Откровения тюремного психиатра

Воткнулся нож

Работая тюремным врачом-терапевтом и психиатром, я повстречался с немалым числом преступников. Зачастую они в общем-то не выглядят таковыми. Самый знаменитый (точнее, печально знаменитый) убийца из всех, кого мне доводилось в жизни видеть, — Фредерик Уэст. В небольшом доме в Глостере он вместе со своей женой Розмари подверг сексуальным истязаниям, убил, расчленил и зарыл двенадцать человек, в том числе двух детей из числа своих собственных. Об этих преступлениях стало известно в 1994 году, через двадцать с лишним лет после того, как супруги совершили первое из них. Порочность этих двоих потрясла даже поколение, пресыщенное криминальными сенсациями. Когда я впервые лично увидел Уэста, он показался мне человеком довольно приветливым. Основную часть досуга он проводил, играя в бильярд с сотрудниками тюрьмы. Но в его облике мне виделось нечто зловещее, нечто от волка-оборотня — даже когда он старался казаться почтительным и обаятельным.

Я был еще очень молодым врачом, когда я встретил своего первого убийцу. И он тоже совершенно не выглядел как душегуб. Этот не старый еще человек задушил свою жену, потому что она (по его словам) не давала ему спокойно почитать вечернюю газету, когда он возвращался домой с работы, а кроме того, ее маленькие висячие сережки звенели в высшей степени вызывающе. В прошлом у него не отмечалось никаких правонарушений, и было решено, что он наверняка просто сумасшедший. Поэтому его отправили не в тюрьму, а в больницу. Я чувствовал себя польщенным, пожимая руку столь скверного человека: никогда прежде мне не случалось встретить негодяя даже вдвое менее злокозненного.

Как позже выяснилось, он оказался почти единственным убийцей (из всех, кого я в жизни встречал), который хоть немного напоминал почтенную личность, описанную Оруэллом в его эссе «Закат английского убийства»: именно о преступниках такого типа англичане очень любили читать в годы между двумя мировыми войнами. Убийцы подобного рода были респектабельны (порой даже религиозны), принадлежали к среднему классу (пусть даже к нижнему его слою), в каком-то смысле вели двойную жизнь, а к преступлению их побуждала либо алчность — они страховали жизнь потенциальной жертвы и после ее смерти пытались получить страховку, либо необходимость прикрыть тайную интрижку. Мне привелось увидеть лишь двух убийц, которые совершили убийство ради страховки. И они избавлялись от своих жертв, подождав не более двух недель после резкого увеличения страховой суммы, тем самым давая следствию что-то вроде подсказки относительно своих мотивов.

Но в той тюрьме, где я впервые начал работать врачом, мне удалось заметить любопытное явление, характеризующее современную жизнь: заключенные использовали в своей речи пассивный залог, чтобы дистанцироваться от собственных решений и убедить других в том, что не отвечают за свои действия. Я обратил внимание на это явление, беседуя с убийцами, которые зарезали кого-то и которые неизменно твердили «Воткнулся нож» (в тело жертвы), как если бы это нож управлял рукой, а не рука ножом.

Такой убийца нередко пересекал весь город, прихватив с собой холодное оружие, — чтобы расквитаться с конкретным человеком, на которого он затаил серьезную обиду. И все равно «нож втыкался». Когда я сообщил об этом наблюдении жене, тоже врачу, она решила, что я преувеличиваю. Но однажды она, ведя прием у себя в клинике, спросила у пожилой вдовы, как умер ее муж. «Нож воткнулся», — ответила вдова. Моя жена, поразившись, насилу дождалась конца консультации, чтобы позвонить мне и рассказать об этих словах, которые она услышала сама.

Впоследствии я заметил, что все заключенные используют подобные выражения — но лишь для описания своего дурного поведения, а не хорошего. «Пиво сошло с ума» или «пиво одолело меня» — фразы, которые очень любили алкоголики, как будто это напиток пил их, а не наоборот. Героиновые наркоманы, описывая, как и почему они начали употреблять наркотик, почти всегда уверяли, что «связались с неподходящей компанией». Когда я отвечал: «Вот ведь странно, я видел много людей, которые связались с неподходящей компанией, но ни разу не встретил ни одного члена этой самой компании», — мои собеседники неизменно смеялись. Безрассудство — это не то же самое, что глупость.

Разумеется, подобно современному преступнику, все мы время от времени грешим использованием того же метода. Мы ищем свободы от нравственной ответственности за свои худшие поступки. Вот почему эта глава называется «Воткнулся нож».

Тюремный язык не переставал поражать меня. Он всегда яркий и выразительный и в некотором смысле красивый. Фраза «Моя голова превращена в капусту[1]» означала, что человек находился в таком мучительном состоянии, что не полностью отвечал за свои действия. «Вы не собираетесь сделать меня психом, не так ли, доктор?» — спрашивал заключенный, который опасался, что я собираюсь отправить его в психиатрическую больницу (психиатрические отделения Национальной службы здравоохранения — НСЗ — гораздо хуже, чем тюрьмы). Заключенный, который только что был приговорен к пожизненному заключению, скажет: «Судья пожизненно убрал меня».

Однако преступления, совершенные подавляющим большинством убийц, которых я встречал, были попросту мерзкими и пакостными. Стычка из-за пустяков на фоне опьянения или употребления наркотиков — таковы были обстоятельства большинства этих правонарушений. Самым ничтожным поводом для убийства из всех, с какими я сталкивался, было замечание о марке кроссовок будущего правонарушителя: он, видите ли, счел эти слова унизительными для себя. Несомненно, это служит веским свидетельством того, насколько ранимое «я» у некоторых наших сограждан, насколько оно воспалено их «подчиненным» положением в мире. Сидящие за решеткой весьма далеки от общественной атмосферы, где мужчина может убить женщину и тут же сыграть за стеной на губной гармошке «Ближе, Господь, к Тебе».

Я все надеялся, что когда-нибудь меня привлекут в качестве эксперта к расследованию какого-нибудь убийства в духе Агаты Кристи (скажем, когда викарий отравил сельского сквайра в библиотеке), но мои мечты так и не сбылись. Вероятно, из-за того, что в наши дни не слишком много викариев, отравляющих сквайров в библиотеках.

На самом-то деле Джордж Оруэлл стал не первым писателем, отметившим упадок английского убийства (качественный, а не количественный). Сэр Лесли Стивен, отец Вирджинии Вулф, сделал это еще в 1869 году, на самой заре того, что (как полагал Оруэлл) стало «золотым веком» английского убийства, когда тон временам задавало мелкобуржуазное ханжество, в котором религиозность странным образом смешивалась с вольнодумием.

Более типичные обстоятельства современного убийства — к примеру, какая-нибудь отвратительная склока вокруг долга в десять фунтов. (Собственно, убийство было совершено в попытке вернуть эту злосчастную десятку.) В нашем обществе до сих пор имеются уголки (и, возможно, не столь уж немногочисленные, как мы предпочитаем думать), где считается, что такие суммы стоят того, чтобы за них драться. И даже того, чтобы ради них убивать.

В большом городе, где жил убитый, он был одним из тех безработных, которые организуют неформальный питейный клуб весьма распространенного типа: члены клуба подгоняют дни получения очередных социальных выплат так, чтобы можно было покупать выпивку всю неделю (в понедельник всех угощает один член клуба, во вторник — другой и т. д.). Во время запоя он одолжил у кого-то из коллег по клубу десять фунтов, а затем упорно отказывался их отдавать. Остальные четыре члена клуба (в том числе женщина лет тридцати) отправились к нему выбивать должок. Именно ее меня и попросили обследовать — на предмет возможных смягчающих обстоятельств по психиатрическим причинам. Ее адвокат предположил, что она, возможно, умственно неполноценна.

Ее линия защиты была такова: она ничего не делала, она только наблюдала. Это они его убили. Разумеется, все они утверждали о себе то же самое. Но какое же ужасное насилие! Четверка обратила квартиру жертвы в многоквартирном доме-башне в пыточную камеру. Несчастный был не только алкоголиком, но и инвалидом, на грани инфаркта, и он мог лишь с трудом забираться на свое инвалидное кресло и слезать с него (электрический привод позволял наклонять спинку под разными углами). Тем легче им было его пытать. Они сломали ему обе ноги, они переломали ему ребра (все ребра до единого), они раздробили ему череп. Они кипятили воду в чайнике и поливали его. На это ушел не один чайник воды. И все-таки они не получили обратно свои десять фунтов.

В конце концов они решили, что денег у него и правда нет, что он не пытается их «обдурить» (как выражаются в этих местах). Четверка покинула квартиру и двинулась выпить — уже употребив тот алкоголь, который нашелся в квартире жертвы. Они оставили его живым, точнее — едва-едва живым. По-видимому, не прошло и часа после их ухода, как он умер.

Но вот что поразительно: как и в случае Фреда Уэста, я не проникся к обвиняемой такой уж полнейшей антипатией. В тюрьме ей пришлось сидеть трезвой, и это произвело на нее прямо-таки чудотворное действие.

Она не чувствовала за собой никакой вины, ведь она просто наблюдала. Но ее, судя по всему, не особенно беспокоило то, свидетелем чего она стала. Она сказала, что не ушла и не позвала на помощь, потому что ее не пускали остальные. Но как же насчет последовавшей общей выпивки?

— Я побоялась с ними не идти.

Защита считала, что уровень интеллекта этой женщины, возможно, слишком низок, чтобы она участвовала в судебном процессе. Сам я полагал, что это не так, но все-таки предложил официально проверить ее умственные способности. В тюрьме, где она содержалась, работали два психолога, но они отказались выполнять эту проверку. Казалось, мое обращение вызвало у них даже некоторое раздражение, как если бы они были хирургами-кардиологами, а я просил их подстричь больному ногти на ногах. Они заявили, что им за это не платят, однако все-таки дали мне телефон психолога, занимающегося частной практикой. Но тут возникла еще одна трудность. Психолог заломила такую цену, что ни сторона обвинения, ни сторона защиты не выдержали бы расходов.

Поэтому я взялся самостоятельно протестировать когнитивные способности обвиняемой. В частности, я спросил у нее, помнит ли она что-нибудь из недавних новостей. Так уж совпало, что как раз незадолго до этого одну особенно злобную психопатку приговорили к пожизненному заключению за то, что она зарезала трех мужчин. Обычно такие преступления совершают мужчины.

— Ну да, — ответила моя подопечная, — в газетах писали про эту жуткую женщину, которая убила трех мужчин.

И добавила:

— Прямо не знаю, куда катится мир.

«Бешен был и дик»

Постоянно существует некое напряженное противоречие между двумя подходами: рассмотрением людей как отдельных личностей и как представителей того или иного класса. Из того факта, что стрэтфордские мальчишки обычно не отправлялись в Лондон, чтобы сделаться актерами, можно было бы сделать ошибочный вывод о том, что Шекспир никогда не был актером в Лондоне. А из того факта, что его труды уникальны для мировой литературы, можно было бы сделать ошибочный вывод о том, что их автор вообще не мог существовать.

Разумеется, убийство — худшее из преступлений, но это вовсе не значит, что убийцы обязательно худшие из людей. У вас может вызвать замешательство то, что вам нравится человек, задушивший кого-то голыми руками, однако такое часто случалось со мной на моем профессиональном пути — и как психиатра, и как тюремного врача. И ведь не то чтобы я при этом думал: «Если бы не милость Божья, со мной тоже могло бы случиться такое». Мне как-то никогда не хотелось никого задушить, как бы сильно я ни срывался. Но большинство людей не полностью характеризуются единичным худшим поступком в их жизни, пусть даже это их единственный поступок, имевший хоть какое-то общественное значение: их личность никогда этим не исчерпывается.

Конечно же, некоторые убийцы не заслуживают какого-либо естественного сочувствия. Помню одного мужчину, который за двенадцать лет до нашей встречи с ним насадил трех детей на заостренные прутья садовой ограды, потому что они слишком шумели; его оставили посидеть с ними, а ему хотелось посмотреть телевизор. Будучи человеком с ограниченным воображением, он — даже проведя за решеткой много лет — не мог представить себе, что совершил нечто дурное. Он угрожал смертью моему коллеге-медику, поскольку тот отказался выписать ему таблетки снотворного. Было ясно, что этого заключенного никогда не отпустят на свободу, а поскольку ему нечего было терять (даже если он совершит еще одно убийство), к его угрозе отнеслись серьезно: его быстро перевели в другую тюрьму.

Подобные люди вынуждают нас задаваться важными метафизическими вопросами, на которые по сей день не нашлось ответа, — может быть, на них в принципе нельзя отыскать ответ, поскольку они являются философскими по самой своей природе. Такой человек почти наверняка относится к тем, кого некогда принято было именовать нравственно безумными; столетие спустя его нарекли бы психопатом (термин придумал немецкий психиатр Юлиус Кох в конце XIX века), затем — социопатом; в наши дни сочли бы, что он страдает «антисоциальным расстройством личности». Психиатры почему-то думают, что они расширяют научное знание и понимание, когда меняют терминологию.

С самого первого момента своей жизни, когда такой человек обретает способность действовать по собственной воле, он неизменно предпочитает делать именно то, что будет больше всего расстраивать или пугать окружающих, вызывать у них самое сильное отвращение. К примеру, он может проявлять крайнюю жестокость по отношению к животным — запихивать кошек в стиральные машины, обливать собак бензином. Он постоянно лжет (почти «из принципа»), он ворует у тех, кому больше всего обязан. Если у него достаточно высокий уровень интеллекта, он может избегать неприятных для себя последствий своих поступков, однако в любом случае никакое наказание не исправило бы его, не удержало бы его от повторения подобных действий.

Такой шаблон развития человека распознали еще давным-давно — задолго до того, как психиатры придумали для него научное название. В шекспировской пьесе мать Ричарда III, герцогиня Йоркская, говорит ему:

Родился ты, клянусь распятьем я, —

И стала адом бедная земля.

Младенчество твое мне тяжким было,

И школьником ты бешен был и дик,

И юношей неукротим и дерзок,

А возмужав, ты стал хитер, коварен,

Высокомерен и кровав, — опасен

Тем, что под простотой ты злобу скрыл[2].

И ведь не то чтобы психопат (во всяком случае сравнительно относительно разумного типа) не знает языка нравственности; скорее уж сама нравственность не находит в нем отклика. Она значит для него не больше, чем какой-нибудь любопытный обычай далекого и малоизвестного племени для читателя антропологической статьи.

Но тут есть исключение — случаи, когда психопат считает себя объектом несправедливости. Он может обладать чрезвычайно высокой чувствительностью к предполагаемой несправедливости и использовать ее, чтобы оправдать для себя и для других свои дальнейшие проступки и преступления. Ричард III объясняет свое злодейство тем, что он был послан в мир живой «недоделанным», таким «убогим и хромым», что псы лаяли на него на улицах, когда он «ковылял пред ними»; а поскольку он не мог сделаться любовником, «решился стать» «подлецом»[3]. Однако в самом скором времени он соблазняет женщину, чей муж и свекор недавно погибли от его рук. Так что это физическое «убожество» вовсе не помешало ему стать любовником.

Саймон Барон-Коэн, выдающийся преподаватель и исследователь психопатологии развития, полагает, что закоренелые злодеи, возможно, страдают какими-то неврологическими повреждениями или неврологической неполноценностью, — и представляет снимки мозга, которые, по его мнению, подтверждают эту гипотезу. Однако нашу философскую проблему это, в общем-то, не затрагивает. Может быть, снимки мозга злодеев (или, по менее эмоциональной классификации Барона-Коэна, тех, кому недостает эмпатии — сочувствия) и можно отнести к типу X, но означает ли это, что все люди со снимками типа X — злодеи? То, что картина мозга лондонских таксистов меняется, после того как они запомнили схему улиц британской столицы, не означает, что эти измененные снимки — причина их знания Лондона или выбора ими профессии.

Более того, подобно всем нам, Барон-Коэн ограничен языком нравственности. Подзаголовок его книги таков: «Новая теория человеческой жестокости». Понятно, что, как и все, он считает, что жестокость — вещь нежелательная с моральной точки зрения. Однако никакое просеивание снимков мозга, никакие бесчисленные научные обследования не способны разрешить вопрос о том, что желательно или достойно порицания с точки зрения нравственности. Нельзя засунуть человека в томограф, чтобы выяснить, оправданна ли была та ложь, которую он произнес. Барон-Коэн говорит об «адекватной» эмпатии (и о ее нехватке), но такая «адекватность» не является величиной, измеряемой в материальном мире. Ее невозможно определить даже самым чувствительным прибором: таких приборов нет и, более того, не может быть. Представим себе, что кто-то сочувствует доктору Менгеле. Станем ли мы помещать этого сочувствующего в томограф, пытаясь выяснить, правильно ли для него проявлять такую эмпатию?

Рассуждения о психопатии легко могут привести к ужасной путанице. Трудность заключается в переносе общих выводов о психических расстройствах, полученных в результате научных исследований, на специфику реальной ситуации, особенно когда кто-то совершил преступление.

Однажды сторона обвинения пригласила меня в качестве свидетеля-эксперта на процесс, где разбиралось убийство, в котором обвиняли молодого человека с ограниченным интеллектом. Он жил в своего рода ночлежке, занимавшей несколько этажей ветхого здания. Подобно прочим жителям ночлежки, он много пил и злоупотреблял транквилизаторами, особенно валиумом (диазепамом).

Этот молодой человек повздорил с другим жильцом, обвинив того в краже золотой цепочки, которую носил на шее. Как-то вечером этот жилец улегся спать рано — как обычно, пьяным. Обитал он на верхнем этаже. А на первом этаже шла попойка, в которой принимал участие обвиняемый. Алкоголь усилил его обиду на этого другого жильца, и он вскарабкался по шаткой лестнице с узкими ступеньками, чтобы избить его, после чего вернулся на пирушку.

Дальнейшие возлияния еще больше возбудили его, и он снова взобрался на верхний этаж, чтобы нанести еще более жестокие побои, на сей раз — с фатальным результатом. После этого он вновь возвратился на вечеринку, хотя позже невозможно было с какой-то степенью уверенности определить, осознавал ли он тогда, что второй жилец мертв.

Сторона защиты согласилась с утверждением, что обвиняемый действительно поднялся по лестнице и действительно забил этого человека до смерти: в этом не могло быть никаких сомнений. Оставалось лишь два вопроса: способен ли он был сформировать в своем сознании само намерение убить и были ли в его психике какие-либо аномалии, которые существенно снижали бы степень его ответственности за свои поступки. (Собственно, по закону в то время было необходимо лишь доказать, что он имел намерение нанести серьезные повреждения, поскольку, если человек умирает от травм, нанесенных при осуществлении намерения причинить такие повреждения, а не убить, нанесший травмы все равно считается виновным в убийстве. Получается, что убийство было легче доказать, чем покушение на убийство, когда обвинению необходимо доказать, что обвиняемый действительно намеревался убить, а не просто нанести травмы.)

Сторона обвинения попросила меня подготовить отчет, где сообщалось бы лишь о том, способен ли был этот молодой человек сформировать намерение убить (притом что на самом деле он фактически совершил убийство): отвечать на другие вопросы мне не требовалось. Представитель обвинения, видный юрист, имеющий звание королевского адвоката[4], признался мне, что мой отчет — самый краткий из всех, какие ему доводилось читать. И я не думаю, что с его стороны это было критическое замечание (во всяком случае я сам себя в этом пытаюсь уверить). Я написал примерно следующее:

«Тот факт, что обвиняемый дважды поднялся по лестнице и жестоко избил единственного человека в здании, на которого он затаил обиду, позволяет предположить, что он был способен сформировать намерение убить».

Действительно ли он совершил убийство? Отвечать на этот вопрос, конечно, полагалось не мне, а суду.

Я присутствовал на процессе — лишь для того, чтобы в случае необходимости дать ответ на выступление эксперта, привлеченного стороной защиты. В попытке доказать, что обвиняемый не вполне отвечал за свои действия, защита пригласила одного выдающегося преподавателя, всю жизнь изучавшего психопатов и психопатию.

Согласно английским законам, всякий человек считается вменяемым и обладающим полным контролем над своими умственными и физическими способностями, пока не доказано обратное (в результате взвешивания вероятностей). Так что бремя доказывания лежит на защите: это она должна доказать, что в момент совершения преступления обвиняемый не владел собой. Сторона обвинения не должна ничего доказывать — даже то, что у обвиняемого был какой-то мотив, хотя ей часто идет на пользу умение доказать это в суде. Преступление без мотива вызывает подозрения в сумасшествии обвиняемого, но в делах об убийстве мотивы обычно вполне очевидны.

И вот профессор занял место для выступлений свидетелей. Он производил внушительное впечатление — высокий, подтянутый, уверенный. Пока он давал основные показания (то есть когда ему задавал вопросы адвокат, пригласивший его), все шло хорошо. Профессор сумел пространно изложить свое мнение без всяких противоречий. (Первым делом он, впрочем, сообщил о своих ученых званиях и степенях, об опыте, исследованиях, о публикациях. Все это весьма впечатляло.)

Но все рассыпалось на стадии перекрестного допроса. Спокойно, без всяких внешних признаков враждебности обвинитель сокрушил его за какие-нибудь две-три минуты.

— Если я правильно вас понял, профессор, вы утверждаете, что обвиняемый — психопат, что психопатия — состояние врожденное, а следовательно, ответственность обвиняемого меньше?

— Да, это верно.

— Каковы доказательства в пользу того, что он психопат?

— Его преступление — это преступление психопата.

— А помимо его преступления?

Профессор замялся. Видно было, что он пришел в некоторое замешательство из-за того, что в его словах усомнились. Тут я понял: он либо невнимательно изучал материалы дела, либо не обследовал обвиняемого. Не было никаких свидетельств того, что прежде обвиняемый совершал насильственные действия, — и того, что он обладает какими-либо определяющими характеристиками, свойственными психопатам.

После неловкого молчания (казалось, оно длится целую вечность; эту долгую паузу я провел с закрытыми глазами) обвинитель продолжал:

— Таких свидетельств нет, верно? По сути, вы утверждаете: мы знаем, что он психопат, исходя из того, что он совершил, а совершил он это, поскольку он психопат.

В ответ профессор издал какой-то невразумительный звук: похоже, во рту у него пересохло, он явно смутился, так что получилось не слово, а нечто лишь похожее на слово и неясное.

— Благодарю вас, профессор, — произнес обвинитель с точно рассчитанной долей легкого презрения.

