я есть.), это позволяло безболезненно обходить его контракт с RCA, согласно которому он был обязан отдавать фирме грамзаписи часть доходов от всех песен, написанных им лично или в соавторстве.

В таких условиях какой–либо песне найти дорогу в студию в обход компании «Хилл энд Рэйндж» было практически невозможно — если только, конечно, сам Элвис не показывал им самостоятельно найденный материал. Но и тогда они стремились влезть в число издателей прежде, чем RCA могла урегулировать вопрос об авторских правах для издания песни. Тем не менее в издательстве любили предусматривать все, и на второй день записи, после того как Элвис записал «Peace in the Valley» и «Precious Lord, Take My Hand» — две вещи из религиозного каталога «Хилла энд Рэйндж», написанные Томасом А. Дорси, отцом современной черной музыки госпел, — от Джина Абербаха, младшего из двух братьев — основателей фирмы, поступило предложение. Поскольку Элвис так или иначе исполняет религиозную музыку, рассуждал 45-летний Абербах, почему бы ему не попробовать записать что–нибудь типа «Here Comes Peter Cottontail», которая в свое время принесла его фирме огромный успех? Фредди, хорошо знавший вкусы своего партнера–клиента, был в ужасе, но Джин — в первый и последний раз за всю историю их весьма долгого сотрудничества — начал настаивать на своем. «Я сказал ему: «Ты спятил, если думаешь, что Элвис будет записывать «Peter Cottontail», — рассказывал Фредди. — Однако Джин уперся и настоял на своем. И принес в студию ноты и положил на стойку Элвису, пока тот отошел куда–то перекусить. Элвис вернулся, просмотрел их и спросил: «Кто притащил эту чушь про Братца Кролика?» После чего тот был вынужден признать свое поражение («Он мог посмеяться над собой, а когда увидел реакцию Элвиса, то, наверное, умер от смеха и попросту исчез»), но в итоге посмеялся последним — ему удалось протолкнуть инструментальную версию этой песни в фильм.

В понедельник Элвис приехал на киностудию для подбора грима и костюмов. Это должен был быть его первый цветной фильм, и он считал, что актеры с темными волосами — например, Тони Кертис — смотрятся на экране лучше. Гример сказал, что к его глазам действительно пойдут темные волосы, и превратил его в брюнета — разумеется, с одобрения Уоллиса. С самого начала Элвис чувствовал себя куда комфортнее на съемочной площадке «Парамаунта», чем в студии «Фокс». Уоллис обращался с ним с подчеркнутым уважением, и было ясно, что Элвис для него отнюдь не очередной «новомодный Урод», на котором решено по–быстрому заработать и который подозрительно косится на партнеров и съемочную группу, пока ему не удалось доказать, что он хорош. Хэл Кентер приветствовал его с добродушной фамильярностью старого знакомого и тут же представил музыкальному директору картины — общительному человеку с тонкими усиками по имени Чарли О'Карран, который засучив рукава приступил к работе со Скотти, Ди Джеем и Биллом.

Первая неделя прошла в репетициях и записях звуковой дорожки к фильму на звукозаписывающей студии «Парамаунта». Почти сразу стало ясно, что Элвису очень неуютно на большом открытом пространстве, где постоянно туда–сюда снуют люди, но то ли потому, что «Radio Recorders» в тот момент была занята кем–то другим, то ли потому, что Хэл Уоллис считал, что здесь лучшие технические условия для записи ролика к фильму (двухдорожечная 35‑миллиметровая звуковая система позволяла легко накладывать вокал и бытовые шумы, регулировать тональность инструментов), они неделю проработали в «Парамаунте». Однако бывали и неприятные моменты, например, когда Лизабет Скотт, 34-летняя героиня многочисленных «черных» фильмов с прокуренным голосом, появлялась во время очередного дубля, чтобы поближе взглянуть на своего партнера. Бывало, что во время записи без предупреждения появлялся и композитор Бен Вайсман. Вайсман, за несколько месяцев до этого впервые добившийся, чтобы его песню («First in Line») исполнил Элвис, написал для фильма новый «шедевр» — «Got a Lot O' Livin' to Do» — и был вызван из Нью–Йорка своим патроном Абербахом вместе с соавтором Аароном Шредером (за свой счет), чтобы убедиться, что он будет записан. В тот день, когда они прилетели, Элвис работал над заглавной песней, и все шло к тому, что до их песни очередь дойдет не скоро, и, хотя она уже была записана на «Radio Recorders», Вайсман боялся, что она не войдет в фильм.

«Поскольку порой я совершаю совершенно невероятные поступки, я понял, что тут имеет смысл выкинуть нечто совсем из ряда вон выходящее. Мы с Аароном сидели в кабине звукорежиссера, дожидаясь, когда он примется за нашу вещь, и во время перерыва я сказал, что сейчас выйду и познакомлюсь с Элвисом. «Не ходи, — зашептал Аарон, — ты там сбоку припека». Но я все равно пошел. Элвис в одиночестве приютился в углу большой студии с гитарой и играл блюз, рядом стояло пианино. Я сел за инструмент и начал импровизировать. Сначала он даже головы не поднял, однако после пары проходов посмотрел на меня и спросил: «Кто вы такой?» — «Бен Вайсман», — представился я. «Бен Вайсман… а не вы ли написали… Ого!» Это произвело на него впечатление. К тому же ему понравилось, как я ему подыграл. Он встал и крикнул: «Ребята, идите–ка сюда!» Они собрались вместе, а я вернулся в кабину звукорежиссера и слушал, как они записывают нашу песню.

Поскольку Уоллис был отнюдь не в восторге от группы Элвиса («На кой черт они мне сдались?!» — сказал он ему, когда тот начал настаивать, чтобы взять их с собой), он пригласил двух опытных студийных музыкантов: 30-летнего ритм–гитариста Хилмера Дж. Тимбрелла по прозвищу «Кроха» и 43-летнего пианиста Дадли Брукса, работавшего ассистентом музыкального руководителя тон–студии «Парамаунта» (в прошлом участника оркестра Лайонела Хэмптона), ставшего аранжировщиком всех записей. «Дадли был маленьким толстым коротышкой, черным, как пиковый туз, — рассказывает звукорежиссер «Radio Recorders» Торн Ногар, познакомившийся с ним в студии несколько дней спустя. — По каким–то причинам он очень понравился Элвису, и, когда тот сидел за пианино, Дадли мог запросто сказать: «Слышь, Эл, тут ты играй вот так… да нет же, вон тем пальцем!» В общем, учил его».

Группа сложилась, но запись шла через пень–колоду, и даже Уоллис был вынужден признать, что студийное ателье — это не то место, чтобы записывать Элвиса Пресли. На следующей неделе они вернулись в «Radio Recorders», чтобы дописать музыку к фильму (кончилось тем, что в фильм вошли студийные варианты и записи, сделанные на киностудии), но Уоллис к тому моменту уже «попался на крючок» и даже посетил несколько сессий. «Я был поражен тем, как Элвис записывается, — рассказывал он в автобиографии. — Его никогда особенно не волновали аранжировки, и он со своими ребятами играл то так, то сяк… Они постоянно импровизировали и работали над каждой песней часами, а потом записывали окончательный вариант. Ночь за ночью я слушал, потрясенный… я не говорил ни слова, просто наблюдал».

Это чувство потрясения сохранилось, когда неделю спустя начались съемки. Хэл Кентер сумел превратить традиционный голливудский мюзикл («Эй, ребята, шоу начинается!») в наполненную юмором историю о стремлении к славе и успеху. Коварный и жадный до денег менеджер предстал не как жующий сигары циник, а прекрасная недоступная женщина (Лизабет Скотт); верные музыканты, которых главный герой бросает, в конце приняты им с распростертыми объятиями (в фильме это Уэнделл Кори), а персонаж Элвиса изображал «обскобленную невинность» эры цветной кинопленки. Музыка была вставлена в сценарий таким образом, словно сама по себе праздновала радость жизни, ее «дух», о котором с самого начала говорил Сэм Филлипс, заставлял забывать о всевозможных социальных проблемах и конфликте поколений. Песня Бена Вайсмана и Аарона Шредера «Got a Lot O' Livin' to Do» веселым лейтмотивом проходит через весь фильм, в котором имеется немало остроумных колкостей, понятных зрителям, знающим историю самого Элвиса. Например, неприятности Элвиса в Джексонвилле ассоциируются в фильме с кампанией за запрещение музыки Дэка Риверса, а драка на автозаправке в Мемфисе (а может быть, драка в отеле в Толедо) здесь превратилась в драку в кафе, где Элвиса вынуждают петь «Mean Woman Blues» (кстати, в фильм вошла чудесная версия этой песни), а потом он наносит своему мучителю удар, от которого тот врезается в музыкальный автомат, который чудесным образом начинает ему аккомпанировать.

Все время съемок Элвис испытывал огромный творческий подъем (в первом фильме ему удавалось достичь такого состояния лишь изредка). Эпизоды, где его герой выступает на сцене, получились просто великолепно, и, хотя им было далеко до его «настоящих» концертов, ни у кого из зрителей не оставалось сомнений, по поводу чего разгорелся «весь сыр–бор». Однако больше всего поражали не столько его энергия (которой хватало с избытком) и весьма убедительная передача эмоций (в основном душевные муки и уязвленная гордость а-ля Джеймс Дин), сколько внутреннее спокойствие и подлинная легкость, обещавшие ему долгую блистательную карьеру, от которой не отказались бы Спенсер Трейси и даже Бинг Кросби.

Точно так же легко он чувствовал себя и с коллегами–актерами. Ему нравился Уэнделл Кори, чьими советами он часто пользовался (и в чью честь впоследствии назвал кошку), то же самое касалось и Долорес Харт, которая была моложе и соответственно менее опытной. Похоже было, что роман Элвиса с Дотти начинает остывать, к чему его усердно подталкивал Полковник, постоянно намекавший на ее некие «корыстные» мотивы. «Полковник не хотел, чтобы он слишком с кем–то сближался», — считала Дотти, хотя продолжала общаться с матерью Элвиса, и пару раз он ставил им палки в колеса, когда почувствовал, что голливудская подружка Элвиса может оказаться «неподходящей». Однако, несмотря на это, Элвис чувствовал себя в Голливуде как дома — встречался с такими старлетками, как Рита Морено, с которой он ходил повидаться с Дином Мартином в голливудский ночной клуб, и Ивонной Лайм — актрисой киностудии «Парамаунт», имевшей в фильме небольшую роль и больше похожей на «девчонку из родного города, с которой можно классно провести время», как сказал Элвис репортеру Press–Scimitar Бобу Джонсону. «Обычно мы ходим в кино, катаемся на машине, а иногда слушаем пластинки».

Куда менее идиллической была ситуация со Скотти, Биллом и — в меньшей степени — с Ди Джеем. В Голливуде им было неуютно, поскольку часто приходилось просто сидеть и ждать, когда они понадобятся, и ребятам поневоле начинало казаться, что ими пренебрегают. Чтобы разогнать скуку, они приходили на съемки и играли с Элвисом в перерывах между дублями. Электрик подключал аппаратуру, и они «задавали жару», всегда собирая толпу зрителей, пока Кентер не начинал умолять: «Может быть, хватит? В конце концов, у нас еще полно работы!» Свой досуг они часто проводили в обществе Чарли О'Каррана, большого любителя выпить и погулять, который запросто мог пригласить их к себе домой в Санта–Монику, даже не предупредив жену Пэтти. Впрочем, куда чаще они оказывались предоставленными самим себе и с Элвисом виделись редко, несмотря на то, что их номера в отеле «Голливуд Никербокер» находились всего двумя–тремя этажами ниже. Больше всех это огорчало Скотти и Билла. К ним частенько захаживал в гости певец рокабилли Глен Гленн (настоящая фамилия — Траутмен), познакомившийся с Элвисом в Сан–Диего в апреле 1956 года и вскоре подружившийся с его музыкантами. Время от времени Билл водил его к Элвису, который был для Глена источником вдохновения.

«Обычно Билл поднимался к Элвису вместе с нами, — рассказывал Глен, — стучал в дверь, а потом уходил. Посторонним проникнуть туда было нелегко, но с Биллом такой проблемы не существовало. У Элвиса в номере всегда было полно девушек — они сидели на диванах и креслах и восторгались им. Помню, как–то вечером Элвис получил все магнитные пленки для звуковой дорожки фильма «Любить тебя», и там была старая песня Смайли Льюиса «One Night». Она не должна была войти в фильм, но он все равно записал ее в «Radio Recorders» и считал классной вещью, потому что играл в ней на гитаре. Билл почти сразу ушел, а мы слушали все эти песни в окружении девчонок, и Элвис продолжал ставить «One Night» снова и снова.

Однажды Билл жутко разозлился, потому что нас не пустили к Элвису наверх — скорее всего потому, что Полковник не хотел, чтобы в тот вечер ему кто–то мешал, — и Билл сказал: «Я сейчас пойду туда и тресну его по носу». Он знал, что я люблю Элвиса и для него много значило то, что он может провести меня к нему. Он считал, что, в конце концов, Элвис может топнуть ногой и послать Полковника подальше — разумеется, в этих вопросах. Скотти это никогда особенно не волновало, но Билл считал, что они со Скотти группа, и с Элвисом должны быть именно они, а все остальные — это так, просто попутчики».

Впрочем, вскоре на горизонте возникла лишь одна по–настояшему грозовая туча. Клифф и Джин (Каз) постепенно начинали все больше привыкать к «голливудскому стилю жизни», причем настолько, что порой у Элвиса глаза на лоб лезли от их речей и манер — особенно Джина, которому отец прислал белый «Кадиллак», чтобы «с ветерком» кататься по городу. Так что, несмотря на легкую тоску по дому, Джин считал, что здесь он на своем месте.

Через три недели после начала съемок в гости к Элвису ненадолго заглянули Вернон и Глэдис со своими друзьями Николсами. Предполагалось, что они приедут раньше, но Глэдис неважно себя почувствовала и легла на обследование в Мемфисский баптистский госпиталь. Выяснилось, что у нее хроническое заболевание, выражавшееся в общем недомогании, скорее всего вызванном излишними треволнениями. «Меня тошнило, да и в левом плече были какие–то странные боли», — жаловалась она репортерам, но после завершения обследования с облегчением объявила: «Никакой хирургической операции не понадобится». И вот однажды к воротам киностудии подошла группка людей. Один из них направился к охраннику и с южным акцентом сказал: «Здорово! Слышь, офицер, как нам туда пройти? У нас там парень наш работает». Вернон был в светлом костюме, в сдвинутой на затылок шляпе с круглыми полями и коротеньком галстуке, пристегнутом к рубашке заколкой с орнаментом. Глэдис была в простой шляпке со шпилькой и элегантном жакете, наброшенном поверх темного платья. После того как охранник уточнил, чем же именно занимается «этот самый парень», их с триумфом проводили в павильон. Элвис показал им киностудию и город, и по прошествии нескольких дней родители и их друзья «вписались в обстановку» и обзавелись двумя пуделями по кличке Пьер и Дюк. Вернон представлял всем Карла Николса как своего «декоратора», что крайне озадачивало Хэла Кентера, пока до него не дошло, что тот по профессии маляр.

Глэдис была в восторге. Если до этого она переживала, что из ее мальчика в Голливуде сделают посмешище, то, вернувшись домой, она с жаром рассказывала подругам и родственникам: «У него есть специальный человек, который делает ему прическу, другой помогает одеваться, а потом еще один приходит и спрашивает, готов ли он к работе». По выходным они осматривали город — как правило, районы, застроенные шикарными особняками, а Элвис все им объяснял — это дом Дебры Паже, это — Реда Скелтона, это — дома других звезд. Один раз они даже ходили в кино — на «Десять заповедей», — прихватив с собой 18-летнюю Джоан Блекмен, работавшую на киностудии «Парамаунт» по контракту, и во время сеанса Глэдис все время приходилось шикать на Элвиса, потому что он с энтузиазмом объяснял гостье чуть ли не каждую сцену то с библейской, то с «технической» (кинематографической) точки зрения. Жена Скотти Мура Бобби тоже приехала на неделю, и они пригласили Пресли–старших на съемки популярного еженедельного шоу Теннесси Эрни Форда, во время которых Вернона и Глэдис попросили подняться из зала на сцену, чтобы быть представленными широкой публике. Позже за кулисами они познакомились с самим Теннесси Эрни и с его супругой.

Однажды они посетили съемочную площадку во время работы, и Хэл Кентер отснял при них несколько кадров, а на следующий день пригласил полюбоваться эпизодами, куда попали и они. Глэдис показалось, что она выглядит слишком полной, но Вернон ее успокоил — все, мол, в порядке. В итоге результат настолько всем понравился, что Кентеру пришла в голову мысль посадить их в аудиторию в финальной сцене концерта, которая должна была стать кульминацией всего фильма. Когда он поделился своей идеей с Элвисом, тот сказал, что уверен, что это им понравится. Таким образом, когда картина вышла на экраны по всей стране от побережья до побережья, этот эпизод сводил на нет все доводы критиков рок–н–ролла — вот Элвис поет на сцене, а в первом ряду сидят Глэдис и Вернон, рядом с ним — Николсы, и все они дружно хлопают в такт музыке, не отрывая глаз от своего мальчика. Возможно, это лучший музыкальный эпизод во всей кино карьере Элвиса — за исключением разве что повтора песни «Got a Lot O'Livin'to Do», где мечты и реальность совмещены таким образом, что каждый предыдущий кадр «тянет вверх» последующий. Элвис резко выбрасывает ногу вперед и тут же с добродушной улыбкой подтягивает под себя. Он стоит на краю сцены с The Jordanaires в ковбойских костюмах и, заведя публику, спрыгивает в зал и начинает танцевать в проходе. Взгляд Глэдис прикован к Элвису. На секунду он останавливается слева от нее — она аплодирует сыну, не спуская с него глаз. Затем он пятится назад, вскакивает на сцену и заканчивает песню, однако аудитория продолжает аплодировать, Глэдис — тоже, но для нее это совсем другое, и даже нечто большее, чем для человека рядом с ней. Для нее это апогей того, о чем она только могла мечтать. Ее взгляд наполнен любовью.

Они вернулись домой в середине марта вместе с Николсами, пробыв в Голливуде месяц. Элвис мог бы последовать за ними через неделю, но остался, поскольку тогда бы ему пришлось возвращаться в мае для участия в новой картине, которая, согласно заявлению Полковника и руководства MGM, должна была превратить его в «самую высокооплачиваемую звезду в истории кинематографа». За новый фильм под рабочим названием «Рок» Элвис должен был получить 250 тысяч долларов плюс кучу дополнительных привилегий (офис, средства на транспорт, персонал, не говоря уже о гонораре Полковника за «техническую помощь»), а также 50% прибыли от проката. Журнал «Тайм» назвал подобные условия «доселе неслыханными».

Элвис воспринял это известие крайне спокойно, и вся съемочная группа могла убедиться, что он остался таким же простым, вдумчивым, почти неестественно сдержанным и вежливым молодым человеком, каким и был. Однако налицо были и безошибочные признаки усталости. Он накричал на Гордона Стокера, прилетевшею в Голливуд записаться с ним и сняться в одном из эпизодов фильма, поскольку тот принял участие в записи пластинки Тэба Хантера, хотя раньше всегда утверждал, что The Jordanaires имеют полное право записываться с кем хотят. На следующий день он извинился, чем изрядно удивил Стокера. «Ты вовсе не обязан ни перед кем извиняться — ни передо мной, ни перед кем другим», — рассказывал Стокер. — «Нет, обязан», — ответил он.

Я никогда не забуду его слов. Мы стояли на съемочной площадке. Он указал на уборщика, подметавшего пол: «Видишь этого человека? Если бы я его обидел, это не давало бы мне покоя, пока бы я перед ним не извинился. Наверное, я со странностями».

Складывалось впечатление, что он не находит себе места; было видно, что он очень скучает по гастролям и только и ждет, когда можно будет сбросить накопившуюся энергию.

Окончание съемок своего первого фильма Хэл Кентер решил отметить вечеринкой. Он потратил немало усилий и собственных денег, чтобы отблагодарить членов съемочной группы и актеров, и радовался, что он подарит им это. Однако в последнюю минуту ему пришлось задержаться в студии по неотложным делам, и он опоздал. А когда появился, то увидел Полковника, распоряжавшегося вечеринкой из будки с рекламной символикой RCA и плакатом «Элвис и Полковник благодарят вас!» и раздававшего всем желающим предоставленные RCA альбомы и рекламные фото Элвиса с напечатанными на них автографами. «Приготовления к вечеринке обошлись мне в несколько тысяч долларов, а получилось, что я оказался вне игры», — заметил Кентер. Полковник тепло его приветствовал, приглашая на праздник, и вновь напомнил о книге, которую просил его помочь написать. «У меня есть только название, но я гарантирую, что это будет бестселлер». — «И какое же?» — поинтересовался заинтригованный Кентер. «Сколько это стоит, если это бесплатно?» — рассмеялся тот. На вопрос, с чего он взял, что это будет бестселлер, Полковник поспешил заверить его, что RCA обещала купить 10 тысяч экземпляров сразу, как только книга будет опубликована.

Элвис позвонил родителям в субботу перед посадкой на поезд до Мемфиса. Глэдис и Вернон были в восторге. Да, они только что осмотрели дом и поместье, считают, что ему тоже понравится, и уже договорились съездить туда вновь во вторник, сразу, как только он вернется домой. Когда поезд остановился в Новом Орлеане, он отправил Джун телеграмму с просьбой встретить его. Она приехала на вокзал, но скорее больше с намерением отплатить за причиненную ей боль, и, когда он предложил ей поехать с ним в Мемфис (хотя и сомневался, что она согласится), она сказала, что помолвлена. Сначала он не поверил, но не подал виду и лишь помахал ей на прощание рукой, когда поезд отходил от перрона.

Впечатление от «Грейсленда» превзошло его самые смелые ожидания. Построенный в 1939 году в Уайтхевене (примерно в восьми милях от городской черты Мемфиса), дом был описан Идой Клеменс осенью 1940 года в Memphis Commercial Appeal как новая загородная резиденция доктора Томаса Мура с супругой. «Расположенный неподалеку от шоссе № 51, он гордо стоит под сенью раскидистых дубов на земле, принадлежащей семье уже около ста лет… Когда вы сворачиваете на подъездную дорожку, то чувствуете, как погружаетесь в аристократическую атмосферу прошлого века, наполненную сдержанностью и спокойствием». Также на все лады расхваливались фасад из тишомингского известняка и коринфские колонны у входа. «Отделанный в неброской манере, характерной современным представлениям о красоте, дом являет собой достойный образец георгианского колониального стиля с его утонченной роскошью, которая ощущается уже в наружном облике дома и сквозь стены проникает в его комнаты».

«Весь наш дом пронизан музыкой», — заявила миссис Мур корреспондентке, намекая на свою 14-летнюю дочь, арфистку Мемфисского симфонического оркестра, с гордостью показывая мисс Клеменс все восемнадцать комнат и залу длиной в семьдесят пять футов, а также прекрасно ухоженный парк, разбитый на участке площадью в восемнадцать с четвертью акров. Это было все, что осталось от принадлежавшей ее великой тетушке Грейс (в честь которой и было названо поместье) пятисотакровой фермы, где разводили хирфордский скот. Большая часть земли была продана ею под застройку, а четыре с половиной акра миссис Мур незадолго до того, как выставить дом на продажу, передала в дар грейслендской христианской церкви.

Элвис приехал в полночь в понедельник и во вторник утром первым делом отправился взглянуть на поместье с родителями и репортером. Их сопровождала Вирджиния Грант из агентства по торговле недвижимостью, с которой Глэдис познакомилась в феврале на автостоянке у универмага «Ловенстайн–Ист». Однако, поскольку Пресли собирались к сыну в Калифорнию, они смогли позвонить ей только после возвращения. Первый дом — ранчо с участком в семь акров — им не понравился, и, когда Глэдис спросила, нет ли у нее на примете дома в колониальном стиле, миссис Грант почувствовала себя несколько обескураженной. А затем неожиданно вспомнила о «Грейсленде», недавно выставленном на продажу, и, хотя Вернон всерьез прикидывал, не переехать ли семье в Калифорнию, Глэдис настояла, что дом стоит посмотреть.

«Когда я обставлюсь как мне нравится, у меня будет покруче, чем у Реда Скелтона», — с энтузиазмом заявил Элвис репортеру, впервые пройдя по дому, и еще до завершения сделки и предложения фирме о покупке весь Мемфис был в курсе, что он собирается заплатить 100 тысяч долларов «за прекрасное поместье миссис Мур «в южном стиле». «Дом нам очень понравился, и мы с удовольствием его купим, если нам удастся прийти к соглашению, — сказал Вернон, прекрасно сознававший, что цену нельзя будет сбить, если не поиграть в нерешительность. Впрочем, торговаться Элвис не собирался, поскольку знал, как обрадует покупка дома его мать. («Думаю, тут нам будет замечательно, — заявила Глэдис. — Здесь гораздо спокойнее, чем в городе, а кроме того, найдется больше места для вещей, накопившихся у нас за последние несколько лет».) Через неделю сделка состоялась; Муры уступили поместье за 102 500 долларов. Риэлтер Хью Босу орт выставил старый дом Пресли на продажу за 55 тысяч, а они выложили 10 тысяч наличными и взяли закладную на 37 500. Единственным препятствием, мешавшим оплате сделки, было требование Полковника отвергнуть предложение фабриканта жевательной резинки, намеренного в рекламных целях заплатить кругленькую сумму за настенные деревянные панели в доме на Одюбон, чтобы потом распилить их на щепочки и вкладывать в пакетики со своей продукцией. Полковник считал, что это будет противоречить соглашениям, ранее заключенным им от лица Элвиса с другими бизнесменами.

Через пару дней в доме начались ремонтные работы. Сэм Филлипс, недавно переехавший в престижный район к востоку от Мемфиса, порекомендовал Элвису позвонить декоратору Джорджу Голдену, бывшему коммивояжеру чайной фирмы «Липтон», известному своими эклектичными вкусами и страстью к саморекламе. Чтобы «продвинуть» свой бизнес, Голден рассылал в круглосуточные поездки по окрестностям Мемфиса несколько грузовичков–платформ с моделями в натуральную величину «миниатюрных комнат шириной в три фута — с ковром, обоями и двухфутовой софой, обтянутой темно–зеленым атласом. Такая софа сразу же бросается в глаза». Элвису тоже понравилось, по крайней мере свойственные Голдену «футуристические штрихи» и «мшистый колорит», доминировавшие в обстановке нового дома Сэма Филлипса, однако для себя ему захотелось чего–то «еще покруче». Для спальни, сказал он репортерам, «я закажу все темно–синее… и зеркальную стену. И, наверное, черную кровать с окантовкой из белой кожи и белый ковер из ламы (как у Сэма)». Прихожая будет оформлена «под небо» с крошечными электрическими звездочками и нарисованными на потолке облаками. А еще он «собирается построить в южной части дома патио с бассейном, к которому будет вести пологий спуск», и шестифутовую стену из розового камня, в гостиной и столовой будут лиловые стены с золотой окантовкой, и так далее в том же духе.

Впрочем, когда дело дошло до воплощения его замыслов в жизнь, павильон, по настоянию матери (ее сын, с пониманием сказала она, как и все молодые люди, любит «темные, шикарные тона»), был выкрашен не в лиловый, а в синий цвет. По словам Голдена, у Элвиса было еще два условия, на которых он настаивал особенно. «Во–первых, чтобы у его матери была самая шикарная спальня в Мемфисе. Во–вторых, он потребовал фонтан с прохладительными напитками — самый настоящий фонтан с кока–колой и мороженым — чтобы его молодые друзья могли в любой момент полакомиться тем или другим». Для него были изготовлены на заказ восьмифутовая квадратная кровать и пятнадцатифутовый диван в гостиной, а также все остальное в соответствии с первоначальным замыслом — бассейн, ворота с музыкой, курятник, который хотела Глэдис, и общий ремонт. (Как и было обещано Вернону, весь дом был выкрашен мистером Николсом.) Складывалось впечатление, что Элвис был готов потратить на ремонт и обстановку столько же, сколько уже заплатил за сам дом. К тому же он требовал, чтобы все было готово к лету, когда он вернется домой после съемок нового фильма.

Однако на обдумывание мелких деталей у него почти не было времени, поскольку перед самыми гастролями с ним произошел очередной досадный инцидент — его обвинили в том, что он наставил пистолет на 19-летнего рядового морской пехоты, который утверждал, что Элвис оскорбил его жену. Пистолет оказался бутафорским, привезенным им из Голливуда, и, когда Элвис заявил судье Бушу, что до этого он ни разу в жизни не видел жену рядового первого класса Хершела Никсона, дело было улажено (за день до начала турне). Тем не менее, несмотря на его благополучный исход, он начинал опасаться, что скоро в Мемфисе ему никуда нельзя пойти без того, чтобы не влипнуть в какую–нибудь историю.

В тот же самый день, когда у него произошло «столкновение» с солдатом, в газете появилось сообщение, что осенью он возвращается в Тьюпело, чтобы выступить на ярмарке «Миссисипи — Алабама». «Тьюпело хочет Элвиса обратно, — писала Press–Scimitar, — и предлагает Полковнику Тому Паркеру 10 тысяч за концерт, однако тот ответил отказом. «Элвис еще с прошлого года думает о возвращении в Тьюпело и говорил об этом мне множество раз, — сказал тот. — Мы обязательно туда приедем, но деньги, полученные сверх транспортных и прочих расходов, пойдут на строительство молодежного центра отдыха в восточной части города, где он рос».

Предстоящие гастроли обрадовали Элвиса. Единственное, что предстояло решить, — это вопрос о попутчиках. Клифф остался в Калифорнии, чтобы попробовать сделать там «карьеру»; о том, чтобы взять с собой кузена Джуниора, чье поведение становилось все более «странным», не могло быть и речи, и он планировал пригласить верного Джина, а также (после долгого перерыва) Артура Хутона и (впервые) Джорджа Клайна.

«Меня уволили с WMC, потому что там перестали крутить рок–н–ролл. Как–то раз вечером я зашел на HBQ к Дьюи, а тут заглянул Элвис и спросил: «Что поделываешь, Джей–Кей?» — «Да как тебе сказать, Элвис… мне дали пинка под зад». — «Не хочешь работать на меня?» — «А что надо делать?» — «Ничего». — «Нет, Элвис, я серьезно…» — «Будешь моим компаньоном в поездках». — «Элвис, ты же знаешь, что с тобой я поеду куда угодно». Он скучал по ребятам из родного города, и, чтобы не тосковать, он решил позвать нас.

Миссис Пресли меня всегда любила, да и мою маму тоже. Она говорила мне: «Джордж, дорогой, когда поедешь с Элвисом, учти, что у него есть дурные привычки. Присматривай за моим мальчиком, он же бывает как ребенок. Перед тем как отослать его брюки в прачечную, проверь карманы, потому что он забывает там деньги. И еще он ходит во сне». Короче, рассказала, как с ним обращаться. «Он очень нервный молодой человек, и, когда он ходит во сне, ты с ним веди себя поаккуратнее. И когда он ответит, скажи — все в порядке, Элвис, почему бы тебе не лечь в постель?» Так что теперь я был во всеоружии».

Первый концерт состоялся 28 марта в Чикаго. Днем Элвис дал пресс–конференцию в клубе Saddle & Sirloin в отеле «Стокярдс–Инн», а на выступление надел золотой костюм, сшитый из блесток тонкого листового золота, который заказал ему Полковник за 2500 долларов. Идея пришла ему в голову, когда он увидел Либерсйса в Лас–Вегасе в золотом пиджаке, и Полковник попросил Ньюди Коэн, голливудскую швею, обшивавшую звезд (или, может быть, определенный разряд звезд — кантри–энд–вестерн–светил, выступавших в костюмах, усыпанных блестками), приехать прямо на съемку, чтобы снять мерку. В «Международном амфитеатре» собралось 12 тысяч зрителей (выложивших 32 тысячи долларов), и во время выступления 12 девушек потеряли сознание. Однако больше всего Полковнику запомнился момент, когда Элвис упал на колени подобно Элу Джолсону, оставив на полу блесток на 50 долларов. После концерта он подошел к нему и попросил больше так не делать. В том же костюме Элвис выступил и в сент–луисском Kiel Opera House, но после этого отказался от золотистых брюк, заменив их на черные, а золотые туфли и галстук надевал лишь время от времени. Позже этот «прикид» начал вызывать у него смущение — словно он рекламирует этот костюм, а не наоборот.