У защиты имелся в запасе еще один свидетель-эксперт. Это был психофармаколог с мировой славой, также профессор, весьма яркая и харизматичная личность. Он также вполне уверенно прошагал на место для свидетельских выступлений.

На нем был темно-синий двубортный костюм в широкую полоску (из тех, которые носят лишь люди определенного типа) и ярко-желтый галстук-бабочка. Тут можно отметить, что адвокаты, готовящие дело (солиситоры), носят костюм в тонкую пунктирную полоску, а адвокаты, выступающие на процессе (барристеры), — в более широкую («меловую») полоску. Обувь они тоже носят разную. Солиситоры, практикующие в области уголовного права, не обращают внимания на свою обувь, которая у них часто дешевая и потертая, тогда как у адвокатов, выступающих в суде (даже у молодых и только еще подающих надежды), она дорогостоящая и начищенная до блеска. У этого второго профессора была грудь колесом и властная манера держаться: он выделялся бы в любом обществе.

В ходе своего основного выступления этот психофармаколог категорически заявил, что обвиняемый наверняка был так пьян и его координация движений была настолько нарушена (из-за таблеток, которые он принял, если верить его словам), что он попросту не мог бы взобраться по узким ступенькам в комнату жертвы даже в первый раз, не говоря уж о втором разе — после того, как он употребил дополнительное количество спиртного и таблеток.

— Позвольте мне прояснить вопрос полностью, профессор, — подал голос обвинитель. — Предлагаемое вами доказательство — то, что обвиняемый не мог подняться по лестнице в силу фармакологических причин?

— Да, — уверенно ответил профессор.

— Благодарю вас, профессор, больше у меня вопросов нет.

Эксперт покинул место для свидетельских выступлений. Крылья его бабочки гордо колыхались. Полагаю (и уж точно — надеюсь), что он совершенно не осознал, каким дураком его выставили: он заявил, что событие, которое (как признала защита) имело место, не могло произойти — и что оно не произошло.

Как и почему авторитет этих двух ученых мужей (оба — светила в своей области) был с такой легкостью подорван стороной обвинения, когда они выступали в качестве свидетелей-экспертов? Тут две причины.

Первая: оба попросту были чрезвычайно занятыми людьми, вынужденными постоянно совмещать исполнение административных обязанностей с преподаванием, научными исследованиями, написанием статей, лекциями, деловыми поездками. У них не нашлось ни времени, ни желания как следует изучить и хоть на некоторое время запомнить материалы дела: ведь это было, в конце концов, всего лишь примитивное убийство и в нем совершенно отсутствовало то, что Шерлок Холмс назвал бы «интересными особенностями».

Вторая причина (как мне представляется): оба профессора слишком привыкли к собственной блистательности. Оба были убеждены, что это они должны вещать, а все неспециалисты должны безоговорочно верить им.

Мне довелось увидеться со вторым профессором, психофармакологом, в рамках другого дела. Мы встретились возле зала судебных заседаний, перед тем как нас вызвали. Я тут же проникся к нему симпатией. Он был из тех, кого приятно повстречать на каком-нибудь званом обеде: живой кладезь веселых, интересных и многозначительных историй, при этом явно наслаждающийся яствами, расставленными на столе. Это была яркая, остроумная личность, выделяющаяся на фоне обыденности.

В тот день разбиралось дело молодого человека, проникшего на многоэтажную автостоянку и задушившего там женщину. Вызывает немалое удивление, что он ухитрился проделать это вне поля зрения камер видеонаблюдения. Это поразительно, ведь в наши дни практически все, что происходит за пределами помещений, фиксируется камерами (по крайней мере в Великобритании). Вы невольно делаетесь кинозвездой, сами того не сознавая.

Обвиняемый утверждал, что он не убийца и не мог таковым быть, поскольку в день смерти этой женщины так накурился каннабиса, что физически не мог бы стать причиной ее гибели. Профессор, мировой авторитет в области изучения воздействия марихуаны на человеческий организм, поддерживал эту линию защиты — при условии, что обвиняемый в тот день действительно употребил столько наркотика.

На сей раз меня пригласили, чтобы я выдвинул возражения против свидетельств, представляемых этим психофармакологом, в ходе перекрестного допроса. Задавая свои вопросы на этой стадии, обвинитель не стал напрямую оспаривать профессорские доказательства, предоставив это мне. Поэтому профессор покинул место для свидетельских выступлений с видом человека, хорошо сделавшего свою работу. Он не стал дожидаться моих возражений.

Представленные им доказательства сводились к следующему: обвиняемый, непутевый молодой человек, выкурил столько марихуаны, что наверняка был бы физически не способен совершить какое-либо убийство, а возможно, он вообще потерял сознание после приема наркотика.

Но с этим заявлением возникла одна проблема: существовало видео, показывавшее, как обвиняемый идет по улице незадолго до того момента, когда было совершено убийство. Правда, качество съемки было невысоким. Я бы не опознал обвиняемого в человеке на этих кадрах, но меня заверили в том, что его личность установлена совершенно неопровержимо. Ознакомившись с видео, я сказал, что хотя оно не представляет никаких доказательств великолепной координации движений, но не доказывает и того, что его координация была нарушена так серьезно, как, по словам профессора, это должно было быть. Обвиняемый шагал настолько же целеустремленно, насколько шел бы всякий человек, торопящийся на какую-то деловую встречу. И именно защита должна была доказать, что он не был способен совершить преступление, а сторона обвинения не должна была доказывать обратное.

Более того, профессорские фармакологические доказательства, на мой взгляд, содержали очевидные огрехи, даже если обвиняемый действительно выкурил столько марихуаны, сколько утверждал (никаких доказательств этого не было, кроме его собственных слов, а ведь сам он вряд ли мог считаться здесь незаинтересованной стороной). Я подчеркнул, что концентрация основного активного компонента каннабиса широко варьируется у разных его сортов (порой в несколько раз); что количество дыма, вдыхаемого потребителем, тоже сильно варьируется (опять-таки порой в несколько раз); что само воздействие этого наркотика на организм также значительно варьируется — в зависимости от опыта, ожиданий, обстоятельств, темперамента и других факторов; поэтому невозможно сделать какие-либо выводы о поведении человека и состоянии его сознания, исходя лишь из информации о том, сколько марихуаны он выкурил. Таким образом, косвенные улики были сочтены наиболее значимыми, и мужчину признали виновным.

В ходе рассмотрения другого убийства, на многоэтажной парковке, я познакомился с экспертом иного типа, на сей раз — в области судебной энтомологии (прежде я даже не знал, что такая область вообще существует). Он чем-то напомнил мне того психофармаколога, хотя в действительности был куда более склонен к самоуничижению, да и предметом его исследований служили, конечно же, насекомые, а не человек. Это убийство стало развязкой конфликта между двумя продавцами Big Issue — журнала, основанного для поддержки распространяющих его бездомных, из-за «территориальных прав» на его продажу в городе. Ничто не бывает важным или неважным само по себе: все дело в том, как мы к этому относимся.

Я ждал возле здания суда, чтобы меня вызвали выступить, и ко мне присоединился человек с великолепными усами. На нем тоже был костюм в меловую полоску. Мы разговорились, и я спросил, кем он работает.

— О, — отозвался он, — я просто мушиный человек.

В этом деле многое зависело от «возраста трупа» — давности убийства. Как ни странно, труп на этой многоэтажной автостоянке довольно долго оставался необнаруженным. После этого процесса я, попадая на такую парковку или покидая ее, всегда невольно думал, где тут мог бы таиться труп, — даже осматривался, выискивая его глазами.

Этот мушиный человек, как он сам себя называл, объяснил мне то, что я раньше лишь смутно себе представлял. Оказывается, конкретные виды личинок и другие свидетельства того, что в трупе поселились мухи, указывают (если учесть некоторые параметры среды) наиболее вероятный «возраст трупа». Мухи колонизируют труп в упорядоченной и предсказуемой последовательности их биологических видов, в зависимости от страны, условий среды, климата. Так мне внезапно открылось существование совершенно новой для меня области человеческой эрудиции. Это был целый мир.

Мушиный человек изложил мне доказательства, которые он намеревался представить в суде, с блистательной ясностью и явной авторитетностью. Очевидна была и его любовь к своему предмету. Он говорил без всякой снисходительности к невежественному собеседнику (в данном случае ко мне). При этом казалось, что последовательность появления видов мух, населяющих труп, — самая важная тема на свете. Но одновременно он ухитрялся дать понять, что мухи на трупе лишь один пример, позволяющий нам очаровываться мирозданием и испытывать изумление перед ним. Меня тут же охватило чувство привязанности к этому человеку.

Его вызвали в суд (мне показалось — слишком уж скоро, ведь я готов был слушать его годами). Больше я с ним ни разу не встречался, но через несколько дней получил (через редакцию одной газеты) письмо от доктора Закарии Эрзинклиоглу, судебного энтомолога. В этом послании он сообщал, что с большим удовольствием прочел одну из моих статей, и выражал свое согласие с ней. Судебные энтомологи не слишком многочисленны, и я понял, что автор письма — мой новый знакомый, встреченный мною тогда у здания суда.

Конечно, я тут же ответил, поскольку в тот момент не существовало человека, с которым я был бы столь же рад подружиться. Но моим мечтам о дружбе с ним не суждено было сбыться. Вскоре, открыв газету The Times, я наткнулся на некролог доктору Закарии Эрзинклиоглу, скончавшемуся от инфаркта в возрасте пятидесяти лет.

Его жизненный путь был необычным. Он родился в Венгрии (родители у него были турки), рос в Судане и Египте, изучал зоологию и энтомологию в английском Вулверхэмптонском университете, в конце концов оказался в Кембридже. Я уже несколько десятков лет жил без телевизора, поэтому даже не подозревал, что он стал известен как телевизионная фигура (он вел программу «Свидетель был мухой» и другие подобные передачи). Он знал, как утолять жажду знаний, владеющую публикой, и стал автором нескольких книг об убийствах людей и о личинках насекомых, а также авторитетного учебника, посвященного падальным мухам Британии (это зачаровывающая работа, и она, как ни странно, обладает своеобразной красотой).

Некролог о нем в The Times был написан с теплотой, необычной для таких текстов, словно автор глубоко и искренне сожалел об уходе доктора Эрзинклиоглу. Автор сумел передать привлекательность человека, который, представляясь вам, скромно говорил, что он «просто муховед». И хотя мне довелось увидеться с ним всего однажды и получить от него одно-единственное письмо, я почувствовал неожиданно сильный прилив скорби, узнав о его безвременной кончине. Эту скорбь я ощущаю по сей день — всякий раз, когда вспоминаю его.

Через несколько месяцев после убийства из-за продажи Big Issue и последовавшего суда мы с женой шли по улицам города, и один из распространителей журнала окликнул меня:

— Привет, доктор, вы меня помните?

Я его узнал, хоть, в сущности, и не помнил его. Во время своего пребывания в тюрьме он находился на моем медицинском попечении. Я осматривал его, когда он попал за решетку.

— Я был героинщиком, но вы мне ничегошеньки не прописали для облегчения, — напомнил он. — И все мои таблетки не велели мне больше принимать.

— Да, — ответил я, — но я не сделал бы этого без объяснений.

— Ну да, вы разъяснили, но я решил, что вы человек суровый, изрядно суровый.

— Всегда гораздо быстрее и легче дать пациенту то, что он хочет, — заметил я. — Рецепт можно выписать за какие-то секунды. А вот на объяснение уйдет больше времени.

— Короче, я повидался с вами и пошел к себе в камеру. Иду и думаю: «Я попробую». Поначалу было тяжко, но стало легче. Сейчас уже полтора года как я со всем этим порвал, впервые с шестнадцати лет ничего не принимаю. И я не попадал ни в какие переделки с тех пор, как вышел.

Теперь ему было тридцать два, он жил в общежитии и впервые в жизни пытался заработать какие-то невеликие деньги честным путем. Он вырос в детском доме и, вероятно, видел мало любви или симпатии со стороны окружающих. Его попытка вести лучшую жизнь была похвальной и даже впечатляющей. Во всяком случае меня это тронуло, и я, конечно, купил у него один журнал, заплатив больше, чем он просил. Он поблагодарил меня за то, что я для него сделал (по правде говоря, очень мало), — когда я отказал ему в таблетках, хотя в тот момент мне легче было бы без особых рассуждений выписать их. Мы пожали друг другу руки. Я пожелал ему удачи, но мои слова показались мне самому какими-то пустыми и жалкими. Что могут значить эти несколько слов ободрения на фоне целой жизни, полной лишений, в городе и культуре, которым так свойственны подобные лишения и напасти?

Так легко приписать свои успехи себе, а свои промахи — окружающим. Откуда мне было знать, действительно ли я тогда оказал на этого теперешнего торговца журналами Big Issue такое благотворное воздействие, которое он теперь мне приписывал?

На самом деле преступники «взрослеют», и к концу четвертого десятка мало кто из них продолжает свою преступную жизнь — вне зависимости от того, что для них делается или не делается. Возможно, мой бывший пациент тогда и без меня находился в процессе отхода от преступной деятельности (в конце концов, он же решил попробовать отказаться от наркотиков), а мое влияние на него было слабым или вообще нулевым. Его рассказ о собственной жизни оказался для меня недостаточным, чтобы я мог задним числом назначить себя на роль спасителя и избавителя.

Время решать

Современные административные органы (например, тюремные) неизбежно имеют дело с целыми классами людей, не рассматривая их в качестве отдельных личностей. Я увидел это на примере того, как тюремная система обращалась с одним профессиональным писателем, умным человеком, полным сочувствия, но далеким от сентиментальности. Он еженедельно давал уроки писательского мастерства шести заключенным, которые проявили интерес к тому, чтобы заняться писательством.

Он рассказал мне, что разглядел в их работе определенную картину. Почти всегда плоды их первых усилий оказывались автобиографичными. Эти люди без труда описывали свое ужасное детство, но затем сюжет неизменно упирался в тупик — когда повествование доходило до совершения ими первого серьезного преступления. Течение рассказа прерывалось; начинающий автор не мог продолжать. Однако (вероятно, с огромным тактом) наставник всячески поощрял и подталкивал своих подопечных к тому, чтобы они преодолели этот кризис, так что в конце концов большинство из них все-таки сумели поведать в письменном виде о своих преступлениях. Ему же самому как-то удавалось ненавязчиво пробираться по узкой дорожке между склонностью к осуждению виновных и стремлением оправдать их.

Каково же происхождение описанного им творческого кризиса? Подозреваю, что его ученикам пришлось впервые задуматься о своей жизни с биографической точки зрения, а это, в свою очередь, вынудило их посмотреть правде в глаза по поводу того, что они совершили, отбросив покров оправданий, которые они сами для себя придумали. Да, у них было ужасное детство, когда к ним относились жестоко или невнимательно; однако все-таки не существовало какой-то неизбежной, изначально присущей или попросту обычной причинно-следственной связи между этим опытом и тем, что они впоследствии натворили. Иными словами, некогда они решили сделать то, что сделали, и представление рассказа об этом в письменном виде заставило их столкнуться лицом к лицу с этим причиняющим боль фактом. Я предположил, что это столкновение с правдой об их собственной жизни должно ускорять их отрешение от преступности.

Однажды этот писатель пришел ко мне и объявил, что финансирование его работы (а платили ему не очень-то много) собираются прекратить из соображений экономии. Он попросил меня написать письмо в его поддержку, что я с радостью и сделал. Но, как я и предсказывал, оно не возымело никакого действия. Больше он не посещал нашу тюрьму.

Так и представляю себе реакцию официальных лиц на мое письмо поддержки. Какой-нибудь администратор (со всеми полагающимися регалиями) наверняка заявил своим коллегам, что моя поддержка не является «научным» доказательством; что нет статистических данных, которые показывали бы, что писатели снижают уровень рецидивизма среди заключенных, — и что всякая административная политика и целевые расходы должны в наше время «основываться на конкретных фактах».

Возможно ли вообще добыть такие «факты»? На курсы к этому писателю ходила лишь незначительная часть заключенных тюрьмы — не более одной двухсотпятидесятой (в какой-либо отдельно взятый период времени). Кроме того, они самостоятельно выбирали себе такое занятие. Они добровольно шли на этот курс, а значит, вряд ли могли считаться типичными представителями тюремного населения с учетом возраста, характера, уровня интеллекта, образования и даже криминального прошлого. Для каких-либо адекватных выводов следовало принимать во внимание все эти факторы — а также, несомненно, многие другие. Более того, надлежало еще и сравнить тех, кто записался на эти курсы и был принят, и тех, кто записался, но был отвергнут (причем для чистоты эксперимента отбор здесь должен был проходить случайным образом). Очевидно было, что такое сравнение провести нельзя в принципе, — а значит, писатель вообще не должен работать в тюрьме.

Но если бы писатель раз в год сокращал дальнейший срок отсидки какого-то заключенного на год или даже всего на полгода (а такое вполне вероятно), он бы многократно окупил государственные расходы на собственное скудное жалованье — во всяком случае если верить официальным данным о стоимости содержания человека в тюрьме.

(Разумеется, при этом предельная экономия на каком-то отдельном заключенном могла быть нулевой — согласно расчетам в области «научного администрирования».) Мне казалось, что на такой риск стоит пойти.

Существовал и еще один довод в пользу того, чтобы этот писатель продолжал работать в тюрьме, хотя в наши грэдграйндовские времена[5] этот довод вряд ли прозвучит убедительно. Хотя мои взгляды на пенитенциарную систему очень далеки от либеральных (думаю, многие тюремные сроки следовало бы намного продлить), но я все-таки полагаю, что есть некая этическая обязанность пытаться что-то делать для заключенных, даже если эти усилия оказываются безуспешными. Наем писателя по крайней мере демонстрировал, что какие-то такие попытки (пусть и небольшие) все-таки предпринимаются, что речь не идет просто об ограничении свободы и о лишении определенных прав и возможностей. Я выступал за продолжение его занятий, ибо полагал, что культурный мир, где обитают заключенные (с их особой музыкой, с их электронными развлечениями), лишь усугубляет их преступные наклонности, а то и вовсе служит их причиной.

И потом, существовало очень уж очевидное различие между «научной» строгостью, с которой пытались измерить ценность работы нашего писателя, и теми сомнительными стандартами, по которым оценивали вечно множащиеся и гораздо более дорогие административные процедуры, почти ежедневно внедряемые в тюремную практику.

Современная бюрократия исходит из того, что новые «расширенные» процедуры всегда лучше старых. И даже если на какой-то более поздней стадии это предположение окажется безусловно неверным — что ж, это ведь царство бюрократии, а не любви, так что здесь никто никогда не обязан извиняться.

Новые процедуры означают появление новых бланков для заполнения. Новые документы всегда длиннее, чем старые, то есть содержат больше данных, потому что больше информации — это всегда лучше, чем когда ее меньше. Сбор информации — это процесс, который (как считает бюрократия) способен решить любую проблему, так что для каждой проблемы имеется соответствующая анкета. Она точно не справляется с проблемой, зато показывает, что вы что-то предприняли. Вера в анкеты для нас то же самое, что вера в заклинателей дождя у африканских племен прошлого в тех краях, где часто случалась засуха.

Во времена моей работы в ней Тюремная служба Великобритании обеспокоилась числом самоубийств в тюрьмах — точнее, обнародованием данных о количестве тюремных суицидов. Поэтому служба постановила, что по каждому заключенному, который (по мнению какого-либо сотрудника тюрьмы) имеет или может иметь суицидальные наклонности, необходимо заполнять анкету нового образца.

Это был настолько усложненный документ, что его лишь в редких случаях удалось бы заполнить правильно (ниже я объясню, почему я впоследствии пришел к выводу, что это его главное достоинство и главная цель в глазах тех, кто его разработал). Помню, как меня специально учил им пользоваться один сотрудник тюрьмы, которого самого научили им пользоваться — и который теперь проповедовал его пользу со всем пылом новообращенного. Цель такого рвения — скрыть даже от него самого абсурдность документа. Именно так было в данном случае, поскольку я знал, что этот служащий был до своего «обращения» вполне разумен и даже циничен. Дайте человеку какое-нибудь нелепое дело, от которого он не может отвертеться, и вскоре он проникнется энтузиазмом по отношению к этой затее.

Эту многостраничную анкету скоро стали применять все чаще и чаще, поскольку легче было завести эту «книгу» (как ее быстро начали называть) для того или иного заключенного, чем прекратить ее ведение. Ведь «заведение книги» никогда не могло бы повлечь за собой упреки в халатности и служебной небрежности, а вот за «закрытие книги» их можно было с легкостью схлопотать. (Сотрудники тюрьмы часто говорили мне что-нибудь вроде «я завел книгу на Смита, сэр», но никогда не сообщали: «Я закрыл книгу по Смиту, сэр».)

Так что число арестантов «в книге» множилось, пока их доля не стала весьма высока. Много лет спустя один наивный тюремный служащий африканского происхождения признался во время проводимого мною расследования самоубийства одного из заключенных, что при обходе он всегда первым делом заглядывал в камеры тех, кто «в книге», — просто чтобы удостовериться, что никто не «болтается» (в петле). «Мы так говорим про наших висельников — болтаются», — наивно сообщил он мне. Коренной британец не стал бы выдавать мне это выражение, но африканец сказал именно так, тем самым показав, что по природе он человек не злой.

Теперь львиная доля времени сотрудников уходила на заполнение этих документов. Разумеется, не было никаких гарантий, что они заполняют их честно: если вы не можете доверять человеку, то есть считать, что он будет стараться работать как можно лучше, вы не можете доверять ему и в том, что касается честного следования процедуре. Тем не менее одно из самоубийств в нашей тюрьме случилось, когда на месте оставалось лишь сильно сокращенное число персонала: все остальные отбыли на «тренинг по повышению осведомленности о риске суицида среди заключенных».

Спустя некоторое время после введения этой анкеты меня вызвали в коронерский суд, чтобы я дал показания по поводу одного повесившегося арестанта. Производство в коронерском суде носит следственный, а не состязательный, как в других британских судах, характер, но заинтересованные стороны все-таки могут иметь в нем своих юридических представителей. Семья погибшего заручилась услугами барристера в надежде доказать неправомерные действия или халатность со стороны тюрьмы, тем самым готовя основание для того, чтобы в конечном счете добиться компенсации.

Этого человека при жизни не очень-то жаловала его семья: за три месяца, проведенных им за решеткой, никто из близких ни разу его не посетил, хотя эти родственнички жили совсем недалеко.

Я не очень хорошо его знал, и с этим делом меня связывало немногое. Молодой барристер, защищавший интересы семьи, встал, чтобы задать мне полагающиеся вопросы. Его цель явно состояла в том, чтобы показать: в смерти этого заключенного виноват кто угодно, только не сам арестант.

— Если не ошибаюсь, доктор, — начал он с какой-то угрожающе-елейной вежливостью, — форму 20/52 НВСЗ (так называется эта анкета; НВСЗ — нанесение вреда собственному здоровью) заполнили неправильно?

Он как бы намекал: если бы анкету заполнили как полагается, мужчина, разумеется, остался бы жив.

— Да, это верно, — ответил я (хотя на самом деле я не знал, так ли это), — но верно и то, что со времени ее введения частота суицидов в тюрьмах повысилась.

Мои слова положили конец развитию этой темы, после чего барристер задал мне всего один-два тривиальных и неоскорбительных вопроса — лишь для того, чтобы не создалось впечатления, будто мой ответ совершенно сокрушил придуманную им стратегию.

Сами тюремные служащие скептически относились к ценности анкет, которые им приходилось заполнять, а ведь нет более верного способа понизить боевой дух персонала, чем навязать ему задание, в бессмысленности которого он уверен и которое при этом запутанное и отнимает массу времени. В то же время современные управленцы даже любят, когда у подчиненных боевой дух несилен (во всяком случае если напрямую не затронуты собственные финансовые интересы администрации), поскольку в результате персонал смиряется со своим положением, становясь покорным и уступчивым.

Как-то раз один сотрудник тюрьмы, которого я застал за заполнением очередной анкеты, спросил, не желаю ли я посмотреть, где в конце концов оказываются все такие бумаги.

Он провел меня по целому лабиринту подземных коридоров, о существовании коих я прежде не подозревал. Мы добрались до обширного помещения, где было много десятков металлических стеллажей с огромными мешками из прозрачного пластика. Каждый мешок был набит сотнями суицидальных анкет (как их иногда называют). Здесь они и нашли свое последнее пристанище. Мешки были помечены несмываемым маркером: к примеру, «янв. — март — 2001». Если бы понадобилось найти здесь какой-то определенный документ, его отыскание потребовало бы поистине геркулесова подвига.

— Вот! — изрек сотрудник со всем высокомерным презрением, на какое был способен.

Пока мы шли обратно через лабиринт, я предавался странной меланхолии. Каждая из этих тысяч и тысяч анкет была результатом значительных усилий. И ради чего все это? Увидев, как все эти бумаги свалены без особого разбора, я напомнил себе, как недальновидны современные администраторы и как преходяще все сущее.

Однажды меня вызвали в коронерский суд по другому делу о самоубийстве в тюрьме. Присяжные в таком суде в силу каких-то необъяснимых причин всегда казались мне более внимательными и лучше одетыми, чем члены жюри на обычном уголовном процессе. Не может быть, чтобы тут играло роль просто уважение к смерти: присяжные на слушания дел об убийстве одеваются не лучше, чем когда процесс касается менее тяжких преступлений.

Человек, о котором шла речь, повесился, проведя в тюрьме десять дней. Опять-таки я знал его не слишком хорошо. Свидетель, выступавший передо мной, врач-администратор, отвечавший за тюремные медицинские услуги всего региона, произвел на суд плохое впечатление: он выражался уклончиво и, казалось, хотел добиться, чтобы вина (если таковую найдут) пала на как можно менее высокопоставленного сотрудника тюремного ведомства. Виновный бежит, когда никто не гонится за ним[6].

Я встречался с покойным всего один раз — когда осматривал его сразу же после того, как его доставили в тюрьму. Он рассказал, что полицейские пинали его ногами во время ареста и после него — и при осмотре я нашел клиническое подтверждение этому в виде треснувших ребер. Я заказал рентгеновское обследование, сообщив арестанту, что для лечения оно не нужно, но может дать необходимые факты, если он пожелает подать жалобу на действия полиции. Рентген ничего не показал, но при посмертном вскрытии были обнаружены трещины — именно там, где я и подозревал.

Мое выступление прошло хорошо. Полагаю, на присяжных произвело благоприятное впечатление то, что я записал обвинение, выдвинутое этим заключенным против полиции, после чего попросил провести рентгеновское обследование, — и что мой диагноз впоследствии подтвердился. Когда я закончил, коронер спросил у присяжных, есть ли у них ко мне вопросы. Старшина присяжных, разумный с виду человек, которому было, похоже, чуть меньше сорока, объявил, что хочет у меня кое-что уточнить.

— Почему эти трещины не были видны на рентгеновских снимках? — поинтересовался он.

— Их часто не видно, если концы не смещены, — объяснил я. — А мышечное сокращение помешало бы такому смещению.

Это прозвучало убедительно, и присяжные были удовлетворены.

Впрочем, мои выступления в коронерском суде не всегда проходили в такой комфортной атмосфере. При рассмотрении одного из дел мне стала задавать вопросы мать покойного.

Речь шла о мужчине лет тридцати, который с давних пор обзавелся странной привычкой взрезать себе живот, обнажая собственные внутренности (до этого я уже сталкивался в своей практике с таким случаем, но это было почти тридцатью годами раньше). Кроме того, он то и дело совершал кражи со взломом. В тюрьме трудно было обеспечить ему надлежащий медицинский уход, и после того, как он в очередной раз взрезал свое тело, я предупредил его, что когда- нибудь нормально зашить рану окажется невозможно и в результате он, может быть, умрет от заражения крови.

Я знал, что мое предостережение мало повлияет на его поведение. Человек, который постоянно вскрывает себе живот, вряд ли прислушается к рациональной оценке возможных последствий. Он не был склонен к суициду и не выражал желания умереть, однако был подвержен этому странному навязчивому желанию, которое оказалось сильнее инстинкта самосохранения. Положение усугублялось тем, что он плохо умел выражать свои мысли, объяснять свои поступки, давать им разумное истолкование.

Однажды он вернулся в тюрьму из больницы, где подвергся хирургическим процедурам после очередной автолапаротомии (собственноручного разрезания своего живота). Я распорядился, чтобы за ним постоянно вели наблюдение через специальную решетчатую дверь камеры (есть камеры, где вместо сплошной металлической двери решетка). Но выяснилось, что он постоянно теребит свою рану, мешая ей зажить. Мы мало что могли сделать, чтобы этому воспрепятствовать: разве что связать его или накачать какими-то препаратами до потери сознания (конечно, мы не стали ничего такого делать).

Дня через два я дежурил. Около десяти вечера меня попросили прийти к нему, чтобы оказать медицинскую помощь. Оказалось, что теперь из его раны обильно сочится кровь. Я не мог увидеть конкретный источник этого выделения жидкости, но ясно было, что он уже потерял довольно много крови. Поэтому я отправил его обратно в больницу, где он примерно через месяц и умер — от заражения крови.

Коронерским судебным расследованием его смерти руководил коронер, с которым у меня были кое-какие счеты. Это был высокий человек, склонный к придиркам и педантичный (пожалуй, для коронера это не такие уж нежелательные черты), с дурацкими седыми усиками щеточкой, которые как-то очень подходили к его характеру. Во время нашей предыдущей встречи в его суде я рассказал, сколько пациентов мне приходится обследовать в тюрьме в отведенное мне время.

«Похоже, вы проводите с каждым не так уж много времени», — заметил коронер. Разумеется, с точки зрения арифметики это была правда, но в его устах она прозвучала так, словно это моя вина, как если бы я сам слишком небрежно организовал собственную работу. Конечно, я на это ничего не ответил. Но я не забыл этого случая.

И вот на этом, новом следствии он разрешил матери покойного задать мне вопросы. Она была одновременно очень обижена и агрессивна. Она заявила, что никто не пытался помочь ее сыну (и я в том числе). (Вообще-то он пользовался всевозможными видами лечения — от медикаментозной до психотерапии и когнитивно-поведенческой терапии. Однако все это никак не изменило его состояния.)

— Вы лжец! — крикнула она. — Вы убили моего сына!

Коронер позволил ей некоторое время продолжать в том же духе, пока она не истощила свой запас оскорблений (по-видимому, довольно ограниченный). Он ни разу не сделал ей замечания, не попросил ее выражаться сдержаннее. Мне хотелось ответить: «Это ваш сын, вы сами его воспитали, неудивительно, что он так себя вел». Конечно, я ничего такого не сказал вслух.

На самом деле истоки его поступков (как и в большинстве случаев проявления сложного человеческого поведения) оставались загадкой.

Когда я сошел с возвышения для свидетельских выступлений, ко мне приблизился судебный пристав.

— Думаю, лучше вам уйти черным ходом, — сказал он. — А то у нас в последнее время кое-какие неприятности из-за того, что родственники нападают на свидетелей.

Меня поразили его слова. Хотя мне казалось, что я не сделал ничего плохого (когда усилия врача оказываются тщетны, это еще само по себе не служит доказательством правонарушения, пусть даже общественность все больше стремится трактовать это именно так), я все-таки покинул суд украдкой, словно тать в ночи.

Более того, мне показалось, что фраза пристава имеет особую социальную значимость. Почему коронер позволил матери покойного предъявлять мне столь неприличные обвинения, во весь голос публично оскорблять меня? Он и без того посвятил ее сыну колоссальное количество усилий. Почему же он при всей своей педантичной корректности не потребовал, чтобы она взяла себя в руки? Что здесь стало причиной — доброта, сострадание, трусость, снисходительность?

Полагаю, он ответил бы, что дал ей вволю высказаться (выкричаться) в суде, поскольку ее ярость и скорбь иначе остались бы невыраженными, а значит, стали бы гнить у нее внутри, что отравило бы ее душу и вызвало психические расстройства. Но это если придерживаться «гидравлического» взгляда на человеческие эмоции: они, как и жидкости, не поддаются сжатию, поэтому всякая эмоция, не выброшенная вовне, копится внутри и в конце концов вызывает взрыв — когда ее уже больше не удается сдерживать.

Не знаю, верен ли такой взгляд на человеческие эмоции, но факт остается фактом: подобные эмоциональные выплески, происходящие в зале суда, сопровождаются повышенным, а не пониженным риском насилия. А это заставляет предположить, что данная гипотеза все-таки неверна.

Исчезло общее понимание того, что различные учреждения или процедуры выполняют различные функции; все они теперь купаются в тепловатом лечебном бульоне, где их первая и обязательная задача — успокоить психику тех, кто вступает с ними в контакт. Забота о ближнем становится главной обязанностью человечества, ибо теперь каждый хрупок, словно яичная скорлупа, и может рассыпаться на кусочки при первом же требовании вести себя сдержанно.

Этот коронер, похоже, перестал видеть разницу между судебным следствием и сеансом психотерапии. Возможно также, что коронер, по своему социальному происхождению явно принадлежащий к верхушке среднего класса, ощущал, что его власть над необразованной женщиной «низкого» социального происхождения является нравственно нелегитимной и что ввиду таких «недостатков» этой женщины и ее невыгодного положения он не имеет права требовать от нее соблюдения каких-либо норм поведения.

Тогда получается, что он чувствовал бы за собой такое право лишь в обществе всеобщего и полного равноправия, но ведь такого общества никогда не было и никогда не будет. Если мое предположение верно, можно увидеть в таком отношении этого коронера своего рода глубочайшую снисходительность: мол, существуют типы или классы людей, неспособные на приличное и достойное поведение в обществе.

Сам я никогда не придерживался такого подхода. Я не позволял заключенным произносить бранные слова в моем врачебном кабинете, хотя у меня не было никаких средств для того, чтобы это предотвратить, — если не считать увещеваний. Если какой-нибудь пациент, придя ко мне, жаловался на «б… скую головную боль», я говорил:

— Погодите-ка минутку. В чем разница между головной болью и б… ской головной болью? (Между прочим, существует такое явление, как посткоитальная головная боль, но он явно имел в виду нечто другое.)

Больной возражал:

— Да я всегда так разговариваю.

— Я знаю. Этим я и недоволен.

— С чего бы мне по-другому говорить?

— Видите ли, — отвечал я, — вы же не ожидаете, что я вам скажу «Вот вам кой-какие б… ские таблетки, принимайте по две эти сучьи штуки каждые четыре е… ных часа, а если они ни х… не подействуют, припритесь опять, и я тогда вам зафигачу другие б… ские таблетки», верно?

Пациент склонен был согласиться.

Несомненно, в этих моих ответах таилось немало какой-то сомнительной метафизики, но они производили нужное действие, и наши отношения с таким пациентом скорее улучшались, чем портились. Можно даже предположить, что, сквернословя, пациенты как бы проверяли меня: верю ли я сам в ту роль, которую играю в их жизни? Если нет — значит, мною будет легче манипулировать, меня будет легче запугать. То, что коронер не сумел (да и не хотел?) как-то сдержать мать покойного, явилось для меня симптомом распада культуры общества.

Однажды я увидел такой симптом и на заседании обычного суда по уголовному делу. Меня пригласили выступить на стороне защиты молодого человека с пониженным («субнормальным») уровнем интеллекта, который совершал непристойные прикосновения к молодой женщине на железнодорожной станции. Суд собрался в полном составе, судебный секретарь и барристеры заняли свои места. Рядом со мной сидели два полицейских в штатском. Осталось дождаться, пока войдет судья. Бойфренд жертвы, юноша злобного вида, находился на галерее для зрителей.

— Я его убью, когда он выйдет, — объявил он достаточно внятно и громко, чтобы это услышали все присутствующие.

Никто ничего не сделал в связи с этим. Обвиняемый, услышав эти слова, явно пришел в ужас. Он жил в такой среде, где подобные угрозы не являются пустым сотрясением воздуха. Полисмены переглянулись и затем возобновили негромкий разговор между собой. Вошел судья, и этот эпизод, похоже, все забыли (возможно, кроме обвиняемого).

Согласно английским законам, произнесение «правдоподобной угрозы» убить считается серьезным правонарушением. И тем не менее в самом сердце системы уголовного судопроизводства молодой человек (в чьей внешности Ломброзо без труда распознал бы преступные наклонности) совершил такое правонарушение — и не получил за это никакого наказания, ему даже не сказали ни одного слова в качестве замечания или предостережения. Все (в том числе и я) сделали вид, будто ничего не слышали, чтобы избежать неудобств, связанных с необходимостью что-то предпринимать по этому поводу. Чтобы зло восторжествовало, нужно лишь, чтобы хорошие люди ничего не делали: считается, что это сказал Бёрк (хотя никто не знает, где и когда).

Слова не ранят?

Один заключенный поведал мне перед освобождением, что он, оказавшись на воле, первым делом прикончит свою подружку — точнее, свою бывшую, так как во время его отсидки (а посадили его за нападение на нее) она прислала ему письмо, которое на тюремном языке именуется «Дорогой Джон»: послание, где девушка заключенного сообщает, что уходит от него к другому. Обычно в таких посланиях пишут: «Дорогой N., я тебя люблю и всегда буду любить, но я ждала тебя слишком долго, и теперь ко мне переехал мой сосед Дуэйн…»

Многие эмоции узников, которых я наблюдал, были сильными и яростными, но при этом поверхностными и мимолетными. Наиболее стойкими оказались обида и amour propre — глубокая и неослабевающая забота о себе. Нестабильность их отношений с женщинами порождала ревность, порой бессмысленную, ибо там, где нет оснований для верности, не может быть и доверия. Промискуитет, сексуальное хищничество и желание полностью владеть кем-либо как сексуальным объектом сочетаются плохо. Деспотическое насилие — распространенный способ, каким ревнивцы пытаются сгладить это неразрешимое противоречие. Такое насилие помогает им удержать при себе женщину (но лишь на небольшое время: в долгосрочной перспективе оно обычно неэффективно). В результате женщина настолько погрязает в попытках избежать этого насилия (докопавшись до его причин), что у нее почти не остается времени и энергии на то, чтобы бегать за другими мужчинами.

Зачастую арестант, о котором я говорю, приписывал свои вспышки насилия «буйным припадкам» — своего рода эпилептическим эпизодам, когда он, например, душил эту женщину до полусмерти или протаскивал ее за волосы через всю комнату.

Как ни странно, женщина часто принимала это объяснение его поведения — по крайней мере какое-то время. Она думала, что с ним наверняка что-то не так, потому что, по ее словам, в такие моменты «у него просто глаза закатываются». Мужчина, со своей стороны, утверждал, что «потерял его» или «ушел в это», хотя не уточнял, что именно «потерял» и куда «ушел».

Женщина соглашалась с утверждениями заключенного, уверявшего, что он, мол, сам не знал, что делает. Но один мой простой вопрос заставил ее отказаться от этой мысли. Я спросил у нее: «А стал бы он делать это при мне?» С глаз у нее упала пелена, и она осознала, что его насильственные действия были скорее сознательной политикой, нежели какими-то неуправляемыми порывами, и что (это еще важнее было понять) все это время она обманывала себя.

Арестант, грозившийся убить свою подружку, уверял, будто сидит в тюрьме «за нее». Из его слов как бы следовало, что он, набрасываясь на нее, тем самым приносил ей неоценимую пользу.

Разумеется, он имел в виду, что она свидетельствовала против него (следовало бы сказать, что он сидит «из-за нее»). Схожий случай: одна мать как-то сказала мне, что родила ребенка «для» своего бойфренда (нынешнего или бывшего), что она «мать его детки», а он «отец ее детки», но при этом как бы не предполагалось, что на плечах бойфренда лежат какие- то дальнейшие обязанности. Нет-нет, все обязанности должно было нести на себе государство. «Независимость» матери ребенка сводилась к ее свободе от отца ребенка.

Я спросил у заключенного, угрожавшего убить свою девушку, следует ли понимать его угрозу буквально. Он ответил — да, он сразу же, как только выйдет, «заявится к ней» и прикончит ее.

У меня не оставалось иного выбора, кроме как уведомить об этом полицию. Вскоре из полиции пришли его допросить. Он признал, что произнес эту угрозу и что действительно собирался привести ее в исполнение. Ему предъявили соответствующее обвинение — и на последовавшем судебном процессе приговорили еще к пяти годам заключения.

Впрочем, я и по сей день думаю: может быть, он этого и хотел с самого начала? Хотел остаться за решеткой, не возвращаться на свободу. Еще на заре моей «тюремной карьеры» я обнаружил совершенно неожиданную вещь: удивительно большая доля узников предпочитала тюрьму «воле».

И я не уставал размышлять над тем, каковы же причины этого. Я твердил себе: да, тюремные условия постепенно становятся все менее суровыми, но они все же не такие, чтобы казаться привлекательными большинству людей.

Меня занимал один парадокс — вероятно, мнимый. По утрам я наблюдал в больнице рядом с тюрьмой (в этой больнице я тоже работал) многих пациентов, ставших жертвой кражи со взломом порой не один-два раза, а больше. И практически никогда полиции не удавалось поймать вора, да она практически никогда и не пыталась это сделать. Работу полиции считали настолько неэффективной, что иногда жертвы даже не трудились сообщать о преступлении. Это имело смысл делать разве что для получения страховки, а большинство жертв были слишком бедны, чтобы оформлять страховой полис. Но днем и по вечерам я наблюдал многих взломщиков, которых отправили в тюрьму в этот самый день.

Как объяснить этот парадокс? Я заподозрил, что по крайней мере некоторые из этих взломщиков нарочно делали так, чтобы их могли арестовать. Они явно хотели, чтобы их посадили в тюрьму.

Задавшись вопросом, так ли это, я стал отводить в сторонку этих «старых каторжников» (конечно же, зачастую это были люди еще молодые), когда они попадали в тюрьму за очередное правонарушение, и спрашивал (на условиях полной конфиденциальности), предпочитают ли они жизнь в тюрьме жизни на свободе. Многие признавались, что предпочитают (во всяком случае «пока»), когда же я интересовался почему, большинство отвечало, что в тюрьме им «безопаснее», чем за ее пределами. Так им казалось.

Безопаснее? Но чего они опасались?

В большинстве случаев — самих себя. Они не знали, что делать со свободой, и, когда им предоставлялся выбор, они всегда выбирали наиболее внешне привлекательный и явно саморазрушительный путь. Они сеяли вокруг себя хаос и бедствия (собственно, не только вокруг себя: это затрагивало и их самих), они часто находились под угрозой со стороны врагов, которых спровоцировало именно поведение такого человека.

В тюрьме им не приходилось делать выбор, распорядок дня спускали им сверху, а жизнь была не особенно тяжкой — при условии, что держишься незаметно и не создаешь неприятностей тюремной администрации. Мудрый заключенный охарактеризовал это так: «Склонить голову и отбывать срок». Для людей подобного типа тюрьма стала чем-то вроде дома отдыха, где живут люди «низшего» социального класса.

Еще одним преимуществом тюрьмы является для них отсутствие женщин (если не считать сотрудниц исправительных заведений женского пола — их доля становится все больше). Здесь никакая мать твоих отпрысков не пилит тебя, заявляя, что детям не на что купить обувь (мне всегда казалось, что в подобных случаях почему-то всегда требуются деньги именно на обувь), нет никакого рассерженного бывшего или будущего бойфренда «женщины в твоей жизни», насчет которого пришлось бы беспокоиться. Таким людям необязательно бояться тюрьмы.

Как-то раз я спросил одного из своих пациентов (которого только что привезли в тюрьму после вынесения приговора и который казался глубоко опечаленным), сколько ему дали.

— Три месяца, — сердито ответил он.

— Три месяца, — повторил я. — Но это же хороший результат?

Заключенные называют «хорошим результатом» такой приговор, когда срок оказывается короче ожидаемого.

— Три месяца мне без пользы, — ответил он все так же сердито. — Я-то надеялся, хоть годик получу.

Во многих случаях тюрьма была буквально санаторием, единственным местом, где заключенные стремились получить (и получали) хоть какую-то медицинскую помощь. Хотя в подавляющем большинстве это были молодые люди, которым полагалось бы находиться на пике физической формы, зачастую они попадали за решетку в весьма скверном состоянии, нередко страдая от различных травм, приобретенных еще на свободе. Когда-то я даже подумывал написать полушуточную научную статью под названием «Травмы, полученные при попытке бегства от полиции». Многие из таких преступников прибывали к нам все исцарапанные колючими ветками: пытаясь оторваться от преследования, они ныряли в ближайшие кусты. Лишь заметив такие царапины, я осознал и то, что прежде видел, толком не понимая: на городских пустырях растут кусты, но их ягоды, бесплатный дар природы, не дают себе труда собирать местные жители (хотя все они, как правило, бедны), — возможно, потому, что большинство людей в наши дни вообще утратили привычку самостоятельно добывать пропитание и не едят ничего такого, что не прошло бы промышленную обработку.