Жизнь Джорджа была довольно напряженной. Шоу были сами по себе скандальными, были угрозы бомб и буйные выходки, а после шоу их караулили девочки. Джордж выполнял роль первопроходца, разведчика. Ему даже пришлось обзавестись доказательством — фото, где они с Элвисом были сняты вместе, — чтобы подтвердить, что он тот, за кого себя выдает. Полковнику все эти «шалости с женским полом» были очень не по душе, хотя он ничего не мог с этим поделать. Однако Джордж, зная, как он опасается всевозможных неприятностей, старался быть осторожным при отборе подходящих кандидаток. Он говорил, что за девушек абсолютно не стоит волноваться, там, мол, будут только классные парни, никаких пьяных оргий и диких сексуальных сцен… но, в конце концов, кто для него был важнее — Элвис или Полковник? Впрочем, ничего другого Полковник от Элвиса и не ожидал, и Джордж это хорошо понимал.

«Истерические вопли встречают Элвиса в его золотых пиджаке и туфлях», — сообщала детройтская газета, одновременно сетуя на то, что, «если захотите сходить на концерт Элвиса, будьте готовы к тому, что вас могут запросто убить». «Конвент приговаривает восьмерых поклонниц Элвиса к условным срокам», — объявила «Оттава Ситизен», рассказывая читателям об отчислении восьми девушек из школы «Нотр–Дам Конвент», посетивших концерт Элвиса в канадской столице. В Филадельфии, во время первого «серьезного» концерта на северо–востоке страны студенты университета Виллановы забросали его яйцами, и в газете «Торонто дейли стар» (в разделе «Музыкальное обозрение») появился саркастический заголовок, выражавший отношение к Элвису ряда журналистов: «Этот слишком заметный Элвис едва слышен».

В Канаде свой ход наконец сделал Оскар Дэвис. Прекрасно зная о давно назревавшем разрыве между Элвисом и его музыкантами, он по–прежнему продолжал заниматься организацией гастролей своего бывшего протеже, но мечтал о дне, когда он вновь сможет действовать самостоятельно. Сначала он обратился к Скотти и Биллу, потом — к Ди Джею, а затем и к The Jordanaires с предложением стать их менеджером. Уж они–то никоим образом не привязаны к Полковнику, который эксплуатирует их в хвост и в гриву, доказывал им Дэвис. Он уверен почти на сто процентов, что «золотой мальчик» не рискнет лишиться своих музыкантов из–за нескольких лишних долларов. Его подстрекательства были услышаны. Скотти и Билл были готовы уйти из группы в любой момент, а под конец согласился и Ди Джей: Элвис зарабатывал миллионы, а они по–прежнему сидели на ставке 200 долларов в неделю, когда была работа, и 100 — когда ее не было. Однако The Jordanaires наотрез отказались уходить, а без них на Элвиса нельзя было нажать так, как хотелось Дэвису. «Он предложил нам гораздо лучшие условия, нежели Полковник, — вспоминал Гордон Стокер. — Но мы ему не слишком доверяли. Он всегда был отлично одет, не наезжал на тебя, как Полковник, но был изрядным мошенником — ловким и хватким, который, как говорится, на ходу подметки рвет. Именно поэтому мы и не купились на его посулы».

За десять дней турне Элвис дал десять концертов в десяти крупных городах, заработав более 300 тысяч долларов (в том числе и на продаже программок и сувениров). Гастроли, широко освещавшиеся прессой и вызвавшие массу споров между сторонниками и противниками новой музыки, не могли не считаться успешными, однако сопровождавшая их массовая истерия еще раз подтверждала растущее убеждение Полковника, что это феномен, который выходит из–под контроля («Все эти сладенькие девочки, что вертятся вокруг него, просто похотливые сучки», — сказал он как–то Хэлу Кентеру). Дело было не только в беспорядках во время концертов, швырянии яиц, насмешках «акул пера» и попытках католической церкви выставить Пресли неким «моральным уродом» (в Сент–Луисе ученицы католической школы сожгли его чучело и читали молитвы «о прощении греховных поступков, совершенных подростками»). Становилось все труднее просто начать концерт. «Девушки вопили, повсюду сверкали сотни лампочек от фотовспышек, — описывала типичную сцену Saint Louis Post Dispatch, — отчего казалось, что зал подвергается артиллерийскому обстрелу, и Пресли, который, как всегда, пошатываясь, уже вышел на сцену и обхватил руками микрофонную стойку, пришлось ждать, пока не утихнет шум… хотя бы немного». Часто бывало так, что из–за непрерывного визга фанаток он не слышал собственного голоса. Гордону Стокеру даже показалось, что он ищет защиты у группы: «В некоторых вещах он чуть ли не прижимался к нам спиной, потому что чувствовал себя в большей безопасности».

В Филадельфии, давая интервью группе корреспондентов школьных газет, Элвис, несмотря на обрушившийся на него шквал не совсем приличных вопросов («Правда ли, что вы не можете жениться, пока вам не стукнет двадцать три, — это ведь записано в вашем контракте?»), проявил сдержанность. «Какие у вас остались наиболее яркие воспоминания о школьных годах?» Элвис молчит, а репортер продолжает настаивать: «Что, совсем никаких?» Что он думает о своем первом фильме? «Просто ужас. Актерскому мастерству за одну ночь не научишься. Когда картина была закончена, я уже знал, что она плохая. Я свой самый строгий критик. Но следующий фильм — совсем другое дело. Я знаю, что там постарался на славу». А что вы думаете о своем будущем? «Я принимаю каждый новый день таким, каков он есть. Я не заглядываю вперед так далеко. Разумеется, будут новые альбомы и фильмы. А больше ничего не знаю; может быть, снова сяду за руль грузовика».

А затем он вернулся домой. Ремонтные работы в «Грейсленде» продвигалась, но до окончания было еще далеко, и Пресли по–прежнему жили на Одю–он–драйв. В пятницу перед пасхальными выходными к ним в гости приехала Ивонна Лайм. Элвис сразу же повез ее показывать новый дом и в субботу с гордостью демонстрировал и его, и гостью репортерам, лихорадочно щелкавшим затворами камер. На одном фото, пришедшем по каналам ЮПИ, они стоят перед домом, держась за руки, на заднем плане видны вход и колонны. Ивонна, одетая в полосатый, похожий на пижаму брючный костюм, с обожанием смотрит на Элвиса, напустившего на себя серьезный вид. На другом снимке они по–шутовски кривляются, держа перед собой оконную раму, — Ивонна выглядит более оживленной и дерзкой. В интервью журналу «Модерн скрин» она сказала, что была удивлена, увидев, насколько мал и тесен дом на Одюбон–драйв, к ее приезду ставший еще более тесным из–за купленной Элвисом новой мебели и почты от поклонников, которой накопилось уже столько, что ее приходилось складывать в коробки на крыльце. После того как газетчики удалились, они пообедали мясным рулетом с картошкой и расположились в шезлонгах на заднем дворе. Элвис, взяв за руки Ивонну и Глэдис, объявил, что они — «его две лучшие подружки».

В субботу вечером они отправились в гости к Сэму Филлипсу, где Элвис внимательно осмотрел обстановку. Жена Сэма — Бекки — диск–жокей и эксперт по биг–бэндам на радио WHER, оказалась прекрасной хозяйкой. На вечеринке присутствовали Дот и Дьюи Филлипс и, разумеется, сыновья Сэма: 11-летний Нокс и 9-летний Джерри в костюмчиках от Лански, ловившие каждый жест и слово Элвиса. Тот представил Ивонну друзьям и коллегам, а когда ближе к вечеру пошел дождь, вся компания перебралась в гостиную, где он начать петь госпелы и религиозные гимны. «Это было потрясающе, — писала Ивонна. — Он пел и пел, пока не рассвело и не наступила Пасха». Для Дот Филлипс, хорошо знавшей Элвиса еще до того, как её муж впервые вышел в эфир, это был один из самых трогательных моментов за время их долгого знакомства. Утро они встретили у бассейна — Элвис по–прежнему пел, а Бекки угощала всех омлетом, приготовленным так, как он любил.

Глава 18 «ТЮРЕМНЫЙ РОК»

(апрель — сентябрь 1957)

Он остановился в плюшевом «Беверли–Уилтшир». заняв пентхаус и президентский номер. Скотти, Билл и Ди Джей тоже попробовали там пожить, но, оказавшись в этой шикарной обстановке, вскоре почувствовали себя «не в своей тарелке» и вернулись в «Никербокер», расположенный в самом центре Голливуда. Как бы то ни было, Элвису не приходилось скучать в одиночестве — вместе с ним приехали Джордж, Джин и Артур Хутон по кличке Артрит. Разумеется, тут как тут оказался и Клифф, встретивший их на вокзале. Джуниору тоже хотелось поехать, но Элвис сказал, что он может присоединиться к ним немного погодя — «если снова не облажается». В номере напротив жил шурин Полковника Битей Мотт, а Полковник с женой — на другом этаже. Кроме того, в вестибюле у питьевых фонтанчиков всегда толпилось множество девушек, ищущих «полезные» знакомства, — симпатичные молодые старлетки и приезжие красотки, мечтавшие попасть в кино и за свою готовность ради этого на все прозванные некоторыми голливудскими деятелями «норковой фермой».

Как всегда, путешествие на поезде оказалось долгим и скучным. Джин и Артур почти все дорогу спали, но Джордж не мог дождаться, когда они приедут в Голливуд. Он читал сценарий вместе с Элвисом, пока не выучил его наизусть, и они обсудили кучу разных вещей. «Что такое успех, если ты не можешь разделить его со своими друзьями?» — рассуждал Элвис. В каком–то смысле ему было трудно до конца поверить, что это происходит с ним на самом деле. «Один раз он повернулся ко мне и сказал: «Джордж, мне интересно, что сейчас чувствуют люди». — «Что ты имеешь в виду?» — спросил я. «После того как я сходил на прослушивание к Артуру Годфри, он велел мне ждать ответа по почте. И две недели подряд я встречал почтальона — места себе не находил от нетерпения. И так и не получил ответа. Интересно, как они…» — «Кто ж их знает? — пожал я плечами. — Наверное, готовы дать себе пинка под зад».

Элвис рассмеялся и рассказал мне о других своих неудачах, но все дело было в том, что у него было столько энергии и целеустремленности, что он ни на секунду не сомневался, что пробьется и его ничто не остановит».

Во вторник 30 апреля он прибыл в студию с Фредди Бинстоком, Стивом Шоулзом, звукорежиссером Торном Ногаром и представителями RCA и MGM. Группа была усилена пианистом Дадли Бруксом. Это была удачная, продуктивная сессия, продолжавшаяся с 10 утра до 6 вечера. От предыдущих она отличалась лишь тем (помимо того, что на сей раз не было споров о том, пользоваться ли кинооборудованием, поскольку Полковник ясно дал понять, что этот вопрос закрыт раз и навсегда), что на ней присутствовали оба композитора музыки к фильму.

Это были Джерри Лебер и Майк Стоуллер. Всего на два года старше Элвиса, они имели на своем счету изрядное количество ритм–энд–блюзовых хитов (в том числе и «Hound Dog»), написанных ими еще в юности, и поначалу это предложение их не слишком вдохновило. Тем не менее за месяц до этого они позволили Джину Абербаху практически запереть их в номере нью–йоркского отеля и написали четыре новые песни (еще две были уже готовы). Их тогдашнее настроение по отношению к Элвису оставляло желать лучшего — кто он такой, этот тип, который лезет на их территорию? Обоим жутко не понравилось, как он сделал «Hound Dog», и вторую их песню, которую тот исполнял — «Love Ме», — они отдали ему ее скорее шутки ради, да и две другие, записанные им для «Loving You», тоже не вызывали у них восторга. Короче говоря, они не слишком стремились к встрече с Элвисом — да еще в «Radio Recorders», где в их же присутствии четырьмя годами ранее тем же Торном Ногаром была записана оригинальная версия «Hound Dog» в исполнении Бит Мамы Торнтон.

«Мы думали, что мы — единственные двое белых парней, которые знают о блюзе все, — рассказывал Майк Стоуллер. — Однако выяснилось, что он знает не меньше нашего». «Мы считали его просто поющим болванчиком, — вторит ему Джерри Лебер, — но оказалось, что он слышал кучу всего. Он знал все наши альбомы, любил Эдди «Клинхеда» Винсона, ранние вещи Рэя Чарлза… И в студии вкалывал как лошадь — никаких капризных выходок избалованной звезды. Некоторое время они присматривались друг к другу, а потом Элвис и Майк сели за пианино и в четыре руки сыграли какой–то блюз. После чего Джерри и Майк показали ему заглавную песню, написанную специально для картины, и тот, с одобрением послушав хрипловатый вокал Джерри, сказал: «О'кей, давайте ее сделаем».

В первый день они записали три песни, но на следующий день темп заметно снизился. Об этом сразу же стало известно руководству киностудии, и оно попыталось принять меры, чтобы Элвис не отвлекался от «рабочего процесса». Пока он «разогревал» голос за пианино, распевая спиричуэле с The Jordanaires («Что нас удивило, так это то, что в студии не было часов, — вспоминал Майк Стоуллер. — Мы с Джерри к такому не привыкли»), кто–то подошел к Торну Ногару и спросил, нельзя ли как–то ускорить запись? А во время перерыва на ленч этот же сотрудник «наехал» на The Jordanaires, — «Хватит тратить время попусту. Если он снова запоет госпелы, не подпевайте».

«Элвис вернулся с ленча, сел за пианино, а мы молчим», — рассказывал Гордон Стокер. «Ребята, в чем дело?» Ну, мне пришлось объяснить: «Элвис, нам сказали, чтобы мы тебе не подпевали». Тогда он встал и говорит: «Если я привез вас сюда и захочу целую неделю петь спиричуэлс, так оно и будет». И ушел! Просто взял и ушел».

На следующий день он так и не появился, но в пятницу приехал с таким видом, словно ничего не произошло. С этого момента руководство записью взяли в свои руки Лебер и Стоуллер, что для Фредди Бинстока выглядело вполне логичным: «Они приехали, потому что мы их пригласили, и в качестве продюсеров оказались куда более талантливыми, нежели Стив Шоулз». Какое бы давление со стороны студии ни испытывал Элвис, они с энтузиазмом взялись за дело, и Лебер просто фонтанировал идеями — одна хлеще другой («Элвис считал, что Джерри со своими разноцветными глазами — карим и голубым — просто форменный псих», — вспоминал Бинсток). В свою очередь, Стоуллер с вдохновенным блеском в глазах терпеливо объяснял Скотти и другим музыкантам их задачу, и работа в студии закипела. «Элвис всегда слушал очень внимательно, — рассказывал Майк Стоуллер. — Я показывал ему новую вещь на пианино — я и на пластинке играю на нескольких треках, — а Джерри пел. Когда он записывался, мы вставали перед ним, и Джерри показывал ему жестами, как петь. Наконец мы записывали дубль, который нам нравился, но Элвис мог послушать и сказать: «Нет, надо попробовать еще разок». И повторял дубль за дублем, чтобы прочувствовать песню до конца — пока результат полностью не устраивал его самого. Порой мы понимали, что все уже и так лучше некуда и он просто ловит кайф от самого процесса пения. А он как ни в чем не бывало говорил: «Послушаем, что получилось», пока наконец не приходил к выводу: «Вот теперь порядок». По отношению к работе он был предельно собранным, хотя при этом чувствовал себя в студии совершенно расслабленным — довольно странная комбинация».

Однако каким бы он ни был расслабленным, под конец сессии произошел инцидент, свидетельствовавший о долговременных трениях в группе. Билл Блэк становился все более раздраженным — не столько из–за безразличия, с которым, как он считал, относятся к нему и Скотти, сколько из–за того, что ему никак не удавалось освоить электрическую бас–гитару (к тому моменту по причине своей компактности и возможности подключения к усилителю прочно вошедшую в арсенал групп, работающих в любых стилях, за исключением разве что блюграсса). Билл тоже обзавелся собственной бас–гитарой «Фендер», но так и не мог справиться со вступлением к песне Лебера и Стоуллера «(You're So Square) Baby, I Don't Care», которой в фильме придавалось особое значение. Раз за разом у него получалось все хуже, и в конце концов он вне себя от ярости швырнул гитару на пол и вылетел из студии. «Большинство артистов, — считает Гордон Стокер, — сказали бы ему: «Вот что, умник, подбери–ка гитару и играй, это твоя работа». Но не Элвис. Знаете, что он сделал? Он поднял гитару, поставил ногу на стул и отыграл басовую партию от начала до конца».

В тот день они проработали вместе в студии более семи часов и за это время сумели записать практически всю фонограмму к фильму. Оставалось сделать лишь несколько наложений (например, партию вокала в «Baby, I Don't Care»). В итоге они записали подборку остроумных номеров — как было заявлено в фильме, набор самостоятельных музыкально–шутливых номеров, — в основном это были разнообразные и более чем насмешливые песни Джерри Лебера и Майка Стоуллера (послушайте как–нибудь «Тюремный рок», если вы сомневаетесь в сатирических намерениях), которые они опробовали еще с группой The Coasters. Они записали различные версии одних и тех же песен, демонстрирующие развитие музыкального таланта персонажа Элвиса (стоит ли говорить, что его герой Винсент Эверетт был певцом) — некоторые намеренно «неотшлифованные», другие — в безошибочно узнаваемом стиле Пресли. Это была, безусловно, возбуждающая инициатива из разряда тех, что делали музыкальные интерлюдии невыносимыми — до тех пор, пока будет необходимость снимать мюзиклы как таковые.

В понедельник Элвис появился на киностудии для примерки костюмов и знакомства с коллегами и съемочной группой. Это была другая студия и другие декорации, нежели те, в которых снимался «Любить тебя» на «Парамаунте» — обстановка, царившая в павильонах MGM, казалась более сдержанной, съемочная площадка без Хэла Уоллиса — более безликой, но, в конце концов, люди везде одинаковые, и это в какой–то степени скрадывало различия. Элвису выделили гримерную Кларка Гейбла, и, когда он впервые въехал на территорию киностудии через Талберг–гейтс, его выбежала встречать такая толпа секретарей и клерков, что у охранников автостоянки возникли серьезные проблемы. Ричард Торп, 61-летний режиссер и ветеран малобюджетных фильмов, с 1923 года работавший по напряженному графику, не выказал по отношению к нему особого энтузиазма (он был известен как человек, который наотрез отказывается обсуждать ход съемок, например, за ленчем). И хотя вел себя достаточно приветливо, у Элвиса возникли легкие сомнения, что он сумеет завоевать его расположение с помощью шарма или настойчивости. Он постепенно познавал эту игру. Его мать научила его, что эти люди ничем не отличаются от других, а Полковник, конечно, только подкрепил это мнение в нем.

Он познакомился с главной героиней, Джуди Тайлер, игравшей принцессу Лето–Осень–Зима–Весна в детском телешоу «Хоуди Дуди», а затем принимавшей участие в часовой комедийной программе Сила Цезаря «Цезарь представляет», а также в бродвейском мюзикле Роджерса и Хаммерстайна «Пустячные мечты» (Pipe Dream). Поскольку Джуди только что вышла замуж за молодого актера Грегори Лафайетта, это исключало какие бы то ни было шансы на любовную интрижку, но у Элвиса сразу установились с ней дружеские отношения, как и с его партнером Микки Шонесси, сыгравшим ряд сильных ролей второго плана в нескольких популярных картинах и удачно имитировавшим Элвиса в ночных клубах. Тогда же он познакомился и с хореографом Алексом Ромеро, который показал ему ряд танцевальных номеров — в частности на песню «Тюремный рок» в стиле Джина Келли или Фреда Астора.

«Элвис посмотрел на меня, а я — на него и на Клиффа, — рассказывает Джордж Клайн, присутствовавший в репетиционном зале вместе с остальными. — Алекс Ромеро и в самом деле был славным парнем, и, когда он попросил Элвиса попробовать, тот с ходу скопировал пару его степов, но всем сразу стало ясно, что это не годится. Элвис сказал: «Слушай, это не для меня». На что Алекс, будучи человеком сообразительным, спросил: «У тебя есть с собой твои альбомы? — Мы поставили пластинки на проигрыватель («Don't Be Cruel», «Hound Dog» и «All Shook Up»). — Покажи, как бы ты делал их на сцене». Элвис сделал, как он просил, все три песни, и, когда он закончил, Алекс сказал: «Все понял. Увидимся позже». — «Что ты понял?» — «Послушай, Элвис, сейчас я отправлюсь домой и из того, что ты мне показал, сделаю для тебя номер. Я сделаю это в твоем духе, чтобы ты себя чувствовал комфортабельно на сцене, но это будет танец».

На следующий день мы вновь собрались в том же маленьком зале и убедились, что Алекс Ромеро постарался на славу — со стороны это выглядело так, словно ты видишь Элвиса. Он поставил на проигрыватель «Тюремный рок», сделал мелом на полу маленькие отметки и сказал ему: «Делай так, как тебе удобно». И все получилось как надо. Элвис дождаться не мог, когда мы будем снимать эту сцену!»

Он любил общество артистов и радовался возвращению в Голливуд. Было приятно вновь болтаться по городу с Ником в поисках приключений, и вскоре его гостиничный номер превратился в некое подобие частного клуба, проникнуть в который можно было, только зная пароль, который к тому же каждый день менялся.

В выходные Ник позвонил своему другу Рассу Тамблину, у которого было маленькое однокомнатное бунгало на шоссе Пасифик–Кост, и спросил, не мог бы он привезти к нему своего друга Элвиса. Тамблин, 22-летний актер и танцор, варившийся в шоу–бизнесе с раннего детства и всегда относившийся к Нику как к «пробивному парню», охотно согласился.

«Я никогда этого не забуду. Да и никто другой бы не смог. Во–первых, потому что в то время Элвис был настоящей звездой. Во–вторых, они приехали на трех лимузинах: Элвис, его кузены, прихлебатели и девочки, — в общем, человек пятнадцать–двадцать выскакивают из этих лимузинов и вваливаются в дом. Это было какое–то безумие — я‑то думал, что Ник привезет одного Элвиса, а они притащили целую ораву народу. Они захватили с собой прохладительные напитки, а у меня в тот момент играла пластинка Джоша Уайта, в которую Элвис сразу вцепился. Я уже не помню ее названия, но там была странная песня с отличным, «утробным» гитарным саундом. Мы прослушали ее раз десять подряд, а потом Элвис спросил, не могу ли я ему ее одолжить. Все остальные устроили вечеринку на крыльце, которое выходило прямо на пляж, а мы с ним остались у проигрывателя. И вдруг он начал ритмично подергивать коленями — было видно, что ему в голову пришли какие–то танцевальные па. Я посмотрел немного и сказал: «Все отлично, только коленки повыше, еще выше…» Я ведь все–таки танцор и понимал, что пара советов ему не повредит… Потом показал ему, как надо, а он говорит: «Как ты это сделал? Покажи еще разок!» Так что музыка продолжала играть, а мы танцевали перед проигрывателем, и моя подружка, которая приехала позже, рассказывала, что когда она вошла, то глазам своим не поверила. «Ты танцуешь с Элвисом!!!» А он увлекся по–настоящему. Не знаю, какими терминами это объяснить, у меня нет специальной подготовки, но я понимал, что он делает и где эти движения смотрятся лучше — ноги надо было поднимать чуть выше и более четко. Именно их он и использовал в «Тюремном роке».

Съемки начались в понедельник, 13 мая, с танцевального фрагмента, над которым Алекс Ромеро и Элвис работали на предыдущей неделе. Декорация представляла собой двухэтажные леса с зарешеченными дверями, изображавшие интерьер тюрьмы. В начале номера «заключенные», которых изображали профессиональные танцоры, выстраивались в ряд на втором этаже. Затем они выскакивали из камер в своих полосатых арестантских робах, соскальзывали вниз по пожарному шесту и, согласно сюжету песни, пытались сбежать, но в итоге возвращались из–за вечеринки, которую устроили надзиратели, — кто же откажется пропустить самый настоящий «Тюремный рок»? Элвис работал с такой самоотверженной страстью («Он не мог дождаться, когда ему дадут развернуться вовсю», — вспоминает Джордж Клайн), что на следующий день, съезжая вниз по шесту, проглотил временную зубную коронку. Вскоре он пожаловался помощнику режиссера Бобу Релею, что у него что–то «гремит» в груди, и тот вызвал врача. Осмотрев пациента, врач заверил обоих, что все это полная ерунда, игра воображения. «Все танцоры и съемочная группа ползали по полу на четвереньках, потому что коронка была очень маленькой и должна была быть где–то здесь, но в конце концов мы решили, что ему и впрямь показалось. Примерно через час Элвис подошел ко мне после очередного дубля и сказал: «Знаете, вот эта ерунда, игра моего воображения… по–моему, она сдвинулась. Теперь она где–то слева». — «Да нет же, — возразил я, — это действительно игра воображения, не более того». Прошел еще час, и он подошел ко мне вновь: «Игра воображения? Послушайте». Я прислушался к его дыханию и в самом деле услышал какой–то свистящий звук!»

Элвис позвонил Джорджу из больницы «Ливанские кедры». Оказалось, что он и в самом деле, с силой вдохнув, втянул коронку в легкое, так что на следующий день явился хирург и извлек ее оттуда. Как ни странно, ситуация очень напоминала эпизод фильма, когда Винсент Эверетт, герой Элвиса, получает удар в горло от своего бывшего сокамерника Ханка Хогана, и все собираются вокруг него, с беспокойством ожидая приговора врача — сможет он петь или нет. По словам Релея, сцена в медпункте ничем не отличалась — разве что присутствовал Полковник, когда врач объявил, что все в порядке. «Нашли! — воскликнул он. — Нам нужно раздвинуть связки, просунуть между ними пинцет и проникнуть в легкое… Только эта чертова штучка разломилась на две части, и ее придется извлекать по частям». Как же внимательно следил за ним Полковник, когда он начал копаться в связках у Элвиса!»

Пару дней после этого у Элвиса был чуть хрипловатый голос. Вернувшись в павильон, он столкнулся с Рассом Тамблином, который готовился выезжать на натурные съемки для фильма «Пейтон Плейс». «Они репетировали, и я немного за ними понаблюдал. Когда Элвис закончил, он подошел ко мне и сказал: «Хочу тебе кое–что показать». Мы вошли к нему в гримерную, и он, заперев дверь, повернулся ко мне. «Я тренируюсь над этой штукой, что мы с тобой придумали». И начал танцевать. У него получилось и вправду здорово — он вскидывал колени именно так, как надо. Он хотел показать мне, как он отрабатывает этот номер, но не хотел, чтобы это видел кто–то еще».

Тем временем его «свита» выросла еще на одного человека. Старый мемфисский приятель Джорджа и Клиффа Ламар Файк, ранее так и не сумевший добиться чести быть представленным своему кумиру, будучи в гостях у матери в Техасе, прочел в газете, что Элвис в больнице. Пару предыдущих недель он регулярно названивал Джорджу, напрашиваясь в гости в Голливуд, но тот отделывался отговорками — мол, все заняты по горло, другими словами, он не хотел за него отвечать. Но уж тут Ламар взял дело в свои руки и, ни у кого не спрашивая разрешения, прыгнул в свой «шеви‑56» и примчался прямиком в «Беверли–Уилтшир». Когда этот трехсотфунтовый здоровяк в зеленых шортах и желтых ковбойских сапожках появился в отеле, Джорджа не было, но у двери его встретил Клифф. Ламар спросил: «Старик, можно мне к вам?» — «Ты знаешь, — ответил Клифф, — у нас тут довольно напряженно. Я хочу сказать, что в Голливуде Элвис держится особняком». Тем не менее он спросил Элвиса: «Тут один мемфисский парень приехал из Техаса. Мы с Джорджем хорошо его знаем — весельчак и вообще душа компании. Ты не против, если он сегодня придет к нам на вечеринку?»

Элвис дал «добро», а когда Ламар пришел, он, конечно, как всегда, произвел на всех сильное впечатление. Так он и попал в нашу компанию».

Едва были закончены съемки танцевальных эпизодов, картина двинулась вперед семимильными шагами — в отличие от «Любить тебя» здесь не было сложных декораций, да и Ричард Торп умел работать быстро. Для Джорджа оказаться на съемках фильма означало исполнение его заветной мечты. «Клифф, Артур и я теперь получали жалованье, — ну а Джин и раньше получал. Никогда не забуду, как Элвис предложил: «Ребята, я беру на себя все расходы. Если вам понадобятся деньги, просто обращайтесь ко мне. Но поскольку Полковник говорит, что мы снимаем кино, я посажу вас на ставку — для налоговой инспекции». Он назначил нам зарплату — 50 долларов в неделю. Джину, Клиффу и Артуру на съемочной площадке было скучно, но я болтался там часами, не хотел ничего пропустить. В первый же день мы встретили Гленна Форда, только что закончившего картину для MGM. Он разговаривал с Элвисом и показывал все эти танцевальные па из фильма, и я сказал: «Ах, Элвис, он в жизни такой же, как в кино!» А Элвис мне: «Ты бы лучше помолчал!» Он не хотел, чтобы я показывал свои восторги. Тем не менее мы с Клиффом ходили там обалдевшие.

В перерывах я выскакивал из нашей студии и мчался в соседнюю и наблюдал, как работают Юл Бриннер, Джон Форд, Ким Новак… Она выгружала из машины какие–то вещи, и я сказал Клиффу: «Господи, я должен подойти и поговорить с ней. Пусть она не скажет мне ни слова, но я поговорю с самой Ким Новак!» Помню, они снимали «Оседлать ветер» («Saddle the Wind») с Робертом Тейлором и Джули Лондон, и как–то раз я заявился к ним в павильон посмотреть на Энн Френсис. И вот я стою где–то сзади — а декорация была открытая, — и тут ко мне подходит Винс Эдвардс и заговаривает со мной: «Эй, парень, ты вроде бы в команде Пресли?» — «Да», — ответил я. Мы познакомились, разговорились, и Винс признался, что он большой его поклонник. В то время он только начинал в работать Голливуде, но у себя в Огайо был чемпионом по плаванию и говорит мне: «Хочешь, познакомлю с Энн Френсис?» — «Еще бы!» И когда у них был перерыв, он подвел меня к ней и говорит: «Это приятель Элвиса. — А мне тихо добавляет: — Я бы тоже хотел с ним познакомиться». — «Что ж, — отвечаю, — приходи к нам на площадку».

Разумеется, Винс пришел и сразу же понравился и Клиффу, и мне, и Элвису, который пригласил его в «Беверли–Уилтшир». Он стал регулярно заходить к нам, когда ему хотелось».