В особенно ужасающем состоянии находились прибывающие в тюрьму героиновые наркоманы. Вены их рук часто были закупорены тромбами. Ища функционирующую вену, они двигались от рук к паху, лодыжкам, шее (всегда в таком порядке); однажды я встретил наркомана, который экспериментировал с собственным глазом, пытаясь приспособить его как ворота для введения героина в организм.

Такие наркоманы были настолько истощены, что могли бы играть в массовке любого фильма о концлагере. Но уже через несколько месяцев, проведенных за решеткой, они снова являли собой наглядный пример отличного здоровья (по крайней мере с виду). Увы, через несколько месяцев после освобождения они возвращались в тюрьму в прежнем состоянии полутрупа. Как выяснялось, некоторые из них даже умоляли мирового или «обычного» судью отправить их в тюрьму, чтобы они могли «соскочить» (как они это называют), то есть освободиться от наркотиков. Но желание «соскочить» оказывалось неравнозначно силе воли, требуемой для сопротивления наркотическим искушениям, которые подстерегали их уже после освобождения.

Моя работа в тюрьме как раз и заставила меня усомниться в том, что можно назвать официальным подходом к героиновой зависимости, а по данным Американского национального института по вопросам злоупотребления наркотиками, «хроническая рецидивирующая болезнь мозга» — это просто одна из многих человеческих болезней.

Новоприбывших арестантов отправляли в приемную, а потом их одного за другим осматривал врач. Они не знали, что я часто наблюдаю, как они себя ведут в этой комнате ожидания, а уж потом начинаю свое обследование. В этой комнате они держались оживленно, хохотали, перебрасывались шуточками. Но, едва войдя ко мне в кабинет, они тотчас же перегибались пополам — якобы от боли, якобы страдая от героиновой ломки.

«Я кудахчу» (или «У меня кудахтанье»), — говорили они.

Это означало, что у них так называемое состояние холодной индюшки: в результате наркотической ломки (подразумевающей резкий и полный отказ от наркотиков) происходит, в частности, сокращение гладкой мускулатуры волосяных фолликулов, так что кожа становится как у ощипанной птицы. Индейки, конечно, скорее кулдыкают, чем кудахчут, но фразы «Я кулдыкаю» или «У меня кулдыканье» не так выразительны, как «Я кудахчу» или «У меня кудахтанье». В то же время выражение «стать холодной индюшкой» как-то изящнее, чем «стать холодной курицей».

Порой смешанные метафоры лучше всего.

Когда человек сгибается пополам от боли, это подразумевает спазмы в брюшной полости — еще один симптом ломки.

— Вот ведь странно, — заметил я. — Всего минуту назад мне казалось, что вы в полном порядке, — когда я наблюдал за вами в приемной.

В ответ некоторые распрямлялись и со смехом говорили: «Ладно, все-таки попытка не пытка». Другие же утверждали, что я не могу знать, насколько серьезно их состояние, потому что у меня-то никогда такого не было.

— Церебральной малярии или рака кишечника у меня тоже никогда не было, — парировал я, — но я знаю, что это вещи серьезные.

Такие наркоманы пытались добыть у меня успокаивающие, а еще лучше — опиоиды. Осознав, что игра проиграна и меня не проведешь, одни принимали это достойно, другие же — со всей яростью справедливо обвиненных.

Не всех наркоманов успокоили мои заверения в том, что в тюрьме будут регулярно проверять, нет ли у них признаков абстиненции, и при необходимости давать им препараты, облегчающие это состояние. Одна таблетка прямо сейчас — лучше, чем две завтра (так казалось многим из них). Кроме того, таблетки — любого типа — служили в тюрьме своего рода валютой: на них можно было покупать что-то у других заключенных (хотя у них, разумеется, мало что можно купить). В замкнутом мирке всякое отличие, привилегия, имущество вырастает до огромных масштабов.

В своей практике я никогда не наблюдал серьезных последствий героиновой ломки — ни в одном из сотен случаев, которые мне довелось видеть. Все эти драматичные описания в книгах и душераздирающие сцены в фильмах — гигантское преувеличение. Но эта традиция сейчас так прочно укрепилась в общественном сознании, что кажется совершенно неискоренимой. Литература и кино боролись с фармакологическим фактом — и вышли из этой борьбы победителями. Когда я говорю «обычным» людям (и даже некоторым докторам), что героиновая ломка — вещь несерьезная (и уж тем более не опасная), им как-то трудно мне поверить. Ужас перед состоянием «холодной индюшки» — один из догматов веры для современного человечества.

А вот абстиненция алкогольная может быть весьма серьезным явлением, порой она даже приводит к летальному исходу (если ее не лечить). Когда мне казалось, что для прибывшего в тюрьму алкоголика велика вероятность алкогольной абстиненции, я профилактически выписывал ему седативные препараты, чтобы предотвратить развитие серьезных и опасных симптомов.

Но, как ни странно, алкоголики, в отличие от наркозависимых, никогда не пытались выманить у меня лекарства, не обращаясь за ними даже в тех случаях, когда это действительно было необходимо. И еще одна странность: Тюремная служба (как и министерство внутренних дел) имела немалый навык по части лечения наркоманов, лишившихся наркотика, но совершенно никакого опыта лечения алкогольной абстиненции, хотя при delirium tremens[7], оставшейся без лечения, уровень смертности составляет 5-10 %. Сосредоточенность на банальном в ущерб серьезному (а может, дело тут в пропаганде?) — одна из примет современной бюрократии.

Кроме того, я обнаружил (не первым, а вслед за другими), что взаимоотношения между преступностью и героином вовсе не такие прямолинейные, какими их обычно себе представляют.

По моему опыту, большинство героинистов, попадающих в тюрьму, имеют длинную преступную биографию, которая берет начало задолго до того, как они стали принимать героин. Для большинства из них посадка предшествовала героину; большинство этих заключенных уже 5-10 раз были признаны виновными, прежде чем впервые сесть за решетку; большинство из них по секрету признавались мне, что совершили в 5-20 раз больше правонарушений, чем им за все это время вменяли в вину.

Следовательно, многие из них (а то и большинство) успевали совершить примерно 25-200 преступлений, прежде чем они попробовали героин, так что необходимость «кормить свою привычку» (как они это называют) не могла служить исчерпывающим объяснением их преступных деяний. Если уж считать, что между героином и преступным поведением существует причинно-следственная связь, получается, что второе служит причиной первого не реже, чем наоборот. Вероятнее иная версия: то, что влекло их к преступной жизни, точно так же влекло их и к героину.

Я считал важным, чтобы страдающие зависимостью не лишали себя свободы воли, перекладывая ответственность на какое-то неодушевленное вещество. Наркоманы, вводящие героин путем инъекции, нерегулярно принимают его в среднем восемнадцать месяцев, прежде чем у них вырабатывается физическая зависимость от него. Более того, наркоманам, использующим инъекции, предстоит многому научиться — например, как готовить наркотик к употреблению и как его вводить. Им приходится преодолеть естественное для человека нежелание втыкать в себя иглу шприца. Более того, им известны последствия наркозависимости, так как большинство из них выросли в регионах, где наркомания широко распространена.

Не только героинисты, но и многие другие заключенные, едва оказавшись за решеткой, пытались добыть у тюремного врача какие-то препараты. Помню человека, спросившего, дам ли я ему диазепам — транквилизатор, весьма ценимый и пользующийся спросом в тюрьме.

— Нет, — ответил я.

— Нет? — переспросил он. — В каком смысле — нет?

— Мне очень жаль, — произнес я, — но я не могу придумать, как выразить это еще проще.

Затем я разъяснил, почему не выписываю ему этот препарат — несмотря на то что ломка из-за прекращения приема диазепама может приводить к эпилептическим припадкам и (хотя и крайне редко) к чему-то вроде белой горячки. Но мое объяснение не произвело впечатления на заключенного.

«Убийца! — вскричал он. — Вы не доктор, а убийца!» Встав, он продолжал вопить: «Убийца! Убийца! Убийца!»

Поскольку мы находились в старой, викторианской части тюрьмы, с просторными помещениями и большим количеством кованого железа, его голос отдавался эхом по всей темнице.

— Достаточно, — заметил я. — Можете идти.

Два сотрудника тюрьмы увели его. По пути он все оглядывался на меня, крича: «Убийца!»

Те заключенные, которые проходили осмотр после него, вели себя кротко, как ягнята. Они ничего у меня не требовали, и я имел возможность выписывать им лишь то, что (на мой взгляд) им было необходимо, без всяких жалоб и протестов с их стороны.

На другой день я шел по тюрьме и случайно встретился с арестантом, который накануне вечером назвал меня убийцей.

— Уж извините насчет вчерашнего, доктор, — проговорил он. — Нельзя так себя вести, чего уж там.

— Да вы не беспокойтесь об этом, — сказал я. — Это неважно.

— Ну да, но мне бы вас не стоило обзывать убийцей.

— Меня обзывали и худшими словами.

— Короче, извините.

— Между прочим, вы произвели какое-то чудесное действие на других заключенных, — сообщил ему я. — После вас они так хорошо себя вели, так спокойно держались, никогда такого не видел. Может, сегодня вечером зайдете и еще раз это проделаете?

Мы расстались доброжелательно. Вначале меня слегка тревожило предположение о том, что он действительно мог нуждаться в диазепаме, чтобы избежать абстиненции, вызванной прекращением его приема, но теперь я успокоился. Оказывается, он и в самом деле просто пытался обдурить меня, чтобы получить таблетки. Выпиши я их, он счел бы меня дураком.

По прибытии в тюрьму весьма многих заключенных оказывалось, что они принимают психотропные средства того или иного рода. И не потому, что они в них действительно нуждаются. И не потому, что эти таблетки приносят им хоть какую- то пользу с медицинской точки зрения. Дело в том, что терапевты и врачи-специалисты не знали, как иначе следует отреагировать на обращение за таблетками, кроме как просто выписать их. Многие из таких просителей относились к особому типу пациентов, представители которого начинают вести себя угрожающе, если не получают желаемого. А ведь у врачей, работающих за пределами тюремных стен, нет под рукой сотрудников тюрьмы, которые помогали бы им выписывать препараты лишь в строгом соответствии с медицинскими показаниями.

Вообще отношение моих заключенных к таблеткам было довольно странным.

Раздобыв какие-то препараты, они глотали их, совершенно не представляя, что это такое и какие будут эффекты. Они хотели одного — изменить состояние своего сознания. Они хотели чувствовать себя как-то иначе, причем необязательно лучше.

Изменение состояния было для них не хуже, чем излечение. Однажды два заключенных, сидевших в одной камере, наткнулись на тайничок с белыми таблетками, оставленный предыдущим обитателем камеры — эпилептиком, не принимавшим выписанные ему медикаменты как предписано. Поделив таблетки между собой, они приняли их все сразу. Вскоре у них началось головокружение, тошнота и потеря координации, и бедолаг пришлось отправить в больницу.

А один из предыдущих обитателей тюрьмы, эпилептик, не принимал таблетки, потому что предпочитал время от времени переживать эпилептический припадок: после этого его неизменно переправляли в больницу, а там его могла навещать подружка — в любое удобное для нее время, а не по строгому тюремному распорядку. К тому же его радовали эти перерывы в монотонной тюремной жизни.

Отправка в больницу, находящуюся вне тюрьмы (в тюрьме имелась собственная больница в отдельном крыле), обладала для некоторых узников и еще одним преимуществом: оттуда было гораздо легче сбежать, чем из тюрьмы. Собственно говоря, за пятнадцать лет моей работы в тюрьме побеги удавалось совершать лишь из этой гражданской больницы.

В начале этого пятнадцатилетнего периода заключенных-пациентов еще приковывали цепями к койке, но затем эту практику сочли унижающей человеческое достоинство и от цепей отказались. Это сделало мысль об успешном бегстве весьма заманчивой, особенно если лечение проходило на первом этаже. Единственный арестант, который на моей памяти попытался сбежать, находясь в больнице на более высоком этаже, поскользнулся, спускаясь по лестнице босым, и сломал лодыжку, так что потребовалось сделать ему операцию.

А вот с первого этажа удрали как минимум двое. Один был тощий и гибкий, как хорек, и ухитрился протиснуться наружу через окно туалета, хотя тюремный отдел безопасности прежде вроде бы гарантировал, что такое бегство невозможно. Другой узник, симулировав потерю сознания (с учетом его заболевания это выглядело правдоподобно), тем самым усыпил бдительность двух охранников, дежуривших у его койки, а затем внезапно вскочил и кинулся — головой вперед — в окно над кроватью. Ему удалось сбежать «чисто», хотя он, должно быть, в своем больничном халате очень бросался в глаза прохожим, пока несся по улицам.

Правда, каждый беглец вернулся в свое последнее известное властям место проживания, где того и другого практически сразу же и арестовали.

Кстати, вот пример одного из тех семантических сдвигов, которые способны многое поведать о том, как мы теперь живем. В языке врачей (и других, кто «лечит» наркозависимых) слово «злоупотребление» вытесняется словом «употребление». Как-то вечером один заключенный пожаловался мне на ряд симптомов, ощущаемых им в груди. Его «профессией» было вооруженное ограбление банков. Осмотр ничего не выявил, к тому же я не знал ни одной болезни, которой соответствовал бы такой набор симптомов. Он не имел для меня никакого медицинского смысла.

Но в прошлом этот заключенный страдал легочными абсцессами и легочной эмболией — серьезными, угрожающими жизни осложнениями, причиной которых стало для него злоупотребление наркотиками, вводимыми в вену. Я решил для верности направить его в больницу по соседству, чтобы там провели дополнительные обследования.

После того как я принял это решение, ко мне явился дежурный комендант.

— Доктор, его и правда необходимо сегодня вечером отправить в больницу? — спросил он.

— Ну, единственное заболевание, которое может представлять непосредственную угрозу его жизни (легочную эмболию), можно до завтра полечить в тюрьме, — ответил я. — А в больницу тогда отправим его завтра.

— Видите ли, доктор, — стал объяснять комендант, — у нас есть сведения, что его дружки собираются устроить ему побег из больницы.

— Тогда я устрою так, чтобы его обследовали в другой, — пообещал я.

Любопытно было бы узнать, как добыли эти «разведывательные данные»: безусловно, при этом использовались некие сомнительные (пусть и необходимые) связи между преступным миром и миром уголовной юстиции. Но мне, конечно, не полагалось об этом расспрашивать. К тому времени я уже много лет проработал в тюрьме, но в ней все равно происходило немало такого, о чем я не имел никакого представления. Впрочем, если бы я заявил коменданту, что этого заключенного надо немедленно отправить в больницу, он бы это организовал (невзирая на все неудобства, которые это могло бы ему причинить), ибо доверял моему мнению.

Справедливость «разведывательных данных» подтвердилась на следующий день — самым неожиданным образом. Арестанта повезли в больницу на скорой, и, когда он сообразил, что везут его не в то лечебное учреждение, где его поджидают приятели, он потребовал, чтобы машина развернулась и доставила его обратно в тюрьму. С его точки зрения, ему уже незачем было ехать в больницу; однако, к его немалому раздражению, выяснилось, что существует непреложное правило: нельзя менять пункт назначения кареты скорой помощи, после того как она выехала, направляясь туда.

Сотрудники тюрьмы

«Те, кто больше рискует получить выговор»

Самоубийство оставалось серьезной проблемой среди заключенных — да и (хотя это и гораздо меньше известно общественности) среди сотрудников тюрьмы, которых в попытке повысить их статус давно перестали именовать надзирателями. Помню свою первую встречу со старшим медицинским работником тюрьмы, где мне предстояло провести больше времени, чем многим грабителям. Перед этой встречей я посетил в камере одного из своих пациентов, когда-то лежавших в больнице по соседству; позже он попал в нашу тюрьму. Когда я вошел к СМР (как сокращенно его называли), тот сидел за столом, обхватив голову руками, перед ним лежал раскрытый том Шопенгауэра.

— Что случилось, доктор С.? — спросил я.

— У нас тут самоубийство, — ответил он. — Только что произошло. Уж не знаю, что хуже — сам суицид или бумаги, которые нам надо после этого заполнять.

Можно подумать, что Шопенгауэр помог этому тюремному работнику отточить чувство юмора[8]. Некоторые, стремясь поддержать для самих себя репутацию человека добродетельного, могут почувствовать себя шокированными или оскорбленными этим кажущимся бессердечием, забыв о том, что ирония — необходимое средство защиты от трагедии.

Собственно, я знал доктора С. по другой тюрьме, где я когда-то проработал несколько недель, подменяя друга, и где доктор тоже служил СМР — прежде чем его перевели в гораздо более крупную тюрьму. По опыту этих недель он помнил меня как работника сравнительно надежного и компетентного — вот и спросил, не желаю ли я поработать в этой большой тюрьме. Я сказал, что желаю. Так начались мои пятнадцать лет службы. В течение четырнадцати из них я находился на дежурстве одну ночную смену из каждых трех или четырех и одни выходные из каждых трех-четырех.

Я не понимал, что это был конец эпохи (да и кто вообще понимает такие вещи?), когда всякого можно было взять на работу столь неформальным образом. Такой метод, конечно, таил в себе массу возможностей для коррупции, кумовства и применения системы «услуга за услугу», но при этом он отличался немалой простотой и эффективностью. Он подразумевал доверие к мнению нанимателя — без посредства какого-либо дополнительного процесса (якобы совершенно справедливого), многие элементы которого отнимают массу времени и подразумевают сомнение в способности новичка выполнять свою работу. СМР знал меня, я показался ему достаточно хорошим работником — вот я и начал у него работать.

Мне нравился мой СМР, и я питал к нему искреннее уважение. Это был человек с независимыми суждениями, не боящийся следовать собственным путем. И он преподал мне очень ценный урок по поводу того, как обращаться с современным менеджментом.

Как-то раз он показал мне анкету, присланную ему из министерства внутренних дел: документ касался схемы обмена шприцев в тюрьме. Еще до этого мы с ним договорились между собой, что не станем организовывать такую схему в нашей тюрьме. В соответствии с ней наркоманы, делающие себе инъекции, могли обменять свои старые шприцы на новые, поскольку совместное использование игл — верное средство распространения вируса гепатита С (причины последующего развития цирроза и рака печени) и ВИЧ (причины СПИДа). Мы приняли решение не внедрять официальную политику отнюдь не бездумно. Хотя у нас имелись сотни заключенных, прежде делавших себе инъекции наркотиков, в нашей тюрьме никогда не было передозировки героина, и мы никогда не находили выброшенные иглы или шприцы, а ведь то и другое непременно случалось бы, если бы наши узники-наркоманы продолжали колоться и за решеткой. Таким образом, мы с СМР решили не применять то, что можно было бы назвать профилактическим умиротворением.

СМР поднял анкету министерства внутренних дел, держа ее между большим и указательным пальцами, словно какое-то ядовитое насекомое, норовящее вырваться на волю. Затем он разжал пальцы, и бумага упала в мусорную корзину, стоящую рядом с ним.

— Если я поставлю на этом документе хоть одну птичку и отправлю его обратно, мне после этого не дадут покоя, — объяснил он. — А вот если я просто выкину его, случится лишь одно: в течение полугода они мне пришлют другую бумагу.

Конечно, он был совершенно прав. Так продолжалось несколько лет: каждые шесть месяцев компьютер исправно создавал очередную анкету для заполнения.

Этот СМР не очень активно участвовал в собственно клинической работе. Среди врачей это сейчас довольно распространенное (и все более часто встречающееся) явление: достигнув определенного возраста и положения, они чувствуют, что повидали в своей жизни достаточно пациентов, и удаляются «на покой» — на административные должности. Тем не менее этот СМР присутствовал при моих обходах палат в больничном крыле. «Обходы» — название условное: мы сидели с ним рядом за столом, но все разговоры и осмотры проводил я. Пациентов (в основном амбулаторных) вводили по одному.

Поскольку эти обходы проводились после ланча, доктор С. часто ощущал сонливость и склонен был задремать прямо во время осмотра. Однажды он мирно почивал, когда к нам ввели пациента, мнившего себя Иисусом Христом. Религиозные бредовые идеи когда-то были распространены, но теперь из-за упадка религиозной веры бредовые идеи, как правило, связаны с другими объектами.

Молодой человек, считавший себя Христом, был довольно-таки возбудимым, и у него вызывало досаду, что ему никто не верит. Тюремное заключение казалось ему составной частью его мученичества.

— Как вам стало известно, что вы Христос? — спросил я.

— Отец мой, сущий на небеси, поведал мне, — ответствовал он на языке, который нечасто доводится услышать в стенах тюрьмы. Для убедительности от стукнул кулаком по столу. Доктор С. вздрогнул и проснулся.

— А ваша мать? — не отставал я.

— Да она у меня в Саут-Шилдсе живет.

Мне удалось сохранить серьезное выражение лица. И потом, в конце концов, отчего бы Богоматери не жить в Саут- Шилдсе? Господь вполне мог предпочесть этот город какому-нибудь колорадскому Аспену, обитатели которого меньше нуждаются в подобных событиях, — и тем самым проиллюстрировать давний тезис адептов теологии освобождения[9] о том, что «главный выбор принадлежит бедным».

Когда я начинал работать в тюрьме, ее сотрудники относились ко мне настороженно — как к своего рода чужаку, который только мешает. Они предполагали (пока не было доказано обратное), что всякий образованный человек встает на сторону заключенных, а не тюремной администрации, поскольку это ему, в сущности, положено по должности (ex officio): он чувствует необходимость нести с собой сострадание к бедным и угнетенным.

Я не принадлежал к числу таких светочей сострадания, но сознавал необходимость сохранять независимость суждений в каждом конкретном случае и не отождествлять себя полностью с «командой» администрации в таком всеобъемлющем и всепоглощающем учреждении, каким является тюрьма. Понятно, что заключенные лгали и жульничали, выпрашивали и улещивали, но это не означало, что им никогда не нужно утешение и что они никогда не могут заболеть опасным недугом.

Распространенное в обществе представление о служащих тюрьмы таково: это необразованные мужчины (и женщины), склонные к садизму, и они наслаждаются своей неограниченной властью над теми, кого им вверило на попечение государство. Бесполезно было бы отрицать, что такие тюремные служащие встречаются (мне несколько раз попадались те, кто вполне отвечает приведенному описанию) — и что имеющаяся у них возможность безнаказанно творить зло в таких учреждениях была необычайно велика.

Но большинство сотрудников тюрьмы все же были не такие. Разумеется, они, как правило, не были людьми высокообразованными. Но это не значит, что они были глупцами, как мог бы подумать некто гордящийся собственным образованием. Не стоит игнорировать то, что они демонстрировали практическое понимание своих подопечных и при этом были сообразительны, разумны и проницательны.

Среди тюремных служащих я видел куда больше проявлений доброты, чем проявлений садизма, и я обнаружил, что по отношению к своим подопечным они в целом наблюдательнее, чем средний медицинский персонал психиатрических отделений, поскольку их сознание не напичкано всякими негибкими теориями, искажающими восприятие.

Между тюремными служащими завязывалось товарищество, во многом коренившееся в их своеобразном положении — и облегчавшее его. В каком-то смысле они были такими же заключенными, как и сами узники. Как и узников, их могли, предупредив лишь за очень небольшое время (и не спрашивая их мнения), переправить из одной части страны в другую, однако на новом месте и условия, и общественная жизнь оказывались почти такими же, как на прежнем. Работа в «тотальных институтах» (термин американского социолога Ирвинга Гофмана), замкнутых мирках, таких как армия, школы-интернаты, тюрьмы, психиатрические лечебницы, имеет свои «компенсирующие» преимущества: особый esprit de corps[10]), заранее подготовленная общественная жизнь, ощущение жизненного предназначения и даже превосходства по отношению к остальному миру, который ничего не знает о том, как живется в таких сообществах.

Сотрудники тюрьмы по-прежнему, как в былые времена, придерживались приятного (для меня) обыкновения всегда обращаться друг к другу «мистер Смит» или там «мистер Джонс» (во всяком случае в стенах тюрьмы), а не по имени, даже если они находились между собой в дружеских отношениях. А вот заключенных они звали просто по фамилии («Смит» или «Джонс»), пока высокие инстанции не распорядились, чтобы и при обращении к арестантам тоже прибавлялось уважительное «мистер». Я бы не заострял на этом внимание, если бы распоряжения по больнице, находящейся по

соседству, не были прямо противоположными: к пациентам мистеру Смиту и мистеру Джонсу следовало обращаться по имени или даже применять уменьшительно-ласкательную его форму («Билл», «Джек» и т. п.) — якобы потому, что это звучит дружелюбнее. Получалось, что пациентов следует инфантилизировать, а вот к заключенным надлежит обращаться с особой уважительностью. Просто какая-то антиутопическая инверсия преступления и болезни — в точности как в романе «Едгин» Сэмюэла Батлера![11].

Юмор тюремных служащих явно можно было бы отнести к категории «юмор висельника». В эпоху применения смертной казни это выражение имело не только метафорический смысл. (Рассказывают — вероятно, это выдуманная история, не могло же такое случиться на самом деле, — как один узник по пути в так называемый палаческий сарай заметил в разговоре с сопровождавшими его тюремщиками, что погода выдалась не очень-то хорошая. «Тебе-то ладно, — ответил один из них, — тебе хоть назад не возвращаться».)

Как-то раз к нам прибыл заключенный с большим количеством пирсинга. Татуировки и другие формы декоративного самоуродования статистика связывает главным образом с преступным миром. Так было с давних пор: Ломброзо отмечал это еще столетие с четвертью назад. Свыше 90 % белых британских заключенных имеют татуировку (более распространенной среди них является лишь одна особенность — курение), хотя за пятнадцать лет моей работы в тюрьме природа этих татуировок изменилась.

Поначалу татуировки были в основном любительские — одноцветные, выполненные тушью. Их делал либо сам заключенный, либо кто-нибудь из его дружков, нередко в самой тюрьме (где это, впрочем, считалось правонарушением), причем такой «художник», как правило, не обладал профессиональными навыками татуировщика. Татуировки зачастую состояли из нескольких слов — к примеру, «Сделано в Англии» вокруг соска на груди, LOVE и НАТЕ («ЛЮБОВЬ» и «НЕНАВИСТЬ» — или «ЛЮБЛЮ» и «НЕНАВИЖУ») на фалангах пальцев каждой руки, с тыльной стороны (кроме больших пальцев). Любимой аббревиатурой была АСАВ, что расшифровывалось как «All Coppers Are Bastards» («Все копы — сволочи»); правда, если носитель этой надписи попадал в участок, там он уверял, что это означает просто «Always Carry A Blade» («Всегда носи с собой нож»). Иногда мне случалось увидеть на предплечье примитивное изображение полисмена, висящего на фонаре, что вряд ли помогало обладателю картинки при аресте. На фалангах пальцев также часто писали LTFC и ESUK, и, если сдвинуть пальцы, получалось lets fuck (давай потрахаемся) [12]. Это показывали женщинам в каком-нибудь пабе. Я спрашивал их носителей, сработал ли хоть раз этот метод обольщения. Они отвечали, что иногда работает, и, когда это случается, выходит, что все эти татуировочные усилия были не напрасны.

Еще одним излюбленным вариантом таких самодельных татуировок была пунктирная линия вокруг шеи или запястья, с надписью «РАЗРЕЗАТЬ ЗДЕСЬ», в более изощренных версиях — с изображением ножниц. Узники любили также надпись «НЕ БОЮСЬ» большими синими буквами сбоку на шее: зачастую ее носили на себе маленькие или тщедушные люди, которые мало что значили в социальном мирке, где в основе иерархии лежит насилие. Увы, эти слова часто воспринимались как вызов, а не как предупреждение, и на их носителей иногда нападали исключительно по этой причине. Один из моих пациентов получил трещину в черепе в качестве отдаленного последствия своей татуировки.

В последнее время обычай обзаводиться татуировкой стал модным далеко не только в тюрьме, взлетая по социальной лестнице стремительнее любого карьериста. Заключенные, следуя за модой (если считать, что это не они сами ее породили), перешли от простеньких наколок, сделанных тушью, к сложнейшему многоцветью боди-арта, создаваемого профессиональными мастерами. Как ни странно, «дизайн» при этом, как правило, очень напоминает картинки, которые рисуют (карандашом, пером, кистью…) заключенные, когда они начинают осваивать в тюрьме изобразительное искусство. Похоже, эстетика криминального китча все больше проникает в самые разные слои общества.

Этот новый боди-арт кое-что говорит нам об эмоциональной жизни узников. К примеру, на предплечье может значиться имя подружки, обычно в сочетании с листьями и сердцем, пронзенным стрелой, что означает вечную преданность ей. Увы, эта вечная преданность часто оказывается совсем не вечной, и ее сменяет чувство более долговременное — ненависть. В таком случае имя бывшей возлюбленной включают в состав другой татуировки (что делает его почти неразличимым), а иногда просто изничтожают, перечеркивая крест-накрест. Что касается выполнения отцовского долга, то его демонстрация доходит до всех мыслимых пределов: на тело наносятся имена детей узника (обычно чуть ниже плеча, на внешней стороне руки). Более смуглые заключенные тоже все чаще обзаводились татуировками, подражая своим белым собратьям, хотя вообще-то темная кожа не очень подходит для татуирования. Вот вам отличный пример интеграции или взаимного влияния культур.

Но вернемся к нашему арестанту с большим количеством пирсинга. Министерство внутренних дел постановило, что каждый заключенный имеет право лишь на один пирсинг, не больше. Оно не указывало, в какой части тела должен находиться пирсинг, оставляя это на усмотрение самого узника. «Моя бы воля, — заметил один сотрудник тюрьмы, увидев прибывшего обладателя множества пирсингов, — я бы их всех за серьги подвешивал». Вообще, тюремные служащие часто высказывали мнения, которые ужаснули бы тех, кто полагает, будто все всегда надо понимать строго буквально: таких людей в наше время все больше. Другой сотрудник тюрьмы, которому вот-вот предстояло уйти на пенсию, заявил мне, что их, заключенных, надо бы три раза в день до отвала кормить «ничем».

Несмотря на все эти презрительные замечания насчет своих подопечных, большинство сотрудников тюрьмы ревностно исполняли свой долг и даже были готовы рисковать собственной жизнью ради спасения жизни арестантов. В тюрьме выстроили новое больничное крыло, потратив на это колоссальные средства, однако архитектор (типичный современный представитель этой профессии), в отличие от своих викторианских предшественников, не учел проблему вентиляции в случае пожара. Вскоре после открытия нового крыла один легковозбудимый узник поджег матрас в своей камере. Похоже, долгие годы научных изысканий пошли на то, чтобы опровергнуть давнюю поговорку «Нет дыма без огня» и в конце концов разработать матрас, который после поджигания стал бы испускать плотные клубы черного дыма без всякого пламени. Именно с помощью дымовой завесы такого типа линкоры когда-то скрывались от преследователей.

Едкий черный дым начал просачиваться из-под запертой двери камеры несчастного. Увидев это, один из тюремных служащих помчался открывать. Наружу вырвалось черное облако, и служащий вбежал в камеру, чтобы вытащить заключенного в безопасное место. Вероятно, тем самым он спас ему жизнь.

Я прибыл на место происшествия практически сразу же после этого. Узник страдал от последствий вдыхания дыма, его спаситель — тоже (пусть и в меньшей степени). Пока они ждали скорую, которая должна была отвезти их в больницу, я похвалил служащего тюрьмы за его героизм и заметил, что он, видимо, удостоится официальной благодарности коменданта. Будучи по натуре человеком тихим и сдержанным, он лишь лукаво улыбнулся.

Дня через два он вернулся на службу. Я поинтересовался, объявил ли ему благодарность комендант.

— Наоборот, я выговор схлопотал, — ответил он.

— Что? — Я искренне поразился. — Но вы же спасли человека!

— Ну да, — согласился он, — но я не следовал процедуре.

По-видимому, «установленная процедура» (невыполнение которой оказалось достойно выговора) состояла в том, чтобы вызвать пожарную команду и дожидаться ее прибытия. Может быть, в результате заключенный лишился бы жизни, зато по крайней мере установленная процедура была бы соблюдена. Вот вам современная администрация, практикующая если не во всем, то во многом принцип reductio ad absurdum [13]: она так страшится оставить в руках работников хоть какую-то инициативу (поскольку иначе они могут совершить ошибку или действовать по собственному разумению), что предпочитает, чтобы ее правилам и предписаниям следовали в точности, пусть даже это порой и приводит к самым ужасным результатам.

Служащий законно получил выговор, и в его досье поставили «черную метку» (за неподчинение распоряжениям начальства), и все это — за то, что он, спасая жизнь заключенного, действовал неправильно, то есть подвергая риску себя самого. Но я неплохо знал этого парня: если бы он снова попал в такую ситуацию, он бы поступил точно так же.

Несколько лет спустя, после того как я уже перестал выполнять работу для тюремной администрации, но еще занимался медицинской юриспруденцией, меня попросили расследовать одно самоповешение, которое произошло в тюрьме. В ответ на вопрос, почему он не побежал в камеру, чтобы поскорее обрезать веревку, служащий ответил: «За то, что я спас человеку жизнь, меня могли выгнать с работы».

Из-за архитектурных особенностей нового крыла дым в камере окончательно рассеялся лишь через несколько дней. Казалось, ее специально спроектировали для удушения заключенных дымом — как если бы следовало не избегать этого, а всячески этому способствовать. В викторианской части тюрьмы этот дым развеялся бы мгновенно.

Сотрудникам тюрьмы часто приходилось сталкиваться с такими вещами, с которыми мало кому из нас когда-нибудь приходится столкнуться (не говоря уж о том, чтобы смириться с этим). Да, некоторые арестанты приветствуют тюремных служащих словно закадычных друзей после долгой разлуки, в который раз возвращаясь в «Большой дом». Но другие проявляли по отношению к ним какую-то непримиримую враждебность и ужасно их оскорбляли. И служащие редко отвечали тем же. Я несколько раз наблюдал, как сотрудникам тюрьмы плюют прямо в лицо, но в ответ они не предпринимали никаких насильственных действий. В подавляющем большинстве случаев они проявляли завидное самообладание, которое мало кому из нас приходится демонстрировать (во всяком случае мало кому из нас приходится делать это неоднократно и, более того, почти ежедневно).

Один сотрудник тюрьмы, ушедший на пенсию после многих лет службы, обнаружил, что соскучился по своей работе, — и вернулся на условиях неполной занятости. Вскоре после этого члены двух соперничающих банд наркодилеров затеяли драку во дворе. (Они назвали эту стычку «войной»: личностям такого типа часто свойственна мания величия.) Сотрудники тюрьмы, в том числе и наш пенсионер, ринулись их разнимать. В неразберихе общей схватки ему наносили удары руками и ногами, в результате чего он получил немало синяков. Пару дней он не выходил на работу, но потом вернулся. Его отношение к службе было совсем не таким, как у тех, кто пытается использовать самые мелкие медицинские отговорки, чтобы отвертеться от работы. Я признался ему, что очень удивлен его скорым возвращением. Его ответ сохранился у меня в памяти как пример современного стоицизма: «За тридцать лет я получал на службе травмы всего три раза, — сообщил он мне. — Не так уж плохо, как по-вашему, доктор?»

Конечно же, я не хочу представлять тюремных служащих какими-то лубочными святыми, да и сами они не желали бы быть изображенными столь нелепым образом. Зачастую это были сильно пьющие ребята, не претендовавшие на какую-то особую утонченность. И потом, как я отмечал выше, если кто-то из них и оказывался человеком скверным, то он был уж очень скверным.

Сотрудников тюрьмы (даже таких) было непросто выгнать по двум причинам. Во-первых, когда они вели себя дурно, они делали это тайком. По современному трудовому законодательству сложно уволить работника лишь на основании подозрений, какими бы сильными те ни были: необходимо иметь доказательство нарушений. Во-вторых, защита своих очень важна для тюремных служащих. По крайней мере так явствует из моего опыта.

Так, среди сотрудников нашей тюрьмы был один любитель издеваться над слабыми, который (как мы сильно подозревали) портил оборудование, предназначенное для срочной реанимации на месте. Всякий раз, когда осматривались или использовались эти приборы, выяснялось, что не хватает какой-то маленькой, но важной детали, хотя мы знали, что после обнаружения предыдущей недостачи нужный компонент добыли и поставили. Иными словами, какой-то сотрудник тюрьмы (мы подозревали, что это каждый раз один и тот же) нарочно извлекал деталь — вероятно, чтобы помешать попыткам реанимации, которые будут предприниматься в будущем. Вряд ли надо подчеркивать явно преступный умысел такого поступка. (Через несколько лет, готовя отчет по поводу одной смерти, случившейся в тюрьме, я обнаружил схожее явление, имевшее место в пенитенциарном заведении, которое находилось в двух сотнях миль от упомянутого. Причем это не мог быть один и тот же человек: к тому времени первый ушел на пенсию.)

Второй сотрудник тюрьмы, о котором я хочу рассказать, был еще хуже первого (если допустить, что оборудование портил один и тот же служащий). Он прошел курсы медбратьев, поэтому его направили на работу в больничное крыло. Эта двойная подготовка (как тюремного служащего и как медбрата) дала ему дополнительные возможности для проявлений садизма.

Как-то раз я посещал в камере одного из заключенных, а этот служащий меня сопровождал. Едва мы вошли, арестант упал на пол, и у него начался эпилептический припадок.

— Нечего тут выделываться перед доктором, — сурово бросил медбрат человеку, дергающемуся на полу в бессознательном состоянии.

— Между прочим, офицер, у него настоящий эпилептический припадок, — сообщил я ему.

Некоторое время спустя еще один узник получил серьезный химический ожог глаза и в результате ослеп на один глаз. Нашего служащего-медбрата заподозрили в том, что именно он причинил эту травму с помощью какого-то ядовитого вещества. Но жертва отказывалась свидетельствовать против него, боясь возмездия. Мне кажется, этот страх не имел под собой оснований (в подобных случаях медбрата не стали бы защищать даже его собратья — тюремные служащие), но я вполне понимал, чем он вызван.

Позже этого служащего уволили за какое-то неоднократное и довольно мелкое административное нарушение: в этом случае собрать доказательства легче, чем в случае серьезного проступка. Таким образом, хотя официально заявленная цель трудового законодательства — идеальная справедливость, в действительности имеет место нечто совсем другое. То же самое касается бесчисленного множества бюрократических установлений, направленных на то или иное «улучшение» или «усовершенствование».

Деньги жулья

Тюрьма изменилась за пятнадцать лет моей работы в ней — и по большей части к лучшему. Я пришел вскоре после того, как в каждую камеру поставили унитаз, подключенный к канализации («встроенный туалет»): до этого ежедневно проходило «выгребание» — опустошение специального ведра, которое ставили узникам на ночь для отправления естественных потребностей (днем их выводили в общий туалет). Теперь мне кажется невероятным, что такие условия могли существовать еще в 1980-е годы, не вызывая почти никакого протеста.

Я не из тех, кто считает, что тюремные условия должны быть настолько суровыми, чтобы они сами по себе как бы служили средством, отвращающим людей от преступного пути, хотя мои взгляды на пенитенциарную систему очень далеки от либеральных. Так или иначе, жестокие условия лишь порождают жестокость в тех, кто эти условия создает и поддерживает. И потом, само понятие «жестокие условия» со временем эволюционирует: то, что сегодня сочли бы лишениями, в былые времена посчитали бы роскошью. Кроме того, сама действенность наказания еще не служит его автоматическим оправданием. Несомненно, практика публичной казни тех, кто паркуется на двойной желтой, сильно подорвала бы желание так парковаться, но (как мне почему-то кажется) немногие поддержали бы такие меры.

Улучшение тюремных условий касалось главным образом бытовой стороны жизни. К тому времени, когда я перестал работать в тюрьме, камеры в современной ее части стали не менее комфортабельными, чем номера в сетях дешевых гостиниц.

Наверняка кто-нибудь сочтет этот факт шокирующим, но меня он совершенно не поражает. Помню, как в начале 1970-х меня вместе с другими студентами-медиками повели на ознакомительную экскурсию по тюрьме. Нас сопровождала группа мировых судей. Тогдашние тюремные условия были поистине жуткими. Экскурсия включала в себя посещение кухонного блока, и один из мировых судей заявил: тамошняя еда настолько его впечатлила, что он не отказался бы сам немного посидеть за решеткой. Эта его фразочка вызвала у меня отвращение — и я до сих пор испытываю отвращение, вспоминая ее.

Для меня главным ужасом тюрьмы (если бы меня угораздило попасть туда в качестве заключенного) стала бы нехватка приватности; вынужденное беспорядочное социальное (или антисоциальное) взаимодействие с теми, кого я для себя не выбирал; взаимодействие без всякой возможности доверия или подлинной дружбы. Если по какой-то случайности такая дружба и завязалась бы, она вскоре оказалась бы утрачена, поскольку заключенные — словно фигуры в настольной игре, которые перемещает незримый, но всевластный игрок.

В любом случае я страшусь навязанного панибратства гораздо больше, чем одиночества. Что же касается пресловутого лишения свободы, то я острее ненавидел бы необходимость подчиняться произвольным и зачастую дурацким распоряжениям, чем собственно невозможность покинуть темницу. Полагаю, впрочем, что я сохранил бы при этом некое внутреннее чувство свободы, ибо свобода (по крайней мере отчасти) — вопрос внутреннего настроя, а не только внешних условий.

Тюремный жаргон тоже изменился за время моей работы в пенитенциарном учреждении. Так, когда я только-только начинал, выражение «черный аспирин» было еще в ходу, но уже сходило на нет: в последующие годы я его ни разу не слышал. Черным аспирином называли сапог тюремного служащего — средство, при помощи которого надзиратель «исправлял» непокорного арестанта. «По моему мнению, сэр, — говорил мне какой-нибудь сотрудник тюрьмы, — ему бы малость черного аспирина». Впрочем, этот служащий, конечно, никогда не стал бы применять это средство на практике, а я, в свою очередь, не считал нужным указать, что — с чисто фармакологической точки зрения — термин неудачен: это «лекарство» следовало бы назвать черным валиумом. Да и сапоги перестали входить в состав обмундирования тюремных служащих.

А вот еще одно выражение, которое исчезло вскоре после того, как я стал работать в тюрьме: «жидкая дубинка». В данном случае имеется в виду жидкий хлорпромазин (в форме сиропа или суспензии). Раньше его использовали для лечения при бредовых состояниях и галлюцинациях пациентов, страдающих тем или иным психозом: препарат приводил в кроткое или бессознательное состояние даже самого упрямого или воинственного больного, и его зачастую без разбору давали заключенным главным образом для того, чтобы они сидели тихо (отсюда жаргонное название). Жалобы на злоупотребление им в таких целях привели к тому, что он почти совсем исчез из тюремной фармакопеи, хотя «старые каторжники», конечно, начали сетовать на его отсутствие. Они скучали по этой «дубинке».

За время моей тюремной работы исчезло два глагола — «отпипидевить» и «отмандаринить». Значение у них было схожее. РР9 («Пи-Пи-9») — большая прямоугольная батарейка, которая использовалась в радиоприемниках. Узникам разрешалось покупать батарейки на отпускаемые им скудные средства или на заработки в тюремных мастерских. Нет никаких сомнений, что эти батарейки часто действительно ставили в приемники, но применялись они и как оружие. Засуньте эту большую батарейку в носок — и получится нечто вроде боласа пампасского ковбоя[14]. Такой штуковиной можно было нанести серьезную травму. Как-то раз, еще в начале моего тюремно-медицинского периода, я шел по коридору тюрьмы, и один из ее сотрудников попросил меня осмотреть Джонса: «Его только что отпипидевили». Если же о ком-то говорили, что его «отмандаринили», это означало, что его ударили сходным образом, но банкой с мандаринами (арестантам тоже разрешалось их покупать).

Тюремное арго, как и всякий жаргон, меняется стремительно. У меня есть великолепный словарь языка тюрьмы и преступного мира, составленный Эриком Партриджем и вышедший в 1949 году, когда я родился. Как выяснилось, мне незнакомы почти все выражения из приведенных на сотнях его страниц. Даже столь известное многим и (как я предполагал) давнее выражение doing your bird (дословно — «делать свою птицу»), которое можно перевести как «отбывать тюремный срок», не попало в этот словарь. А «субжаргон» наркоманов вообще совершенно изменился с тех пор, как вышла эта работа. Там нигде не указывалось, что иглу и шприц называют the works (переводится в том числе как «механизм, машина»), и ничего не говорилось о track-marks (можно перевести как «дорожные метки») — когда видна воспаленная вена, которая обычно тянется вверх вдоль руки и в которую наркоман делает себе уколы.