Вскоре Эдвардс стал «своим» и познакомил их с актером Билли Мэрфи, сыгравшим в «Песках Айво–Джимы» с Джоном Уэйном в главной роли, и с Сэмми Дэвисом–младшим, который явился как–то поздно вечером и напугал Элвиса своим умением перевоплощаться — совсем как доктор Джекилл и мистер Хайд. Мэрфи был типичным голливудским персонажем, на несколько лет старше остальных, и любил прохаживаться по Голливуд–бульвару, вырядившись во все черное — брюки, рубашку, шляпу и перчатки. Он повсюду таскал с собой свой так и не поставленный сценарий фильма про Малыша Билли, написанный от руки размашистым неразборчивым почерком. «Элвис просто с ума от него сходил, — вспоминал Джордж. — Да и мы все тоже, потому что личностью он был яркой и интересной. Некоторые режиссеры его боялись, думаю, потому что от него так и веяло силой, он даже парочке из них пригрозил. Он был на «ты» с Робертом Митчумом и Рори Кэлхауном, ходил как–то по–особому — немножко похоже на Митчума, — и у него была присказка, которой мы все заразились: «Поспорь на свою жизнь, мистер, и ты можешь ее сохранить». На самом деле это из одного фильма с Кларком Гейблом, но мы подхватили ее от Мэрфи. Ник Адамс рассказывал нам о нем совершенно невероятные истории. Сдается мне, что даже для Голливуда он был слишком эксцентричной личностью».

Как–то заглянул и сам Митчум, потому что хотел пригласить Элвиса на роль своего брата в грядущей постановке «Дороги грома» — фильма о самогонщиках, который он собирался продюсировать и к которому сам написал сценарий. Элвис был польщен и визитом и предложением — Митчум хорошенько его «встряхнул» своими рассказами о тяжелой жизни на Юге и тюремной отсидке в Джорджии.

По вечерам они иногда всей компанией ходили в кино; по словам Винса Эдвардса, когда от «Беверли–Уилтшир» один за другим отъезжали лимузины, под завязку набитые его кузенами и «свитой», это было похоже на «клан Элвиса Пресли». «Мы подъезжали к кинотеатру, — рассказывал Расе Тамблин, — вылезали из машин, покупали билеты и образовывали очередь. Вскоре вокруг нас собиралась толпа, потому что всем было интересно — что это за странная публика такая, может быть, что–то случилось? Обычно получалось так, что к билетеру выстраивалось две очереди, и Элвис всегда стоял последним, а если был с подружкой, то они вставали между очередями, и стоило им чуть податься назад, толпа тут же шарахалась в сторону. Мне всегда казалось, что Элвис любил играть роль, любил, когда его окружают зрители. — короче говоря, инстинктивно чувствовал, как себя подать».

Пару раз они приезжали к Рассу, а поскольку тот должен был вот–вот отправиться на съемки нового фильма в Мэн, Элвис спросил, нельзя ли арендовать его бунгало на пару месяцев? Он еще продолжал встречаться с Ивонной Лайм, но помимо нее были и другие: Энн Нейланд, бывшая «Мисс Техас», с которой познакомился на автостоянке MGM, а также Венеция Стивенсон. Тем не менее в конце мая по Голливуду поползли слухи, что он собирается жениться на Ивонне в Акапулько. «Когда я соберусь жениться, — заявил он журналистам, после того как Полковник официально опроверг эту информацию, — это ни для кого не будет секретом. Я женюсь только в Мемфисе, и на моей свадьбе будет гулять весь город».

Впрочем, в то время у него ни с кем не было серьезных отношений. Он наслаждался холостяцкой жизнью, а когда ему становилось скучно, просил кого–нибудь из «свиты» пригласить в номер какую нибудь из девушек, сутки напролет торчавших в вестибюле отеля. Как рассказывает один свидетель: «Элвис любил прятаться в другой комнате — либо в спальне, либо еще где–нибудь, а когда девушку приводили, заставлял ее прождать минут десять–пятнадцать, пока наконец за ним не отправлялся кто–то из его кузенов. Однако «гонец» возвращался один, и только еще минут через десять появлялся сам Элвис. Наступало потрясенное молчание, а затем происходило официальное представление: «Мэри–Джейн, это Элвис». Гостья была сама не своя от счастья. Более опытных охотниц за удачей, знавших утонченные (а нередко — и извращенные) вкусы других голливудских звезд, обычно ждало разочарование. Несмотря на обилие самых разнообразных предложений, Элвис никогда не выходил за рамки приличий. Он больше любил лежать в постели перед телевизором, что–нибудь жевать и всю ночь вести разговоры — общение было для него столь же важным, сколь и секс, — и только под утро приступал к занятиям любовью. «В те времена он был вполне невинным парнем, — утверждает одна из них. — Не думаю, что это продлилось долго, но на самом деле ему хотелось человеческого общения, чтобы кто–то всегда был рядом. Он всегда ясно давал это понять. Многие вещи ему не нравились. Например, при нем нельзя было даже упоминать о наркотиках, он был резко против. Хотя в то время в Голливуде можно было запросто раздобыть сколько угодно «травки», кузены всегда предупреждали: «Если у тебя с собой «травка», ни под каким видом не доставай ее при Элвисе». Если уж кому и хотелось пыхнуть, то они выходили и никогда не делали этого у него на глазах».

Так уж получилось, что одним из новичков стал Майк Стоуллер, получивший в фильме роль пианиста. Хотя, с точки зрения помощника режиссера по кастингу, Джерри Лебер подходил на нее куда больше, чем его партнер, однако у того разболелись зубы, и он срочно отпросился к дантисту. На съемках Стоуллера заставили сбрить свою козлиную бородку, и на экране видно, что без нее ему неудобно. Профессия актера показалась ему скучной, но, к его удивлению, дала возможность лучше узнать Элвиса. «В студии он чувствовал себя очень уверенно, но отнюдь не на съемочной площадке. Помню, как–то раз неподалеку от нас сидела пара дублеров, и я стал свидетелем любопытной сцены. Эти двое парней играли в карты и разговаривали о своих семьях — дети, взносы за машину и так далее в том же духе. Один из них что–то сказал другому, и тот рассмеялся. В этот момент вошел Элвис, резко повернулся и бросил ему: «Парень, ты что, думаешь, ты такой крутой?!» Они не знали, что он имеет в виду, а он, хоть уже и был идолом миллионов, думал, что они смеются над ним.

Он был очень не уверен в себе и пользовался Полковником как щитом, а тот в свою очередь — им, но совсем по–другому. Мне кажется, хорошо Элвис чувствовал себя только в окружении друзей и всячески сопротивлялся стремлению Полковника как можно больше изолировать его от остальных, чтобы он не мог завести ни с кем прочных дружеских отношений и окрепнуть в собственных глазах. Мне его даже немного жаль, потому что у него не было возможности стать цельной личностью: в течение двадцати минут он из грубоватого самоуверенного парня мог превратиться в запуганного мальчишку. Мог строгим тоном отдавать человеку приказы, а через минуту спросить: «Не желаешь сандвич? Или, может быть, кусок пирога?»

Я часто проводил время у него в гримерке со всеми остальными, и как–то раз Элвис мне сказал: «Знаешь, Майк, я бы хотел, чтобы ты написал для меня балладу, настоящую красивую балладу». На той же неделе мы с Джерри сочинили песню «Don't» и записали на «Холливуд Рекордерз» демо–кассету, где пел ритм–энд–блюзовый певец Янг Джесси. Я пришел к Элвису, отдал пленку, и ему настолько понравилось, что он записал ее сам. Однако нам дали по шее, потому что мы полезли через голову начальства. Оказывается, я сначала должен был поставить об этом в известность Джина и Джулиана (Абербахов) и передать песню Фредди, а уже тот — Элвису. Полковник был вне себя — все должно было работать по давно заведенному распорядку, который им очень не хотелось менять.

Однажды после съемок он пригласил меня к себе в отель. Мы выпили кока–колы, а потом поднялись к нему в номер на верхнем этаже. Мы начали играть в пул, есть орешки, шутить, разговаривать о музыке, но тут вошел Полковник, и все исчезли, как стая испуганных воробьев. В тот момент я бил по шару — поднял голову, огляделся, а вокруг никого. Когда Элвис вернулся, вид у него был ужасный. «Майк, — сказал он, — Полковник рассердился из–за того, что ты здесь. Наверное, тебе лучше уйти». Я сказал, что все в порядке, и отвалил. Полковник не хотел, чтобы вокруг Элвиса вертелись посторонние люди, особенно композиторы, — с ним было приятно работать в студии, но иметь возможность подойти к нему, как–то на него повлиять, показать песню… Это в своих руках держал Полковник».

«Я не чувствую себя чьей–то вещью, — заявил Элвис журналисту Джо Хайамсу за ленчем в своей гардеробной (соус, картофельное пюре, девять ломтиков хорошо прожаренного бекона, две пинты молока, большой стакан томатного сока, салат, шесть кусков хлеба и четыре ломтика масла). — Мне такое и в голову не приходит. Люди могут мне говорить, что я могу делать, а что — нет, но я их не буду слушать. Я делаю то, что хочу. Я не могу измениться и не собираюсь этого делать». Дальнейшие его высказывания сводились к тому, что он трудяга, всю жизнь вкалывал, и, несмотря на то, что порой ему чертовски одиноко («Часто я чувствую себя несчастным, не знаю, куда деваться»), он по–прежнему наслаждается каждой минутой такой жизни. «Если мне понадобится бросить свою работу, я готов это сделать в любую минуту, но мне бы этого не хотелось». — «А что вы скажете насчет Полковника?» — поинтересовался Хайамс. «Я могу управлять своей жизнью и без посторонней помощи, — ответил тот. — Когда я нахожусь вдали от своей семьи, Полковник Паркер заменяет мне отца. Он не вмешивается в мои дела и не говорит — делай то–то или то–то. Просто Полковник Паркер разбирается в бизнесе, а я — нет. Он никогда не вмешивается в процесс записи, а я не лезу в бизнес. Никто не может мне приказать, как мне вести свою жизнь».

Каждый вечер Элвис тщательно изучал отснятые за день кадры и по–прежнему наотрез отказывался брать уроки актерского мастерства, поскольку, как он объяснял Джорджу Клайну, считал, что между профессионалом и любителем разница та же, что и между оперным тенором и певцом, который поет, чувствуя музыку сердцем, — формальное обучение может повлиять на его непосредственность. Но так как он придавал большое значение самоусовершенствованию и самообучению, Элвис не уходил из студии до тех пор, пока самым тщательным образом не изучал весь отснятый материал со своим участием. «Свои фильмы я смотрю в первую очередь глазами критика, — сказал он репортеру несколько месяцев спустя. — И всегда стараюсь выглядеть перед камерой естественно, а для этого требуется знать, как ты выглядишь».

Постепенно ему начинало казаться, что у него получается все лучше. Поскольку пробиться к Торпу было очень и очень непросто, Элвис спрашивал совета у кого только можно — например, у его помощника Боба Релайи или у актера Гленна Стрейнджа, отличавшегося завидным терпением в трудных сценах. «Он находил общий язык со всеми, — вспоминал Релайа. — В один из первых дней работа над очередным эпизодом задержалась по техническим причинам, и кто–то из съемочной группы сказал, что сейчас бы им не помешала хорошая песня. Элвис тут же взял свою гитару и спел. Там не было никаких: «Что вы, что вы, я стесняюсь!» Он просто сказал: «Дайте мне гитару!» У него были все необходимые актеру качества, которые он мог с успехом продемонстрировать в нужный момент. Скорее всего из него бы вышел и классный учитель, и механик. Он был очень целеустремленным и всегда знал над, чем мы работаем в данный момент и, чем будем заниматься завтра».

Дьюи, приехав в Голливуд на несколько недель в отпуск, угодил прямиком в обстановку, где смешались работа и игра, отчаянные сделки и лицемерные отказы. Его поездка была оплачена Элвисом, который (как писал Боб Джонсон в Press–Scimitar) «хотел, чтобы Дьюи проводил с ним как можно больше времени и посмотрел, как он работает в MGM… Он не стал селить его с другими парнями, а выделил ему комнату в своем номере… Он даже свозил его к дантисту и потратил около 400 долларов, чтобы ему поставили такие же чудесные пломбы и коронки, как у него, и чуть ли не каждый день таскал его по разным студиям и домам кинозвезд, гордый за своего странного друга из Мемфиса».

К несчастью, вышло так, что слово «странный» оказалось наиболее подходящим для описания поведения гостя. По словам Скотти, «в Голливуде Дьюи вел себя точно так же, как до этого в Мемфисе. Однако если там его знали все, то здесь он оказался не в своей лиге». В первый день он приехал на съемочную площадку, но минут через пятнадцать заскучал и ушел. С другой его выпроводили за то, что он делал фотографии. Когда же Элвис привел его в студию, где озвучивался фильм «Братья Карамазовы», и познакомил с Юлом Бриннером, Дьюи ляпнул: «Я смотрю, ты у нас коротышка?» Элвису пришлось извиняться за своего друга. «Что и говорить, ситуация складывалась не из приятных, — поясняет Джордж Клайн. — Элвис любил Дьюи за то, что тот для него сделал, и в то же время стыдился за его поведение в Голливуде. Как–то мы отправились на встречу с Сэмми Дэвисом–младшим в «Мулен–Руж», и публике представили Элвиса со сцены. Так Дьюи возьми да и выпрыгни на сцену между лучом прожектора и Элвисом и говорит: «Дьюи Филлипс, Мемфис, штат Теннесси», в тот момент, когда тот делает поклон. Мы не стали на него злиться, лишь сказали себе — это же сумасшедший Дьюи. Уж Элвис мог бы знать, что он на такое способен».

Незадолго до его отъезда Элвис поставил ему новый сингл «Teddy Bear» из фильма «Любить тебя», и тот аж до потолка подпрыгнул — мол, это будет хит, и попросил поставить его еще раз. Он рассказывал Бобу Джонсону: «Когда я садился в самолет, у нас у обоих на глазах были слезы. Я сказал ему, что никогда не смогу отплатить ему за то, что он для меня сделал. Напоследок Элвис мне сказал: «Филлипс? не дрейфь и прочти молитву перед тем, как сядешь в этот самолет».

Дьюи удалось протащить на борт самолета «контрабанду»: несмотря на все предупреждения Элвиса, он увез копию нового сингла, который должен был поступить в продажу 11 июня и который, невзирая на принципы деловой этики, прокрутил в эфире сразу же по прибытии в Мемфис. В ярости были все: и руководство RCA, и Полковник, да и сам Элвис тоже. И в Press–Scimitar появился заголовок: «Элвис и Дьюи расстаются».

Тем временем съемки быстро подходили к концу, и уже было ясно, что картина удалась. Фильм наводил на размышления как о разлагающих последствиях быстрой славы (Винс Эверетт стал их жертвой еще до того, как ее добился), так и о том, что под маской хулигана может скрываться нежная и тонкая натура. Именно это Элвис уже несколько лет и словом и делом доказывал публике и критикам. Разумеется, кое–где он прибег к заимствованиям, однако все указывало на то, что как актер он пошел еще дальше, чем в, и без того успешном, «Любить тебя». Впрочем, нельзя было сказать, что он полностью перенял чужую манеру игры, поскольку свой «почерк» был налицо, но в отдельных эпизодах все же чувствовалось влияние Джеймса Дина и Марлона Брандо — особенно Брандо в той тюремной сцене, где Элвис, высеченный и обнаженный по пояс, молча ждет, когда его зарегистрируют. В других эпизодах прослеживалось легкое сходство с молодым Робертом Митчумом, а порой и Биллом Мэрфи. Тем не менее это была настоящая, взрослая роль, которой Элвис мог по праву гордиться, отправляясь в конце июня домой.

Путешествие прошло относительно спокойно, хотя оно могло бы быть менее скучным для Элвиса, если бы он обращал внимание на выходки своего кузена Джуниора Смита. Джуниор ехал в одном купе с Джорджем, единственным, кто еще мог его выносить. «Он много пил, а напившись, становился совершенно несносным типом, — рассказывал Джордж. — По ночам он курил в постели, и все боялись, что в вагоне начнется пожар. Поэтому Элвис спросил: «Джордж, ты не против, если Джуниор останется с тобой?» Я ответил, что нет, потому что по разным причинам мы с ним неплохо ладили — дурачились, травили анекдоты, и все было в порядке. Но в ту ночь он явно хватил лишнего, поскольку в полчетвертого вскочил с койки и принялся собирать чемодан. «Джуниор, — спрашиваю, — ты что задумал?» А он отвечает: «Я схожу с этого грёбаного поезда». — «И что будешь делать дальше?» Он молчит, пакует свои вещи. «Смотри, — говорю, — не разбуди Элвиса». — «Кузена? Ну что ты!» — бормочет он и тянет за рукоятку тормоза. Естественно, к нам в купе прибегает проводник, а Джуниор ему говорит: «Остановите этот чертов поезд, я слезу». Мы с проводником едва его отговорили и уложили в постель».

Элвис не мог дождаться возвращения домой — ему не терпелось узнать, как продвинулись ремонтные работы в «Грейсленде», и переночевать там с родителями, которые уже туда переехали. После тщетной попытки уговорить Джун встретить его в Новом Орлеане (выяснилось, что 1 июня она вышла замуж) он вместе с Клиффом сошел с поезда в Лафайетте, штат Луизиана, и проделал остаток пути до дома на взятой напрокат машине. «Когда мы подъехали, то увидели, что стена из известняка еще не закончена, как и ворота. На подъездной дорожке торчали оранжевые колышки, показывавшие путь, так как асфальт еше не был уложен. Мы вылезли из машины, подошли к двери, и тут он остановился (было около половины двенадцатого ночи) и сказал: «Ну, Клифф, наконец–то!» Он открыл дверь, за ней оказалась маленькая прихожая, а под электрическим канделябром в дальнем ее конце стояли его родители. «Добро пожаловать домой, сынок». Мы проболтали чуть ли не до самого утра. Но никто и думал заходиться от восторга, чего можно было бы ожидать, — дескать, мы своего добились и теперь заживем, как короли! У них в семье никогда такого не было. Они просто разговаривали. Все прекрасно! Да, они постарались на славу. Отец Элвиса начал ему объяснять: «Нам еще осталось сделать то–то и то–то… Мне кажется, этот человек запросил слишком много, надо найти другого подрядчика…» Что–то вроде этого». Элвис поинтересовался, доделаны ли ясли для поросят и курятник на заднем дворе. Мать ответила, что они решили поставить их в саду.

Поскольку новых поездок не планировалось и заняться было пока нечем, Элвис принялся изучать хит–парады. Песни «Teddy Bear» и «Whole Lotta Shakin' Going On» — новая песня, которую Сэм отдал Джерри Ли Льюису, — боролись за первое место. «Love Letters in the Sand» Пэта Буна расходилась по–прежнему хорошо, первый альбом 17–летнего Рикки Нельсона — ничуть не хуже. Томми Сэндз тоже ему нравился… «Нам хватит места», — говорил он друзьям, когда они, стремясь ему угодить, порой начинали поругивать того или иного артиста. Национальная премьера «Любить тебя» должна была пройти 9 июля в мемфисском кинотеатре «Стрэнд» на Саус–Мейн, и он собирался на ней присутствовать. Остаток свободного временем предполагалось потратить на то, чтобы убедиться, что дела в «Грейсленде» идут как надо, а также на обустройство участка. Прослышав где–то, что гуси, щипля травку, не дают лужайкам зарастать, он взял один из своих «Кадиллаков», съездил в Миссиссипи и купил 16 птиц, на обратном пути заляпавших пометом все заднее сиденье. В другой раз, решив подстричь траву на газонокосилке Вернона, он с хохотом вскочил на нее и в шутку направил прямо на клумбу любимых тюльпанов Глэдис. Разумеется, он просто дурачился, но, когда мать с паническим выражением на лице завопила: «Нет, Элвис, не надо, не надо!» — срезанные ножами головки тюльпанов полетели в разные стороны. Глядя на резвящегося Элвиса, Глэдис тоже не смогла удержаться от смеха, один Вернон волновался, что в итоге все шишки посыплются на него.

Вечером 3 июля пришло известие о гибели Джуди Тайлер и ее мужа в автокатастрофе. В «Тюремном роке» она играла представительницу фирмы грамзаписи, которая становится его менеджером и влюбляется в него, и Элвис чувствовал себя ужасно. На следующее утро он появился дома у Джорджа в сопровождении Артура в неслыханное для него время — ровно в десять. «Я по–прежнему жил с матерью напротив «Хьюмза», — рассказывал Джордж. — Она вошла в мою комнату и сказала, что ко мне пришел Элвис. «Да нет, мам, этого не может быть», — не поверил я. Когда я его увидел, то поразился тому, насколько он был серьезен. «В чем дело, старик?» — спросил я, на что он ответил, что просто хочет прокатиться. Мы сели в машину, и лишь тогда он сказал: «Знаешь, Джуди погибла». И пока мы ездили по городу, он мне рассказал, как это произошло».

Днем Элвис заявил журналистам, что поедет на похороны, даже если ему придется пропустить премьеру. «Она была на вершине успеха, — сказал он, едва сдерживая слезы. — Никогда в жизни я не чувствовал такой душевной боли. Я хорошо помню, когда видел их в последний раз. Они с мужем собирались в путешествие. Я даже помню, во что она была одета». Еще он добавил, что не представляет, как он сейчас сможет смотреть на нее на экране: «Мне кажется, не смогу». Однако, несмотря на это заявление, в итоге на похороны он так и не поехал, и его мать (а не Полковник) через пару дней сообщила журналистам, что он просто пошлет цветы, поскольку боится сорвать службу.

В воскресенье Элвис познакомился с 19-летней Анитой Вуд, которая не сходила с телеэкрана с тех самых пор, как он вернулся домой. Талантливая напористая блондинка, победительница конкурса красоты, она в течение нескольких последних месяцев на пару с Уинком Мартиндейлом вела программу Top Ten Dance Parly на WHBQ. Как и Уинк, она была родом из Джексона, штат Теннесси, и хорошо знала Клиффа, а также Джорджа Клайна. Увидев ее по телевизору, Элвис попросил Джорджа «разведать обстановку» и, когда тот вернулся и доложил, что она готова с ним встретиться, велел ему ей позвонить. В первый раз она оказалась занята. Та же самая ситуация повторилась и во второй раз, и Анита уже думала, что теперь о ней забудут, но, когда Джордж позвонил вновь, она с удовольствием согласилась приехать. Для начала они заглянули в «Стрэнд» посмотреть отрывки из «Любить тебя», анонсирующие премьеру, которая должна была состояться через два дня. (Помимо Элвиса и Аниты в машине были Джордж, Клифф и Ламар, расположившиеся на заднем сиденье, но потом они отправились перекусить гамбургерами в «Шено».) Затем Элвис показал ей свой новый дом и участок: бассейн, шесть машин и коллекцию плюшевых мишек, одного из которых тут же преподнес ей в подарок. Показал он ей и свою спальню, но, когда она призналась, что чувствует себя там неловко, они спустились вниз и остаток вечера провели за разговорами и слушанием пластинок. Когда Анита стала собираться, Элвис подвез ее до комнаты, которую она снимала в доме миссис Пэтти, и скромно чмокнул в щечку на прощание.

После этого они начали видеться чуть ли не каждый день. Элвис так и не появился на премьере «Любить тебя», с успехом прошедшей как в Мемфисе, так и по всей стране, но устроил для Аниты и ее родителей специальный полуночный показ, от которого все получили огромное удовольствие. Иногда они садились на старенький грузовичок (чтобы скрыться от назойливых поклонников), и Элвис возил ее по окрестностям, с ностальгическим трепетом показывая родные места: вот дорога, по которой он ходил в магазин, вот поле, где он играл ребенком, это дома его друзей и кузенов, здесь он когда–то работал, а здесь выступал… Тогда же он сказал ей, что с удовольствием пойдет в армию, и дал ей прозвище Малышка из–за маленького размера ее обуви. Иногда он разговаривал с ней как ребенок, словно она была его матерью. Это все было очень буднично, хотя и приятно — достаточно было того, что она ему очень нравилась. Он не изображал из себя суперзвезду, а вел себя как обыкновенный молодой человек, в которого можно влюбиться и выйти замуж — чему его семья была бы только рада. «Не могу дождаться момента, — сказала ему как–то Глэдис, — когда эта Малышка начнет по–хозяйски расхаживать по нашей подъездной дорожке». В последнее время она много болела и редко выходила из своей комнаты. «Мне кажется, у нее были проблемы с сердцем и еще что–то вроде водянки — у нее распухли икры и ноги… Но она ни на миг не переставала думать об Элвисе».

Также Элвис с Анитой проводили много времени, катаясь на мотоцикле и на лошадях, играли в бадминтон на лужайке… Для них был зарезервирован специальный кабинет в «Шено», куда они заходили перекусить после посещения кинотеатра под открытым небом. Иногда они ездили на озеро Маккеллар или в парк «Фэрграунд» покататься на старейших в стране, еще деревянных «американских горках». Почти всегда их сопровождали друзья: Джордж или Клифф, Ламар, Артур, кузены… Иногда Элвис случайно встречал своих старых друзей и приглашал их домой. Как–то вечером он затащил к себе Баззи Форбсса из «Корте» и поразил его только что купленной классической арфой. После чего Баззи надолго исчез, поскольку в окружении большого количества незнакомых людей чувствовал себя неуютно. В другой раз Джордж Клайн приехал со своим другом Аланом Фортасом, знаменитым полузащитником в бейсбольной команде «Сентрал Хайскул». Джордж, знавшему его еще по «Храму» и ряду других еврейских организаций, как–то вечером срочно понадобилось поехать в «Грейсленд».

«Джордж был одним из немногих, кто не умел водить машину, и он спросил меня, не желаю ли я познакомиться с Элвисом. Конечно, я был его горячим поклонником, ходил не раз на его концерты в Овертон–парке. Рассвуд–парке, а также в «Орлином гнезде». «С удовольствием», — ответил я. Мы приехали туда на моей машине, и выяснилось, что Элвис, большой любитель бейсбола, хорошо помнит меня по школе. Он показал мне весь дом, но через пару часов я уехал, поскольку не хотел злоупотреблять его гостеприимством. Когда я уходил, он мне пообещал: «Алан, мы еще обязательно встретимся». Через пару дней Джордж позвонил снова и сказал, что Элвис спрашивал про меня — почему я не появляюсь? «Видишь ли, — осторожно сказал я, — все дело в том, что мне не хотелось перегибать палку». — «Ты ему очень понравился, — ответил он. — Приезжай». Я, конечно, приехал, и, когда уже собирался домой, Элвис пригласил меня и назавтра. И каждый вечер я слышал от него одно и то же: «Увидимся завтра, Алан».

Похоже, Элвису он пришелся по душе. Вскоре он дал ему кличку «Поросячьи Уши», как в свое время Ламару — «Мистер Бык», а Джордж — «Джи–Кей». Быть приглашенным в «Грейсленд» считалось престижным — никогда не было известно, что там произойдет. Где еще можно было увидеть ослов в плавательном бассейне (благодаря Полковнику Паркеру) или павлинов на лужайке? Лето шло к концу, и Элвис через друга Джорджа Уимпи Адамса начал арендовать на ночь «Фэрграунд», а порой и роллердром «Рейнбоу» у Джо и Дорис Пьераччини, где устраивали настоящие вечеринки на роликовых коньках. Парни надевали налокотники и наколенники и соревновались в перетягивании каната и беге наперегонки, а кто–нибудь из кузенов выполнял роль рефери. Алан вспоминает, как однажды под утро, когда они, набившись в машину, возвращались домой, Элвис «завелся больше, чем обычно».

«Мы с Ламаром сидели на переднем сиденье, а Элвис и Анита — на заднем и спокойно себе ехали, и тут Анита неожиданно громко заявила: «У меня болит п…а!» Что?! Я аж варежку разинул. Может, что–то не так понял? Мы с Ламаром откашлялись, переглянулись и молчим. А Анита снова повторяет то же самое. «Вы что, не слышали? У меня действительно болит п…а!» Лишь когда мы добрались до «Грейсленда», Элвис рассказал мне, что он ей наплел, будто на голливудском жаргоне это означает «Я ушибла попку». И каждый раз, когда Элвис подталкивал ее локтем, она это кричала… понятия не имея, что это значит на самом деле».

Алан не слишком любил его кузенов, дядюшек и тетушек — они были, как он писал, «со странностями… Иногда во время беседы с Джином я ловил себя на мысли, что это примерно то же самое, что разговаривать со слабоумным. До сих пор не знаю, то ли он притворялся, то ли на самом деле был настолько тупым». Впрочем, по большей части они прекрасно проводили время. Они ходили куда им вздумается и делали то, что левая нога захочет. Единственное, куда они не ходили, так это в отель «Чиска». После случая с Дьюи Элвис сознательно перестал бывать на радио, а когда тот ему звонил, просто не подходил к телефону. За свой поступок Дьюи извинился сразу же, как Элвис вернулся из Голливуда, — хотя и нехотя, — ну них наступил краткий период примирения. Однако вскоре он начал обижаться, что тот к нему не заходит, как прежде, с пакетом чизбургеров, и принялся рассказывать всем подряд, что Элвис возомнил себя «большой шишкой».

Однажды он объявился в «Грейсленде» в 3 часа ночи, возмущаясь, что Элвис совсем позабыл старых друзей, а когда его не пустили дальше ворот, «перелез через ограду и перебудил весь дом своими криками. «Элвис, между нами все кончено!» Элвис ответил еще похлеще. Человек, близкий к нему, потом рассказывал, что этот инцидент очень повлиял на миссис Пресли, у которой были не в порядке нервы с тех самых пор, как мать Либерейса поранилась». Однако сам Дьюи, явно сожалевший о содеянном, выдал совершенно иную версию произошедшего. По его словам, он был уверен, что на часах всего час ночи, и приехал в «Грейсленд» лишь затем, чтобы забрать «Поляроид», подаренный ему на Рождество Сэмом Филлипсом, который он собирался захватить в отпуск. «Для Элвиса это было «время детское», — оправдывался он. — Но меня не пустили в дом, и фотоаппарат так и остался у него. Да, я сказал кое–какие вещи, которые не стоило говорить… но я по–прежнему люблю этого парня, как брата. Может быть, даже лучше было бы сказать — как сына».

Впрочем, в «Грейсленд» к Элвису приезжало множество и куда более привлекательных гостей — например, ритм–энд–блюзовый певец Айвори Джо Хантер, чей хит 1950 года «I Almost Lost Му Mind» (переделанный им с еще большим успехом в 1956‑м в «Since I Met You, Baby») тот просто обожал, а его «I Need You So» Элвис записал в феврале. Как это часто бывало, встреча произошла по чистой случайности, когда в Мемфис приехал записывать вторую сторону к своей неожиданно ставшей поп–хитом «White Silver Sands» Братец Дэйв Гарднер, комик, с которым Элвис познакомился в Билокси. Каким–то образом он был связан с Айвори Джо. Позвонив Элвису, Гарднер спросил, нельзя ли привезти к нему в гости своего друга. Элвис страшно обрадовался и, когда они приехали, усадил их на белый диван в гостиной, долго рассказывал разные истории о Голливуде, а потом неожиданно спросил: «Айвори Джо, мне ужасно нравятся твои песни. Не найдется ли у тебя случайно одной и для меня?»

Предоставим слово Джорджу Клайну: «Айвори Джо был отличным парнем, который нравится с первого взгляда, знаете, такой — «Привет, крошка! Как дела, малыш?» Он усмехнулся и сказал: «Что ж, малыш, завалялась тут у меня… одна песенка». Мы прошли в комнату с пианино, и он спел «Му Wish Come True». Элвис завелся с пол–оборота: «Черт возьми, обязательно запишу ее в следующий раз!» Что он и сделал, хотя она не выходила на пластинке еще пару лет. Они просидели там несколько часов, в основном пели песни Айвори Джо и Элвиса — жаль, у меня не было с собой магнитофона».

«Он очень хорошо пел спиричуэле», — сказал Хантер, чувствовавший в начале общения некоторую скованность, поскольку кое–кто поговаривал, что Элвису не чужды расистские предрассудки. Подобные слухи ходили по негритянским кварталам Мемфиса весной и летом — мол, Пресли сказал: «Негры нужны только для того, чтобы раскупать мои альбомы и чистить мне ботинки». После того как пошли слухи, что Элвис позволил себе расистские высказывания (говорили, что это замечание сделано в Бостоне, где Элвис никогда не был, либо во время выступления в телепрограмме Эдварда Р. Марроу, в которой он никогда не участвовал), журнал «Джет» отправил своего корреспондента Луи Робинсона на съемочную площадку «Тюремного рока», чтобы получить подтверждение этому у Элвиса лично. «Когда его спросили, правда ли, что он сделал такое высказывание, родившийся в Миссисипи Элвис резко заявил: «Я не говорил ничего подобного! И люди, которые меня знают, прекрасно знают, что у меня бы на такое язык не повернулся». Из бесед с несколькими его знакомыми Робинсон узнал то же самое: доктор У. А. Зубер, негритянский врач из Тьюпело, с улыбкой поведал ему, что «Элвис дружил с квартетами и посещал церковные собрания негров»; пианист Дадли Брукс сообщил, что «он идет по жизни как мужчина», сам же Элвис заверил его, что он «всегда посещал «цветные церкви», например, преподобного Брюстера», и вообще считает, что ему никогда не достичь таких высот, каких достигли Фэтс Домино или Билл Кении из The Ink Spots. «Таким образом, для Элвиса все люди — это люди, независимо от расы, цвета кожи и происхождения», — объявил «Джет» 1 августа. То же самое подтвердил и Айвори Джо Хантер, заявивший, что его «принимали со всем мыслимым уважением. Я думаю, он один из величайших певцов нашего времени».

В остальном Элвис продолжал вести то же веселое и беззаботное существование, похожее на мечту ленивого подростка, которая может продолжаться вечно. В подвале ни на минуту не умолкал музыкальный автомат, фонтанчики с прохладительными напитками работали как часы. Если Элвис был в настроении, он мог смешать гостю молочный коктейль, а когда поблизости не было поклонников, позволял себе выкурить маленькую сигару (не затягиваясь). По словам Бетти Мэддокс, диджея с радиостанции WHER, с которой Элвис познакомился, посмотрев ее в программе Дьюи «TV Pop Shop», «в этом было какое–то волшебное очарование — словно каждый вечер ждешь, что произойдет что–то чудесное, но даже не подозреваешь, что именно». Бетти тоже нередко наведывалась в «Грейсленд». Если в этот момент — особенно по вечерам — звонила Анита, Элвис просил друзей говорить ей, что он занят.

Поток гостей казался бесконечным. На несколько дней прилетела из Голливуда Венеция Стивенсон. Буквально следом за ней нагрянула троица веселых 14-летних девчонок, с которыми он познакомился прошлой осенью (отец одной из них управлял гаражом, который патронировал Вернон). Они приезжали не в первый раз, и Элвис любил с ними дурачиться и даже драться подушками («С ним можно было хохотать, бороться, но стоило ему сказать «Стоп!», и он тут же успокаивался», — вспоминала одна из них), а потом Ламар отвозил их домой. Но чаще всех у него гостила все та же Анита, которая старалась видеться с ним чуть ли не каждый вечер, хотя за пару месяцев до этого сказала репортерам, что о каких–либо «серьезных» отношениях говорить еще рано.

По мнению Алана Фортаса, обстановка дружелюбия и безмятежного спокойствия установилась в доме благодаря миссис Пресли. «В «Грейсленде» никогда не устраивали диких вечеринок, — писал он. — Люди относились к дому с уважением, как к семейному гнезду. Там даже не выражались… если уж кто–то и произносил «Черт возьми!», то это означало, что этот человек разозлен дальше некуда… «Можете говорить что угодно, но никогда не упоминайте имя Божие всуе!» — предупреждал друзей Элвис. На стене у него висела фотография его класса, и, когда приезжал Джордж, он показывал на нее каждому и говорил: «Гляньте–ка, кто это там в верхнем ряду». Все начинали гадать: «Да кто же это, Элвис? Слишком плохо видно». — «Джордж Клайн, — отвечал он, заставляя своего друга краснеть от смущения и гордости. — В школе он был одним из немногих, кто хорошо ко мне относился».

Даже Вернон не мог быть счастливее — все приходили к нему за советами. Элвис доверил ему вести все денежные дела — и гордо расхаживал по участку, точь–в–точь как один из павлинов на лужайке. Зато Глэдис, похоже, так и не сумев привыкнуть к новому дому, явно пребывала в печали, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе. «После того как они туда переехали, она никуда не выходила, — говорит ее сестра Лиллиан. — Раньше она хоть гуляла до бакалеи и обратно, но там в бакалею уже не походишь. Эта громадина была слишком велика для нее, и она ее не любила. Разумеется, она бы ни за что не сказала об этом Элвису». Когда тем летом приехал ее навестить кузен Фрэнк Ричардс с женой Леоной, Глэдис призналась ей: «Я самая несчастная женщина на свете». Да и Алан не раз был свидетелем того, как она «грустно сидит у окна на кухне, погруженная в размышления, или наблюдает за своими цыплятами на заднем дворе». Иногда она баловала себя кружечкой пива в компании Клиффа. «На Одюбон–драйв об этом и речи быть не могло, но в «Грейсленде» мы с ней два–три раза в неделю садились днем на кухне, наливали себе по кружке и болтали. Если нас за этим занятием заставал Элвис, он печально качал головой и говорил: «Господи, вы же попадете прямо в ад!» А она ему отвечала: «Сынок, нравится тебе это или нет, но мы с Клиффом выпьем пива». Он поворачивался и, продолжая качать головой, молча выходил из комнаты». Глэдис часто предупреждав Ламара, да и всех остальных тоже, что если Элвис вдруг сорвется и накричит, то в этом нет ничего страшного: «Когда он на тебя злится, всегда помни, что это только слова». Она знала его лучше, чем кто–либо, и могла определить, что он сделает, еще до того, как это сделал. Она очень боялась, что с ним что–то может случиться: «Надеюсь, что я уже буду в могиле. Потому что я не вынесу, если он умрет раньше меня».

В конце лета приехал Фредди Бинсток с новым материалом для записи, запланированной на сентябрь. «Я оказался в Мемфисе во второй раз, — рассказывал он, — надо было показать ему новые песни. Мне сказали, что он не встает раньше трех, а день был жаркий, и я решил окунуться в бассейне. Вдруг туда плюхнулась пара уток, и одна из них клюнула меня в ухо, и я пулей выпрыгнул на бортик… у него вообще было полно разной живности. Вокруг бассейна он поставил колонны и позже объяснил, что эта мысль пришла ему в голову после просмотра «Филадельфийской истории». Когда Элвис проснулся, он сразу принялся показывать мне все вокруг — он действительно гордился «Грейслендом», хотя и не говорил об этом вслух. Вечером мы отправились ужинать. К тому моменту я изрядно проголодался и надеялся, что ужин будет что надо. Мы выехали в двух лимузинах, и Элвис попросил этого толстяка Ламара позвонить в ресторан — в те времена телефоны в машине были большой редкостью — и заказать частный зал. Ясное дело, я подумал, что ужин будет выше всяческих похвал. Тут Элвис и говорит: «Мы можем сделать заказ прямо сейчас, а когда приедем, еда уже будет на столе и нам не придется ждать». Первый заказ состоял из гамбургера и оранжада, второй — из сандвича с ветчиной и сыром и пепси–колы, третий — сандвича с беконом и стакана молока и так далее в том же духе. Когда очередь дошла до меня, я, чтобы не выделяться, попросил сандвич с сыром и оранжад. А потом, когда пришла пора оплачивать счет — долларов четырнадцать–пятнадцать, — Элвис достал двадцатку и с важным видом бросил официанту: «Сдачу оставьте себе».

27 августа в 11 вечера на перроне вокзала столпились провожающие. Элвис отправлялся в стремительное турне по северо–западному региону, которое организовал Полковник. Ему предстояло выступить в пяти городах за четыре дня перед записью альбома под руководством Стива Шоулза, которая должна была состояться с 5 по 7 сентября. Он приехал на вокзал с родителями, а также с Джорджем, Ламаром и Клиффом, снова ставшими его компаньонами в турне. Вскоре следом за ними появились дядя Трэвис и тетя Лоррейн на своей машине, но в центре внимания была несомненно Анита. «Анита для меня — девушка номер один. Превосходная!» — объявил Элвис небольшой толпе поклонников и репортеров, собравшихся его проводить. Затем несколько раз обнял мать, которая, как повествует газета, «велела ему следить за собой, и выслушал напутствие отца. На прощание Анита дважды поцеловала Элвиса по просьбе фотографов (и раз пять от себя), а когда поезд отошел от перрона, разрыдалась, и миссис Пресли обняла ее. Супруги Пресли и Анита вышли из здания вокзала рука об руку и направились к «Кадиллаку». За ними следовал Трэвис — тоже со слезами на глазах».

А затем все разъехались. Аните, в прошлый четверг вышедшей в финал конкурса «Охота за звездой Голливуда со Среднего запада», предстояло отправиться в Новый Орлеан для участия в конкурсе финалисток, победа в котором гарантировала небольшую роль в кино. Элвис пообещал ей держать пальцы скрещенными, а сам не мог дождаться начала гастролей. Промоутером тура был австралиец Ли Гордон, который прошлым летом организовывал его гастроли на Северо–Востоке и всячески подбивал Полковника Паркера — пока что без особого успеха — решиться на турне по Австралии. У Джерри Лебера и Майка Стоуллера все было готово к началу работы в голливудской студии. На запись была приглашена специально прилетевшая для этого сопрано Милли Киркхем, отлично проявившая себя по работе в Нэшвилле с The Jordanaires и чей бэк–вокал так понравился Элвису на пластинке Джимми «Си» Ньюмена. Призывная комиссия в последнее время его не беспокоила, хотя в газетах каждый день и появлялись всевозможные слухи — мол, может быть, все образуется, может быть, все уладит Полковник — да и вообще, неужели правительству так легко отказаться от миллионов долларов налога?

Турне прошло так, как и было запланировано. Чуть ли не в каждом городе его выступления собирали толпы фанатов, но, как обычно, охрана свое дело знала, и Элвис наслаждался, дразня толпу вызывающим танцем, падая на пол и корчась на сцене — иногда в обнимку с собачкой Ниппером, символом RCA. «Толстый женоподобный молодой человек с длинными волосами — как выяснилось позже, из окружения Пресли, — казалось, полностью погруженный в транс, извивался всем телом и не переставая кричал: «Да, чувак, да, да, чувак!!!» — описывала концерт газета Takoma News Tribune. «Я растворился в своем пении, — сказал Элвис на пресс–конференции. — Может быть, это из–за того, что раньше увлекался госпелами. После концерта я чувствую себя вымотанным». Его первой любовью были «старые негритянские спиричуэле», заявил он на пресс–конференции в Ванкувере и с гордостью добавил: «Я знаю практически все религиозные песни».

Каждое выступление он заканчивал «Hound Dog», которую представлял со сцены как «национальный гимн Элвиса Пресли». Полковник, никогда не упускавший малейшей возможности заработать, продал почти столько же значков с надписью: «Я ненавижу Элвиса!», сколько и с надписью: «Я люблю Элвиса!» Но когда в Ванкувере небольшая группа конной полиции не сумела сдержать почти 25-тысячную толпу на стадионе «Эмпайр», он, впервые резко протестовавший против забитой зрителями аудитории — с конной полицией или без оной, — был вынужден активно вмешаться.

«Полковник выбежал на сцену и утащил Элвиса за кулисы, — рассказывал Джордж Клайн, — и тогда конферансье сказал: «Либо вы сядете на свои места, либо концерт будет прекращен». Тем временем Полковник обрабатывал Элвиса: «Мальчик мой, не дразни эту толпу. Они все с ума посходили!» А если Элвису попытаться что–то запретить, то это самый верный способ заставить его поступить с точностью до наоборот. И первое, что он сделал, так это затянул свое: Вээээээээ–ллл! А к тому времени туда подтянулось еще пятьдесят тысяч человек! И Полковник выбежал снова — я впервые видел его на сцене, — он был вне себя от бешенства и примчался защищать свое имущество. «О'кей, — прорычал он в микрофон, — вы можете остаться на поле, если будете вести себя как следует и не разнесете сцену. В противном случае мистер Пресли выступать не будет». Потом обернулся к Элвису: «Элвис, прошу тебя, сделай сегодня не час, а лишь полчаса». Однако Элвис отработал сорок или сорок пять минут, и последнее, что мы увидели перед уходом, — это как переворачивается сцена: ноты летают в воздухе, зрители хватают микрофонные стойки, инструменты, барабанные палочки, все, до чего могут дотянуться. Короче, вечерок выдался не из приятных».

«В наш город приехала банда!» — объявила газета «Ванкувер провинс». Здесь нет ничего, кроме «притянутого секса», писала музыкальный критик газеты доктор Ида Халперн. Уровень исполнения «не дотягивает даже до уровня обыкновенной непристойности: это всего лишь надуманная и нездоровая эксплуатация энтузиазма молодого тела и духа». Тем временем Элвису позвонила Анита и сама не своя от радости сообщила, что победила на конкурсе талантов в Новом Орлеане и на следующей неделе присоединится к нему в Голливуде. Тот поздравил ее с успехом и обещал показать ей город.

Запись прошла довольно удачно. Стива Шоулза повысили до главы репертуарного отдела, и, хотя об этом еще не было объявлено официально, он и Баллок праздновали. Впрочем, это не ничуть не мешало Полковнику по любому поводу отпускать в его адрес едкие шуточки. Поскольку главной задачей нынешней сессии было записать альбом к Рождеству, Элвис предложил создать в студии праздничное, рождественское настроение, и Шоулз, недолго думая, установил в студии настоящую елку, под которой были разложены подарки. Элвис никогда не был доволен тем, как у него получилась «Treat Me Nice» для фильма, поэтому перепел ее заново. Затем настал черед «Don't» — баллады, написанной в июне специально для него Джерри и Майком, а также великолепной версии «Му Wish Come True» Айвори Джо Хантера, во время записи которой Элвис заставил The Jordanaires копировать вокальную манеру The Statesmen, особенно привычку Джейка Хесса четко произносить слово по слогам. Фредди попытался подсунуть ему песню, которую тот отверг в январе, надеясь, что Элвис ее уже забыл, однако тот, прослушав первые восемь тактов, только пожал плечами: «Я уже слышал эту песню раньше, и сейчас она нравится мне не больше, чем тогда».

Они записали ряд рождественских стандартов, в том числе и восстановленную в первоначальной аранжировке (двухлетней давности) песню группы The Drifters «White Christmas» и номер Эрнста Табба в стиле кантри — «Blue Christmas». В первой песне Элвис добивался от Милли Киркхэм такого же тембра, который она продемонстрировала в «Gone» Ферлина Хаски, и ей пришлось пустить в ход свое сопрано облигато. «Это было ужасно, — вспоминала Киркхэм, бывшая в тот момент на шестом месяце беременности. — В этом было даже что–то смешное. Этого делать не стоило, и с каждым дублем это выглядело все смешнее, но ему понравилось. И хотя он был сверхпопулярной звездой, работать с ним было приятно. Он был очень вежлив со всеми, особенно со мной. Стоило мне войти в студию, как он сказал: «Принесите этой женщине стул!» Я, конечно, была там единственной женщиной, но, если кто–то из музыкантов собирался выругаться, Элвис его останавливал: «А ну–ка, парни, попридержите языки, у нас здесь дама», и никто не обижался. Мы всегда говорили, что они смеются по свистку». Когда материал кончился, в студию вернулись Джерри и Майк и, запершись в аппаратной, мигом сочинили «Santa Claus Is Back in Town» — чудесный добрый блюз, который Элвис спел с огромным воодушевлением.

По мере того как трехдневная сессия подходила к концу, Скотти, Ди Джей и Билл посматривали на часы с растущим нетерпением, поскольку им было обещано, что после завершения основной работы им за счет выделенного на Элвиса времени дадут записать несколько собственных инструментальных композиций. Вообще–то к тому моменту эта идея «витала в воздухе» уже почти год, но на сей раз они были твердо намерены записаться и отрепетировали несколько тем, в которых даже согласился участвовать Элвис в качестве пианиста. Однако когда дошло до дела, он уже устал (а может быть, просто был не в настроении), и появившийся в студии Том Дискин сказал, что пора собираться. Скотти и Билл начали протестовать, ссылаясь на давнюю договоренность.

«Не волнуйтесь, ребята, — поспешил успокоить их Дискин, — Полковник просил передать, что вы запишетесь в другой раз, а сейчас собирайте манатки». Билл, ругаясь на чем свет стоит, яростно затолкан бас–гитару в чехол. Некоторое время они ждали, когда же придет Элвис и за них заступится, но он так и не появился. В тот день он вообще не сказал ни слова об их записи и, как это уже не раз бывало, тихо ускользнул, сделав вид, что вообще не в курсе происходящего.

Скотти и Билл вернулись в отель, но их возмущение не утихало, а становилось только сильнее, пока наконец вечером они не отправили ему письмо, в котором уведомляли его о своей отставке. Они ожидали от Элвиса большего, писали они, и надеялись разделить его успех, а вместо этого получают по двести долларов в неделю во время турне, да к тому же еще и сами должны оплачивать свои расходы на поездку. Они по уши в долгах, им позарез нужны деньги и, черт возьми, уважение! Из–за «официального» языка, которым было написано письмо, им практически не удалось изложить свои давно сформировавшиеся претензии: за последние два года им повысили ставку всего лишь один раз, по сути, не давали заработать (в текущем году они отыграли всего четырнадцать концертов) плюс, по настоянию Полковника, они не могли подрабатывать на стороне. Таким образом, с их точки зрения, их «выжали как лимон ради долларов» и в конечном счете оттерли в сторону от успеха Элвиса — по мнению Билла, дело дошло до того, что им даже было запрещено с ним общаться.

Когда они обратились к Ди Джею с просьбой тоже подписать это письмо, он отказался и пояснил: с ним обошлись справедливо, он пришел в группу как наемный работник, ему платят сколько оговорено, и поэтому у него никаких претензий к Элвису нет. «Билл был очень огорчен, но, когда я все им выложил, они сказали: «О'кей, пусть тебя это не беспокоит». После чего отправили письмо Элвису в «Беверли–Уилтшир».

Прочитав письмо, тот покачал головой, сказал: «О, черт!» — и пустил его по рукам. Он явно не мог поверить, что Скотти и Билл пойдут на такое и выставят его в таком свете перед всем миром, не говоря уже о его окружении. Промелькнула мысль: а может, это начало конца? Сперва Дьюи, теперь они. Где же, черт возьми, их лояльность?! А потом он расклеился. Если бы они пришли к нему, говорил он друзьям и всем, кто был готов его выслушать, мы бы вместе наверняка что–нибудь придумали. Но уж теперь–то дудки, назад он их не возьмет! И вообще, скорее всего их переманил к себе кто–то другой — может, Рикки Нельсон, а может, Джин Винсент… Он был убит горем, и Анита, только что приехавшая из Мемфиса, попыталась его успокоить, как могла. Полковник и Дискин старались не попадаться ему на глаза — парень должен справиться с этим сам, сказал Полковник. Однако Стив Шоулз несколько раз высказал надежду, что это навсегда. По его мнению, Элвис мог набрать команду из гораздо лучших музыкантов, которые ярче, быстрее схватывают все нюансы…

Последние дни в Голливуде были сладостно–печальными. Элвис показывал Аните город и перед отъездом подарил ей «очень дорогое» кольцо, что должно было «подтвердить его чувства». Оно было куплено в ювелирном магазине отеля «Беверли–Уилтшир» и представляло собой крупный бриллиант в золотой оправе, окруженный восемнадцатью сапфирами. Это просто «дружеский подарок», сказала Анита, с гордостью демонстрируя его репортерам, но про себя, конечно, думала совсем другое.

К 11 сентября, когда Элвис вернулся в Мемфис, слухи о его разрыве со Скотти и Биллом уже докатились и до туда. На следующий день он позвонил Скотти и предложил поднять ставку еще на 50 долларов. На что тот ответил, чю вдобавок к этому с него причитается еще тысяч десять, если он и в самом деле хочет по справедливости рассчитаться со своими музыкантами. Элвис обещал подумать, а тем временем об их разладе пронюхал Боб Джонсон и, не мешкая, взял у Скотти и Билла интервью, в котором они выражали свое недовольство хоть и с чувством сожаления, но в достаточно резких выражениях. Все дело в том, пояснил Скотти, что Элвис «обещал нам, что чем больше будет зарабатывать он, тем больше будем получать и мы. Но из этого ничего не вышло».

Реакция Элвиса удивления не вызывала: он почувствовал себя преданным и сделал заявление для прессы, в котором изложил свою точку зрения на происходящее.

«Скотти, Билл, я желаю вам удачи, — гласило оно. — Я готов дать вам отличные рекомендации. Если бы вы пришли ко мне, мы бы все уладили. Я был всегда готов заботиться о вашем благе. Но вместо этого вы обратились в газету и попытались меня ославить. Все, что я могу вам на это сказать: «Прощайте». Что же касается старых обещаний, Элвис сказал: «У меня хорошая память, но я не помню, чтобы я говорил им что–либо подобное». В разговоре с репортером Press–Scimitar Биллом Берком он признался, что «некоторые люди из его окружения в течение последних двух лет не раз уговаривали его расстаться со своей группой. Он не хочет называть их имен, но сказал, что отказался от таких предложений не потому, что это были классные музыканты, а по чисто сентиментальным причинам. «Мы вместе начинали, — сказал он, — и мне не хотелось расставаться ни с кем из них… Эти ребята могли играть у меня, пока я хоть что–то зарабатываю».

Их уход, сообщил Элвис далее Берку, пришелся на особенно трудное для него время. «27 сентября он выступит в «Тьюпело Фэр» (он называет это «возвращением домой») и к тому же только что получил расписание своего нового турне, которое начнется в октябре… Элвис собирается немедленно начать подыскивать новых гитариста и басиста — ведь до Тьюпело осталось две недели. «Это, конечно, займет какое–то время, — признал он, — но найти замену вполне возможно».

«Мы оба парни упрямые, — сказал журналистам Скотти. — Но, наверное, он может себе позволить упрямиться дольше, потому что у него денег больше».

Он прибыл в Тьюпело с Анитой и ее родителями, а также в сопровождении Клиффа, Джорджа, Ламара, Алана и нового друга по имени Луис Харрис. Город кипел от возбуждения в ожидании повторения того же, что здесь творилось в прошлом году, но общий настрой был совершенно иной, и не в последнюю очередь на него повлияли щедрые пожертвования на Молодежный центр. Главный редактор местной газеты «Тьюпело дейли джорнэл» в своей колонке просил горожан «встретить Элвиса искренне теплыми приветствиями», провозглашал его «одним из лучших представителей нашего города» и высказывал мнение, что «его следует принять по крайней мере в одном американском городе таким, каков он есть». Также в газете рассказывалось о расовых волнениях в Литл–Роке из–за «совместного обучения в школах», и даже приводилась история о белых студентах из «все еще не вставшего на путь прогресса «Хьюмза», которые освистывали чернокожих студентов по пути в соседний «Манассас». Что же касается ярмарки в Тьюпело, отмечала газета на первой странице, то ежегодный клубный концерт состоится на основной сцене, а «в 10 вечера в «цветной» секции начнется негритянское молодежное шоу Джерси».

Директор ярмарки мистер Сейвери пригласил всех гостей на ужин, где Джек Кристил из WELO взял у Аниты интервью, потратив на него столько же времени, сколько и на интервью с Элвисом. «Не собираетесь ли вы пожениться?» — в один голос завопили все репортеры, едва Элвис появился перед ними на пресс–конференции, устроенной в шатре перед началом концерта. «Я еще не нашел подходящую девушку», — ответил тот, глядя на Аниту в упор взглядом, предназначенным только для нее. Несмотря на то, что билеты на концерт поначалу расходились медленно, трибуна была переполнена до отказа. Новая группа, состоявшая из нэшвиллского гитариста Хэнка «Шугарфута» Гарланда и басиста Чака Уигинтона — приятеля Ди Джея из Далласа, звучала ровно и плотно. Полковник настоял на том, чтобы над сценой висел плакат–растяжка с рекламой «Тюремного рока», который вскоре должен был выйти на экраны. Элвис чуть ли не с первой же песни завел и зрителей, и себя самого. В то же время он явственно чувствовал — что–то исчезло. Ощущение совсем другое, не то, что прежде, сказал он позже Ди Джею. Гарланд был отличным гитаристом, но, например, в той же «Не будь жестокой» между ним и Скотти все равно чувствовалась разница; Гарланд играл профессионально, но он не делал хит таким, как это получалось у Скотти.

Элвис вновь погрузился в меланхолию, словно все летело насмарку. Он чувствовал себя подло брошенным Скотти и Биллом и никак не мог понять, почему они так с ним поступили. И хотя его отношения с Дьюи на прошлой неделе более–менее наладились, он отнюдь не был уверен, что все будет по–старому. Чтобы хоть как–то развеяться, он заехал в «Сан», но там было уже не так, как раньше: не было Марион, которая, крупно повздорив с Сэмом, уволилась и завербовалась в военно–воздушные силы. К тому же угроза призыва в армию темным облаком висела над головой и у него самого. Каждый день в газетах появлялись заметки на эту тему, и репортеры интересовались, что он собирается предпринимать по этому поводу.

Через неделю после «возвращения в Тьюпело» он решил взять Скотти и Билла обратно, и те, изрядно обломав себе зубы за две недели провальных выступлений на Далласской ярмарке, согласились. Была достигнута новая договоренность, по которой обе стороны слегка уступали друг другу, и The Blue Moon Boys возродились вновь. Никаких личных обид, пояснил Скотти, все упирается в деньги. Впрочем, Элвису было трудно сказать наверняка, в чем именно дело. Однажды, услышав по радио «Тюремный рок», он с грустью воскликнул: «Элвис Пресли и его группа из одного человека!» У него было такое ощущение, будто он во весь опор летит вперед и не знает, как хоть немного притормозить.

Глава 19 ПРОГУЛКИ ВО СНЕ

(октябрь 1957 — март 1958)

Полюбуйтесь–ка вот на это! — сказал репортер, всовывая Элвису в руки журнал. — «От рок–н–ролла за милю несет дешевкой и фальшью, — утверждал в статье Фрэнк Синатра. — Его поют, играют и сочиняют безмозглые кретины, поэтому это не что иное, как жалкий набор дебильных, тупо повторяющихся аккордов с пошлыми и, по сути, грязными куплетами… ему удалось стать боевым гимном любого молодого подонка с бакенбардами… Это самая жестокая и отвратительная форма самовыражения, которую мне, к моему глубокому несчастью, довелось услышать».

— Что на это может сказать Элвис Пресли? — интересовался репортер, стоя в толпе своих коллег.

Вопрос был задан за час до начала концерта в «Пан Пасифик Аудиториум», который должен был стать его голливудским дебютом.

— Я очень уважаю этого человека, — ответил Элвис. — Он имеет полное право говорить то, что ему вздумается. У него огромный успех, он великолепный актер, но, мне кажется, ему не стоило так говорить. Он ошибается. Тем более что, когда он начинал несколько лет назад, ему довелось столкнуться с тем же самым. — А затем добавил, весьма удивив журналистов: — Я считаю этот жанр величайшим в музыке… Во всяком случае, он заслуживает самого пристального внимания. Тем более что это единственное, что я умею делать…

— И это все, что вы можете сказать?

— С успехом не поспоришь, — отрезал Элвис и как ни в чем ни бывало продолжил отвечать на вопросы о своих доходах, бакенбардах, ситуации с призывом в армию и о его брачных планах, после чего облачился в золотой пиджак и вышел на сцену.

Он намеревался произвести впечатление на почти целиком состоявшую из знаменитостей аудиторию, и это ему удалось. Перед набитым до отказа залом — присутствовало более десяти тысяч человек (Полковник заставил купить билет даже Хэла Уоллиса) — он почти час вертелся, крутился, танцевал твист, а под конец начал кататься по полу в обнимку с Ниппером в манере, которую критик–ветеран Джек О'Брайен из «Нью–Йорк джорнэл америкэн» назвал «слишком неприличной, чтобы это подробно описывать».

Публика приняла его на ура, но газеты восприняли выступление весьма мрачно. «Элвис Пресли обязан вести себя скромнее — или отправиться в тюрьму», — напечатала одна из них, а О'Брайен лишь подлил масла в огонь, охарактеризовав его музыку как «ужасные твисты из самого сердца черной Африки в сопровождении диких тамтамов». Не отставал от него и заведующий отделом культуры газеты «Лос–Анджелес миррор ньюс» Дик Уильямс: «Если кому–то еще требовались доказательства, что Элвис предлагает публике, по существу, не музыку, а секс–шоу, то прошлым вечером это было доказано». Концерт напомнил ему «одно из тех сборищ, что устраивали нацисты в поддержку Гитлера», и многие родители, присутствовавшие в зале с детьми (в том числе актеры Алан Ладд и Уолтер Слезак), выражали резкое негодование по поводу увиденного. В результате у Полковника состоялась неприятная беседа с лос–анджелесской полицией нравов, после чего он сказал своему подопечному, чтобы он вел себя на сцене «помягче». У него спросили, как отнесся к такой ураганной критике сам Элвис? «Это было не в первый раз, — ответил он. — Знаете, такое уже случалось пару раз и до этого». Жаловался ли Элвис на то, что он не может танцевать на сцене? «Нет, не жаловался… Он только сказал: «Что ж, если я не буду танцевать, то вечером мне не придется принимать душ». «Это сказал Полковник Паркер?! — удивился Элвис. — Он не мог этого сказать. Видите ли, я принимаю душ каждый вечер независимо от того, танцую я или просто пою».

Когда на следующий концерт явились представители полиции с кинокамерами, он и вправду вел себя «помягче», и единственным человеком, который был этим недоволен, оказался Юл Бриннер, «чье кровоточащее сердце, как писал Джек О'Брайен, заставляет его выступать против цензуры, как против вторжения в чью–либо частную жизнь. Он попросту смешон». Со своей стороны, Элвис никому не стал ничего объяснять.

Тем не менее он чувствовал себя совсем неплохо. Он выступил на пределе своих возможностей перед жителями города, в котором только недавно начал чувствовать себя комфортно, и это вызвало такой же всплеск интереса к его персоне, как, например, в Мемфисе или Саскачеване. Сингл «Тюремный рок» занимал в хит–параде первое место, победное шествие его последнего фильма по стране началось в Мемфисе в том же самом кинотеатре, где Элвис еще подростком подметал пол… Полковник уже потирал руки, прикидывая, что на контракте, подписанном с MGM, Элвис заработает около двух миллионов. Когда один репортер спросил Элвиса, что он будет делать, если его популярность пойдет на убыль, он ответил: «Нельзя оставаться на вершине вечно. Даже если я перестану петь завтра, то жалеть не буду. Я уже и так получил от жизни свой кусок кайфа».

Тем же вечером у него в номере собралась куча народу: Сэмми, Ник, Винс Эдвардс, Венеция, Кэрол Ченнинг, Томми Сэндз, множество симпатичных девушек. Приехал даже 17-летний Рикки Нельсон, купающийся в лучах славы своего первого хита, выпущенного фирмой Imperial Records. Элвис знал, что Рикки находится в приятельских отношениях со Скотти и Биллом, но сам с ним знаком не был. Рикки тусовался где–то с краю, но Элвис, протолкавшись сквозь толпу, подхватил его на руки и воскликнул: «Приятель, я просто балдею от твоего первого альбома!» Затем он сказал, что ему всегда нравился фильм «Приключения Оззи и Харриет», и спросил, не будет ли сегодня его брат Дэвид. Когда же редактор журнала «Фотоплей» Марсия Боури поведала Элвису, что Рикки собирается в свое первое турне и ему бы пригодился ряд полезных советов, Элвис отвел Рикки в сторонку и все как следует растолковал. «Вы и представить себе не можете, что для меня значил сегодняшний день! — тем же вечером признался Нельсон Боури. — Представляете, оказывается, Элвис Пресли был на нашем концерте. Он помнил даже те эпизоды, которые я уже забыл. Он помнит все слово в слово. И он надавал мне кучу советов насчет гастролей. Мне до сих пор в это не верится!» Клифф, Ник и Сэмми Дэвис–младший развлекали гостей пародиями, а подружкой Элвиса в тот вечер была Энн Нейленд.