Я специально просил сотрудников тюрьмы не пользоваться жаргоном наркоманов. Когда какой-нибудь заключенный говорил о «машине», я замечал: «Должно быть, вы имеете в виду шприц с иглой». Вместо track-marks я использовал научный термин «флебит»; вместо shooting up (дословно — «выстрел вверх»; у наркоманов означает «уколоться») говорил «сделать инъекцию». Когда они сообщали, что они hooked by heroin, то есть «подцеплены героином», я поправлял: «Вы хотите сказать, что решили принимать героин регулярно». Я еще до этого подметил, что работающие с наркозависимыми склонны перенимать их язык, якобы для того, чтобы казаться свойскими, дружелюбными и не склонными к осуждению, дабы лучше «лечить» их. На самом деле так происходило из-за того, что многие из этих работников втайне восхищались образом жизни наркоманов, хотя у них не хватало духу самим пойти по этому пути. Оставалось разве что говорить как они: на большее они не осмеливались.

А вот мне хотелось не столько установить дистанцию, сколько продемонстрировать, что я не завидую тому, что они знают, и тому, как они живут, — и не восхищаюсь этим. Заодно я хотел показать, что вовсе не желаю преуменьшать вред, который они себе наносят. Мне всегда казалась неправильной идея о том, что неприятие образа жизни той или иной личности или явная его критика непременно означает отказ признать ее человеком. Напротив, способность совершать дурные поступки если и не главная отличительная черта человеческого рода, то по крайней мере одна из таких черт. Сентиментальный подход, предполагающий, что для сочувствия какому-то человеку вы должны некритически принимать его мировоззрение, кажется мне фальшивым и в конечном счете унижающим этого человека. В любом случае никто не может принимать все и вся и последовательно придерживаться такого подхода. Для каждого есть (или должно быть) нечто выходящее за границы приемлемого.

Я обнаружил, что заключенные переняли и стали использовать своего рода «психотрёп» (несомненно, в тюрьмах сделали это лишь ненамного позже, чем где-либо еще). Они заявляли, что их «голова — это сарай», что с ней «надо бы разобраться», что их «голова исчезла», а когда они вели себя буйно, так это оттого, что они «ушли в это самое». Психотрёп можно определить как «исповедальные» разговоры, при которых исповедь не происходит: способ говорить о себе, ничего не выдавая.

Люди любят говорить о себе; психотрёп дает им возможность получить удовольствие от этого. Но он служит и для самооправдания. Скажем, выражение «голова исчезла» как бы подразумевает физиологическое расстройство, которое требует посторонней помощи, но не самоанализа или самоконтроля. Человек с «исчезнувшей» головой вовсе не напрашивается на сократический диалог, чтобы выяснить, где он ошибся, потеряв ее: он просит лишь проделать с ним какую-то медицинскую процедуру, схожую с пришиванием оторванного пальца, или же хочет, чтобы ему прописали какое-то чудодейственное лекарство, которое позволит ему «разобраться» с его собственной головой — подобно тому, как куриные яйца разбирают по размерам. Именно поэтому, едва очутившись за решеткой, наши наркозависимые скажут, что перестали бы принимать свое зелье — «если б им только помогли». Под «помощью» они имеют в виду какой-то прием, который сам по себе остановит потребление ими наркотика и не потребует от них ни решимости, ни силы воли.

Но такая идея — химера, неустанно продвигаемая могучим профессиональным аппаратом ухода за наркозависимыми и воспеваемая американским Национальным институтом по вопросам злоупотребления наркотиками, который определяет наркозависимость как хроническое рецидивирующее заболевание мозга, практически ничего не добавляя к этому определению. Название этого учреждения несколько двусмысленно: оно почти так же подошло бы институту, стремящемуся распространять практику злоупотребления наркотиками как можно дальше и шире.

Когда наркозависимые уверяли меня в том, что «подцеплены» героином, о чем упомянуто выше, это была увертка, а то и откровенное вранье. Как я уже упоминал, средний наркоман, делающий себе внутривенные инъекции, много месяцев принимает наркотик лишь время от времени, сравнительно нечасто, прежде чем у него выработается физическая зависимость от этого вещества. И потом, ему приходится многому научиться — например, разузнать, где добывать этот наркотик, как готовить его к употреблению, как его вводить. Говоря о взаимодействии между наркотиком и человеком, важно подчеркнуть активную роль будущего наркомана в этом процессе: не человека «подцепил» наркотик, а наоборот. Тем не менее смысл выражения «подцеплен наркотиком» всячески поддержала и подкрепила официальная доктрина, согласно которой наркозависимость — заболевание головного мозга, когда необходима медицинская помощь.

Но как они были «подцеплены» героином?

Когда их об этом спрашивали, они почти всегда говорили: «Я попал в дурную компанию». В ответ на это я замечал: «Вот ведь странно: я встречал многих людей, которые попали в дурную компанию, но ни разу не видел членов этой дурной компании». Тут мой собеседник неизменно заливался смехом, мгновенно понимая суть. (Собственно, я об этом уже рассказывал.) Я открыл им то, что они и так знали (как заметил доктор Джонсон, мы чаще нуждаемся в том, чтобы нам о чем-то напоминали, нежели в том, чтобы нас о чем-то извещали): они присоединились к неподходящей компании благодаря избирательному влечению к ней, а не по случайности или под действием какой-то силы социального тяготения.

Часто утверждают, будто уровень интеллекта у заключенных ниже среднего (во всяком случае, если измерять его с помощью «формальных» тестов); но если это и так, то, как я полагаю, это больше говорит о тестах, чем о самих арестантах, поскольку никогда (кроме как в наиболее очевидных случаях умственной неполноценности, но такие мне встречались крайне редко) мне не приходилось разговаривать с ними не так, как я говорю в другой среде, дабы они меня поняли. Впрочем, может быть, мои высказывания были сами по себе настолько простенькими, что они не требовали для своего понимания никакого интеллекта; но это, конечно, для меня не самое приятное объяснение способности заключенных уяснить то, что я им говорю.

Один заключенный, временно оставленный под стражей в ходе следствия (его обвиняли в убийстве, которое он совершил, находясь в пабе), так описывал свое преступление:

— Началась драка, откуда ни возьмись появилась пушка, я ее случайно схватил, а она выпалила.

Единственным деянием, в котором он сознался, был случайный выстрел, который в силу удачного стечения обстоятельств убил его врага.

Сама драка в его изложении выглядела каким-то почти метеорологическим явлением, не зависящим от чьей-либо воли или выбора; результатом действия каких-то атмосферных сил. Никто не принес пистолет — он просто объявился сам по себе; и выпалил он не потому, что кто-либо желал, чтобы он это проделал.

Неужели мой собеседник всерьез ожидал, что кто-нибудь поверит его нелепому рассказу? Верил ли он в него сам? Это была просто праздная болтовня — или же он все-таки пытался снискать сочувствие окружающих? Помню, как в детстве я, бывало, изрядно злился, когда меня обвиняли в чем-то таком, что (как я отлично понимал какой-то другой частью сознания) я действительно натворил, причем натворил, прекрасно осознавая, что поступаю нехорошо. Мой гнев был довольно реальным (во всяком случае он наверняка казался таковым окружающим), но я-то в глубине души понимал, что это лишь эрзац, подделка.

Чтобы объяснить это явление, незачем привлекать какие-то таинственные психоаналитические понятия и теории. Это вполне обычный опыт для тех, кто (опять-таки, по словам доктора Джонсона) исследует движения собственного ума. Впрочем, для такого исследования потребуется сократический собеседник (либо внутренний, таящийся в нашем собственном сознании, либо внешний). В этом смысле диалоги Платона неизмеримо ценнее всех «историй болезни», описанных Фрейдом.

Я часто задавался вопросом: что мучительнее — быть справедливо или несправедливо обвиненным? Но я так толком и не смог на него ответить.

Злость могла возникнуть в обоих случаях. И потом, иногда было невозможно отличить правду от лжи, имитацию — от реальности. К тому же могли иметь место всякие промежуточные случаи.

Однажды один очень сердитый заключенный, обвинявшийся в похищении человека, явился ко мне в кабинет и стукнул кулаком по моему столу. Я спросил его, что случилось, и он сообщил, что полиция только что предъявила ему обвинение в убийстве.

— Я не убийца, — негодующе заявил он. — Полиция пытается это мне пришить. Они очернить меня хотят.

Он был так рассержен, что я решил: вполне возможно, что он невиновен. В конце концов, случается, что невиновным предъявляют обвинение, а бывает и так, что с ним соглашается суд: даже наиболее тщательно работающая система уголовного судопроизводства не в состоянии полностью избежать таких ошибок.

— Полиция меня пытается очернить, — повторил он. — Я не убийца!

И он снова стукнул кулаком по столу.

Если он и прикидывался, это была неплохая актерская игра. Стараясь умерить его ярость (и помня, что он уже признал свою вину в похищении человека) и поколебать его уверенность в несправедливости полиции, я мягко произнес:

— Но вы все-таки похититель человека.

Тут озадаченность победила в нем ярость.

— Ну да, — ответил он таким тоном, словно хотел сказать: «Ну и что?»

— Видите ли, похищение людей — серьезное преступление, — проговорил я как можно более будничным тоном.

— Серьезное?

— Да, серьезное, — подтвердил я. — Вы три недели продержали человека в чулане.

— Я о нем хорошо заботился.

Сразу же после процесса (где он с самого начала признал себя виновным) он со всеми ужасными подробностями описал свои действия в разговоре с одним из сотрудников тюрьмы, явно наслаждаясь тем, с каким отвращением тот его слушал.

И тем не менее я почти поверил, когда он отрицал виновность в убийстве, — и, быть может, поверил бы совсем, не спроси я его о похищении, которому он, как выяснилось, придает так мало значения. К тому времени я уже не был таким наивным и неопытным (в том, что касается отношения к преступникам), каким был в начале своей тюремной работы. Один мой друг (и по совместительству мой наставник в области тюремной медицины) рассказал мне о двух случаях, происшедших в начале его карьеры: они показывали наивность представителя среднего класса, столкнувшегося с изнанкой общества, в котором он живет.

Мой друг был еще очень молодым человеком, когда он стал проводить свои первые клинические осмотры в тюрьме. Как- то раз после такого осмотра он сказал одному из служащих тюрьмы:

— Что-то заключенные сегодня выглядят неважно.

— Вам не помешает помнить, сэр, — отозвался служащий, — что у них у всех были неприятности с полицией.

Вскоре после этого, закончив очередной осмотр, во время которого отказал нескольким узникам в просьбе выписать им таблетки, он сказал сотруднику тюрьмы, что у заключенных не очень-то довольный вид. Тот вытянулся в струнку, отдал честь и отчеканил:

— Значит, вы хорошо делаете свою работу, сэр!

Вопросы вины или невиновности заключенных продолжали время от времени тревожить меня. Лишь очень немногие когда-либо заявляли о своей полной невиновности, и в некоторых случаях их протесты трудно было воспринимать всерьез, поскольку еще при поступлении к нам в тюрьму у них за плечами был длинный список уголовных обвинений, признанных судом справедливыми, причем они сами признавали, что все это сделали. Они утверждали, что не совершали только вот это преступление — то, за которое их посадили в этот раз.

— Вот этого я не делал, — возмущенно твердил мне один. — Судебная ошибка, вот это что такое. Судебная ошибка.

В ответ я сослался на длинный перечень предыдущих дел, где суд счел его виновным, и он признал, что во всех этих случаях действительно виновен.

— Я ни разу тогда не отпирался, — пояснил он. — Да, это я провернул. Если б я и это дело провернул, я бы тоже не отпирался, но тут-то я ни при чем. Тут судебная ошибка, вот что это такое. Полиция на меня это дело повесила.

Опять же, его возмущение казалось мне довольно искренним, к тому же я не сомневался, что полиция иногда занимается фабрикацией доказательств, чтобы убедить суд признать человека виновным. В конце концов, полицейские тоже люди.

— А бывало, чтобы вы совершили какое-то преступление, но вас в связи с ним не поймали? — спросил я.

Лицо заключенного расплылось в улыбке: он явно вспоминал эти счастливые случаи (которых, как выяснилось, у него в жизни было множество).

— Да, — ответил он.

— Ив этих случаях, значит, не было никакой ошибки правосудия?

Он промолчал.

— Попробуйте представить себе, что ваш нынешний срок — наказание за эти случаи, — предложил я.

Конечно же, в этом своем рассуждении я не совсем добросовестно объединил (или попросту смешал) правосудие в строго юридическом смысле и, так сказать, в более платоновском. Может, он и распознал тут логическую несообразность; так или иначе, возражать мне он не стал.

Как и у многих заключенных, у него было какое-то детское отношение к государству: словно оно является (или должно являться) неким всеведущим и всемогущим отцом. И его шокировало, когда он обнаруживал, что этот родитель имеет слабости и недостатки. Он возмущался малейшими трещинами в свидетельствах полицейских против него (например, если речь шла о точном времени, когда что-то произошло), даже если это не влияло на приговор и никак не отражало их (и его) вину или невиновность. В его глазах такого рода недочеты полностью снимали с него вину за все его деяния. Он считал себя невиновным — поскольку другие виновны.

Я часто спрашивал арестантов, находившихся в предварительном заключении, намерены они признать себя виновными или нет. Обычно они отвечали: «Тут кой от чего зависит».

— От того, совершили вы это или нет?

— От того, что мой бриф (барристер, ведущий защиту) посоветует.

Вина или невиновность при этом почти не учитывались: вопрос был лишь в том, существует ли реальный шанс на оправдание.

Мне казалось (по крайней мере при абстрактном рассуждении), что систематическое облегчение наказания для тех, кто признал себя виновным уже на ранних стадиях судебного процесса, и более тяжелое наказание для тех, кого суд счел виновным и кто до последнего твердил о своей невиновности, — это несправедливо. Я полагал даже, что это, по сути, подрыв знаменитого права человека на справедливый суд. Такая практика сама по себе оказывает давление на обвиняемого, заставляя его признать себя виновным. И поскольку редко отсутствуют хоть какие-то улики против обвиняемого, даже если он невиновен, ему приходится взвешивать свои шансы вне зависимости от того, виновен ли он на самом деле.

Это превращает правосудие в какую-то игру в покер: кто первым сморгнет. От человека, который подвергся ограблению или нападению, вряд ли можно ожидать, что он станет думать, будто раннее признание имеет большой вес при рассмотрении этого преступления. Да, если правонарушитель упорно отрицает свою вину, это может несколько усугубить страдания жертвы, но суть всякого преступления — все-таки в первую очередь само его совершение, а не отрицание его.

Еще хуже выработка досудебных соглашений, когда человека обвиняют в серьезном преступлении, а он (через своего адвоката) соглашается признать себя виновным в чем-то менее серьезном, с чем соглашается и сторона обвинения.

Система уголовного судопроизводства не должна походить на восточный базар, где торговец и покупатель торгуются о цене, которую нужно заплатить. Это плохо для обеих сторон. Я знавал адвокатов, поощрявших или уговаривавших своих невиновных подзащитных, чтобы те согласились с незначительным обвинением, тем самым побыстрее покончив со всем этим делом и избежав возможности осуждения по более серьезному обвинению. И я не раз видел, как сторона защиты принимает раннее признание вины в более мелком преступлении, хотя обвиняемый явно виновен в более тяжком. Правосудие не состоит в том, чтобы признавать вину некоторых людей в большем, нежели они совершили, а некоторых — в меньшем, чтобы условный среднестатистический приговор был «приблизительно справедлив». Человек должен быть оправдан судом, если он не совершил преступления, и осужден, если доказано, что он совершил преступление, — ни больше ни меньше.

Существует два довода в пользу системы досудебных сделок и добывания быстрых признаний вины.

Первый аргумент: она ускоряет (а значит, «улучшает») правосудие, ибо быстрота (не путать с безрассудной стремительностью) — один из элементов идеального правосудия. В этом явно что-то есть. Никто не хочет загромождать суды безнадежными делами, когда адвокаты обвиняемого упорно бьются до последнего (помимо всего прочего, это еще и сопряжено с огромными финансовыми расходами). Какой вес придавать этому доводу? Это вопрос личного суждения, так как здесь мы не имеем дело с каким-то фактом, который можно точно установить.

Второй аргумент выглядит менее убедительно. Сравнительно быстрое признание вины воспринимается как аналог раскаяния, а раскаяние считается признаком того, что вероятность рецидива будет ниже.

Обе составляющие этого довода кажутся мне сомнительными. О раскаянии человека не следует судить по какому-то признанию, из которого он извлекает очевидную выгоду. В любом случае не существует способа доказать искренность раскаяния человека, а связь между раскаянием (пусть даже искренним) и вероятностью повторного совершения преступления вовсе не прямая. Всякий раз, когда я выхожу из себя, я искренне в этом раскаиваюсь, однако я бы не хотел утверждать, что в результате я больше никогда не стану терять самообладание, даже если мое раскаяние каким-то образом удлиняет интервалы между такими поступками. Раскаяние в преступлении не равнозначно гарантии того, что обвиняемый никогда больше не совершит аналогичного преступления. Да и в любом случае человека следует наказывать за то, что он совершил, а не за то, что он может совершить в будущем.

За годы работы в тюрьме я постепенно менял точку зрения на эту проблему, пока не столкнулся (в теории — да и на практике, насколько это было для меня возможно) с системой условно-досрочного освобождения (УДО), которая по сути своей произвольна и несправедлива.

Еще на заре моего тюремного периода я совершил одну колоссальную ошибку. Человек, находившийся в предварительном заключении (его обвиняли в опасном акте насилия), стал рисовать в своей камере. Как часто бывает с узниками, которые пристрастились к изобразительному искусству, рисунки у него получались тревожащими, леденящими кровь, ужасными по выбору тем. Несколько раз он изображал человеческое глазное яблоко, проткнутое кинжалом. Поскольку до попадания за решетку он нанес одному человеку серьезную травму глаза, я отправил копию рисунка судье, который вел его дело, — как бы намекая, насколько опасен этот заключенный. На первый взгляд такое действие может показаться разумным, однако на самом деле оно таковым не было, к тому же оно являлось не только ошибочным, но и несправедливым.

Начнем с того, что я не мог указать на какие-либо реальные доказательства (кроме относящихся к категории «логично предположить, что…» — хотя эти предположения зачастую не оправдываются) того, что рисование картинок, связанных с насилием, несомненно, сопряжено с соответствующим поведением. Если бы такие «доказательства» и существовали, они были бы чисто статистическими по своей природе.

Допустим, 80 % заключенных, которые рисуют подобные картинки (кстати, тут сразу же возникла бы проблема: что считать картинками, подобными тем, которые рисовал этот арестант), в течение года после выхода на свободу совершили еще одно преступное деяние, связанное с насилием. Как судья может поступить с такой информацией, если он ее получит (во всяком случае если он судит справедливо)? Отправив судье копию картинки, нарисованной узником, я как бы просил дать ему более длительный срок, нежели в том случае, если бы судья не получил эту картинку (иначе зачем ее посылать),

— поскольку заключенный опаснее, чем казалось.

Однако это было бы, по сути, равнозначно требованию посадить человека в тюрьму не за то, что было доказано при отсутствии разумных сомнений, а за то, что с 80 %-ной вероятностью могло бы произойти в какой-то момент будущего (при этом оставался 20 %-ный шанс, что этого не произойдет). Почему бы тогда не посадить за решетку кого-нибудь, кто вообще еще не совершил никаких правонарушений, зато можно показать, что с 80 %-ной вероятностью он может совершить жестокое преступление в будущем?

В мои обязанности входила и подготовка отчетов о заключенных для комиссии по УДО. От меня ждали рассуждений о будущей опасности того или иного арестанта, имеющего право подать прошение об УДО, но вскоре я отказался это делать. Я счел это неэтичным: даже если бы оказалось, что я рассуждал точнее, чем можно ожидать (обычно все мы при этом способны угадать правду лишь случайно), или точнее, чем все другие оценивающие, все равно это была профанация. Человека, которого я счел безобидным (или относительно безобидным), выпустили бы раньше, чем того, кого я посчитал опасным, но такая система, по сути, сводится к вынесению наказания за преступления, которых человек еще не совершил.

По процедуре УДО не выпускали ни одного заключенного, который не признал бы своего преступления. Вероятно, большинству этот подход может показаться «интуитивно верным». Но как насчет тех, кто упорно твердил о своей невиновности после осуждения? Ведь по меньшей мере некоторые из них (с учетом самой природы человеческих институтов, не застрахованных от ошибок) делали это с полным правом, ибо и в самом деле были невиновны, а суд вынес им приговор несправедливо.

Я заметил, что некоторые убийцы, много лет отрицавшие свою вину в преступлениях, за которые их осудили, все-таки делали признание с приближением того времени, когда их могли бы выпустить по процедуре УДО. Возможно, они действительно наконец признавались в содеянном. А может быть, это было неискреннее признание — просто с целью пораньше выйти на свободу. Не сделай они такого признания, они могли бы провести за решеткой еще много лет — зачастую столько же, сколько они уже просидели.

Система УДО поставила по-настоящему невиновного перед чудовищной дилеммой: ведь признание, сделанное кем-то, кто уже осужден, было бы трудно или вообще невозможно отозвать (во всяком случае хоть с какой-то надеждой на то, что вам поверят). В то же время из этого следует: если человек упорно настаивает на своей невиновности (несмотря на очевидные преимущества признания вины), это еще не значит, что он действительно невиновен (хоть я и подозревал, что в ряде таких случаев люди говорили правду). Проведя много лет в тюрьме, заключенный может настолько пропитаться ее духом («институционализироваться»), что он будет почти страшиться выхода на свободу; кроме того, для него может быть важнее поддерживать иллюзию своей невиновности — и ради себя самого, и ради своих родных.

Кроме того, система УДО предполагает и поощряет не только признание вины, но и раскаяние.

Но чувство раскаяния невозможно наблюдать извне, поэтому можно вознаграждать лишь его выражение, а оно мало чего стоит. Разумеется, всякий, кто выслушивает проявления раскаяния или наблюдает их, может составить собственное мнение о степени их искренности — и о том, насколько соответствует внутренней реальности эта внешняя форма. Но ведь каждый из нас, наверное, хоть раз в жизни был в театре и оказывался захвачен целым спектром человеческих эмоций, сыгранных очень убедительно.