Спустя неделю он отплыл на Гавайи. Три запланированных там концерта были последними в ненадолго прерванном шестидневном турне (Сан–Франциско — Окленд — Голливуд — Гавайи) и, похоже, организованными в последнюю минуту, однако их пришлось отложить еще на четыре дня из–за морского путешествия. Полковник, The Jordanaires и группа, разумеется, полетели на самолете, но Элвис оставался верен данному матери слову летать только в случае крайней необходимости. Перед самым отплытием случился небольшой казус: на причале появился Билли Мэрфи с чемоданом. Элвис и в самом деле приглашал его, но тогда Билли не смог дать точного ответа, и теперь кому–то пришлось бежать за билетом. В остальном путешествие выдалось скучноватым, поскольку среди пассажиров — в большинстве своем туристов и пенсионеров — почти не было симпатичных девушек. Клифф, продолжавший изо всех сил изображать из себя «крутого молодчика из Голливуда», достал Билли до такой степени, что однажды тот ему заявил: «Клифф, ты, конечно, парень яркий и интересный, но ты на девяносто процентов состоишь из выпендрежа, а на десять — из вранья». Что в какой–то степени заставило Клиффа слегка «усохнуть».

По прибытии на место Элвис, ранее никогда не бывавший на Гавайях, с удовольствием принялся знакомиться с окружающей обстановкой. Благодаря усилиям австралийского промоутера Ли Гордона концерты прошли с большим успехом; вечером перед отплытием в Штаты Элвис даже появился на пляже в шортах, чтобы раздать желающим автографы.

Когда они 17 ноября возвратились в Голливуд, заняться было больше нечем. Полковник не хотел, чтобы Элвис записывался — на полках RCA его неизданных записей лежало более чем достаточно, а подписание нового контракта с киностудией «XX век — Фокс» сорвалось, поскольку Хэл Уоллис, ссылаясь на заключенный ранее контракт, хотел снять его еще в одном фильме студии «Парамаунт». Никаких турне в ближайшее время не планировалось, домой пока не хотелось, и Элвис вернулся в Лас–Вегас, где уже провел пару недель перед гастролями, посещая выступления различных «шоугерлз». На одном из них он познакомился с симпатичной 21-летней певицей Китти Долан, с которой потом встречался — точно так же, как до этого и с Дотти, и с Джун. — но вскоре ее сменила танцовщица стриптиза Темпест Сторм.

Это был до странности беспокойный период. Армия была не за горами, его карьера, казалось, временно застыла на месте, и даже гастроли — за исключением концерта в «Пан Пасифик» — проходили без настоящего энтузиазма. Разумеется, там, как всегда, возникали беспорядки, как обычно, он своим поведением доводил публику до состояния исступления, которое — еще чуть–чуть — и невозможно бы было контролировать, но… не происходило ничего нового. Все это он уже вытворял раньше, абсолютно все, разве что не участвовал в маскараде. Впервые за долгое время он больше не знал, что произойдет завтра. Возможно, лишь один настоящий сюрприз произошел в Сан–Франциско, когда охранники пришли к нему за кулисы и сообщили, что его хочет видеть какой–то настойчивый раввин. Джордж внимательно рассмотрел каракули на записке и с изумлением понял, что это рабби Фрачтер, старый раввин из храма Бет–эль–Эмет. Но откуда рабби Фрачтер узнал, что Джордж находится здесь или что он мог быть связан с Элвисом, этого он не мог постичь всю свою жизнь. Элвис воскликнул: «О, так мы жили под ним в доме на Алабама–стрит, и он очень хорошо к нам относился, одалживал мне деньги. А иногда по субботам просил включать за него свет». Я сходил за ним и провел в гримерку. Элвис обнял его, пожал руку, а на пресс–конференции представил репортерам. Те в изумлении уставились на раввина, не понимая, что он здесь делает!»

На том же концерте было несколько человек из Тьюпело. и Элвис почему–то вспомнил о них, когда они с Джорджем ехали куда–то на поезде. «Мы проезжали через какой–то маленький городишко, и он сказал: «Черт, это напоминает мне Тьюпело… Джордж, помнишь, мы были в Сан–Франциско, и ко мне пришли эти ребята? Всем им очень хотелось поговорить о Тьюпело, и они знай себе твердили: «Элвис, а помнишь, в Тьюпело…» А я в это время думал: «Да пошел ваш Тьюпело к такой–то матери! Я хочу поскорее о нем забыть». Это не означало, что он отказывался от своего прошлого. Он просто хотел сказать, что был рад уехать оттуда. Это же крошечный городок, где в общем–то практически нечем заняться. Все, что с ним случилось, случилось в Мемфисе».

Однако это состояние не оставляло его и в Мемфисе. Например, в самый разгар какой–нибудь публичной церемонии его могло охватить чувство душевной тяжести, от которого он периодически пытался избавиться с помощью друзей или странных заявлений, в которых он противоречил самому себе. Например, после пасхальной службы, которую Элвис посетил вместе с Ивонной Лайм, он исповедался у преподобного Хэмилла. «Он сказал: «Отче, я самый несчастный молодой человек из всех, кого вы видели. У меня больше денег, чем я могу потратить. У меня тысячи поклонников и куча друзей, которые называют себя моими друзьями, но я чувствую себя несчастным. Я не делаю многое из того, чему вы меня учили, и, напротив, совершаю множество поступков, которые бы вы не одобрили». В интервью журналу «Фотоплей» он объявил — по мнению автора заметки, будучи в весьма удрученном состоянии, которое запросто могло перерасти в отчаяние: «Я никогда не рассчитывал превратиться в важную персону. Может быть, я и сейчас таковой не являюсь, но кем бы я ни был, кем бы я ни стал, я буду тем, на что будет воля Божья. Некоторые мои знакомые не представляют, как получился Элвис Пресли. Я их за это совершенно не виню. Иногда я и сам этому удивляюсь… Но независимо от того, что я делаю, я не забываю о Боге. Я чувствую, что он следит за каждым моим шагом. В каком–то смысле это хорошо. Я никогда не чувствовал себя спокойно, употребляя крепкие напитки, куря сигареты… Не думаю, что такие вещи для меня подходят… я просто хочу, чтобы некоторые знали — я живу так, как предначертано Богом. Я хочу, чтобы они это поняли».

Как–то вечером, часов в девять–десять, он заглянул в магазинчик Гая Лански, и хозяин «устроил ему настоящий пир. Я сходил в кафетерий за говядиной и салями, достал ему прекрасный соус, а оказалось, что ему хочется лишь картофельного салата. Он взял целую кварту и сказал: «Я буду только это». — «А как насчет сандвича с говядиной?» — спросил я. «Нет, мистер Лански, это все, что мне надо, — ответил он. — Все остальное отдайте Ламару. Он — моя мусорная корзина». И расхохотался, но Ламар был от этого не в восторге. В магазине было еще несколько покупателей, и Элвис сказал: «Отпустите им за мой счет все, что они хотят. В разумных пределах, конечно». — «Ты у нас главный, Элвис, — ответил я. — Как скажешь». Покупатели — а это в основном были чернокожие, — конечно же, не стали отказываться от такого щедрого предложения, но своей «свите» Элвис не купил ничего, вообще ничего. Я так и не могу этого понять».

6 декабря Элвис вновь посетил в качестве почетного гостя «Ревю доброй воли» радиостанции WDIA. Хотя его появление не вызвало такого ажиотажа, как год назад, он сфотографировался с Литтл Джуниором Паркером (автором «Таинственного поезда») и Бобби «Блю» Блэндом. Ряд его высказываний процитировала газета, когда он сказал, что рок–н–ролл — это «настоящая музыка… Она идет прямо из сердца». Ее не победить, улыбнулся он, наблюдая из–за кулис за музыкантами и покачивая в такт головой. «Публика подпевала этим ритмичным песням», — писала газета. «Ну и как вам такое? — усмехнулся Элвис. — Что вы на это скажете?»

Были отрывочные рождественские хлопоты. Из кладовки достали елку, Элвис пожертвовал довольно солидную сумму на местную благотворительность — например, «Объединенному фонду» и «Маршу десятицентовиков»… Его рождественский альбом, несмотря на протесты критиков (в том числе и Ирвинга Берлина), почти сразу же занял первое место в хит–параде, что сочли за профанацию традиционного предпраздничного настроения. Затем позвонил Полковник и сообщил, что у него на примете есть два фильма, к которым можно будет приступить после завершения новой картины Хэла Уоллиса по роману Гарольда Роббинса «Камень для Дэнни Фишера». Первым из «побочных» проектов должна была стать пока еще не имеющая названия картина на студии «XX век — Фокс», вторым — биография Хэнка Уильямса на MGM. Оба, если Элвис возьмет на себя труд ознакомиться с ними, сказал Полковник, могут принести очень хорошие деньги, но только он, мол, как–то сомневается, что они будут сняты.

Дней за десять до Рождества Элвис стал серьезно прикидывать, в какие войска лучше пойти — в сухопутные силы, во флот или в авиацию. У него уже был ряд предложений — флотское начальство предлагало ему специальный облегченный курс в «роте Элвиса Пресли», летчики попросту предлагали ему ездить с концертами по авиабазам по всей стране, но когда он обсудил это с Полковником, то убедился, что тот был прав — если он не пойдет в армию как обыкновенный гражданин Соединенных Штатов, это может повлиять на его репутацию и привести к снижению популярности.

19 декабря он получил неофициальное сообщение от Милтона Бауэрса, начальника призывной комиссии с 1943 года, что повестка готова и он может в любой момент за ней заехать. Он не хочет посылать ее по почте, сказал Бауэре, поскольку эти сведения могут сразу же просочиться в прессу.

На следующий день, получив повестку, Элвис появился в студии «Сан» и объявил: «Я ухожу в армию!» Хотя там это было произнесено веселым тоном, с Джорджем, Клиффом и другими парнями из своего окружения он был куда более откровенен. «Нам стало известно об этом в «Грейсленде», — вспоминал Джордж. — Как только я вошел, Элвис тут же сунул мне под нос какую–то бумажку. «Что это?» — спросил я. «Сам прочти», — буркнул Элвис. Я прочитал повестку, которая кончалась словом «ПОЗДРАВЛЯЕМ», и пробормотал: «Ну и ну…» — «Да, меня забирают», — кивнул он в полном отчаянии. «И что же нам теперь делать?» — спросил я. «Понятия не имею, — грустно ответил Элвис. — Полковник считает, что я могу получить отсрочку до конца съемок «Короля–креола», но идти–то все равно придется».

Мы (я, Клифф, Артур и Джин) попытались его успокоить.

«Ладно, старик, не дрейфь, — сказал я, — все равно никакой войны сейчас не предвидится». А Клифф добавил: «Никуда они тебя не заберут. Ты слишком крупная фигура! Ты же номер один в шоу–бизнесе. Никто тебя не заберет, им твои поклонники знаешь что устроят?! Ты только подумай (Клифф соображал и впрямь быстро и попал в самую точку) — ты платишь правительству налогов по десять миллионов в год и знаешь, что никакой войны не будет. Вот и весь сказ!»

Что и говорить, в тот момент Элвиса он успокоил, но, когда тот уже садился в автобус на призывном пункте, его последними словами было: «Пошел ты… Клифф Гливз».

Репортер Press–Scimitar Джеймс Пейдж столкнулся с ним после полуночи, когда тот возвращался домой после «рейда» по ночному Мемфису. Когда Элвис с ревом подкатил к дому на своем «Континентале», вокруг дома слонялась кучка опечаленных поклонников. Он заставил себя изобразить веселье, сказал, что ситуация наконец прояснилась, и теперь он испытывает искреннее чувство благодарности за то, что «дала мне наша страна. И теперь я готов немного возвратить ей. Это долг каждого взрослого человека».

«Вы бы хотели попасть в службу специального назначения?» — «Я готов пойти туда, где я принесу больше пользы». — «А как же ваши контракты на фильмы?» — «Не знаю… просто не знаю». — «Можно взглянуть на вашу повестку?» — «Х-м… — Элвис улыбается и шарит по карманам. — Куда–то задевалась». — «Может быть, на кухне?» — подсказывает кто–то. Увы! «В последний раз я видел ее здесь. — Элвис указывает на столик в прихожей. Но и там нет ничего. — А, вот конверт! Наверное, сама повестка в спальне родителей».

Ясно одно — это повестка для Элвиса, и он «исполнит свой долг, как любой добропорядочный молодой американец».

Вечером того же дня он отправился в Нэшвилл, чтобы доставить рождественский подарок Полковнику. Это была маленькая красная спортивная «Изетта», погруженная в трейлер, за руль которого он сел сам. Ламар и Клифф следовали за ним в «Линкольне». Наутро они подъехали к дому Полковника в Мэдисоне, где их уже поджидала толпа репортеров и фотографов. Элвис и Полковник сфотографировались у машины. «Классная штучка», — похвалил Паркер.

«Это всего лишь попытка показать, как хорошо я к вам отношусь», — ответил Элвис.

«Ну разве он не славный малый?! — Полковник улыбнулся газетчикам, возводя к небу глаза. — А ведь мог просто прислать почтой какую–нибудь ерунду».

После этого Элвис ответил на вопросы о призыве («Как знать, может быть, отслужив, я останусь на сверхсрочную?») и даже примерил армейскую форму, припасенную одним из фотографов, в которой он явно чувствовал себя некомфортно. «Полагаю, скоро мне придется носить это все время», — грустно промолвил он, разглядывая хэбэ цвета хаки. По–видимому, свои подлинные чувства он приберег для личной беседы с Полковником, которая, как обычно, проходила за закрытыми дверями.

По просьбе Полковника приехал Гордон Стокер, чтобы забрать для The Jordanaires рождественский подарок — 4 тысячи долларов, и спросил Элвиса, не собирается ли он сегодня вечером в «Опрай». «Он сказал мне: «Если мне достанут приличную одежду, я с удовольствием поеду с вами». Я позвонил в магазин «Маллерни» на Шестой авеню, с владельцем которого был знаком, и сказал ему: «Я собираюсь привезти к тебе сегодня Элвиса Пресли, чтобы раздобыть костюм для посещения «Опрая». Но если какой–нибудь продавец или еще кто–нибудь сделает что–то не так, он просто уйдет в самый разгар примерки, так что никому ни слова». Как ни странно, Элвис выбрал фрачный костюм и фрачные ботинки. Я был в шоке, поскольку думал, что он купит простой костюм или даже просто спортивный пиджак. Но именно так он в тот вечер и вырядился».

Стокер чувствовал, что ситуация с призывом в армию серьезно беспокоит Элвиса, и не мог понять, почему Полковник не может уладить это дело, хотя поднимать этот вопрос у него не было ни малейшего желания. Во время концерта его пригласили подняться на сцену — он помахал публике и отправился за кулисы навестить старых друзей. «Как дела?» — поинтересовался Т. Томми Катрер, который когда–то устраивал его концерты в Шривпорте, а здесь выполнял работу конферансье. «Знаешь, старик, перед этими тысячными толпами я чувствую себя беспомощным, — ответил Элвис. — Я не могу просто выйти на улицу и купить себе гамбургер, не могу зайти в какую–нибудь забегаловку, покататься на водных лыжах или сходить в магазин за покупками». Он был с крашеными волосами и в гриме, что показалось мне довольно странным — из всех выступавших в тот день звезд в гриме был один Ферлин Хаски, да и то лишь на сцене. «Дружище, — сказал я, — на кой черт ты намазлся этим дерьмом?» — «Это нужно для кино», — ответил он. Но он ничуть не изменился и всегда оставался самим собой».

Элвис сфотографировался со старыми друзьями и новыми звездами «Опрая»: с Герцогом Падьюки, с Фэроном Янгом, с книжным агентом Хьюбертом Лонгом, в обнимку с абсолютно потрясенной Брендой Ли (в свои 13 выглядевшей лет на 10), с Джонни Кэшем, Рэем Прайсом, Хоукшоу Хоукинсом, с группой The Wilburn Brothers и даже с Хэнком Сноу, вид которого говорил о том, что он не держит обиды на своего бывшего протеже и партнера, даже если его чувства далеки от идеальных. Повидаться со старым приятелем приехал и Джимми Роджерс Сноу со своей 15-летней невестой. «Элвис спросил меня, чем я занят. «Ничем особенным, — ответил я. — А что?» — «Не хочешь приехать ко мне в Мемфис числа первого? Мы славно повеселимся». — «Отлично, — кивнул я. — Договорились».

Затем Элвис переоделся в одежду, в которой он приехал, а свой новый фрак, по словам Гордона Стокера, бросил в мусорный бак. Ему предстояло возвращаться в Мемфис — целых 230 миль.

В понедельник утром призывная комиссия получила письмо от главы киностудии «Парамаунт» Фрэнка Фримана с просьбой о предоставлении Элвису отсрочки от призыва на 60 дней: студия уже потратила на подготовку съемок «Короля–креола» (первоначально названного «Пойте, грешники!») от 300 до 350 тысяч долларов и потеряет столько же, если не больше, если Элвис не сможет сняться в этом фильме. В ответ на это начальник призывной комиссии Милтон Бауэрс заявил, что он готов пойти ему навстречу, но просьба должна исходить от самого призывника. Во вторник, 24 декабря, Элвис направил ему письмо, в котором писал, что готов в любой момент пойти в армию, однако просит поддержать «Парамаунт», чтобы «эти ребята не потеряли свои деньги, раз уж они зашли так далеко», и желал всем трем членам призывной комиссии счастливого Рождества. Три дня спустя желаемая отсрочка была получена, что Полковник счел «весьма любезным с их стороны» и добавил: «Не представляю, что может помешать его призыву, когда она закончится. Да я и не думаю, что он написал бы прошение повторно, если бы ему отказали, поскольку знаю, как он относится к своему гражданскому долгу». «Я рад за студию, — сказал Элвис. — И тому, что мне дали возможность сняться еще в одном фильме, потому что чувствую, что это будет моя лучшая работа».

В канун Нового года в Мемфис прилетел Джимми Роджерс Сноу, и Ламар встретил его в аэропорту. Для Сноу это был период, когда он переживал нечто вроде духовного кризиса, вызванного осознанием растущей зависимости от таблеток и алкоголя, но во время встречи они с Элвисом вели себя так, словно и не расставались полтора года назад.

«Когда я приехал, у дверей стоял посыльный, который просил Элвиса расписаться в получении посылки. Тот подмахнул квитанцию и, не открывая пакета, бросил его в кресло и лишь позже сказал, что это его новый «золотой альбом».

Он представил меня своим друзьям, и началась веселая жизнь. Обычно мы гуляли всю ночь, а днем отсыпались. Когда мы в два–три часа дня спускались вниз, его мать обычно сидела на кухне и пила пиво. Элвис целовал ее, а после завтрака мы играли в пул или пели у пианино, обсуждали то, что делали вчера, и прикидывали, чем займемся сегодня. Он мог повести меня в варьете в компании симпатичных девушек, мог потащить кататься на роликах, а как–то раз сводил на «Тюремный рок», для чего арендовал целый кинотеатр и, сидя рядом со мной, то и дело допытывался: «Как я тебе в этой сцене? Все нормально? А здесь я не сфальшивил?» Он остался точно таким же, каким я его знал. Ему очень нравилось, как я подражаю Уинстону Черчиллю, и заставлял меня проделывать это раз сто. Он мог лететь по ночной улице с приличной скоростью и вдруг нажать на тормоза, выскочить из машины, скорчить рожу друзьям, которые ехали за нами, а потом с хохотом вновь прыгнуть за руль и ехать дальше.

Иногда на него находило серьезное настроение — тогда он садился за свое белое пианино, и мы начинали петь госпельг. Я, конечно, в свое время — году в 1950‑м или 1951‑м — тоже был христианином, даже хотел принять сан, жениться и плюнуть на свою карьеру. Но это продолжалось недолго. Поскольку Элвис был серьезным, мне тоже приходилось напускать на себя серьезный вид (хотя на самом деле мне это было не свойственно), и мы рассуждали о Господе нашем, но потом вновь начинали дурачиться и распевать веселые песни».

На той же неделе Клифф и Ламар, играя в бадминтон, повздорили, причем Ламар достал Клиффа до такой степени, что тот треснул его по голове ракеткой. Это настолько рассердило родителей Элвиса, что он был вынужден уволить обоих. Пока они собирали вещи, сортируя свои и его («Ребята, да возьмите все себе!» — воскликнул Элвис), он не переставая извинялся и пообещал, что, как только обстановка наладится, он возьмет их обратно. Просто, мол, мама настолько нервничает из–за армии, что еще и беспорядки в доме ей совершенно ни к чему. «Она не могла смириться с мыслью, что он скоро уедет, — вспоминала ее сестра Лиллиан. — Вернон еще как–то держался, но Глэдис постоянно переживала, глаза ее были полны слез».

Собираясь на съемки «Короля–креола» в Калифорнию, Элвис пригласил с собой Джорджа, но тот поехать не мог, так как лишь недавно устроился на работу диджеем на мемфисскую радиостанцию WHUY. Тогда Элвис вручил сценарий Джимми Сноу. «Он хотел знать, не захочу ли я поехать с ним и, возможно, получить в фильме роль. Я сел в своей спальне наверху, прочитал сценарий и на следующий день объявил ему свое решение. Я сказал, что очень благодарен ему за такую возможность, потому что о чем–то подобном мечтал всю жизнь. Но, продолжал я, как это ни странно, я собираюсь вернуться домой, бросить шоу–бизнес и податься в священники. Выслушав меня, Элвис сказал, что это замечательно, пожелал мне удачи и всех благ и обещал помочь, чем сможет. Дескать, если что, просто позвони. Что я впоследствии и сделал».

8 января он скромно отметил свой двадцать третий день рождения в кругу семьи и поинтересовался у Алана Фортаса, не согласился бы тот сопровождать его и Джина в Калифорнию? «Я тогда работал на пару с отцом на свалке, и Элвис спросил, не хотел бы я немного передохнуть? Я сказал: «Сам знаешь, как у нас с этим обстоят дела. Когда работаешь на отца, то можешь поступать так, как заблагорассудится». — «Отлично! — обрадовался он. — Мы выезжаем через два дня».

В последнюю минуту он взял Клиффа обратно (Ламар на время остался не у дел), и когда они выехали из дому в январе, то в составе компании были Джин, Клифф, Алан и Полковник, а также начальник охраны Битей Мотт, Фредди Бинсток и Том Дискин. На каждой станции их встречала толпа народу, непонятно каким образом оповещенная о «поезде Элвиса» — как подозревал Алан, из–за намеренной утечки информации со стороны Полковника. «Впервые оказавшись так близко к Полковнику, я сразу подумал: «Да, это тип еще тот!» Он не доверял никому, абсолютно никому. Ему никто не нравился. По крайней мере он производил такое именно впечатление. С ним никогда нельзя было угадать, говорит он всерьез или шутит. Естественно, он обращал внимание только на одного человека — на Элвиса. И старался никого к нему близко не подпускать».

Они прибыли в Калифорнию 13 января и немедленно отправились в «Radio Recorders», где через два дня должна была начаться работа над фонограммой к фильму — вопроса, где именно записываться, не возникло и на сей раз. Убедившись, что Элвис знает, что делает, Хэл Уоллис уступил его просьбе позволить руководить записью Джерри Леберу и Майку Стоуллеру, которых RCA нанимала прошлой осенью в качестве, возможно, самых первых независимых шоу–бизнесменов. (Впрочем, получая жалованье от RCA, они продолжали поддерживать прибыльные отношения с фирмой «Атлантик», продюсируя группу The Coasters и ряд других артистов.) Поскольку Элвис был главной звездой RCA, им была обещана относительная свобода действий, хотя порой все складывалось не совсем так, как они надеялись.

В то время Джерри жил в Нью–Йорке и встречался с дочерью бывшего председателя совета директоров MGM Ника Шленска Марти Пэйдж, через которую был знаком с известным агентом Чарли Фельдманом. «Чарли имел очень прочные связи с такими людьми, как Мосс Харт и Кол Портер, и он собирался попробовать натаскать нас как следует и вырастить бродвейских сценаристов. Ему нравилось то, что мы делали раньше, хотя и считал, что все это немного по–детски, но теперь увидел, что мы готовы к серьезным вещам, таким, как Бродвей и Голливуд. И однажды он мне предложил: «Знаешь, какую классную штуку можно провернуть? У меня есть права на книгу, по которой можно сделать обалденную музыкальную картину. Называется «Прогулка по дикой стороне». На главную роль отлично подойдет Элвис Пресли, режиссером берем Элию Казана, сценарий напишет Балд Шалберг, а вы двое — можете написать об этом книгу. Элвис подойдет идеально. Он симпатичный, невинный, он жертва…»

Я поделился этой мыслью с Абербахами, имевшими прямой выход на Полковника. Минут двадцать они молча слушали, как я перед ними распинаюсь, а когда я закончил, в кабинете наступила полная тишина. Наконец Джин сказал со своим венским акцентом: «Если ты еще раз сунешься в бизнес или творческую деятельность фирмы под названием «Элвис Пресли», если ты еще хоть раз об этом даже подумаешь, то больше никогда не будешь с нами работать».

Если честно, это произошло вскоре после того, как нам обоим все это наскучило, потому что мы знали, что здесь предел возможностей исчерпан. Все останется, как было раньше. Новая запись будет такой же, как предыдущая, то же самое и с фильмами. Три баллады — одна вещь в среднем темпе, одна — быстрая, ну и одна — помесь блюза с бути, как правило, для заглавной песни. Короче говоря, скучища. Я сказал Стоуллеру: «Если мне придется писать еще одну такую песню, как «Король–креол», то я просто перережу себе глотку, а перед этим — им всем». Ну, мы обсудили это — не может ли быть так, что мы собираемся выбросить станок для печатания денег? И я сказал: «Знаешь, что? А давай–ка и в самом деле его выбросим!» Потому что мы, черт возьми, собирались делать историю, а они — просто заработать очередной грош тем же путем.

Сессии проходили гладко. Лебер и Стоуллер принесли три отличные песни (четвертая в фильм не вошла), для записи которых впервые были приглашены опытные сессионные музыканты, чтобы добиться «полуаутентичного» звучания диксиленда. По–видимому, двумя самыми интересными песнями были написанная Беном Вайсманом и Фредом Вайсом «Crawfish» (дуэт с ритм–энд–блюзовой певицей Китти Уайт, великолепно изобразившей уличную торговку) и «Trouble» Лебера и Стоуллера — блюз в духе Мадди Уотерса, по идее цинично–насмешливый, но спетый Элвисом с какой–то неукротимой свирепостью. С точки зрения Джерри Лебера, «Trouble» была песней примерно того плана, что и «Black Denim Trousers». Обе они были забракованы, и единственные, кто воспринял их серьезно, были «Ангелы ада» и Элвис Пресли. Полагаю, с нашей стороны это было малость нечестно. Знаете, когда человек поет: «Ба–бум, ба–ба–бум! Если ты ищешь неприятностей, то ищи меня», в этом есть что–то смехотворное. В том смысле, что, когда это поет человек вроде Мемфис Слима или Джона Ли Хукера, это звучит как надо, но нам казалось, что Элвису тут делать нечего. Но я могу быть терпимым. Как был терпимым ко мне Максвелл Дэвис (руководитель ритм–энд–блюзовой группы и аранжировщик), когда я впервые вошел в студию — белый парнишка с 12-тактным блюзом — и он мне сказал: «Это хорошая вещь». А ведь мог бы и сказать: «Это полное дерьмо, ты ни черта не понимаешь». Но это такая терпимость с легкой насмешкой. Так что когда мы только начинали работать с Элвисом, то именно такой настрой у нас и был. Нам казалось, что это звучит забавно, но, как ни странно, массовый слушатель воспринял это по–другому. Разница между поколениями и культурным багажом. В общем, они на это купились».

Работа в студии заняла всего два дня. В принципе музыка не особенно зависела от сценария: хотя герой Элвиса по фильму был нищим певцом, пытавшимся пробиться наверх, его вполне можно было оставить боксером (как в книге Роббинса), что только бы придало повествованию драматизма.

Готовясь к съемкам, Элвис прочитал книгу очень внимательно и был намерен выложиться на все сто, поскольку, как он сказал Алану Фортасу, это могла быть его последняя роль в кино. Вместе со своей новой подружкой Китти Долан он штудировал текст сценария и с тревогой рассуждал о том, во что может вылиться его двухлетнее отсутствие на сцене. Режиссером фильма был 69-летний венгр–эмигрант Майкл Кертиц, работавший в кино с 1919 года и снявший такие значительные картины, как «Касабланка», «Милдред Пирс» и «Молодой человек с рожком». Поначалу он не понравился Элвису — особенно когда со своим жутким венгерским акцентом потребовал, чтобы тот подстриг бакенбарды и похудел на пятнадцать фунтов. «С Кертицем лучше не валять дурака, — предупредила его Джен Шеперд, игравшая сестру героя Элвиса. — Он запросто может выставить тебя на посмешище». Однако на самом деле, о чем бы Кертиц ни попросил Элвиса, тот был готов ответить: «О'кей, вы у нас главный». Сам же Кертиц впоследствии признался, что сначала Элвис показался ему «просто очень тщеславным типом», но вскоре после начала работы резко изменил свое мнение: «Нет, это очень приятный парень, и из него получится замечательный актер».

«Я познакомился с Элвисом, когда мы поехали к врачу для осмотра перед подписанием страхового полиса. Я сидел в кабинете, и тут он вошел со своими друзьями из Мемфиса… Потом мы проработали с ним вдвоем целую неделю, поскольку готовили открытие шоу. Он был молодым и беззаботным, словно мальчишка в кондитерской лавке, веселым и открытым. Неподалеку от съемочной площадки был маленький дешевый магазинчик, и как–то утром я нашел у себя на столике в гардеробной серьги и маленькие браслеты — целую кучу дешевой бижутерии. После этого я стал называть его Последним из великих мотов.

Он был полностью сосредоточен на роли Дэнни. Для новичка, только начинающего карьеру, у него было великолепное чувство ритма; играл он очень достоверно. Он был очень хорошим слушателем и сумел сразу превратиться в этого молодого парня, в Дэнни. Точно так же, как и своей музыкой, он был целиком поглощен творческим процессом, можно было посмотреть ему в глаза и сказать — да, это уже не он, а его герой».

Как всегда, Уоллис подобрал замечательный актерский состав (обычный набор персонажей для любого молодежного фильма, начиная с «Бунтовщика без идеала»): Уолтер Маттау (главный злодей), Долорес Харт (слезливая инженю), Кэролин Джонс (изрядно потрепанная женщина–вамп), Дин Джеггер (слабохарактерный отец). На съемках царила доброжелательная атмосфера. «Меня просто бесит, когда говорят, что он был «инстинктивным» актером, — рассказывал Уолтер Маттау корреспонденту ВВС. — Потому что это принижает его талант. Мне не раз доводилось слышать высказывания типа: «Ну, вы же понимаете, он просто тупое животное, а получается у него так хорошо, потому что он просто прислушивается к своим инстинктам». Ничего подобного. Это был вполне разумный человек, я бы даже сказал, интеллигентный. К тому же он был достаточно умен, чтобы понять своего героя и сыграть его, оставаясь самим собой, вписаться в сценарий. Майкл Кертиц называл его Элви, а меня — Валти. Он мог сказать: «Так, Элви и Валти, ну–ка пойдите сюда. Валти, тут не сцена Академии киноискусства, где тебе вручают приз, не надо переигрывать. Ты высокооплачиваемый актер, но здесь постарайся сыграть так, будто тебе платят гроши. Дай развернуться Элви. Пусть он переигрывает». Но Элви не переигрывал. Он не был дешевкой. Наоборот, он был очень элегантным, спокойным… рафинированным… и изысканным».