Таким образом, система УДО награждает людей не за какое-то похвальное или желательное внутреннее состояние, а (по крайней мере в принципе, «потенциально») за актерские таланты — и наказывает за их отсутствие. Опять же, если бы даже наша способность отличать фальшивое раскаяние от искреннего была гораздо лучше (то есть не ограничивалась бы случайным угадыванием правды) — допустим на минутку, что раскаяние можно четко разделить на истинное и фальшивое, хотя на самом деле это не так, — мало кто из нас заявил бы, что эта наша способность приближается к стандарту вынесения суждений, не допускающих разумных сомнений.

Иными словами, если мы предоставляем УДО одним и отказываем в нем другим, руководствуясь основаниями, которые по сути своей весьма шатки, это означает произвольную раздачу наказаний, а ведь одна из целей закона — исключить такую практику. Наказание всегда должно быть определенным, даже для очень скверных людей.

Система УДО — проявление логократии (владычества слов — и тех, кто либо живет ими, либо хорошо умеет ими манипулировать). Но слова, как говорил Гоббс, это игральные фишки умных людей и деньги дураков. Кроме того, они — деньги всяких жуликов, а также разного рода недобросовестных администраторов, а еще — карьеристов и диктаторов. Похоже, мы забыли (а может, никогда и не помнили), как Кент предупреждает старого короля Лира, чтобы тот не принимал слова за чистую монету:

Не так пусты сердца, где речь тиха:

Шумит лишь тот, где пустота внутри![15]

Самоубийства

Болезнь как товар

Я хотел было написать: «Худшее тюремное самоубийство на моей памяти…», но тут понял, какой бесчувственной может показаться эта фраза. Пожалуй, я уподобился бы кому-нибудь из тех несчастных официальных представителей или представительниц полиции (или, в соответствии с нынешними нормами политкорректности, «лиц, отвечающих за связи с общественностью»), которых отряжают объявить об убийстве молодого человека или девушки — в печатной прессе, на радио, телевидении и т. п. Они нередко произносят что-нибудь вроде: «Это было особенно ненужное (бессмысленное, бесцельное, неразумное и т. п.) убийство», словно бывают убийства нужные и необходимые. (Правда, Уистен Хью Оден в своем запрещенном некогда стихотворении о гражданской войне в Испании говорил о «необходимом убийстве» — в положительном смысле.) Конечно же, верно и то, что убийства, даже совершенные под влиянием минутного порыва, обычно имеют определенный смысл, если подразумевать, что их можно объяснить с точки зрения мотивов преступника. Но «разумное убийство» — это, на мой взгляд, какое-то пустое множество, нечто вроде несуществующего биологического подкласса насекомых, покрытых перьями. Если убийство «разумно», это не убийство. Но это не означает, что убийство непременно совершается в состоянии помешательства.

В наши дни принято, чтобы представитель полиции заявлял, что мысленно они, полицейские, с родными и близкими того, кого Ф. Теннисон Джесси (потомок Альфреда Теннисона, автор книг об убийствах) называла murderee («убиенный»). Но это неправда. Более того, это и должно быть неправдой.

Это неправда, поскольку (как знает всякий, кому довелось более или менее близко пообщаться с полицейскими) такие вот приторные, демонстрирующие сострадание высказывания не приходят им в голову естественным образом и за ними не стоят никакие реальные чувства. Обычная манера речи полицейских (по очевидным причинам) — ироническая или даже циничная. Так, однажды я был в мировом суде, где обвиняемого только что приговорили к штрафу за какое-то мелкое правонарушение. Но он счел это несправедливым и не желал покидать свое место, упорно и яростно протестуя. Я наблюдал за этим с галереи для публики; позади меня там находились два полисмена в штатском (о том, что это полицейские, свидетельствовали их начищенные до блеска башмаки, похожие на сапоги). Один сказал другому с мрачно-невозмутимым видом: «Похоже, ему бы не помешало подсобить» (имея в виду этого страдальца). Конечно, полицейские обязаны вести себя тактично, но работа полиции состоит не в том, чтобы сочувствовать родным жертвы, а в том, чтобы отдать преступника в руки правосудия (это, по моему опыту, является лучшей терапией для близких жертвы).

Вероятно, если бы я все-таки написал «худшее тюремное самоубийство», я имел бы в виду тот суицид, который больше всего расстроил его свидетелей. Речь идет об арестанте, который был очень мерзкой личностью и который провел основную часть своей взрослой жизни, то и дело попадая за решетку из-за насильственных действий по отношению к другим, к тому же он при каждом удобном случае принимал наркотические стимуляторы. В некоторые дни он находился под прямым и непрерывным наблюдением сотрудников тюрьмы — когда к нему возвращалась давняя привычка прижигать себе предплечья сигаретами. (Из-за этого его предплечья были покрыты словно бы оспинами — и теперь к ним добавлялись новые шрамы на разных стадиях эволюции.)

В день самоубийства он попросил, чтобы ему разрешили посетить службу в тюремной часовне. Прежде он не славился религиозностью, однако известно: религиозное обращение часто служит прелюдией к смягчению преступного нрава человека (к тому, чтобы он «пошел по прямой дорожке», как выражаются заключенные).

Это все-таки не означает, что религиозное обращение — агент перемен: рано или поздно наступает время, когда большинство узников хотят отступиться от преступной жизни. «Не могу я больше тянуть срок», — говорят они. Однако по достижении этого поворотного момента им требуется какая-то причина или повод, объясняющие, почему их убеждения так изменились, и не сводящиеся к признанию личного жизненного поражения. Обращение к религии — неплохой вариант, получше большинства прочих. Мой друг (и наставник в области тюремной медицины) придерживался несколько более циничного взгляда на религиозное обращение тех, кто сидит долго. Когда однажды комиссия по УДО спросила у него, почему так много заключенных вроде бы обращаются к религии, он ответил: «Видимо, потому, что они хотят изменить свой рацион» (во многих религиях и сектах, в которые они переходили, имеются разнообразные ограничения в еде). Заключенным всегда приятно создать трудности для тюремной администрации.

Кстати о религии. Я как-то не замечал особого религиозного энтузиазма среди арестантов-мусульман (у нас в тюрьме это были в основном люди пакистанского происхождения). Но я перестал работать в тюрьме больше десяти лет назад, так что с тех пор многое могло измениться. Наши мусульмане не молились, не соблюдали Рамадан (разве что как «тактику затягивания времени», когда их вызывали в суд), не требовали халяльной еды — и, насколько я мог судить, не обращали особенного внимания на своего имама, человека приятного, мягкого, робкого и почти подобострастного (по отношению к ним). Да и вообще в целом они были упрямыми отступниками, чья единственная религиозная забота (собственно, больше социальная, чем религиозная) состояла в поддержании системы насильственных договорных (то есть устроенных родственниками) браков — точнее, договорных для мужчин и насильственных для женщин.

Впрочем, существовала одна небольшая группа мусульман, которые тщательнее соблюдали религиозные установления: речь идет о заключенных ямайского происхождения (теперь говорят «афрокарибского», хоть они и принадлежат ко второму поколению, родившемуся уже в нашей стране: возможно, их следовало бы именовать «афросаксами»). Забавно было наблюдать, как приходящие к ним на свидание, прихватив своих юных отпрысков, подружки, которые еще недавно носили лишь самую скудную одежду, теперь были закутаны в одеяния цвета воронова крыла, закрывающие все, кроме глаз. Вполне вероятно, что бабушки и дедушки этих нынешних мусульман (особенно бабушки) были ревностными приверженцами евангелической или пятидесятнической церкви, которые каждое воскресенье ходили в храм безупречно одетыми (шляпа, перчатки и т. п.), надеясь обрести откровение, — и поэтому невольно задаешься вопросом, чем же этих узников так привлек ислам.

Пожалуй, тут можно с чистой совестью исключить то, что Гиббон, в ином контексте говоря о религиозном обращении, называет «истиной самой доктрины», поскольку эта группа людей не очень-то беспокоилась о таинственных и труднопостижимых вопросах истины в целом. Подобно большинству своих собратьев по тюремному миру, в недавнем прошлом они обычно отличались сексуальной распущенностью и сексуальным хищничеством, поэтому ислам давал им средство лучше контролировать своих женщин. Будучи распущенными хищниками, эти мужчины тем не менее желали полностью владеть кем-либо как сексуальным объектом, ибо это поддерживало их самооценку. Религия служила для них инструментом, облегчающим достижение этой цели.

Их привлекало в исламе и другое. Ища повода отказаться от преступной жизни, они хотели чувствовать, что все-таки не совсем сдались на милость окружающего общества (полная сдача означала бы их поражение). Как оставить преступную стезю, но продолжать противостоять обществу? Отличный вариант (что может быть лучше?) — принять ислам, ведь к нему (насколько им известно) с опасением и неприязнью относится основная часть белого общества. Получалось, что тем самым они убивают сразу двух зайцев. Ислам давал им причину отказаться от «обычных преступлений», но позволял поддерживать свое вызывающее, антагонистическое отношение к обществу. Время от времени я находил Коран или другой исламский текст, явно ориентированный на религиозное обращение и обращаемых, в ящиках столиков по всей тюрьме (а вот Библию и другую христианскую литературу я там ни разу не видел).

В мои времена ни один вышедший из тюрьмы не был ранее осужден за террористический акт или заговор против государства, но однажды молодой заключенный признался мне, что мечтает стать бомбистом-самоубийцей. Мать у него была британка, отец — араб. В другую эпоху, вероятно, ему хотелось бы сходить за британца, но времена меняются, и теперь считается более героическим принадлежать к меньшинству. Поэтому он называл себя арабом.

Это был весьма неприятный человек с длинным «послужным списком» преступного насилия (а также приема наркотиков). Насилие стало для него единственным методом получения желаемого. При невысоком росте он был сложен как бронемашина — и казалось, некая особая броня защищает его от боли. Он был уродлив, но не только в физическом смысле: уродство души всячески проявлялось и внешне. На этот раз его посадили за насилие против собственной жены, совершать которое он считал себя вправе. Иногда он в приступе досады выскакивал из камеры и на полном ходу врезался в стенку напротив, используя свою голову как таран. Он хорошо переносил возникающую боль и уверял, что готовится к грядущим событиям.

Как-то раз он заявил мне, что после выхода на свободу совершит самоубийство, подорвав себя в каком-нибудь общественном месте и унеся с собой на тот свет как можно больше народу. Тут я задумался: следует ли мне сообщить об этом полиции, обязан ли я это сделать? Я позвонил в медицинское адвокатское агентство, услугами которого пользовался, и поговорил с одним из тамошних юристов. Адвокат заметил: если я считаю, что заключенный действительно намеревается это осуществить, то я должен уведомить полицию; но при этом я должен заранее рассказать пациенту, что собираюсь это сделать.

Этот совет поразил меня. Мне показалось, что это самая идиотская рекомендация из всех, какие я когда-либо получал в какой-либо области. Во-первых, этому заключенному все равно придется и дальше оставаться моим пациентом. Во- вторых, если я сделаю его своим явным врагом, тем самым я подвергну себя риску. В-третьих, такие мои действия помешали бы успешной работе секретной службы, борющейся с террористами.

Так уж случилось, что один из моих друзей выполнял кое-какую работу для упомянутой службы, и я попросил его связать меня с этой организацией. Друг дал мне номер телефона кого-то, кому можно позвонить; я позвонил и рассказал о заключенном. Спецслужбист поблагодарил меня за информацию, а недели через две протелефонировал, чтобы снова меня поблагодарить — и сообщить, что этот тип уже был у них на заметке и что по выходе из тюрьмы будет находиться под пристальным наблюдением. Больше я ничего не слышал об этом арестанте.

Меня всегда преследовал вопрос о ложноположительных результатах подобных оценок: как быть, если я ошибочно сочту, что от какого-то заключенного с высокой вероятностью можно ждать опасного поведения? У меня был молодой пациент, который носил военную форму, хотя никогда не служил в армии (эту моду на облачение в военное я всегда считал несколько зловещей). Кроме того, он нашил на рукав маленький флажок Федеративной Республики Германии. Невольно закрадывалась мысль о том, что для него это некий приемлемый символ ранее существовавшего в этой стране неприемлемого режима.

В этом молодом человеке меня тревожили несколько особенностей. Он пребывал в социальной изоляции, разве что записался в клуб владельцев огнестрельного оружия; по большей части сидел дома, читая военную литературу. При этом он был воинствующим вегетарианцем и обожателем животных. Он признавался мне, что, заходя в ближайший супермаркет (где иногда делал покупки и я), впадал в такую ярость при виде мясного прилавка (из-за жестоких условий, в которых содержатся животные, выращиваемые на мясо), что у него возникало чувство: он мог бы перестрелять всех, кто у этого прилавка стоит. Он произносил это сквозь зубы — как человек, едва сдерживающий гнев.

Я беспокоился: как бы он однажды не привел в исполнение свой план, не осуществил эти свои желания или фантазии. Вдруг он и правда явится в супермаркет с оружием и перестреляет там массу народу? А потом обнаружится, что он был моим пациентом, но я ничего не предпринял, чтобы помешать такому убийству. Меня сочтут даже более ответственным за смерть жертв, чем его. Меня начнут поносить, объявят злодеем. Но его угроза была туманной и неконкретной, поэтому я не рассказал о ней никому (кроме его лечащего врача), — и, разумеется, по сей день (а с тех пор прошло уже больше четверти века) я не слышал, чтобы он учинил где-нибудь кровавую бойню. Правда, сейчас он уже вышел из того возраста, когда человек может устроить бойню, но были годы, когда я бы не удивился, узнав, что он совершил массовое убийство.

Но закончим это затянувшееся отступление и вернемся к «худшему самоубийству из всех, какие я наблюдал». Итак, арестанта по его просьбе отвели в тюремную часовню. Существовали разные причины (не только религиозные), по которым заключенные просили препроводить их в часовню. Это был перерыв в рутинном распорядке дня, а кроме того, поговаривали, что именно в храме происходит тайная торговля наркотиками и плетутся всякие заговоры. Но поскольку тюремные власти официально одобряли религиозность заключенных, а отправление религиозных обрядов считалось одним из фундаментальных прав человека, практически всякий узник, пожелавший посетить тюремную часовню, мог это сделать; отказывали разве что тем, кто находился в состоянии буйного помешательства.

И вот нашего арестанта повели в часовню два сотрудника тюрьмы, однако наручники они на него не надели. Внезапно, когда они шли через центральную башню викторианской части тюрьмы, он оторвался от сопровождающих и проделал то, чего никто прежде не делал (никто даже не думал, что такое возможно). Он вскарабкался вверх по гладкой, скользкой плитке внутренней поверхности стены на значительную высоту (словно граф-вампир, штурмующий стены замка Дракулы), после чего сиганул головой вниз прямо на каменный пол. Он мгновенно погиб. Нечего и говорить, что двое сопровождающих были глубоко потрясены.

Остается лишь гадать, скоро ли у них появились опасения по поводу возможных обвинений в связи с этим непредвиденным инцидентом. Один из основополагающих принципов современного менеджмента (не только тюремного): всегда есть кого обвинить. И этот кто-то будет занимать самую низкую ступеньку в служебной иерархии среди всех, кого могут убедительно в чем-то обвинить. Вскоре поперек башни установили металлическую решетку, чтобы предотвратить повторение подобных случаев.

Похоже, заключенные вообще не воспринимали самоубийство человека, принадлежавшего к их числу, как событие очень уж трагическое. Более того, поскольку суицид приводил в замешательство тюремное начальство, заключенные приветствовали самоубийства и даже потворствовали им. Так, однажды у нас сидел узник, за которым закрепилась печальная слава: он то и дело норовил полоснуть себя ножом или бритвой, причем в результате появлялись раны, угрожающие жизни (а не просто слегка портящие внешность, как обычно бывает с большинством заключенных, которые режут себя). Несколько раз он чуть не истек кровью, к тому же с ним было так трудно справиться, что его постоянно переводили из одной тюрьмы в другую. Он вызывал у тюремных властей огромную тревогу, и в каждой тюрьме, где он оказывался, за ним старались внимательно следить.

Он находился под непосредственным наблюдением двух тюремных служащих, когда все-таки ухитрился перерезать себе глотку, да так, что понадобилось провести операцию за стенами тюрьмы. (Он припрятал бритвенное лезвие между десной и щекой — ив тот момент, когда наблюдающие на несколько мгновений ослабили бдительность, он вынул лезвие и полоснул им себе по горлу.)

Как же он раздобыл лезвие? Кто-то на кухне (или кто-то отвечавший за доставку еды с кухни к нему в камеру) тайком сунул бритву в картофельное пюре, предназначенное для него. Арестант не мог воспользоваться им сразу же, но стал поджидать удобного случая.

Он не умер: операция на его горле прошла успешно. На самом деле он не был так уж склонен к самоубийству, но гордился своим успехом — словно ветеран войны, даже нескольких войн. Это был какой-то Кориолан по части нанесения себе увечий![16] Кроме того, он не раз совершал вооруженные ограбления. Никто его не понимал, особенно непонятен он был для меня. Что могло в нем открыться? Что стало бы переломным моментом, когда можно было бы воскликнуть «Вот теперь я его понимаю!»?

Поскольку я все-таки работал не где-нибудь, а в тюрьме, одно мнимое самоубийство (поначалу представлялось очевидным, что это именно суицид) оказалось у нас самым настоящим убийством. Я находился на ночном дежурстве, когда в три часа ночи зазвонил телефон:

— Не могли бы вы заглянуть в тюрьму, сэр? У нас тут смерть в камере.

Фраза «смерть в камере» была в ходу — как если бы такие смерти были каким-то отдельным явлением, совершенно не похожим на все прочие летальные исходы. Что ж, в каком-то смысле так оно и было. Государство, выступая in loco parentis[17] для всех, кто находится в местах лишения свободы по его приказу, тем самым принимает на себя больше ответственности за них, чем за более законопослушных своих граждан.

Когда я прибыл в тюрьму, узник был, несомненно, мертв. Более того, он был мертв уже довольно долго. Он лежал на койке, куда сотрудники тюрьмы уложили его после попыток реанимировать его на полу. Все было совершенно безнадежно. Он был уже мертв, когда тюремные служащие вынули его из петли, в которой он, судя по всему, повесился (у каждого сотрудника тюрьмы всегда есть при себе специальные ножницы как раз для этой цели).

Тем не менее я осмотрел его, после чего официально признал его мертвым. Потом я поговорил с его сокамерником, который был с этим узником, когда тот повесился. Сокамерник уверял, что спал, проснулся, увидел, что его собрат висит в петле, и тут же нажал кнопку аварийного звонка. Но мне показалось, что произошедшее событие его как-то не тронуло (это было странно): похоже, он испытывал по отношению к нему какую-то отстраненность и крайнее, даже ледяное спокойствие. Я отметил это в своих записях о происшествии. Мне уже доводилось выполнять схожую задачу (хоть число таких случаев и было невелико), и всякий раз заключенный, оказавшийся свидетелем смерти другого, выглядел пораженным, иногда он даже довольно сильно трясся. У этого человека не было эмоций по поводу случившегося.

И еще одна странность: он отказался от таблетки снотворного, которую я ему предложил. Я выписываю такую таблетку лишь в очень редких случаях. Подобные пилюли служили в тюрьме своего рода валютой, и их выписывание скоро обращалось в какой-то кнут, которым арестанты стегали врача: заключенный, которому их выписывали, вскоре возвращался и требовал еще, сердясь, если ему отказывали. Это было почти неслыханное явление — чтобы заключенный не взял снотворное, которое ему предлагают. Но этот тип поступил именно так: очевидно, он был уверен, что преспокойно уснет опять, как если бы ничего не произошло. Я отметил в своих записях и этот его отказ — совершенно необыкновенный.

Я уже уходил, но тут меня подозвал заключенный, сидевший в одной из ближайших камер. (Новость о повешении уже успела распространиться.)

Он рассказал, что был другом висельника и что днем, несколько часов назад, прохаживался с ним по прогулочному двору, и тогда тот совсем не выглядел подавленным и ждал освобождения (его должны были скоро выпустить). Я записал и это — и позже порадовался, что записал. Я поблагодарил друга покойного за информацию.

Но что же он имел в виду? Казалось, это не самый обычный суицид (если вообще какой-то суицид можно назвать обычным). На другой день это стало ясно — или даже позже в тот же день.

Ко мне подошел один из заключенных и спросил:

— Извините, доктор, можно с вами кое о чем потолковать?

Когда узники просили меня об этом, я никогда не отказывал: неизменно обнаруживалось, что они хотели сообщить нечто важное. Я отвел его к себе в кабинет.

«Я не стукач, доктор, — заверил он меня. — Вы ж сами знаете, а?» (Стукач — информатор, доносчик. Стучать — доносить. Он «на меня настучал» — он на меня донес.) «Вы ж на меня не настучите, доктор?» Он опасался, как бы я не раскрыл другим заключенным мой источник информации — так сказать, стукнув на стукача.

— Нет. Конечно, нет.

— Я не стукач, доктор, я никакой не стукач, я не хочу, чтоб вы думали, будто я такой, но сдается мне — я вам должен кой- чего рассказать.

И он рассказал мне, что его посадили в одну камеру с тем типом, который был сокамерником мнимого самоубийцы, — и что этот тип хвалился, как повесил покойника (который тогда, впрочем, был еще жив).

Он предоставил жертве выбор: или тебе перережут горло, пока ты спишь, или изобрази самоубийство через повешение. Судя по всему, несчастный (очень боявшийся сокамерника и опасавшийся звать тюремных служащих) не мог придумать, как ему ускользнуть от этого выбора, и решил, что остается повеситься. Виновник преступления соорудил петлю из постельного белья жертвы и потом вытолкнул из-под повешенного стул.

Поблагодарив своего информатора, я добавил, что должен вызвать полицию и что мне придется сообщить полицейским его имя. Я заверил его, что другие заключенные не станут считать его стукачом, поскольку они (ну по большей части) в подобных случаях считают, что убийство — это уж слишком, особенно убийство столь трусливое и происшедшее в ситуации, когда действовала только одна сторона (честная драка — дело иное). Но если он все-таки боится, его обеспечат защитой, пообещал я. Затем я вызвал полицию, сделал нужное заявление и больше ничего не слышал об этой истории, пока меня не позвали в суд давать показания.