По словам Кэролин Джонс, «он всегда задавал множество вопросов. Господи, как же он был молод! Я не представляла, что кто–то может быть настолько молод! Он всегда говорил о своих родителях, о доме, который только что им купил». Джонс утверждает, что для того, чтобы по–настоящему сыграть свою роль, он даже решил брать уроки актерского мастерства, и его друзья взяли на вооружение одну из её реплик из фильма: «Вычеркни день из своей жизни и люби меня» — как своего рода насмешливый комментарий, которым можно воспользоваться в самых разных случаях.

Как–то в воскресенье, когда у него было грустное настроение, он сказал Джен, что провел большую часть дня просто в разговорах с матерью по телефону, и он был одновременно и обеспокоен и обрадован отчетом Джорджа по телефону о том, как уволили Дьюи из его полуночного ТВ-шоу. Оно занимало первое место среди дневных передач, пока не было заменено общенациональной программой Дика Кларка American Bandstand. Во время своего четвертого эфира Дьюи выпустил на сцену молодого художника–абстракциониста Гарри Фрициуса в костюме обезьяны, весьма недвусмысленно поглаживавшего вырезанную из картона в натуральную величину фигуру Джейн Мэнсфилд. «Он поставил станцию в неловкое положение, и меня лично — заявил управляющий Билл Грамблз. И хотя Дьюи продолжал выходить в эфир со своим радиошоу по субботам вечером, его протеже Гарри Фрициус был уже человеком конченым. «Пожалуй, это лучшее из того, что могло со мной произойти, — заявил тот. — Мне уже двадцать пять, пора что–то сделать в своей жизни».

Сумасшедший старина Дьюи — сочувствовали все знакомые, и у Элвиса был сильный соблазн к ним присоединиться. Он даже подумывал ему позвонить, но знал, к каким последствиям это может привести, и не был уверен, что ему захочется иметь с ним дело именно сейчас, когда ситуация, казалось, выходила из–под контроля. Но как бы то ни было, несмотря на все волнения, он никогда еще не чувствовал себя на съемочной площадке столь расслабленно и спокойно. Встретив Пэта Буна на автостоянке «Парамаунта», Элвис весело приветствовал его отрывком из его же песни «April Love»; в студии он распевал серенады коллегам–актерам и съемочной группе; он даже ухитрился с помощью нехитрого трюка познакомиться с Марлоном Брандо. Это случилось в присутствии Джен Шеперд, с которой Элвис отправился перекусить в буфет киностудии. «За соседним столиком сидели Софи Лорен и Карло Понти, и, помню, к нам подошел Корнел Уайлд и попросил автограф для своей дочери. Элвис был просто потрясен: «Ты представляешь, сам Корнел Уайлд попросил у меня автограф!» И тогда я ему сказала: «А ты знаешь, что у тебя за спиной сидит Марлон Брандо?» Элвис аж задрожал от волнения, а я добавила: «Он все время оборачивается и смотрит на тебя». — «Господи, — зашептал он, — я не могу… не могу… это же сам Марлон Брандо…» — «Ну вот что, когда мы встанем, тебе останется только отодвинуть стул, и ты с ним столкнешься».

Так оно и произошло, и тогда Марлон тоже встал и пожал ему руку. Когда мы вышли, Элвис пробормотал: «Надо же, я пожал руку самому Марлону Брандо!»

1 февраля был единственным днем, когда можно было в последний раз на ближайшие два года записаться для RCA, и по мере того, как окончание отсрочки от призыва быстро приближалось, Стив Шоулз впадал во все большее отчаяние. Элвис отрепетировал две песни еще 23 января, но настаивал, чтобы в студии присутствовали Лебер и Стоуллер, неделей раньше вернувшиеся в Нью–Йорк после начальной сессии. Как обычно, Полковник попросил Тома Дискина проинформировать Шоулза, что требуется их присутствие, — Элвис считал, что они приносят ему удачу. Шоулз им писал, посылал телеграммы, пытался дозвониться, но все было тщетно — Стоуллер нигде не мог найти своего партнера, который, как оказалось впоследствии, лежал без чувств в гарлемской больнице с пневмонией.

«Никто не знал, где я, пару дней я и сам этого не знал. Когда я пришел в сознание, я отправился на поиски телефона. Я позвонил Майку, и тот отвез меня домой, и, когда я открыл дверь, под ней был целый ворох телеграмм с одним и тем же текстом: «Вы немедленно нужны в Лос–Анджелесе».

Я позвонил Абербахам, и к телефону подошел Джулиан. Он сказал: «Ты должен немедленно ехать в Калифорнию. Пресли готов записываться, но без вас в студию заходить отказывается». — «Не думаю, что я смогу приехать сразу, но постараюсь побыстрее», — ответил я. И позвонил врачу, который категорически запретил мне выходить из дома в ближайшие две недели. И когда я перезвонил Абербаху, они начали наезжать на меня по–настоящему. Наконец к телефону подошел Паркер и сказал: «Парень, тебе лучше приехать, иначе… Между прочим, разве ты не получил мой контракт на новые проекты?» — «Нет, — ответил я, — я прочитал только первые восемь телеграмм и не думал, что остальные чем–то отличаются». — «А ты глянь остальные», — посоветовал он.

Я просмотрел их все, и действительно — там был конверт от Паркера, на котором было написано: «Контракт внутри. Прошу подписать и отослать обратно». Я повертел в руках этот листок бумаги, абсолютно чистый, только в самом низу была строка для моей подписи. Я взял трубку и сказал: «Том, должно быть, тут какая–то ошибка. Это чистый лист с местом для моей подписи». — «Никакой ошибки нет, парень, ты его просто подпиши и отошли обратно». — «Но там же ничего нет». — «Не волнуйся, мы заполним его потом».

Больше мы с ним не работали и вообще никогда не общались».

Сессия прошла ужасно. Элвис и его музыканты провели в студии восемь часов и записали всего две песни, которые можно было хоть как–то использовать. Элвис был вымотан — словно его магия куда–то испарилась, — и Полковник впервые испытывал неловкость за своего подопечного — напрасно потраченное студийное время означало для RCA лишние траты (впрочем, это касалось и Полковника с Элвисом). Две недели спустя Элвис захотел вернуться в студию исправить ущерб, и этот вопрос обсуждался между всеми заинтересованными лицами, но это означало бы, что Полковник признает свою неудачу перед Стивом Шоулзом, о чем не могло быть и речи. В итоге тому пришлось иметь дело с ранее записанным материалом. Полковнику же этот случай помог сформулировать правило: не позволять никому, не говоря уже о композиторах, вмешиваться в свои дела. И строго наказал Битей Мотту на будущее — держать этих людей от Элвиса подальше, внимательно присматривать за всеми, кто вертится вокруг него, и еще раз — Бога ради — держать их подальше.

В конце февраля, буквально за день до того, как большей части актеров и съемочной группы предстояло на неделю выехать на натуру в Новый Орлеан, Долорес Харт устроила у себя дома день рождения для Джен Шеперд. Элвис тоже был в числе приглашенных, хотя никто не думал, что он приедет. Джен и так была удивлена, увидев большинство своих коллег да еще в компании с работавшим с «Парамаунт» по контракту актером Таем Хардином и помощником Эдит Хед Пэтом Ричардсом. «Но когда вошел Элвис с большим чучелом тигра на плечах, я была сражена наповал. Мы называли его Дэнни–бой, потому что он все время пел эту песню на съемках. По соседству со мной жило много маленьких ребятишек, которые хотели иметь его фото, и я все время его подкалывала: «Элвис, когда принесешь свои снимки для ребят?» Вторым подарком оказалась легкая ручная камера и три ролика пленки, и, вручив мне это, он сказал: «Вперед, делай свои снимки». И я стала снимать, хотя прежде никогда этого не делала.

Вечеринка удалась на славу. Все помогали готовить на кухне, а Тай Хардин, который учился на инженера, испек пирог, похожий по форме на кинотеатр — с вывеской и всем прочим. После ужина мы расположились в гостиной, Элвис сел за пианино, Тай притащил гитару, и они начали играть. Потом гитару взял Элвис, а Долорес принесла свой кларнет. Мать Долорес переоделась в карнавальный костюм и исполнила танец. Мог выступить любой желающий, мы очень повеселились, и Элвис пробыл до самого конца, что было удивительно. Это было просто здорово».

На следующей неделе на побывку из морской пехоты в Мемфис приехал Ред Уэст. Он нанес визит вежливости миссис Пресли, и та позвонила сыну. Элвис пригласил Реда прилететь к нему в Голливуд. «Когда я зашел попрощаться, — пишет Уэст в своей книге «Элвис: Что случилось?», — она пригласила меня заходить еще и сто раз повторила: «Боб, присмотри там за моим мальчиком». Приехав в Голливуд, Ред, «этот сукин сын в форме морского пехотинца с короткой стрижкой», появился на съемочной площадке «Парамаунта». Они с Элвисом не виделись больше года, и тот сразу спросил, не желал бы он через пару дней съездить в Новый Орлеан?

Несмотря на то, что большая часть группы полетела самолетом, Элвис и его друзья остались верны поезду. Его сопровождали Ред, Клифф, Джин и Алан, а также Кэролин, ее муж Аарон Спеллинг и Ник Адамс, с которым Ред только познакомился и который скрашивал всем скуку долгой дороги своими пародиями на известных актеров. В Новом Орлеане выяснилось, что Полковник, резко возражавший против съемок на натуре по причинам безопасности, оказался прав. «Хэл Уоллис любил натурные съемки, — рассказывал Алан Фортас, чье отношение к Полковнику стало намного лучше, чем вначале. — Он сказал: «У меня есть кадры с Дином Мартином и Джерри Льюисом в самом расцвете. У меня такая–то звезда и такая–то…» На что Полковник ему ответил: «Мне плевать, кто у вас был, Уоллис, у вас никогда не было Элвиса Пресли».

Клифф получил в картине крошечную роль матроса («Увидимся на следующей неделе», — говорит он проститутке), и парни постоянно разыгрывали Алана, что и его вот–вот ждет актерский дебют. И заставляли целый день ходить в гриме с салфеткой, заткнутой за ворот рубашки, уверяя, что съемки эпизода с его участием вот–вот начнутся. Тем временем Клифф познакомился с парнем, отец которого владел магазином одежды, и обманом выманил у него блейзеры для всей честной компании. Джордж, который присоединился к ним в Новом Орлеане, рассказывал: «Клифф сказал ему, что все мы работаем на Элвиса и было бы здорово, если бы вся его команда носила одинаковые блейзеры, вроде форменных. «Ух ты!» — удивился тот. «Скажи–ка, почем они у вас?» — «Долларов по пятьдесят». — «Так вот, — продолжал Клифф, — нас пятеро, плюс Элвис, плюс Полковник Паркер. Нам нужно семь блейзеров, но платить мы за них не будем. Ты подаришь их нам просто так, зато мы будем всем рассказывать, что Элвис Пресли и его команда носит шмотки из магазина твоего отца». «Клифф, — сказали мы, — Полковник тебе башку оторвет, он же запрещает Элвису что–либо рекламировать». — «Не волнуйтесь», — ответил тот, и на следующий день все мы получили по новенькому блейзеру, даже для Полковника Паркера. А тому парню он сказал: «Вон стоит Полковник Паркер, подойди к нему и представься: «Полковник, я такой–то, я бы хотел преподнести вам этот блейзер».

Ну, тот подошел и сделал так, как тот ему посоветовал, но Полковник сразу почуял что–то неладное. «Ты что затеял, черт побери? — говорит он Клиффу. — Ты же знаешь, что Элвис ничего не рекламирует, и мы не собираемся начинать это делать». — «Минутку, Полковник, — объясняет Клифф. — Элвис хотел, чтобы мы носили синие блейзеры, да и сам бы от такого не отказался, и если бы он купил себе такой, то купил бы и всем нам тоже. А так мы получили их задаром». — «Что ж, — говорит Полковник, — раз так, то другое дело». Покачал головой и ушел. Зато все мы получили по синему блейзеру».

В Голливуд они вернулись тоже на поезде, и Хэл Уоллис устроил вечеринку в буфете киностудии. Армия его не пугает, заявил Элвис присутствовавшему журналисту Вернону Скотту. Что может быть хуже всей этой беготни, которая продолжается последние два года? А уж он–то знает, что такое тяжелая работа — с четырнадцати лет. «Пришлось идти работать. Работал даже билетером в мемфисском кинотеатре «Доев», но меня уволили за драку в вестибюле… Потом пошел на фабрику, водил грузовик, подстригал газоны, вкалывал на оборонном заводе. Я готов выполнить любой приказ и не собираюсь просить для себя каких–то особых условий». И добавил, что его родителям будет даже тяжелее, чем ему.

Для того чтобы создать соответствующее настроение, Полковник заказал партию воздушных шариков с надписью «Король–креол», раздал их Труди Форшер, агентам Уильяма Морриса и всем, кого он только смог схватить за рукав, и заставил их вместе с ним обойти вокруг автостоянки, прежде чем выпустить их к потолку в буфете. Элвис вежливо согласился сфотографироваться: сначала с подаренной ему двустволкой времен Гажданской войны, а затем с кусочком пирога, который венчала с фигурка рядового, чистящего картошку.

До призыва оставалось чуть меньше двух недель, когда он выехал домой в Мемфис. Он так торопился попасть домой, что, не вытерпев, сошел с поезда в Далласе и взял напрокат для себя и «свиты» целый караван «Кадиллаков». В пятницу 14 марта в 6.30 вечера у ворот «Грейсленда» его поджидал репортер Commercial Appeal. Вопросы были о новой картине и об армии. Что думают о его грядущей службе родители? «Моя мать очень переживает, — честно ответил Элвис, но тут же добавил: — Как и любая другая из миллионов матерей, которые не желают разлучаться с сыновьями». Что же касается фильма, он сказал: «Для меня это было своего рода испытанием, поскольку сценарий был написан для более опытного актера». И без ложной скромности добавил, что на сегодняшний день — это его лучшая работа в кино, несмотря на то, что ему пришлось работать в компании настоящих профессионалов. «А как же ваша популярность? — спросил репортер. — Не боитесь ли вы, что она пойдет на убыль, пока вы будете в армии?» — «Вопрос интересный, — с горечью ответил Элвис. — Если б я только знал…»

Глава 20 «ДРАГОЦЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ»

(март — сентябрь 1958)

Десять дней перед сбором прошли в суматошных хлопотах. В понедельник Элвис встретился с Дьюи, и, как сообщает Боб Джонсон, многие недоразумения, похоже, разъяснились. Элвис купил «Return То Ме» Дина Мартина, «Looking Back» Ната Кинга Коула, «Too Soon То Know» Пэта Буна, «Sweet Little Darling» Джо Стаффорда, «I Can't Stop Loving You» Дона Гибсона и «Maybe» группы Chantels. Он подстригся в парикмахерской Джима (во второй раз за неполный месяц) и заявил, что новая прическа очень хороша и перед самым призывом он намерен подстричься еще короче.

В среду Элвис любовался машинами вместе с Анитой, о которой американские газеты теперь писали не только как о «восходящей звезде Голливуда», но и как о «непременной спутнице». Впрочем, те же газеты сообщали, что Элвис развлекался с целым сонмищем женщин. Один репортер насчитал рядом с ним «не менее двенадцати красоток». «Я трахал всех, на кого падал взор», — много лет спустя признался Элвис одному из своих друзей в приливе не свойственной ему и, вероятно, завиральной сердцеедекой бравады. Что до репортеров, то им он скромно заявлял: «Жениться сейчас? Нет, я еще не спятил. Лучше уж погуляю вволю».

Независимо от того, кто сопровождал Элвиса в тот или иной вечер, по ночам он ходил с друзьями в кино или на каток, хотя тот уже бывал закрыт, а потом, исчерпав все доступные увеселения, возвращался в «Грейсленд». Казалось, он прилагает отчаянные усилия, стараясь вобрать, впитать, впихнуть в себя все прелести цивильной житухи, прячется в толпе в бесплодных потугах отсрочить неизбежное.

За неделю до отъезда он распрощался с последними парнями и, как пишет Боб Джонсон, впервые за два с лишним года лишился их общества. Элвис «кормил и одевал их, платил им за исполнение нехитрых обязанностей, но главная задача этих парней заключалась в том, чтобы составить ему компанию в весьма причудливом мире, где нельзя заводить новых друзей, потому что они не поймут той жизни, которая была так хорошо знакома ему». Элвис простился со Скотти и Биллом. Скотти, не заметивший в своем друге никаких особых признаков волнения, описывал это так: «Он сказал лишь: «Пока, увидимся после моего дембеля». Как будто отпускал двух мулов пастись на лугу». В воскресенье Элвис подарил Аните «Форд» пятьдесят шестого года выпуска. Ей показалось, что Элвис побаивается армейской службы, «ведь это было нечто неведомое ему и неотвратимое, он не знал, что ждет впереди. Он мог бы отмазаться, но не захотел». Элвис сказал ей, что исполнит свой долг, и заверил мать, что все будет в порядке. «Я справлюсь, — то и дело повторял он. — Мне это по силам». Но в разговоре с Барбарой Питтман, знавшей Элвиса еще ребенком, он был менее сдержан. «Он очень расстроился и все твердил: «Ну почему я? Ведь я мог бы остаться тут и заработать еще, да сколько! Налоги с моих заработков принесли бы куда больше пользы, чем эта армейская служба». Он плакал. Ему было по–настоящему больно, и он действительно не мог уразуметь, почему должен отправляться куда–то».

А Джуди Спреклз, говорившая о себе: «Я ему как сестра» («Девчонки уходят и приходят, — любила повторять она, — а сестры остаются»), даже прилетела с побережья, чтобы поддержать его.

В последний день на воле Элвис не сомкнул глаз и веселился в обществе друзей. Вместе с Анитой и несколькими парнями он съездил в кинотеатр под открытым небом и посмотрел «Sing, Boy, Sing» — фильм с Томми Сэндзом, в котором история взлета и падения звезды рок–н–ролла изложена куда как более прямым текстом, чем в любой картине самого Элвиса. Совсем молоденький двадцатилетний Сэндз начал записываться шестью годами ранее и долгое время был протеже Полковника Паркера; ему и досталась роль, которую изначально писали для Элвиса, причем досталась исключительно благодаря вмешательству Полковника. «Мы вкатили в кинотеатр на роскошном «Кадиллаке», — вспоминал Джордж Клайн, — как раз в тот миг, когда Ник Адамс преподносил зрителям эдакий собирательный образ всех приятелей Элвиса — он играл меня, Джина, Клиффа, Артура, слепив нас всех воедино. Было довольно прохладно, и всем нам хотелось остаться с Элвисом до последней минуты, чтобы отвлечь его от мыслей о предстоящем назавтра отъезде. Полагаю, он был благодарен нам за это, но кайф–то мы словили не столько от Томми Сэндза, сколько от Ника Адамса, как он нас всех показывал…» Затем они в восьмой раз кряду отправились на каток, а когда наконец пришло время расставаться, «Элвис три раза вылезал из своего тягача и снова садился в него, — рассказывал владелец катка писателю Винсу Стейтену. — Так ему не хотелось уходить».

Элвис не ел и не спал до самого рассвета. «Ну вот, ночь прошла, а с ней — и сон», — сказал он уже под утро.

Без двадцати пяти семь Элвис подъехал к зданию «М&М» по адресу Саус–Meйн, 198, где размешалась призывная комиссия, и оставил машину у южной стены кинотеатра «Молко». Следом на нескольких автомобилях подкатили друзья и родственники; у входа Элвиса уже ждали два десятка фотографов и репортеров, среди которых были и британские газетчики. Моросило. Элвис прибыл на полчаса раньше назначенного времени. На нем были темно–синие брюки, яркий спортивный пиджак в черно–белую клетку, полосатая сорочка и черно–розовые носки. В руках он держал бритвенный прибор в футляре из свиной кожи. Глэдис была на грани слез, и Вернон крепко сжимал ее руку. Ламар изрядно позабавил собравшихся, сделав вид, будто собирается записаться в добровольцы, но едва ли дяде Сэму мог понадобиться солдат, весивший 270 фунтов. Анита вела себя довольно сдержанно, а Джади и Полковник сторонились толпы и следили, чтобы все шло гладко. Среди призывников был старинный приятель Элвиса, Фарли Гай из Лодердейл–кортс. Он сказал репортерам: «Это все тот же старый добрый Элвис». А сам Элвис заявил: «Если я и кажусь взволнованным, то лишь по одной причине: я и правда волнуюсь». И добавил, что ему не терпится попасть в армию, поскольку это «прекрасный опыт. Армия может сделать со мной все, что пожелает. Миллионы парней уже призваны, и я не хочу ничем отличаться от них». В 7 часов 14 минут тринадцать призывников отъехали от здания в темно–оливковом армейском автобусе. Они направлялись в госпиталь ветеранов имени Кеннеди, до которого было несколько миль. Там им предстоял медосмотр и оформление. Следом потянулись полчища газетчиков, друзей, поклонников и родственников, но прежде Аните пришлось попросить у сержанта призывного пункта, Уолтера Олдена, разрешения навестить Элвиса после полудня, чтобы проститься с ним еще раз — уже наедине.

На медкомиссии Элвиса обследовали, взвесили и признали годным. Все это происходило под пристальным наблюдением репортеров, строчивших в блокнотах, щелкавших фотоаппаратами и орудовавших микрофонами. На следующей неделе в «Лайф» появился снимок Элвиса — упитанного белого парня, все еще по–детски пухленького, стоящего в одних трусах на подставке ростомера. Он выглядит расстроенным, уголки рта опущены.

Может создаться впечатление, что он либо погружен в размышления, либо скован страхом. Корреспонденту «Лайф» Элвис заявил: «Видит Бог, я хочу оправдать ожидания людей». А в беседах с другими фотографами и газетчиками «вспоминал, что в те дни, когда еще не был знаменитостью, ему приходилось «раз пять или шесть» закладывать свою старую гитару за три доллара». Вспоминал он и о том, как в 1952 году продал за десятку пинту крови баптистской больнице. Элвис сказал, что всегда жил в счастливой семье и сегодня тоже счастлив, но деньги — это сплошная головная боль….

Армейский снабженец выдал призывникам сухие пайки — бутерброды с ветчиной и ростбифом, кусок яблочного пирога, яблоко и картонку молока. Элвис проглотил все это, как голодный волк, объяснив журналистам, что не ел с предыдущего вечера. «Ну и голодный же я, ребята», — сказал он, после чего улегся на топчан в комнате для призывников и подремал с полчасика. Друзья и родные тем временем продолжали прибывать; вскоре подоспела телеграмма от губернатора Фрэнка Клемента, в которой говорилось: «Вы доказали, что прежде всего вы — американский гражданин, доброволец из штата Теннесси и молодой человек, охотно откликающийся на призыв родины послужить ей».

На улице вышагивал Полковник, раздавая воздушные шарики с изображением «креольского короля». Толпа все росла, а семейство Пресли выглядело все более несчастным и растерянным. Армейское начальство начинало тревожиться, опасаясь, что не удастся набрать квоту в двадцать человек (призывников и добровольцев), а значит, и реквизировать автобус, чтобы покинуть Мемфис в тот же день. Но в конце концов из Дрездена, штат Теннесси, приехал автобусом призывник Доналд Рекс Мэнсфилд, которому надлежало пройти оформление только на следующее утро. Его спешно прогнали по кабинетам, записали, и рядовой Элвис Пресли (личный номер 53310761) загрузился в автобус, отбывающий в Форт–Чаффи, до которого было 150 миль. Элвис торопливо обнял безутешно рыдавшую матушку и не скрывавшего слез отца. «Пока, крошка, — сказал он Аните, когда автобус уже тронулся с места. — Прощай, длинный черный сукин сын». Эти последние слова были адресованы шикарному черному «Кадиллаку», стоявшему у бордюра. Остальные призывники нервно захихикали. По словам Рекса Мэнсфилда, эта выходка Элвиса «сломала лед», и он, хотя бы номинально, стал «своим парнем».

Вслед за армейским автобусом из Мемфиса выехала колонна автомобилей, набитых газетчиками и поклонниками, а когда автобус, как водится, остановился перед рестораном «Кофейная чашка» в Западном Мемфисе, там уже стояла почти двухтысячная толпа, поэтому водителю пришлось сбегать за бутербродами и напитками. В Форт–Чаффи офицер, отвечающий за информационное обеспечение, капитан Арли Метини с тревогой ждал появления Элвиса еще в январе. И, хотя Метини был ветераном с двадцатилетним послужным списком, имел огромный опыт и даже возглавлял армейский пресс–центр во время интеграционного кризиса в Литл–Рок, он оказался совершенно не готов к буйству толпы, которое началось в четверть двенадцатого ночи, когда долгожданный автобус прибыл на площадь. Тут на несчастного новобранца набросились больше сотни гражданских поклонников, человек двести из младших военных чинов и сорок или пятьдесят репортеров. Комитет по встрече возглавлял сам Полковник. Репортеры последовали за Элвисом в зал для перекличек и принялись фотографировать. По их просьбе Элвис несчетное число раз заправлял свою койку, но когда один из фотографов спрятался в казарме, чтобы снять спящего рядового Пресли, даже у закаленного служаки капитана Метини лопнуло терпение, и он приказал вытолкать фотографа взашей. Все это время Элвис выказывал недюжинное терпение и доброе расположение духа, сыпал остротами, шутливо поругивал собственную персону и охотно исполнял все просьбы, кроме одной: он наотрез отказался давать автографы во время службы. По собственным оценкам Элвиса, в ту ночь он спал не больше трех часов и проснулся задолго до половины шестого утра, когда сыграли побудку. Все остальные только продирали глаза, а рядовой Пресли уже брился и одевался. В шесть часов за завтраком к нему присоединились Полковник и два десятка фотографов («Снедь была добрая, но в то утро я так проголодался, что мог бы съесть любую дрянь» — так, по словам репортеров, оценил Элвис свою первую армейскую трапезу), после чего его отправили на квалификационные испытания, которые продолжались пять часов. Затем — обед и двухчасовая лекция о правах и льготах, положенных рядовым военнослужащим. Короткое собеседование о необходимости хранить военную тайну, выплата семи долларов денежного довольствия авансом («На что вы потратите эти деньги?» — спросили Элвиса репортеры, и он добродушно ответил: «Открою ссудную кассу») и, наконец, посещение армейского парикмахера. Это историческое событие освещали пятьдесят пять репортеров. «Ну, вот, — сказал Элвис, протягивая фотографам пучок волос и сдувая его с ладони. — Шевелюра, она сегодня есть, а завтра — нет». Но он волновался, да так, что забыл заплатить парикмахеру шестьдесят пять центов. Поэтому Элвиса окликнули, отчего он смешался пуще прежнего. Заметив поблизости телефонную будку, он отправился звонить матери. Репортеры бросились следом, но Полковник Паркер преградил им путь. «По–моему, парень имеет право без помех поговорить с родной матерью», — заявил он.

В среду Элвису выдали обмундирование, и Полковник, паясничая перед камерами, попытался заставить его примерить узкий галстук. «Нет, сэр, — ответил ему Элвис. — Здесь — никаких шнурков. Взыскание–то объявят мне, а не вам». После чего Полковник заявил фотографам: «Почему бы вам, ребята, не щелкать друг дружку?» После обеда пришло сообщение (немного раньше, чем ожидалось, но в общем и целом в нем не было ничего удивительного), что Элвис Пресли приписан ко второй бронетанковой дивизии — знаменитому «аду на колесах», — которой когда–то командовал генерал Джордж Паттон, дислоцированной в Форт–Худ на окраине Киллина, штат Техас. Там Элвису предстояло пройти подготовку и курс вождения танка. «До сих пор он был хорошим солдатом, — заявил командир части, генерал Ральф Мэйс. — Во всяком случае, я считаю, что он держался просто замечательно». А репортер Хай Гарднер настрочил колонку в форме письма к армейским товарищам Элвиса, в которой воздал хвалу отечеству: «Где еще никто может так быстро стать кем–то? В какой другой стране мира столь богатый и знаменитый человек станет служить рядом с обычными призывниками и не попытается откупиться от воинской повинности, не пустит в ход свое влияние, чтобы отбояриться от армейской службы? По–моему, это — американская демократия во всем своем блеске, та самая прекрасная жизнь, которую вы и Элвис призваны защищать, отдав этому делу от полутора до двух лет вашей молодости… Надеюсь, вы разделяете мои чувства».

В Форт–Худ оставили шестерых мемфисских призывников, в том числе Рекса Мэнсфилда и Уильяма Норвелла, которого Элвис тотчас прозвал Нервным Норвеллом. После того как на протяжении двухсот миль заказной автобус преследовала вереница преданных поклонников («Не дай Бог, кто–нибудь покалечится, — с тревогой говорил Элвис во время поездки. — Может быть, если я помашу рукой…»), он не стал останавливаться в Далласе и Уоксахачи, где уже собрались многотысячные толпы, а поехал в Хиллсборо, штат Техас, куда прибыл в половине второго, точно к обеду. Капитан Джей Ф. Даулинг выбрал двоих солдат покрепче и велел им сесть слева и справа от Элвиса. «По–моему, мы установили своего рода рекорд: прошло тридцать пять минут, прежде чем его узнали». Но когда это наконец случилось, разразился маленький бунт, и новобранцам понадобилось еще по меньшей мере двадцать пять минут, чтобы выбраться из ресторана. «Элвис держался очень любезно, — сказал потом капитан Даулинг. — Кое–кто из ребят заказывал блюда, которые нельзя было оплатить талонами на питание, и Элвис сказал, что покроет разницу из своего кармана. А по дороге к автобусу он изловчился накупить сигарет и конфет и раздал их ребятам. Когда мы выезжали из Хиллсборо, тамошние девчонки затеяли драку за стул, на котором сидел Элвис».

В Форт–Худ порядка было гораздо больше. Офицер информационного обеспечения подполковник Марджори Шултен еще до прибытия автобуса твердо решила обращаться с Элвисом совсем не так, как с ним обходились в Форт–Чаффи. «Он должен был приехать двадцать восьмого (марта), около четырех пополудни, — рассказывала она писателю Алану Леви. — А газетчики и телевизионщики начали прибывать уже в одиннадцать утра. Никогда не видела такой толпы… Когда я заметила одного редактора из Форт–Уэрт, который славился тем, что ни разу не поднимался со стула, я поняла: случилось нечто». Вскоре заехал Полковник Паркер, чтобы предложить «свои услуги, советы и моральную поддержку», — сообщает Леви. Подполковник Шултен повернулась к «Полковнику» Паркеру и, чеканя слова, почтительно объявила старшему по званию офицеру (который приобрел это звание, ни минуты не прослужив в армии): «Полковник Паркер, вторая бронетанковая дивизия не сможет обучить этого мальчика в условиях поступающих требований. Вы имеете огромные полномочия, и вам может не понравиться то, как я намерена поступить». И Паркер, в подробнейшем плане предпризывной кампании не предусмотревший встречи с женщиной в офицерских погонах, смирился с неизбежным и кротко ответил: «Что ж, подполковник, вы тут хозяйка». Марджори собиралась запретить газетчикам и фотографам любое общение с Элвисом Пресли уже на следующий день после его прибытия в Форт–Худ. «Я обещала вам карт–бланш, — сказала она. — Получайте же. Но только на сегодня. С завтрашнего дня — ничего!» С тех пор Марджори неукоснительно придерживалась избранной линии.

Первые несколько суток Элвису приходилось очень туго: он страшно тосковал по дому и терзался одиночеством. Остальные призывники наблюдали за ним, кое–кто иногда подначивал («Не по уставу извиваешься, парень!» — кричал кто–нибудь, пробегая мимо. Или: «Ты что, Элвис, по плюшевым мишкам соскучился?» Это были самые заезженные приколы), но чаще всего Элвису приходилось вести борьбу в полном одиночестве. Как заметил Рекс Мэнсфилд, Элвис прилагал отчаянные усилия, чтобы поладить с собой и стать равным среди равных. Мало–помалу ему это удалось, и тогда он немного расслабился, но сержант–инструктор Билл Норвуд, который подружился с Пресли и разрешал ему звонить со своего домашнего телефона, нередко замечал, как тяжело Элвису вдали от родных, собственными глазами видел его слезы и опасался, что их могут увидеть и другие. «Придешь ко мне домой, тогда и выплескивай все наружу, — говорил он Элвису. — Делай что хочешь и не беспокойся ни о чем. Но стоит тебе выйти за дверь, и ты — Элвис Пресли. Лицедей. Солдат. И я, черт возьми, хочу, чтобы ты лицедействовал! Не позволяй никому дознаться, что у тебя на душе».

Элвис получил значки меткого стрелка за пальбу из карабина и пистолета и был назначен боевым заместителем командира отделения. Такие же должности в своих подразделениях получили Рекс и Нервный Норвелл. По словам самого Элвиса, его мало–помалу приняли как своего. «Я ничего не просил, они ничего не давали. Я просто делал то же, что и все остальные, и очень неплохо справлялся».

Одна беда: он не знал, кому можно верить.

Пару раз к Элвису приезжал Полковник, привозил на подпись бумаги, отчитывался о продажах пластинок и стратегии компании. Вести о том, что его карьера не зачахла, ободряли Элвиса, хотя он мало интересовался цифирью, а когда через две недели после начала учебного курса к нему приехал предприниматель из Уэйко, Эдди Фэдэл, с которым Элвис познакомился в январе 1956 года во время пятидневного турне по Техасу, Пресли почувствовал себя так, словно вновь обрел долго пропадавшего где–то друга. Фэдэлу было за тридцать, он имел жену и двух дочерей и принадлежал к весьма широкому кругу лиц, без промедления откликавшихся на зов Элвиса. Он даже бросил работу диск–жокея в Далласе, когда Элвис, не подумав, пригласил его поехать в короткое турне в качестве, по определению Фэдэла, «мальчика на побегушках», а позднее, когда Элвис вернулся на несколько дней вместе с Ником Адамсом, чтобы выступить в зале «Сердце Техаса» в Уэйко, Фэдэл снова присоединился к нему. «Я подумал: вероятно, он меня и не вспомнит. Но решил съездить на базу и проверить. У ворот пришлось заполнить кипу бумаг, потом я отправился к дежурному сержанту, и он крепко обложил меня, но в конце концов пошел и привел Элвиса. И, уж будьте уверены, Элвис меня не забыл. Я пригласил его к нам в дом на побывку, пообещал, что у нас он будет как в родных стенах, что мы не станем ему докучать, а кормить будем только домашней снедью, и он ответил: «Конечно, приеду. Вероятно, не раньше чем через две недели, но непременно объявлюсь». И я еще подумал: как же, приедешь ты. Но Элвис сдержал слово: через две недели раздался телефонный звонок…»

Тем временем по приглашению сержанта Норвуда и его жены приехала Анита и поселилась в их доме. Когда она прибыла, Элвис должен был заступить в караул на сутки, но сержант Норвуд сказал, что, по уставу, он может освободиться, если найдет себе на замену военнослужащего в таком же чине. Элвис отправился к Рексу Мэнсфилду и предложил ему двадцать долларов. «Я сразу сказан, что с радостью подежурю за него, но денег не приму ни в коем случае, — писал позднее Рекс, который с неодобрением наблюдал, как все вокруг из кожи вон лезли, чтобы завоевать внимание Элвиса. — А еще я сказал, что сделал бы это для любого другого рядового, к которому приехала девчонка… Тогда–то и началась настоящая дружба».

Отправляясь в гости к Эдди Фэдэлу в Уэйко, Элвис взял с собой Аниту. «Он позвонил мне с дорожной развязки на въезде в Уэйко, и я не сразу нашел их, потому что Элвис стоял вовсе не там, где я ожидал его увидеть. Но потом он покатил следом за мной к моему дому, доехал нормально и с тех пор приезжал каждые выходные». Раз или два их сопровождали Нервный Норвелл с супругой, которая приехала в Техас за компанию с Анитой, но чаше всею собирались вчетвером — Элвис, Анита и Фэдэлы. Пели, крутили пластинки, и Элвис звонил домой по меньшей мере раз в день. «Он говорил: «Мама», а она, наверное, отвечала: «Сынок». А потом начиналось: слезы, рыдания, плач. Элвис был убежден, что его карьера погибла. Он много раз говорил мне: «Все кончено, Эдди. Когда я вернусь, никто и знать не будет, кто я такой». — «Ничего не кончено, Элвис, — отвечал я ему. — Все только начинается. Тебя никогда не забудут». А он опять тянул свое: «Нет, все кончено. Точка». Он действительно так думал».

В конце своего пребывания Анита сообщила, что в первую неделю июня она будет записываться в Нью–Йорке, и как–то вечером, когда они сидели за пианино, Элвис попросил ее спеть «I Can't Help It (If I'm Still in Love with You)» Хэнка Уильямса и новый хит Конни Фрэнсис «Who's Sorry Now?». Сам он пел главным образом госпелы. Кто–то включил магнитофон, и на ленту записался голос Эдди, сказавшего Аните: «Скорее бы вышла твоя первая пластинка. Желательно, хорошая. Жаль, мне не дадут составить ее». Он сказал, что, будь его воля, на пластинке была бы «Happy, Happy Birthday, Baby», которую они только что спели хором. Или «Cold, Cold Heart». Короче, что–нибудь с надрывом. «Я боюсь, они заставят ее исполнять что–то слишком современное, чересчур популярное, понимаете, о чем я?» — «Об однодневке?» — «Нет…» — «О песне, которая сперва будет на слуху, а потом выдохнется?» — «Нет, я вот о чем. Боюсь, ей предложат музыку в духе Джули Лондон. А ей нужно что–нибудь типа Конни Фрэнсис. Что–нибудь с «изюминкой». Анита с шутливой серьезностью соглашается со всем, что он говорит. Они вновь возвращаются к «Happy, Happy Birthday, Baby», а потом Элвис поет под пластинку Типе Weavers и напоследок угощает всех экспромтом — сольным исполнением прекрасной «Just a Close Walk with Thee» под собственный аккомпанемент. И сквозь музыку пробивается плач одной из дочерей Фэдэла. Эдди почти не сомневался, что когда–нибудь Элвис женится на Аните. Им было так хорошо вместе, и Элвис чувствовал себя как рыба в воде в ее обществе и в доме Фэдэлов. «Его мать говорила мне, что Элвис признавался: Фэдэлы дали ему дом вдали от дома».

Отпуск должен был начаться в 11 часов утра в воскресенье, 31 мая, но в последнее мгновение Элвиса решили отпустить в 6 часов, и Полковник с Анитой топтались у ворот войсковой части, поджидая его. Элвис высадил их в Далласе, и они полетели в Мемфис и Нэшвилл, а он продолжил путь вместе с Рексом Мэнсфилдом и Нервным Норвеллом. Нервный вылез из машины на Ламар–авеню, а Рекса Элвис отвез в «Грейсленд», где у ворот уже томились ожиданием сотни поклонников. Рекс пишет, что Элвис не остановил машину, потому что устал и хотел поскорее встретиться с родными, но обещал вернуться, чтобы раздать автографы. «Когда мы приехали, Элвис обращался со мной самым удивительным образом. Обняв и расцеловав родителей и тепло приветствовав старых друзей, он затем целиком посвятил себя мне». Элвис показал Рексу дом, который Рекс впоследствии попытался описать в своих воспоминаниях, но «слова могут далеко не все, и лучше один раз увидеть… Никогда прежде, даже в кино, не доводилось мне любоваться таким красивым и роскошным интерьером, как в особняке «Грейсленд».

А потом Элвис удивил меня пуше прежнего, потому что самолично отвез меня к моим родителям (те приехали в дом шурина Рекса в Мемфисе). Мы выехали через задние ворота в одном из многочисленных лимузинов Элвиса (черном «Кадиллаке») и миновали обширное поле. С нами были двое лучших друзей Элвиса, Ламар Файк и Ред Уэст, который тогда служил в морской пехоте, но взял отпуск одновременно с Элвисом, чтобы провести несколько дней с ним вместе… Расставаясь, Элвис пригласил меня побыть несколько (последних) дней моего двухнедельного отпуска с ним в «Грейсленде», чтобы потом вместе отправиться в Форт–Худ. Я охотно согласился.

Он чувствовал себя как человек, вновь перенесенный в родную стихию, но знал, что это — лишь обманчивое видение, которое неизбежно исчезнет. Казалось бы, все было как прежде: «Грейсленд», родители, друзья, поклонники у ворот. «Ну-с, как оно там, на службе, кузен?» — спрашивал Джуниор со своей знаменитой злорадной улыбочкой. «Будьте осторожны, мальчики», — говорила мать Элвиса, когда они гурьбой отправлялись кататься на роликовых коньках или на ярмарку (ведь на улице снова было тепло). Элвис встречался с Паркером, обсуждал дела. Полковник постоянно заговаривал с ним на эти скучные темы, предлагал что–то решать.

«Ну, а как Анита, проводившая с вами столько времени в Техасе?» — спрашивали репортеры из родного города. И Элвис отвечал: «Я знаю, что газетчики уже объявили нас помолвленными, поженили и так далее. Но это им показалось». — «Как вам нравится армейская снедь?» — «В армии я ел блюда, которых не пробовал никогда прежде, ел невесть что, но после целого дня суровой муштры слопаешь и гремучку». — «А как режим дня?» — «Я уже привык. Сплю столько же, сколько и раньше, только в другое время суток. Сейчас, в отпуске, мне уже трудно бодрствовать после полуночи, хотя преаде я мог не спать до утра». — «Сколько раз вы писали домой?» — «В жизни не написал ни одного письма». — «Почему и в отпуске вы носите военную форму?» — «Просто потому, что горжусь ею». — «Ваши впечатления от армии?» — «Человеку свойственно ворчать по любому поводу, но я исправляюсь и стараюсь служить как можно лучше. Одно несомненно: в армии мальчишек учат мыслить по–мужски» Он съездил с родителями на специально устроенный просмотр фильма «Король–креол», подстригся у Джима и приобрел новый красный «Линкольн Континенталь» с откидным верхом. На следующей неделе Элвис отправился в Нэшвилл на запись, разрешение на которую Шоулз чуть ли не с истерикой выпросил у Полковника. Шоулз знал, что они обречены на двухлетнее безделье, имея в загашнике всего четыре приличные песни, и понимал, что, если вдруг развалится все предприятие, пенять надо будет только на себя. Полковник буквально заставил его пресмыкаться (из их переписки видно, что Шоулзу приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы сдерживать свои чувства), но, по иронии судьбы, если на предыдущей записи все валилось из рук, на нынешней дело спорилось, и за десять часов (практически за одну ночь) они записали пять почти безупречных матриц. Впервые в студии вместе с Элвисом не было Скотти и Билли, а Ди Джею отвели вспомогательную роль. Но о них мало кто вспоминал, потому что с Элвисом играли лучшие нэшвиллские студийные музыканты, и запись напоминала извержение высвобожденной энергии, щедро сдобренное музыкальными шуточками, по которым Элвис уже начинал скучать. На гитаре наяривал Фрэнк Гарланд, на контрабасе играл Боб Мур; Флойд Крамер управлялся с роялем, а Бадди Харман — с барабанами. Чет Эткин вылез из своей будки и подыграл на ритм–гитаре. Кроме того, Jordanaires разжились новым певцом, басом по имени Рэй Уокер; и всякий раз, когда ему надо было вступать, «Элвис норовил сбить меня с толку, как только мог. Он шевелил губами и когда пел я, и когда его очередь. Спуску он мне не давал!» Том Дискин, представитель Полковника, опасался, как бы инструменты не забили голос Элвиса, но Шоулз заверил его, что звукорежиссер сделает все как надо.

Когда Рекс возвратился в «Грейсленд», там уже собралась вся компания, включая Ника Адамса, прилетевшего из Голливуда. Рекс сразу почувствовал, что в воздухе повеяло морозцем. «Я ощущал их неприязнь и взаимное недоверие, — писал он. — А потом поймал себя на том, что тоже испытываю неприязнь… что–то вроде ревности: а вдруг Элвис подарит мне меньше внимания, чем какому–нибудь новому парню? Как бы то ни было, но я решил, что этим ребятам лучше принять меня, ведь я собирался еще немного побыть там». Анита тоже успела вернуться («Естественно, мы оба чувствовали себя ужасно, ведь мне пришлось лететь в Нью–Йорк и записываться во время его отпуска. Но мы понимали, что этого не избежать»), и, говорят, последние часы они провели наедине, «без родителей и друзей».

Ранним утром в субботу, когда Элвис сел в свой новый красный «Линкольн Континенталь» и покатил на военную базу, он испытывал смешанные чувства — радость и грусть одновременно. Радостно было оттого, что он легко зажил прежней жизнью. Впрочем, и грусть объяснялась теми же причинами. Он просто не мог бросить все и вернуться в казарму. Полковник дотошно изучил армейский устав, да и сам Элвис посоветовался в Форт–Худ с сержантом Норвудом, который надоумил его попросить разрешения жить вне территории части, как только закончится курс общей боевой подготовки. Такое разрешение обычно давалось, но при условии, что у солдата есть иждивенцы, проживающие поблизости. Спустя несколько дней Вернон и Глэдис, которые по закону считались иждивенцами Элвиса, уложили вещи и пустились в путь вместе с матерью Вернона, Минни. Они ехали на белом «Флитвуде», а возглавлял этот автопробег Ламар на «Линкольне Марк II». 21 июня они уже обретались у ворот Форт–Худ в снятом в аренду трехкомнатном доме на колесах. Правда, довольно скоро выяснилось, что пятерым взрослым людям в нем тесновато, и тогда они сняли дом судьи Честера Кроуфорда в самом центре Киллина. Сам судья 1 июля уехал в двухмесячный отпуск.

В первые же выходные Элвис повез родителей знакомиться с семейством Фэдэлов, а 4 июля отправился вместе с ними на пикник. Мать Элвиса сразу поладила с женой Эдди, Ланелл. «Они вместе с моей женой ездили в гастроном и закупали лакомства для Элвиса.

А потом его матушка надевала свой маленький передник и отправлялась стряпать. Это была обычная веселая домохозяйка, и мы не скучали». Эдди уже успел пристроить к своему дому новое крыло и поставить туда сделанную на заказ высококлассную радиоаппаратуру, а стены выкрасил в черно–розовую полоску, чтобы Элвис чувствовал себя как дома, приезжая на выходные. По будним дням, когда Элвис был на службе, Эдди навещал его родителей. «Глэдис обычно восседала в кресле–качалке, в халате, босиком — воплощенная домашняя идиллия. Элвис любил пироги с банановым повидлом, и неподалеку был ресторанчик «Тодцл–хаус», где их пекли. По вторникам или средам я отвозил ему пару таких пирогов, последние журналы и стопку пластинок. Мой добрый приятель Леонард Никсон держал магазинчик грамзаписи, и, как только выходил новый диск на 45 оборотов, он звонил мне и говорил: «Элвису понравится, я точно знаю». Он просто отдавал мне новинки Конни Фрэнсис, Фэтса Домино и Сэма Кука, которых Элвис действительно любил. Мы приезжали в дом Пресли примерно за час до прибытия самого Элвиса, а потом все шло кувырком. Приходилось готовить большой обед, а у дверей собирались поклонники, и это был сущий кавардак: они уже высчитали, когда Элвис приезжает на побывки».

В доме Пресли было все как в прежние добрые времена, хотя Глэдис без восторга думала о предстоящем переезде в Германию, куда должны были перебросить роту Элвиса («Просто не представляю себе, как я буду жить в чужой стране, — призналась она Ламару. — Я там ничего не забыла и ничего не ищу»), а Вернон опасался, что вся эта кутерьма плохо отразится на карьере сына. Сам Элвис меящу тем осваивал учебные маневры, чтобы стать танкистом. Он показал третий результат на стрельбах и иногда во время строевой подготовки бил в ротный барабан. Но жил он только по выходным. Время от времени его навещала Анита, но чаще Элвис, Ламар и Рекс («Рексадус», как называл его Элвис) вместе с другими парнями ездили в Даллас или Форт–Уэрт, где располагалось училище, готовившее стюардесс, либо торчали в доме Фэдэлов в Уэйко, где трапезничали, дурачились и играли в «щелчки». «Там всегда был автомобильный парад, — с гордостью вспоминал Эдди. — Завидев подъезжающего Элвиса, моя жена говорила: «Ой, придется кормить двенадцать или пятнадцать человек». Но только Элвис обычно оставался ночевать».

Глэдис была неизменно приветлива с посетителями, толпами прибывавшими в Киллин по делам, в гости или просто так. Несколько раз приезжал Полковник. Он вел какие–то тайные переговоры с Элвисом и Верноном. «В гостиной он беседовал со всеми, кому случалось там оказаться, — говорит Эдди. — Со мной, Глэдис, Ламаром. Но о делах речь велась за закрытыми дверьми. Мы не знали, что там творится, но иногда Элвис в бешенстве выбегал из комнаты и после отъезда Полковника подолгу бушевал. А порой они расставались друзьями, Элвис улыбался и пребывал в добром расположении духа. Им случалось спорить, но никогда — по поводу проектов Элвиса. Полковник не имел к ним никакого отношения и занимался исключительно деловой стороной. По–моему, так и должно было быть».

Однажды к Элвису заехал диск–жокей Роки Фриско из Талсы, совершавший рекламный велопробег длиной 500 миль. Прибыв в Киллин, он узнал, что Элвис на полевых сборах, но Глэдис пригласила Роки приезжать в любое время, и он «почувствовал себя как дома, будто был членом семьи». Вик Морроу, игравший в «Короле–креоле» главаря шайки, однажды тоже заскочил проездом, а Винс Эдвардс и Билли Мерфи сделали крюк по пути в Даллас, хотя и не знали адреса Элвиса в Киллине. Завернув на бензоколонку, чтобы спросить дорогу, они попались на глаза Ламару («Мы звали его Старая Слоновья Задница»), и он, увидев голливудские номера, показал им, как найти дом. Глэдис сообщила, что Элвис до сих пор на службе, и уговорила гостей остаться пообедать, а Вернон устроил их в маленьком жестяном трейлере на задах дома. Наконец приехал Элвис. Последовало радостное воссоединение друзей, но позже, когда настало время идти спать в трейлер, Винс и Билли почувствовали себя очень неуютно: в ночной тишине им все больше и больше мерещились какие–то шорохи, стуки, поскрипывания… Около часа ночи они, разумеется, не попрощавшись, сбежали. «Нам было плевать, что он подумает, — говорил потом Винс. — Проклятая домашняя живность так разбушевалась, что мы были вынуждены уехать в мотель».

На крыльце дома Пресли собирались поклонники, и соседи жаловались на изобилие машин. Какие–то девчонки поставили хижину у дороги, по которой Элвис ездил домой, и вывесили транспарант: «Остановись, Элвис». Однажды он так и сделал. Эдди Фэдэл неутомимо возил президентов клубов поклонников на автобусную остановку в Темпле и обратно, а миссис Пресли была безупречно вежлива. Но летом у нее заметно ухудшилось здоровье, изменился цвет лица, и она уже не могла управляться по хозяйству. Глэдис позвонила в Мемфис своему врачу, доктору Чарлзу Кларку. «Доктор Кларк, завтра среда», — сказала она мне. «Да, мадам», — ответил я. Тогда она спросила: «Кажется, по средам вы отдыхаете? Я хотела бы, чтобы вы прилетели и посмотрели меня. Мне нездоровится».

— «Миссис Пресли… — сказал я, отчаянно придумывая какую–нибудь отговорку. — Мне запрещено практиковать в Техасе». «Запрещено? — переспросила она. — Что ж, тогда придется попросить кого–нибудь отвезти меня к нам. Вес равно надо нарвать в саду фруктов для Элвиса». Такая уж у нее была манера вести разговор. Она была очень милой женщиной. Помнится, в прошлом Глэдис жаловалась на серьезное расстройство желудка, и я назначил ей так называемую щадящую диету. Потом она снова пришла ко мне и сказала: «Док, я в точности исполнила ваши указания и вообще перестала снабжать желудок какой–либо пищей за исключением пепси–колы и арбуза». Вот вам и щадящая диета!»

В пятницу, 8 августа, Элвис отвез родителей в Темпл и посадил на мемфисский поезд. В субботу Г лэдис уже лежала в больнице. Доктор Кларк затруднялся сказать, что с ней. «Что–то с печенью, но, насколько я помню, не желтуха. Это не был типичный случай гепатита. Я обзвонил всех консультантов, и мы попытались поставить диагноз. По–видимому, у нее были нелады со свертываемостью крови, и это влияло на печень и остальные органы».

В понедельник диагноз еще не прояснился, но доктор Кларк понял, что болезнь опасная. Он позвонил Элвису, у которого как раз начинался шестинедельный курс специальной подготовки. Получить увольнительную удалось не сразу, и Элвис ежечасно справлялся о здоровье матери по телефону. В конце концов он заявил: «Если меня не отпустят завтра к утру, после обеда я все равно буду с ней». Доктор ответил ему: «Не вздумай убегать в самоволку, Элвис. На тебя равняется вся молодежь планеты, так что не надо. Если уж на то пошло, назови мне имя твоего полковника, и я тебя вытащу. Я знаком с председателем комиссии по делам военнослужащих и могу позвонить ему». Он сказал, как зовут полковника, и я позвонил. Полковник заявил мне: «Вот что, док, будь это не Элвис Пресли, а кто–то другой, мы бы отпустили его, но я боюсь, что солдаты обвинят нас в потворстве любимчикам». В ответ я сказал лишь (вот мои точные слова): «Послушайте, полковник, мне тут ежедневно приходится отчитываться перед газетчиками всего мира. И если они напишут, что вы отнеслись к Элвису благосклоннее, чем к другим, и отпустили его, я буду поддерживать вас до самого конца. Но если вы его не отпустите, полковник, я пойду к тем же газетчикам и изничтожу вас». Так я ему и сказал. Я и сам пять с половиной лет оттрубил в армии, во время Второй мировой заведовал кардиохирургией в госпитале Уолтера Рида и умею обращаться с полковниками. Спустя несколько часов Элвис был со мной. Полковнику нетрудно было представить себе, какие надписи появятся на стенах».

Вечером 12 августа, во вторник, Элвис и Ламар прилетели из Далласа, и Элвис отправился прямо в больницу. «Сынок! Сынок!» — воскликнула Глэдис, которая прежде уже выказывала беспокойство по поводу его предстоящего прилета. Элвис провел в палате матери около часа и убедился, что Глэдис чувствует себя лучше, чем он думал. Ее состояние по–прежнему остается очень серьезным, сообщил ему доктор Кларк, но приезд Элвиса оказал самое благотворное воздействие. Элвис оставил в больнице отца, который спал на раскладушке возле койки Глэдис. Розовый «Кадиллак» стоял перед зданием, и его было видно из окна палаты. «Как–то утром я заглянул к Глэдис, — вспоминает доктор Кларк, — и она сказала: «Взгляните на этот розовый «кэдди» на стоянке. Как вам нравится этот подарок Элвиса? Это специально по моей просьбе». Я думаю, она гордилась своим поступком, облегчающим жизнь медсестрам больницы Святого Иосифа».

На другой день, рано поутру, Элвис вернулся в больницу и провел с матерью несколько часов. Под вечер пришел опять, с ватагой друзей, которые ждали в коридоре, пока он общался с Глэдис. Она пребывала в гораздо лучшем расположении духа, чем накануне, и охотно болтала на самые разные темы. Он просидел с матерью почти до полуночи и обещал вернуться назавтра ни свет ни заря, чтобы увезти домой часть цветов.

В половине третьего пополуночи в «Грейсленде» зазвонил телефон. «Я понял, что случилось, прежде чем снял трубку», — вспоминал Элвис. Вернон проснулся, когда его жена начала задыхаться. Приподняв ей голову, он позвал врача, но Глэдис скончалась раньше, чем подоспела помощь. Элвис примчался в больницу за считанные минуты и вместе с отцом опустился на колени у кровати. Спустя несколько минут приехали Ламар с матерью Вернона, Минни. «Выйдя из лифта, мы сразу услышали плач Элвиса и Вернона, — рассказывал Ламар. — Никогда прежде я не слыхал ничего подобного. Это было похоже на долгий истошный вопль. Я зашагал по коридору, Элвис увидел меня, схватил за руки и сказал: «Мамочки больше нет».

Все остались в больнице дожидаться катафалка. Элвис был безутешен; он то и дело дотрагивался до тела матери, и в конце концов врачам пришлось попросить его не делать этого. Элвис позвонил из больницы сержанту Норвуду на базу и Аните, которая была в Нью–Йорке и выступала в шоу Энди Уильямса. Было полшестого утра, и к телефону подошла мать Аниты. По словам самой Аниты, Элвис едва мог говорить. Она обещала выехать к нему после вечернего представления.

Приехав утром к дому, репортеры увидели на крыльце Элвиса и его отца. Оба были убиты горем. Обнявшись и не обращая внимания на окружающих, они рыдали в голос. На Элвисе была белая тисненая рубаха с закатанными рукавами, брюки цвета хаки и белые туфли с расстегнутыми пряжками. Без малейшей неловкости и стыда он признался репортерам, что смерть матери разбила ему сердце. «По его щекам катились слезы, — писал репортер Press–Scimitar. — Он плакал во время интервью. «Она была смыслом нашей жизни, — рыдал Элвис. — Самой лучшей из моих девчонок. — Окинув взглядом дорожку перед домом, он добавил: — Когда маме нездоровилось, мы с ней прохаживались по этой дорожке, пока не полегчает. Теперь все кончено».

У ворот собрались сотни поклонников, которые во все глаза смотрели, как в дом вносят тело. Это было вскоре после полудня. Элвис заявил, что хочет проводить мать в последний путь из дома в согласии с обычаями, и, так как Глэдис всегда любила его поклонников, он хотел дать им возможность взглянуть на нее. Но Полковник настоял на своем, объясняя это соображениями безопасности, и в «Грейсленде» с покойной прощались только родные и близкие. Серебряный гроб был выставлен в музыкальной комнате. На Глэдис было голубое платье, в котором сестра, Лиллиан, никогда не видела ее при жизни, и Элвис снова едва не разрыдался, вспоминая, какой простой и равнодушной к богатству и славе женщиной была его мать. «Мама любила красивые вещи, но не носила их», — с горечью сказал он.

С побережья уже летел Ник Адамс, из Флориды ехал Клифф Гливз, а из Луисвилла добирался автобусом Джесси, отец Вернона. Когда приехал доктор Кларк («Они потребовали, чтобы я был с ними в доме»), его взору открылось леденящее кровь зрелище. «Они пребывали в глубочайшей скорби. Отец и сын бродили по коридору, обнявшись, подходили к парадной двери, и я помню, как отец сказал: «Элвис, взгляни на кур. Мама никогда больше не покормит их». — «Да, папа, мама никогда больше не покормит их». Это была просто жалкая скорбь».

Плач делался все громче, и это продолжалось целый день. Кто–то из родственников Элвиса по случаю печального события выпивал на кухне. Так как доктор Кларк видел это, Полковник не занимался приведением их в чувство. Приехал Алан Фортас и подошел к Элвису. «Элвис был совершенно ошеломлен. Его голос звучал тихо и сдавленно: «Моей крошки больше нет, Алан. Она умерла!» — «Я знаю, Элвис, — ответил я. — Мне очень жаль. Она была хорошей женщиной». Потом он повел меня к покойной… Он только изредка вставал, чтобы приветствовать входящих, а все остальное время сидел подле матери. Они напоминали хозяев маленькой вечеринки. Это было жалкое зрелище». Джуниор встретил Эдди Фэдэла в аэропорту, и Элвис подвел его к гробу. «Посмотри на мою маму, — сказал он. — Взгляни на ее руки. Господи, эти руки лелеяли и растили меня». Он все время прикасался к ней и не мог владеть собой, заметила Лиллиан, сестра Глэдис. Он обнимал, целовал, баюкал мать, шептал ей ласковые слова, умолял ее вернуться. «Они не могли остановить его и наконец, испугавшись за Элвиса, прикрыли гроб стеклом». Пришли телеграммы от Дина Мартина, Марлона Брандо, Рики Нельсона, Сэмми Дэвиса–младшего, Теннесси Эрни Форда, а также от действующего губернатора Теннесси — Фрэнка Клемента и Бьюфорда Эллингтона, который вскоре сменил его. Вечером приехали Сэм и Дьюи Филлипсы. Дьюи совсем расклеился. Месяцем ранее его уволили из WHBQ, и под влиянием алкоголя, пилюль и распутства его поведение становилось все более сумасбродным. Но они с Сэмом остались на всю ночь и, как могли, попытались утешить Элвиса, который не отходил от гроба матери. «Спустя какое–то время, — вспоминает Сэм, — я уговорил его пойти на кухню. Мы сели, и я просто слушал его. Он знал, что я не стану молоть всякую чушь и пытаться помочь неискренними утешениями… Элвис говорил только о теле, о том, что не хотел отдавать его кому–то еще. Наконец мне удалось увести Элвиса от гроба, и мы присели у бассейна. Я никогда не забуду увядших листьев, которые лежали там. Я все–таки сумел уговорить его отпустить мать. Я знал, какие струны его души тронуть и как это сделать».

В пятницу в половине третьего ночи наконец приехала Анита. В гостиной и на кухне было полно народу, все спали где попало. Ник, который подрался с Фрэнком Лавджоем и пришел с рассеченной бровью, устроил себе лежанку рядом с Элвисом, чтобы не оставлять его на ночь одного. Джордж, Алан, Ламар и другие ребята тоже обосновались в доме надолго. Анита разыскала Элвиса и Вернона на крыльце дома. Увидев девушку, Элвис обнял ее, оба разрыдались, и он сказал: «Пойдем в дом, маленькая моя. Я хочу, чтобы ты взглянула на маму». Аните этого совсем не хотелось: ведь прежде она никогда не видела мертвых тел. Но Элвис уговаривал ее: «Пойдем, малышка. Мама тебя любила. Посмотри, она такая красивая». Он увел ее в музыкальную комнату. «Тело было прикрыто стеклом, но крышка гроба оставалась откинутой, и можно было видеть Глэдис во весь рост. Элвис подвел меня к телу и стал говорить, какая она милая, а потом похлопал по столу в изножье гроба и сказал: «Взгляни на ее изящные ножки, малышка, взгляни на них. Ненаглядная моя».

Полковник разогнал почти всех оставшихся в доме приятелей, а доктор Кларк дал Элвису успокоительное. В девять утра, когда за телом пришла машина из мемфисского похоронного бюро, он еще спал.

Погребение было назначено на половину четвертого. Панихиду вел преподобный Хэмилл. До начала отпевания мимо гроба прошли почти три тысячи человек. Шестьдесят пять полицейских сдерживали толпу на улице. В зал, рассчитанный на триста прихожан, набилось человек четыреста. Приехал Чет Эткинс, но Билла и Скотти не было. Элвис облачился в темно–коричневый костюм и повязал такой же галстук. Он не мог самостоятельно вылезти из лимузина, и ему помогли. Перед самым началом службы приехала Дикси (к тому времени — уже жена и мать) со своей тетушкой. Они вошли в альков, где сидели родные усопшей, и выразили сочувствие. «Когда я вошла, Элвис вскочил, обнял меня и сказал: «Папа, смотри: Дикси». Как будто я явилась, чтобы спасти мир. С минуту мы обнимались, утешая друг друга. Вокруг сидели человек тридцать или сорок, и пора было начинать отпевание, но и я, и Элвис, и его отец очень расчувствовались. Элвис спросил, смогу ли я приехать в «Грейсленд» вечером, и я ответила: «Постараюсь». Он был так потрясен. У меня сердце разрывалось, стоило только посмотреть на него. Когда «Братья Блэквуд», стоявшие за алтарем, запели «Драгоценные воспоминания», Вернон воскликнул: «Теперь у нас только воспоминания и остались!» А Элвис, рыдая, ответил: «Нет, папа, нет». «Братья Блэквуд» были любимым квартетом Глэдис, и Элвис пригласил их из Южной Каролины. «Как только мы заканчивали песню, — вспоминает бас Джей Ди Самнер, — он присылал нам записку с просьбой спеть еще. Мы должны были исполнить три или четыре песни, а спели двенадцать. Никогда не видел, чтобы человек убивался и горевал так, как он».

Преподобный Хэмилл прочел приличествовавшую случаю проповедь. «Современная женщина преуспевает во множестве областей, — сказал он. — Но главное ее поприще — быть хорошей матерью и женой. Такой женщиной и была миссис Пресли. Глупо будет призывать отца и сына не тревожиться, не скорбеть и не горевать. Вам будет недоставать ее. Но я могу сказать словами святого Павла: «Скорбь — удел утративших надежду».

Во время службы Элвис несколько раз был на грани обморока. «Я сидела позади него, — вспоминает Анита. — Он ревел в три ручья». Когда служба завершилась и скорбящие потянулись к выходу, Элвис, Вернон, Джеймс из группы «Братья Блэквуд» и его друг, капитан Вудворд из мемфисской полиции, остались у гроба вчетвером. «Элвис поцеловал мать и сказал: «Мама, я отдал бы все до последнего гроша и снова пошел бы рыть канавы, лишь бы вернуть тебя», — рассказывает Джеймс. — Он рыдал и бился в истерике, потом обнял меня, преклонил голову мне на плечо и сказал: «Джеймс, я знаю: ты понимаешь, каково нам сейчас. Тебе это неизвестно, но я был среди скорбящих на похоронах Р. У. и Билла в зале «Эллис» после той катастрофы. Ты понимаешь, каково мне». Только тогда я узнал, что Элвис был на тех похоронах».

Суета и излияния чувств продолжались и на кладбище. Вдоль мостовых толпился народ. Кортеж выехал из города и направился по Бельвью к Пятьдесят первому шоссе. От «Грейс ленда» до кладбища «Лесистый холм» было две–три мили. Вокруг могилы собралось человек пятьсот. «Некоторые зрители, — писал Чарлз Портис в Commercial Appeal на другой день, — казались действительно расстроенными, но большинство просто вытягивали шеи и болтали». Мистер Пресли пытался успокоить Элвиса, но всякий раз и сам ударялся в слезы. «Ее нет, она уже не вернется», — убитым голосом повторял он. Элвис держался чуть лучше до самого конца, но потом разрыдался и, когда служба завершилась, упал на гроб, крича: «Прощай, милая, я люблю тебя. Ты же знаешь, я жил для тебя». Четверо друзей почти волоком доставили его к лимузину. «Боже! — воскликнул Элвис. — Я потерял все!»

В «Грейсленде» тоже толпился народ. Растерянные друзья и родные бестолково переминались с ноги на ногу. Элвис был безутешен. Полковник занял свой командный пост на кухне. Дикси приехала рано, но не захотела мешать скорбящим. «Я не надеялась увидеть его в тот вечер, вокруг него и так было много людей. На мне были шорты, в волосах — бигуди, и я просто хотела сказать ему, что заеду на следующий день. Я остановилась у ворот, но там не было никого из Пресли. Толпа была — как на Центральном вокзале в Нью–Йорке, девчонки так и норовили прошмыгнуть внутрь. Я посидела с минуту в машине, созерцая всю эту суматоху, потом подошла к охраннику, который был мне незнаком, и сказала: «Позвоните, пожалуйста, в дом и скажите Элвису, что я здесь. Завтра вечером я приеду к нему, если он не будет возражать». Охранник ответил: «Хорошо, позвоню». Но я была уверена, что он не сделает этого.

Потом я вернулась в машину, а она не завелась. Чуть погодя ко мне подошел один из двоюродных братьев Элвиса и спросил: «Вы — Дикси?» — «Да», — ответила я. Он сказал: «Элвис ждет вас в доме». Я ответила: «Нет, только не сегодня. Я в бигудях и не одета. Я хотела встретиться с ним завтра вечером». Но он настаивал: «Нет, идемте, Элвис уже звонил привратнику, справлялся о вас». Он забрал мои ключи от машины и отвел меня в дом. Элвис вышел на крыльцо и буквально окутал меня своими объятиями. Мы вошли в дом. Там была только его бабушка. Я сказала: «А где остальные? Я думала, здесь много народу». Ведь перед домом стояло, без преувеличений, штук двадцать или тридцать машин. Элвис ответил: «Они были здесь, но я велел им убираться». И, пока я была там, никого не видела и не слышала ни звука. Только служанка возилась на кухне. Элвис пошел к ней и попросил принести нам лимонаду, а потом мы отправились в то крыло, где стоял рояль. Мы много говорили, потом Элвис спел «I'm Walking Behind You on Your Wedding Day». А после этого мы просто сидели и плакали.

Мы говорили о его матери, вспоминали времена, когда я познакомилась с ней, все маленькие забавные глупости, которые мы творили. И Элвис сказал, что это — особое чувство: общаться с человеком, которого знал в далеком прошлом, который любил тебя и принимал таким, каким ты был в те дни. Он сказал: «Интересно, много ли моих друзей, приехавших сегодня, были бы здесь пять лет назад? Едва ли. Ведь всем им что–то от меня нужно». А потом рассказал мне о парне, который был тогда у него на подпевках, но позже посвятил себя Господу. Прожив в миру немало лет, он совсем распустился и говорил Элвису, что хочет уйти от той жизни, которую вел. Элвис сказал: «Как бы и я хотел сделать то же самое». Это было очень грустно. «Так почему бы и нет? — спросила я. — Ты уже добился всего, чего хотел, взошел на вершину. Давай остановимся и повернем назад». И Элвис ответил: «Нет, слишком поздно. Слишком много людей зависят от меня. Слишком много обязательств. Мне уже не выбраться».

Это была наша последняя встреча. Не самая последняя, конечно, потому что я вернулась на следующий вечер, одевшись соответствующим образом. Но в доме было полно народу. Как всегда. Такой уж у него был образ жизни. Способ существования. То, что я увидела тогда, было настоящим, и мы оба понимали это. Для Элвиса уже не было пути назад. Он не мог жить, как я, а я — как он».

Газеты писали о неизбывном горе Элвиса. «Он плакал целыми днями, — вспоминал Джордж, — и мы утешали его, но наутро все начиналось сызнова». В субботу Элвис опять был в мемфисском похоронном бюро, провожал в последний путь отца Реда Уэста. Ред все еще служил в морской пехоте и жил в Норфолке, Виргиния. Он испросил отпуск по чрезвычайным обстоятельствам, как только услышал о смерти Глэдис. Ему отказали, но тем же утром Реду сообщили о тяжелом заболевании отца. О его смерти Ред узнал в дороге, и ему не удалось попасть на похороны Глэдис, потому что надо было заниматься организацией погребения отца, назначенного на следующий день. Он был потрясен, увидев в траурном шествии Элвиса. «Господи, ведь он только накануне прошел через тяжкое испытание. Он был совсем никакой. Но перед самым началом панихиды на пороге появилась фигура Элвиса. С ним были Алан Фортас, Джин Смит и Ламар Файк. Все — в траурных костюмах. Элвиса чуть ли не на руках поднесли ко мне. Он буквально упал в мои объятия. «Там, где сейчас твой отец, Ред, вчера лежала моя мамочка», — сказал мне Элвис и больше не смог произнести почти ни слова.

После полудня все отправились на могилу матери Элвиса, хотя почти никто из его друзей не одобрял эту затею. Но отговорить его не удалось. «Элвис пережил огромное эмоциональное потрясение, — писала Press–Scimitar, — ив результате у него поднялась температура. «Я осмотрел его и дал лекарства от простуды, — сказал врач. — В воскресенье я заехал снова. Элвису было получше, он даже поел, и я не стал тревожить его».

Увольнительную Элвису продлили на пять суток. Друзья всячески старались ободрить его. Он приобрел новый микроавтобус, и все отправились за город. Съездили в кино, на каток «Радуга». Но все было уже не так, как прежде. Даже дорожный патруль штата Теннесси пытался помочь ему. По утрам полицейские катали Элвиса над Мемфисом и обучали управлению вертолетом. Весь город… нет, весь мир скорбел вместе с ним. В контору Полковника и Мэдисоне пришло более ста тысяч открыток, писем и телеграмм. Но ничего не помогало. Однажды Элвис случайно встретил старого школьного приятеля из «Корте», Джорджа Блэнсета. Тот катил по Бельвью. «Элвис опустил стекло машины. В глазах его стояли слезы. Он обратился ко мне просто по имени. Я выразил сожаление в связи со смертью его матери, а Элвис ответил: «Не знаю, как я это переживу». Что–то в этом духе. Его слова были порождены отчаянием».

В конце недели приехал Лестер Хофман, зубной врач Элвиса, с супругой. «Мы впервые попали в их дом. Я все никак не мог решить, что делать. Послать цветы? Я был в растерянности. Но мне позвонили и спросили: доктор Хофман, не могли бы вы приехать? Элвису хочется повидаться с вами. Когда мы прибыли, в доме было полным–полно его приятелей. Мы огляделись и не увидели ни одного знакомого лица. Я присел рядом с одним парнем, и он спросил меня: «Вы к кому?» — «К Элвису», — ответил я. «Что ж, — сказал парень, — боюсь, вы его не увидите. Он еще не выходил из своей комнаты». «Это — его право, — ответил я. — Пусть сам решает, встречаться с нами или нет». Потом мы поговорили с Верноном, и он сказал: «Подождите минутку, я приведу Элвиса». Спустя пять минут вошел Элвис, и в комнате будто сделалось светлее. Мы выразили соболезнования, и Элвис сказал моей Стерлинг: «Миссис Хофман, боюсь, сейчас не время, но газетчики описывают наш дом как нечто смехотворное». Именно так он и выразился. И добавил: «Говорят, это не дом, а потеха, вот я и хочу, чтобы вы высказали ваше мнение о нем». Стерлинг ответила: «Элвис, я приехала не затем, чтобы осматривать дом, а чтобы побыть с вами». — «Но мне необходимо знать ваше мнение», — не унимался Элвис. В конце концов он повел нас смотреть дом. У меня не ахти какой вкус, но особняк показался мне чудесным. Все было на своем месте. На каминной полке стояла модернистская скульптура под названием «Ритм», точь–в–точь как у меня в кабинете. А когда мы вернулись в гостиную, Элвис спросил: «Ну, как?» И Стерлинг ответила: «Если вы дадите мне ключ, я хоть сейчас вселюсь сюда и даже ни одной вазы не передвину!» Потом она спросила его: «Вы когда–нибудь задумывались о том, что однажды вся эта красота будет принадлежать вам и только вам?» На это Элвис ответил: «Миссис Хофман, я не думал даже, что сумею закончить среднюю школу».

В воскресенье он возвратился в Форт–Худ, предварительно запретив что–либо передвигать и трогать в комнате матери. Все должно было остаться как при ее жизни. Немудреная эпитафия на надгробии матери гласила: «Она была солнцем нашего дома».

Последние несколько недель в Форт–Худ он жил как в тумане. Вернон, Минни, Ламар, Джуниор и Джин оставались в Киллине. В начале сентября к ним присоединился Ред, демобилизовавшийся из морской пехоты. По его словам, это был дом, в котором не закрывали дверей, и все, кто жил под его кровом, прилагали отчаянные усилия, чтобы ободрить Элвиса. Иногда домочадцы просиживали ночи напролет, «бренча на гитаре и вполголоса распевая песни». Но все было не так, как прежде. Рекс Мэнсфилд писал в своих воспоминаниях об армейской службе: «Мы все страдали (все его подразделение) и сочувствовали Элвису, понесшему тяжелую утрату… И до конца учебки грусть не отпускала нас».

Пару раз приезжал Полковник, чтобы пошептаться с Элвисом об отъезде и выпуске пластинок. Анита, которой все время приходилось опровергать слухи о грядущей свадьбе («Это была бы райская пора, но я не могу представить себе такое»), тоже нередко навещала Элвиса в свободные от выступлений дни, когда ей не надо было сниматься для телевидения. Она заметила, что бабушка Элвиса всеми силами стремится заменить ему мать. Она готовила его любимые блюда — горошек, помидоры с бурой подливкой и прожаренным беконом. Элвис, его отец и бабка по–прежнему были очень близки, но теперь это была близость, замешанная на скорби. Иногда Элвис и Анита обсуждали ее приезд к нему в Германию, но это были скорее фантазии, нежели планы.

Время от времени Элвис и Фэдэл ездили в кинотеатр под открытым небом в Уэйко или в театр в Форт–Уэрт («Я уже не помню, кто были эти люди, но мы останавливались у служебного входа, и все высыпали на улицу, чтобы приветствовать его»), а однажды едва не учинили бунт на представлении Джонни Гортона в Темпле. «Это было в зале в центре Темпла, — вспоминает уроженец Шривпорта Джерри Кеннеди, подросток, игравший на гитаре в оркестре Гортона. — Я сидел у больших подъемных ворот в задней стене дворца, через которые обычно въезжали грузовики. Рядом остановилась машина Элвиса, из нее вылезла ватага парней, включая самого Элвиса в мундире. «Эй! — окликнули они меня. — Можешь нас пропустить?» И я ответил: «Что ж, вас, пожалуй, могу». Я открыл ворота, Элвис въехал, и мы отправились на сцену. Джонни исполнил четыре или пять песенок, а потом говорит: «Хочу тепло приветствовать человека, пришедшего ко мне за кулисы». Он говорил что–то о его матери, а я, помнится, стоял и думал: «Господи, не надо, он же все равно не сделает этого». Но Джонни гнул свое: «Я хочу, чтобы он вышел и поклонился вам. Элвис…» И тогда зрители вскочили и ломанулись на сцену, а я схватил свою гитару и бросился наутек!»

В последнюю неделю в Форт–Худ к Элвису приехала Китти Долан, молодая певица, с которой он познакомился предыдущей осенью в Лас–Вегасе. Прибыв в дом, она увидела в гостиной толпу девушек. «Я была лишь одной из многих» — так озаглавлена статья Китти в «Теле– и киноэкране». Тем не менее она оценила искренность других девушек и их желание попытаться развеять его скорбь. Одна поклонница рассказывала, как ездила в «Грейсленд» и как Глэдис гордо показывала ей дом и розовый «Кадиллак», подаренный сыном. «Ну где еще вы увидите такую сыновнюю любовь?» — спрашивала Глэдис. При этих словах девушки на глаза Элвиса навернулись слезы. После обеда они сидели кружком, пели песни, а завершили все госпелы в исполнении смешанного хора. «В два пополуночи мы распрощались, — рассказывала Китти журналистке Мэй Мэйн. — Когда Элвис поцеловал меня, я усмехнулась и спросила: «Как у тебя с Анитой Вуд? Про вас чего только не пишут». Элвис улыбнулся и ответил: «У нее хороший пресс–секретарь». И снова поцеловал меня».

На групповом портрете запечатлен последний вечер Элвиса в Киллине. Помимо самого Элвиса, на фотографии Вернон, Ламар, Эдди, Джуниор и Ред, а также двое или трое президентов клубов поклонников. Элвис обнимает за плечи Эдди и отца. Его грудь украшают значки за отличную стрельбу. Вокруг теснятся друзья, но он выглядит потерянным и одиноким, глаза его пусты, уголки рта опущены, как будто он вот–вот расплачется. После того как фотограф сделал снимок, Элвис попросил Эдци возглавить всеобщий молебен, а потом все под моросящим дождем отправились провожать его до эшелона. «В ту ночь его и отправили, — вспоминает Эдди. — Я ехал с Элвисом и Анитой в его новом «Линкольне Континенталь», Элвис сидел за рулем. Потом мы с Анитой вернулись домой и немного посидели с Верноном. Мы ощущали самую настоящую скорбь. Элвис никогда прежде не уезжал так далеко, и мы волновались: как с ним обойдутся? Примут или отторгнут? Как он все это перенесет?»

Путешествие в Нью–Йорк прошло почти без приключений. Один из четырех специальных воинских эшелонов должен был доставить примерно 1360 солдат к бруклинскому армейскому причалу, откуда их отправляли в Германию на смену третьей бронетанковой дивизии. По иронии судьбы поезд шел через Мемфис, и слух об этом тотчас облетел город. Когда состав подошел к перрону, там уже толпились почитатели, а вместе с ними — Джордж Клайн, Алан Фортас и еще несколько приятелей Элвиса. Тепловоз заправлялся около часа, «и тут ко мне подошла эта роскошная брюнетка, — вспоминает Клайн. — Она сказала, что ее зовут Дженн Уилбэнкс, и попросила представить ее Элвису. Я уважил просьбу, а спустя две недели Элвис позвонил мне из Германии: «Дружище, что это за девчонка? Господи, ну и хороша! Пусть она мне черкнет и пришлет фотографии». Тогда я впервые подумал, что у Элвиса и Аниты все не так уж серьезно».

Один из сослуживцев подарил Элвису сборник «Любовной лирики», составленный Л. Алегзандером (создателем радиопередачи «Суд доброй воли»), и Элвис прочел несколько стихотворений, в том числе «Мать» («И вновь я вижу нежный лик твой, улыбкой озаренный…»), «Дружбу» и «Один из нас» («Настанет день, когда один из нас умолкнет вдруг, чтобы услышать голос, который поразила немота»). Но особенно его тронуло «Если ты умрешь первым», и Элвис долго изучал стихотворение, пока не зазубрил его чуть ли не наизусть. «Услышу голос твой, улыбкой полюбуюсь и вспомню, как я ощупью искал в руке твоей надежную опору, чтобы не кануть в безысходный мрак».

Впрочем, Элвис не очень любил оставаться наедине со своими мыслями, а другим ребятам хотелось послушать байки о Голливуде, кино и начинающих кинодивах. Эшелон несколько раз останавливался, пропуская поезда, и где–то в Делавэре или Нью–Джерси в вагон, в котором ехали Элвис, Рекс и Нервный Норвелл, протиснулся нагловатый плюгавый новобранец по имени Чарли Ходж, который рьяно искал знакомства с Элвисом еще в Форт–Худ, правда без особого успеха. Когда–то Чарли пел с Foggy River Boys на юбилее Реда Фоули в Озарке и даже один раз встречался с Элвисом за кулисами зала «Эллис». Это было в 1955 году. Он не преминул вспомнить общих знакомых из мира шоу–бизнеса, и вскоре они с Элвисом уже перемывали косточки Ванде Джексон и деревенскому шуту Дядюшке Сипу; потом пошли разговоры об их страсти к квартетам. Чарли «твердо решил познакомиться с Элвисом, — вспоминает Рекс. — Он был одним из самых забавных парней, такой просто не мог не понравиться. Элвис мгновенно почувствовал расположение к нему». До конца поездки они травили байки и расстались, лишь когда состав подошел к перрону армейского вокзала в Бруклине на углу Пятьдесят восьмой улицы и Первой авеню. Это было в самом начале десятого утра. Здесь Элвис Пресли как большая знаменитость снова очутился в центре внимания.

Это была сцена, достойная П. Т. Барнума, Сесила Де Милла или Полковника в мгновения самых сумасбродных чудачеств. На платформе нетерпеливо приплясывали 125 репортеров, все начальство RCA, отец и бабка Элвиса, Анита, Ред и Ламар, Абербахи и Фредди Бинсток, да в придачу еще Полковник со всей своей свитой. «Элвис скоро выйдет, — объяснил офицер по связям с общественностью Ирвинг Мосс. — А пока давайте пройдемся по регламенту. Первые 10–15 минут отводятся фотографам, затем — большая пресс–конференция, потом — радио и телевидение. После этого рядовой танкист Пресли поднимется по сходням на борт корабля в обществе восьми случайно отобранных сослуживцев, прибывших тем же эшелоном, и попозирует фотографам. И, наконец, на борт пустят небольшую группу журналистов. — «Будет ли у Пресли вещмешок?» — спросил кто–то. «Нет, — ответил Мосс. — Вещмешок уже на борту». Но этот ответ не удовлетворил пишущую братию, и тогда офицер сообщил, что вещмешок можно одолжить. «Хочу сказать еще одно, дамы и господа. Поскольку наш терминал построен во время Первой мировой войны и исправно служит по сей день, он уже пропустил несколько миллионов солдат, и среди них были тысячи знаменитостей — людей искусства, ученых, спортсменов, деятелей индустрии развлечений. Армия считала и считает неправомерным особо выделять кого–либо из этих людей и устраивать для них пресс–конференции. Тем не менее в данном случае…» «Чего мы ждем?» — гаркнул один из репортеров, когда стало ясно, что Элвис Пресли уже прибыл. «Давайте его сюда!», «Начинайте же, ради Бога!» — сердито загалдели фотографы, отчаянно расталкивая друг дружку в борьбе за наиболее выгодный ракурс.

Наконец Элвис вышел из–за синей ширмы, за которой он болтал с Полковником, на миг застыл, позируя фотографам и улыбаясь в объективы, потом раздал автографы, поцеловал Мэри Дэвис, которую армейское начальство отрядило для торжественной встречи, постарался исполнить все пожелания толпы и, наконец, уселся вместе с Моссом за стол, заставленный микрофонами. В руках у Элвиса, были чемоданчик для бумаг из блестящей телячьей кожи и томик стихов, подаренный ему в поезде. «Как прошла поездка?» — спросили его. «За что у вас медали?», «Что означает «А» в вашем имени?» — «А–рон». Элвис объяснил, произнеся «а» очень протяжно. Да, отец, бабушка и Ламар намерены сопровождать его в Германию. «Продадите ли вы «Грейсленд»?» — «Нет, сэр, это дом моей матери». — «А как насчет крутых парней в вашем подразделении?» — «Вероятно, каждый из них думал, что я намерен отлынивать от работы, что я буду на особом положении, но когда они пригляделись и увидели, что я тоже хожу в наряды на кухню и в караул, как и все остальные, то решили, что я такой же, и…»

«Вас немало критикуют. Что вы можете сказать по поводу заявлений, что–де ваша музыка способствует росту молодежной преступности?» — «Не вижу тому подтверждений. Я стремился к одному: жить открыто и честно, не подавая дурного примера». — «Элвис…» — «Я добавлю… простите, сэр, но я добавлю: можно кому–то нравиться, а кому–то нет, независимо от рода ваших занятий. На всех не угодишь». — «Испытываете ли вы ощущение большой удачи? Считаете ли, что вам повезло или что вы просто талантливы?» — «Да, сэр, мне очень повезло. Случилось так, что я пришел в музыку как раз в ту пору, когда нужно было задать новое направление ее развития. Люди хотели чего–то иного, непохожего, и я, на свою удачу, подоспел как раз вовремя». — «Скучаете ли вы по шоу–бизнесу?» — «Мне очень недостает пения». — «Но и в армии тоже неплохо. Но уж наверняка вы рады избавлению от поклонников, срывавших с вас одежду, лезших в личную жизнь, угрожавших даже вашей безопасности?» — «Нет, не рад, отвечал Элвис, — тоскую даже по выходкам поклонников, ибо это — моя самая большая любовь. Я хочу развлекать людей».

«А как насчет женитьбы? Существует ли какой–то идеальный возраст для вступления в брак?» — «Понимаете, вы взрослеете и думаете, что влюбились. Такое случается много раз. Но потом обнаруживается, что вы заблуждались, что на самом деле не любили, а лишь думали, будто любите. И я — не исключение. Несколько раз я бывал на грани женитьбы, но мама и отец говорили: подожди, пока не станет ясно, что тебе нужна именно она. И я рад, что послушался их». — «Когда вы были влюблены последний раз?»

— «О, мадам, я не знаю. Это случалось неоднократно. Думаю, ближе всего к браку я был перед самым началом моей певческой карьеры. Можно сказать, что меня спасла моя первая пластинка». Все засмеялись, а потом кто–то попросил Элвиса сказать несколько слов о матери.

«Да, сэр, разумеется, скажу. Э… моя мать… Наверное, коль скоро я был единственным ребенком, мы были ближе… То есть я хочу сказать, что все любят матерей, но я, как единственный ребенок, всегда видел от матери только добро. Ее смерть — это не просто потеря матери, а еще и утрата друга, наперсницы, собеседницы. Я мог разбудить ее в любой час, если был встревожен или расстроен, и она вставала, чтобы помочь мне. Бывало, я жутко сердился на нее, пока рос. Это естественно: молодому человеку хочется куда–то пойти, что–то сделать, а мать не разрешает. И ты думаешь: «Да в чем дело? Что с тобой?» Но потом, спустя годы, понимаешь, что она была права, что хотела уберечь от беды или неприятностей. Я очень рад, что мать держала меня в некоторой строгости и воспитала так, а не иначе».

Пресс–конференция продолжалась около часа, а потом Элвис опять позировал фотографам и раздавал автографы, а офицер Мосс пытался вытащить его из толпы. Но Элвис шепнул ему, что отказ оскорбит людей. «Идите, — подгонял Полковник вездесущих работников RCA. — Он дает нам кусок хлеба, так снимайте его. Этот мальчик чрезвычайно печален». На причале фотографы сделали еще немало снимков. Одновременно шла подготовка к киносъемке. «Полагаю, что выражу мнение всех ребят, — заявил один из восьмерых «приятелей», отобранных для съемок, — если скажу, что, когда нам посчастливилось служить вместе с Элвисом, мы немало узнали о людях вообще… Он так щедро раздает себя товарищам, что ты невольно делаешься лучше. Он очень одинок во многих отношениях и чуть–чуть побаивается завтрашнего дня, не знает, что этот день принесет ему и его близким».

Закинув на плечо одолженный у кого–то вещмешок, Элвис поднялся по сходням. Армейский оркестр под управлением старшины Джона Чарлзуорта грянул «Тутти–Фрутти». Элвис проходил по трапу восемь раз, чтобы его могли сфотографировать и снять на пленку. Две тысячи родственников, провожавших других солдат, махали руками и увлеченно кричали. Очутившись на борту, Элвис тотчас заперся в судовой библиотеке вместе с Полковником. Стивом Шоулзом, Биллом Баллоком и еще несколькими деятелями шоу–бизнеса. Он записал короткое обращение к поклонникам, которое, вкупе с отредактированной стенограммой пресс–конференции, озаглавленной «Элвис поднимает парус», должно было помочь ему сохранить связь с почитателями. Затем он с волнением посовещался с Полковником, Фредди и Абербахами и пообещал им не ударить лицом в грязь. «Он выглядел смирившимся, — вспоминает Энн Фульчино, заведующая общественным отделом RCA, которая почти не видела Элвиса с тех нор, как провела первую общенациональную рекламную кампанию, раскручивая этого ясноглазого юношу в начале 1956 года. — Очень волновался из–за прерванной карьеры, боялся, как бы не прекратились продажи его пластинок. Я заверила его, что причин для беспокойства нет, хотя его озабоченность можно понять». Элвис достал одну из открыток, которыми его снабдил Полковник для раздачи поклонникам и сослуживцам, написал: «Да благословит вас Господь» — и вручил открытку Энн. Он показался ей затравленным, загнанным в угол, его глаза лихорадочно оглядывали каюту, вспоминает Энн. «Почему бы и тебе не поехать?» — вдруг спросил он Реда, стоявшего рядом с Ламаром. Ред мог полететь с Верноном, бабушкой и Ламаром. «Папа позаботится о билетах, — пообещал Элвис и добавил: — А вы все здорово повеселитесь».

Засим последовала короткая беседа в библиотеке. Впервые за весь день Элвис предстал перед людьми усталым, даже немного подавленным. Он признался, что не ел с раннего утра, но едва ли сможет запихнуть в себя хоть кусочек. «О чем вы думаете сейчас, когда до отплытия остается совсем недолго?» — спросили его. «Что ж, буду честен, — ответил Элвис, тщательно подбирая слова. — Мне не терпится попасть в Германию, посмотреть страну, повидать многих людей. Но, с другой стороны, хочется поскорее вернуться домой. Ведь здесь все начиналось. Здесь все мои друзья, мои дела…» — «Не хотите ли вы сказать что–нибудь своим поклонникам?» — «Да, хочу. Я уезжаю, и какое–то время они не будут видеть меня, но я надеюсь, что люди не перестанут думать обо мне. И я буду с нетерпением ждать того дня, когда смогу вернуться и снова радовать их, как прежде». «Спасибо, Элвис, — говорит интервьюер за четверть часа до отплытия. — Я знаю, вы хотите поговорить с Полковником Паркером, вашим близким другом и импресарио. Желаем вам счастливого плавания, удачи и скорейшего возвращения».

Оркестр исполнил «All Shook Up», «Hound Dog» и «Don't Be Cruel». Корабль тем временем отошел от причала. Элвис стоял на палубе, раздавая товарищам автографы и фотографии, посылая воздушные поцелуи стоявшим на пирсе людям. На миг он замер, «повел плечом, щелкнул пальцами, подогнул колени. Поклонники завизжали от восторга, — писала нью–йоркская «Геральд трибюн». — Полковник Паркер просиял, прибывший из Вашингтона наблюдатель от министерства обороны смахнул слезу и вздохнул».

А Элвис помахал рукой. Потом еще раз — уже для фотографов. И снова. И снова.

Примечания

1

Goosehollow –англ. жарг. «лобковая пещера».

2

Расположение пальцев на ладах при том или ином аккорде.

3

Данное заявление полностью на совести автора: даже сегодня Миссисипи Слим — имя, которое знает любой поклонник блюза.

4

Популярный в США безалкогольный коктейль на основе виноградного сока и пепси.

5

Герой популярного американского комикса.

6

Stanley Products — полное название Stanley Ноте Products известная американская фирма, производящая косметические и медицинские препараты.

7

Учебный корпус офицеров запаса: система добровольной военной подготовки с присвоением звания офицера запаса для учащихся колледжей старших классов и студентов университетов.

8

Кларенс Дарроу — известный адвокат, работавший с начала века до 30-х годов. Прославился своим ораторским искусством. О его деятельности написано более пятидесяти книг.

9

Достижение еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия.

10

В данном случае обыгрывается слово «госк», которое может иметв также значение «каменв» или «скала».

11

Еврейская благотворителиная организация.

12

Clearpool — «Чистая вода».

13

Кажется, персонаж одноименного романа Джеймса Дю Морье. Но не уверен.

Content

Элвис Пресли
Последний поезд в Мемфис

ОТ АВТОРА

ПРОЛОГ: МЕМФИС, 1950 год

ГЛАВА 1 ТЬЮПЕЛО: ДОМ НАД ДОРОГОЙ

ГЛАВА 2 МЕМФИС: ЖИЗНЬ В ЛОДЕРДЕЙЛ-КОРТС

ГЛАВА 3 «MY HAPPINESS»

ГЛАВА 4 «WITHOUT YOU»

Глава 5 «THAT'S ALL RIGHT»

Глава 6 «GOOD ROCKIN' TONIGHT»

Глава 7 ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Глава 8 ТАИНСТВЕННЫЙ ПОЕЗД

Глава 9 КРЫСОЛОВЫ

Глава 10 ЖИЗНЬ НА СЦЕНЕ

Глава 11 МИР ПЕРЕВЕРНУЛСЯ

Глава 12 «ЭТИМ НЬЮЙОРКЦАМ МЕНЯ НЕ ПЕРЕДЕЛАТЬ»

Глава 13 ЭЛВИС И ДЖУН

Глава 14 «LOVE ME TENDER»

Глава 15 TOAST OF THE TOWN

Глава 16 THE END OF SOMETHING

Глава 17 «ЛЮБИТЬ ТЕБЯ»

Глава 18 «ТЮРЕМНЫЙ РОК»

Глава 19 ПРОГУЛКИ ВО СНЕ

Глава 20 «ДРАГОЦЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ»

Примечания