Обвиняемый к тому времени уже признался полиции, подтвердив свой рассказ сообщением о том, что он спустил в унитаз камеры ту бритву, с помощью которой он угрожал жертве. (Эту бритву полиция затем нашла в канализационной трубе.) Кроме того, обвиняемый был преступником, склонным к насилию; он провел значительную часть жизни в тюрьме, и пришлось поднимать архивы за много лет в поисках данных о неожиданных смертях его сокамерников на протяжении всей его тюремной карьеры.

Таких смертей не обнаружилось, однако на его процессе были представлены весьма убедительные доказательства. По словам еще одного заключенного, сидевшего с ним в одной камере (будем называть его свидетелем), он обсуждал с обвиняемым, как лучше всего попасть в больничное крыло, где тюремный режим более мягкий и комфортный. Обвиняемый поведал ему об одной уловке, которая наверняка сработает: свидетель сделает вид, что повесился, а обвиняемый позовет сотрудника тюрьмы. Уж после этого свидетеля точно отправят в больницу.

Вначале все шло по плану. Но когда свидетель стал задыхаться в своей петле, обвиняемый и не подумал звать тюремного служащего: он просто глядел на свидетеля и хохотал. К счастью, в этот момент один из сотрудников тюрьмы заглянул в глазок двери и кинулся в камеру, чтобы спасти свидетеля; а обвиняемый сделал вид, что только проснулся и как раз собирался позвать тюремного служащего. Свидетель тогда не осмелился открыть тюремщикам правду, и обвиняемому поверили.

А вот еще один случай. Как-то раз я шел по коридору тюрьмы и вдруг услышал так называемый свисток тревоги. Даже в те времена (уже вполне высокотехнологичные) не было лучшего способа подать сигнал о каком-то экстренном случае: звук свистка тюремного служащего разносился по всему заведению, к тому же всегда было ясно, с какой стороны он звучит. У меня тоже имелся при себе такой свисток, но мне ни разу не пришлось им воспользоваться. Сомневаюсь в том, что у меня хватило бы хладнокровия, чтобы это сделать даже при необходимости. Использование свистка без нужды расценивалось в тюрьме так же, как немотивированное использование стоп-крана в поезде.

За свистком тревоги всегда следовали звуки, которые производят сотрудники тюрьмы, спешащие на место происшествия. Когда дело происходило в викторианской части тюрьмы, это были впечатляющие звуки: упорядоченные, без всяких криков, лишь отдающийся эхом шум шагов многих десятков людей, бегущих по железному полу проходов, — их действия были экстренными, но при этом будничными. Другие сотрудники тюрьмы в это время заводили арестантов в камеры (если узники находились за их пределами) и запирали там, чтобы заключенные не воспользовались ситуацией.

В тот раз сигнал тревоги прозвучал из-за заключенного, пытавшегося повеситься. Мне пришло сообщение, предписывавшее немедленно явиться в его камеру. Петлю уже разрезали, и он лежал на полу без сознания. Сердце у него остановилось; он не дышал. Нам все-таки удалось реанимировать его: он провисел недолго, к тому же, казалось, он почти нарочно подгадал так, чтобы его обнаружили еще до того, как он умрет, хотя если это и был расчет с его стороны, то очень изощренный (и едва не окончившийся неудачей). Крик о помощи, знак страдания?

Среди моих тюремных историй моя жена больше всего любит следующую. Как-то рано утром меня вызвали в тюрьму, поскольку одного из тюремных служащих, в свою очередь, вызвали в камеру звонком. На кнопку нажал сам арестант, мастеривший для себя петлю. Когда я прибыл на место, сотрудник тюрьмы сидел рядом с заключенным. Было раннее, очень-очень раннее утро.

— Чего только не приходится делать для челаэчества, сэр, — изрек тюремный служащий, когда я вошел в камеру с мутными от недосыпания глазами.

— Ты что? — спросил узник.

— Для челаэчества, — сказал сотрудник тюрьмы и повернулся к нему. — Ты ж тоже челаэк — разве нет?

Но даже малозначительные суицидальные жесты следовало воспринимать серьезно. Один из устоявшихся мифов (похоже, его никак не искоренить одними лишь фактами и логическими доводами) гласит: те, кто говорит о самоубийстве или делает «жесты», показывающие такие намерения, на самом деле никогда не совершают самоубийство. Возможно, в основе этого мифа лежит ложный силлогизм: если большинство тех, кто говорит о самоубийстве или делает суицидальные жесты, никогда не совершают самоубийства, значит, те, кто все-таки кончает с собой, никогда не говорят об этом и не делают суицидальных жестов. Но все это, конечно, не означает, что суицидальные жесты не используются в качестве эмоционального шантажа — когда человек пытается подчинить себе других, заставить их повиноваться.

Итак, молодой висельник пришел в чувство (точнее, был приведен в чувство). Мы были очень довольны собой, ведь мы спасли человеку жизнь. И нас порядком разочаровало то, что он, судя по всему, не ценит этого, не отдает себе отчета в том, что находился на волосок от смерти. Особенной благодарности нам он не выразил. У него были неприятности с девушкой, вот он и предпринял попытку суицида. Через несколько месяцев мы получили официальное уведомление о том, что он подал на администрацию тюрьмы в суд — за то, что она не предотвратила его попытку повеситься. Дело урегулировали в досудебном порядке — вероятно, за несколько тысяч: защита в суде обошлась бы дороже. Арестант словно бы воспользовался рецептом Фальстафа, хваставшего: «Умею извлекать пользу изо всего, даже из самой болезни»[18]

Доктор Нет

Оковы для ума

Благодарность редко встречалась мне среди заключенных (по очевидным причинам), так что — подобно многим редкостным вещам — она казалась чем-то драгоценным (по крайней мере мне самому). Узники обычно принимали как должное тот факт, что они могут увидеть врача практически всегда, когда только захотят (так было в то время; с тех пор система в этом отношении переменилась к худшему). Так большинство людей принимают как должное воду в кране — словно в мире всегда существовал водопровод. В одной редакционной статье в British Medical Journal высказывалась мысль о том, что заключенные должны иметь право на такой же врачебный уход, как и все остальные люди. Старший медицинский работник (СМР) нашей тюрьмы тут же написал в редакцию письмо, где указывал, что это превосходная и весьма благая идея — для всех, кто не является заключенным. Он вопрошал: где еще в нашей стране врач непременно осмотрит вас уже в течение двух часов после того, как вы попросили об этом?

Заключенных по поводу их «холодных», то есть не чрезвычайных, состояний оперировали в среднем быстрее, чем если бы они были на свободе, где им пришлось бы долго ждать своей очереди. Как-то на вечеринке один из гостей спросил меня, как бы ему побыстрее добиться от Национальной службы здравоохранения (НСЗ) лечения его грыжи. «А вы совершите преступление, за которое дают срок», — посоветовал я. Заключенного с грыжей я бы тут же отправил к хирургу, и тот прооперировал бы его в течение недели или двух.

Время от времени тюремные служащие просили меня посмотреть какого-нибудь заключенного, который, на их взгляд, не был «обычным коном» (сленговое слово con, сокращение от convict — «осужденный»). По отношению к узнику это был комплимент. Однажды они привели ко мне человека, находившегося в предварительном заключении, который, как они говорили, «не был обычным коном». Даже человек, находящийся в предварительном заключении, еще не судимый и официально и юридически все еще невиновный, все же является «коном» для сотрудников тюрьмы, для которых нет дыма без огня.

Он оказался в тюрьме впервые (да и то, повторю, это было предварительное заключение), и он был несколькими годами старше тех, кто обычно попадает в тюрьму в первый раз. Хотя нам постоянно (и, без сомнения, это правильно) говорят, что какого-то «преступного типа» людей не существует, этот арестант явно не принадлежал бы к такому типу, даже если бы тот существовал. То был вежливый и мягкий человек, внушающий уважение представитель квалифицированной части рабочего класса; он никогда не был безработным и всегда обеспечивал двух своих дочерей, которым дал старомодные имена (это позволяло предположить, что он питает к этим девочкам большую нежность). Я решил: это указывает на то, что передо мной человек достойный.

Вопрос об именах интересен. В мои времена за решеткой явно сидело слишком много молодых людей с не совсем обычными для британцев именами — такими как Ли или Дуэйн. Первых вообще было столько, что я однажды высказал предложение: всех Ли следует арестовать уже при рождении, а затем содержать в профилактическом заключении. Те, кто привык все воспринимать буквально, скажут, что профилактическое заключение — это в самой своей основе очень плохая идея (как если бы я действительно хотел, чтобы меня поняли буквально). Они могли бы подчеркнуть, что далеко не все Ли — преступники. Впрочем, они бы вообще отрицали существование категорий «преступников» и «не преступников», утверждая, что все мы, по сути, преступны. При такой аргументации любые обобщения становятся невозможны (во всяком случае это касается некоторых предметов), и в итоге люди получают отличную возможность успешно вытеснять из своего сознания тревожные или неприятные реалии. В значительной степени именно знание того, какие именно факты следует вытеснять из сознания, помогает современному человеку поддерживать приличную репутацию.

Я стал знакомиться с биографией этого арестанта, находившегося у нас в предварительном заключении. Он был женат более десяти лет, но всего три-четыре месяца назад его жена внезапно ушла к другому. Он был глубоко огорчен этим событием и уверял, что (насколько ему известно) не сделал ничего такого, чтобы опротиветь ей (разве что он ей просто наскучил, добавлю я). В таких случаях всегда необходимо выслушать обе стороны (а порой и большее количество сторон), но я ему поверил — отчасти потому, что мне хотелось ему поверить. Я предположил, что, выйдя замуж в раннем возрасте, его жена тосковала по «безумствам юности», которых ей толком не досталось, и теперь запоздало стремилась восполнить эту недостачу, ведь вполне возможно остепениться не только слишком поздно, но и слишком рано.

Так или иначе, он остался с двумя детьми, которых бросила мать; с работой на условиях полной занятости (требовавшей от него немалых усилий и ответственности) — ив глубоком эмоциональном расстройстве. Он начал делать то, чего никогда прежде не делал, — слишком много пить. В результате у него нарушился сон. Он отправился к врачу, чтобы пожаловаться на бессонницу. Тот прописал ему снотворное. В первый же вечер, приняв прописанное врачом средство, он двинулся в паб, где обычно выпивал, и принялся там все крушить.

Он не помнил того, что сделал, — и никак не мог объяснить происшедшее. Сам он явно не получил от этого никакой выгоды, в каком бы то ни было смысле. Он не питал вражды к этому заведению, он всегда вел себя там безупречно. У него были хорошие отношения с хозяином паба, так что мотив личной мести исключается. Перед тем как принять таблетку снотворного, он выпил пять пинт пива.

Я затребовал записи его терапевта, чтобы выяснить, подтверждают ли они его рассказ. В те времена врачи бесплатно высылали свои записи, если речь шла о благе пациента. Теперь этим торгуют, хотя методы электронной передачи информации сделали стоимость ее распространения практически нулевой.

Заметки подтвердили рассказ заключенного.

Я написал его адвокату отчет, где указал, что снотворное, которое прописали этому человеку, в редких случаях может давать парадоксальный побочный эффект — возбуждение (которому зачастую сопутствует бессмысленное насилие), особенно если перед этим пациент употреблял спиртное. Перед нами был классический («как в учебнике») случай проявления такого эффекта. К своему отчету я приложил копии соответствующих научных трудов, чтобы никто не подумал, будто я просто выгораживаю пациента, которому симпатизирую: следовало ясно дать понять, что я представляю дело объективно. Я надеялся, что мой отчет (которым я втайне очень гордился) приведет к тому, что моего подопечного тотчас же освободят в зале суда.

Вскоре после процесса я шел по коридору тюрьмы, и мой знакомец подошел ко мне.

— Хотел вас поблагодарить, доктор, за все, что вы для меня сделали, — произнес он.

— Да я же ничего для вас не сделал, — не совсем искренне возразил я.

— Этот ваш отчет мне очень помог. Судья сказал, что без него он мне бы дал срок в два раза больше.

Я ответил: меня разочаровало, что его не выпустили сразу же. Но судья заявил: «нападение на паб» было таким серьезным, был нанесен столь громадный ущерб, другие посетители так испугались, что он, судья, вынужден приговорить обвиняемого к тюремному заключению. Кроме того, судья учел, что на его коробочке со снотворным имелась предупреждающая надпись: эти таблетки нельзя принимать вместе с алкоголем. А поскольку обвиняемый пренебрег этим предостережением, он тем самым взял на себя полную ответственность за последствия.

Я сурово отношусь к преступности и полагаю, что суды обычно (порой до нелепости) снисходительны, но я посчитал, что в данном случае судья проявил чрезмерную строгость.

И эта мысль принесла мне облегчение: она как бы уверила меня в том, что мои взгляды на преступность мотивированы не садизмом. Да, на коробочке с таблетками имелась надпись, говорившая ему: нельзя одновременно пить спиртное и принимать этот препарат. Но он (как и всякий разумный человек) наверняка подумал, что это предупреждение было для его собственной безопасности, а не для безопасности окружающих (в основном так и есть). Даже один человек из тысячи не мог бы ожидать такой реакции организма на это лекарство, и я не думаю, что у этого узника были разумные основания, чтобы предвидеть ее. Если вы не вняли предостережениям, напечатанным на упаковке таблеток (коробочке, пузырьке и т. п.), это, может быть, и глупый поступок, но его вряд ли можно назвать преступлением. Я понимаю: те, кто стал свидетелем его буйства в пабе, могли бы быть не удовлетворены, если бы судья проявил к нему снисхождение; но правосудие — это именно правосудие, а не ублажение толпы. Я много раз видел, как суд отпускает на все четыре стороны тех, чьи действия имели во много раз меньше оправданий, чем действия этого человека.

Он снова сказал мне спасибо за отчет и вообще за мои усилия, направленные на помощь ему. Расставаясь с ним, я был тронут не только его благодарностью, но и тем, что он спокойно, без озлобления принял свою участь и был невозмутим перед лицом строгости закона. Я считал, что он хороший человек, и всегда надеялся, что этот эпизод в его жизни не будет долго влиять на остальную ее часть или на жизнь его дочерей.

Примерно в то же время был другой случай, в котором тоже играло важную роль выписанное лекарство. На сей раз человек был значительно старше, и две его дочери были уже взрослые. Этот алкоголик некогда расстался с женой, и он сам легко признавался, что жену оттолкнуло его пьянство (и следствие пьянства — безответственное отношение к деньгам). Он говорил, что не винит ее, и не искал себе оправданий. Это был еще один нетипичный «кон».

Его преступление тоже оказалось странным и необычным. Он пошел к своему врачу, чтобы пожаловаться на депрессию (никто сегодня не говорит: «Я несчастен» — всякое отклонение от состояния постоянного блаженства считается болезнью). Доктор выписал ему антидепрессанты, как сегодня почти всегда поступают врачи в таких обстоятельствах. Во время консультации пациент заявил, что причина его пьянства — депрессия, хотя гораздо более распространена как раз обратная картина (впрочем, некоторые действительно предаются неумеренным возлияниям из-за подавленного состояния, а не наоборот).

Он принимал таблетки в соответствии с предписаниями врача, но пить не перестал. Через несколько дней после начала приема таблеток, выпив, но еще не будучи пьяным, он шел по улице в жилом квартале, когда услышал раздавшийся из какого-то дома голос своей жены, зовущей на помощь. Как ему показалось, она кричит, что прямо сейчас подвергается нападению и ее нужно спасти. Он посчитал, что действительно все это слышит, поспешил к этому дому и яростно заколошматил в дверь. Не дождавшись немедленного ответа, он ударом кулака разбил одно из фасадных окон (с пренебрежением к собственной безопасности, которое свойственно истинным безумцам), залез внутрь и увидел ошеломленного хозяина дома, пожилого человека. Крики жены о помощи по-прежнему звенели у него в ушах. Обратившись к старику, он потребовал сказать, где его жена и что он с ней вытворяет. Старик, пришедший в замешательство от всех этих событий, мог ответить лишь: «О чем вы говорите?» — и, в свою очередь, потребовал, чтобы нарушитель немедленно покинул его дом. После этого страдающий галлюцинациями незваный гость набросился на хозяина и жестоко избил — в попытке вытрясти информацию о своей жене. (На самом деле никто не верит, что пытки неэффективны.) По счастью, соседи и прохожие услышали подозрительный шум и вмешались, прежде чем старик был серьезно ранен или убит.

Такое поведение было совершенно не свойственно обвиняемому. Да, он был пьяница, но пьяница тихий, и худшие его прегрешения, когда он пребывал в подпитии, состояли в том, что он делал глупые замечания и не выполнял свои обязательства. Последнее он делал постоянно, испытывая терпение своих родных, работодателей и друзей. Однако прежде его никогда не арестовывали — даже за самое мелкое правонарушение. Более того, ему было уже за пятьдесят, а это весьма необычный возраст для того, чтобы встать на преступный путь.

Изучив записи о нем, я смог написать о нем отчет, где отмечал, что столь необычное поведение мог спровоцировать препарат, который он принимал. Было известно, что это лекарство иногда вызывает яркие галлюцинации (зачастую это происходит, когда его принимают с алкоголем), как и произошло в данном случае. Люди, страдающие галлюцинациями, могут со временем научиться распознавать их, но когда те начинаются внезапно, то больной поначалу считает их частью воспринимаемой им реальности — и нередко действует соответствующим образом (как и поступил этот человек). Коллега из больницы, соседствующей с тюрьмой, (куда более почтенный и заслуженный медик, чем я) написал свой отчет, подтверждающий мой.

Результат оказался точно таким же, как в предыдущем случае: обвиняемый получил срок в два раза меньше, чем если бы суд не ознакомился с нашими отчетами.

Но в этом случае (несомненно, проявив определенную непоследовательность) я все-таки решил, что назначенное судом наказание справедливо. Безусловно, отчасти тут сыграла роль мысль о том, что длительное расставание с алкоголем для него весьма необходимо и принесет ему немало пользы (как оно и оказалось впоследствии). И это притом что вообще-то я против идеи о тюрьме как о лечебном учреждении, словно это какая-то клиника для лечения преступных наклонностей как болезни.

В дальнейшем я неплохо узнал этого человека и проникся к нему не только симпатией, но и уважением. Он обладал высоким уровнем интеллекта; не будь у него такого пристрастия к спиртному, он мог бы сделать успешную карьеру — невзирая на свое скромное положение в начале жизни. Если не считать его слабости (ну да, она играла важную роль), это был человек с хорошим характером. Позже он признал, что отсидка оказала положительное влияние на его жизнь, хотя для него пребывание за решеткой было весьма неприятным, поскольку давало ему время хорошенько поразмыслить над собственной биографией, чего он прежде избегал. Лишь размышляя о своей жизни, человек постепенно может понять, как он способствовал своим несчастьям, и тем самым (возможно) избежать схожих ошибок в будущем, а заодно и противостоять захватывающей его обиде на весь белый свет, которая озлобляет и одновременно доставляет удовольствие. Мало кому из нас удается всего этого добиться в полной мере, и на нас производит сильное впечатление, когда мы наблюдаем такие успехи у других.

Он родился в семье представителей рабочего класса, в те времена, когда для него еще была регулярная работа на производстве. Детство у него выдалось тяжелое: те, кто родился в более позднюю эпоху, и вообразить себе не могут такие условия. К примеру, не было никаких домашних туалетов. На несколько домов приходилась одна уборная, находящаяся на улице и никогда не отличавшаяся удобством (зимой же пользоваться ею было и вовсе мучительно). Зато существовала социальная солидарность, придававшая теплоту человеческому существованию. Не было необходимости запирать входную дверь, ибо никто ни у кого не воровал — а не просто потому, что красть было особенно нечего. Всегда есть что украсть, и бедность лишь увеличивает максимальную ценность всего.

Хотя он ушел из школы в четырнадцать лет, как тогда было принято в этой среде (принято, поскольку, если бы он остался учиться дальше, это было бы непосильным финансовым бременем для его родителей, к тому же им не казалось, будто такое продолжение образования для него — верный путь от бедности к более обеспеченной жизни), он тем не менее получил (или приобрел самостоятельно) гораздо более качественное базовое образование, нежели то, которое обычно получают сегодня представители его класса. Он писал и говорил грамматически верно; обладал весьма обширным словарным запасом; у него были хорошо развиты логические способности; как показал его дальнейший профессиональный путь, у него был проницательный взгляд на окружающий мир и он много читал, причем умные книги. Ни по вкусам, ни по манерам он не был человеком ординарным; это была цивилизованная личность — невзирая на свою серьезную слабость. Он напомнил мне об одной вещи, которую я понял во время своего пребывания в Африке: бедность не равнозначна деградации.

Я провел много часов в разговорах с ним (столько, сколько я мог себе позволить), и одно его высказывание прямо отпечаталось у меня в памяти. Мы почему-то (не помню почему) заговорили об изобразительном искусстве, и я спросил, бывал ли он когда-нибудь в Национальной галерее. «Нет», — ответил он. Я спросил: «Почему?»

— Мы думали — это не для таких, как мы, — ответил он.

«Не для таких, как мы» — эти слова открывали настоящие бездны. Передо мной был человек, который благодаря своему темпераменту и интеллекту получил бы от этой галереи больше духовной пищи, чем многие из тех, кто приходит туда из чувства долга, — но при этом его словно бы не пускала туда некая магнетическая сила отталкивания, действовавшая в его собственном сознании. Если немного изменить метафору, можно вспомнить блейковские «кандалы, что выковал ум»: яркое изображение важного жизненного явления, пример которого мы в данном случае наблюдаем. Мы сами для себя изобретаем трудности там, где их на самом деле нет. Уму и сердцу не страшна решетка на окне[19].

После того как он вышел из тюрьмы, я продолжал наблюдать его как амбулаторного пациента в больнице по соседству. У меня не было никаких научных доказательств того, что это принесет ему какую-то пользу, к тому же я не располагал никакими медицинскими средствами, которые помешали бы ему пить. Но интуиция подсказывала мне, что простое проявление интереса к его жизни может подбодрить его. Уж не знаю, сыграл ли я какую-то роль в его трезвости, но он не пил по крайней мере те три года, что я продолжал его принимать: прежде в его взрослой жизни не случалось столь долгих периодов воздержания от спиртного.

Он всегда уверял, что пребывание в тюрьме было для него чрезвычайно целительным и благотворным. Он не верил, что без этой отсидки сумел бы перестать пить. Однажды, когда мы с ним в очередной раз болтали (не могу выразиться иначе — хотя, надо признать, такие разговоры случались у нас все реже по мере того, как увеличивался период его воздержания от алкоголя), я поинтересовался у него, что обо мне думают заключенные.

— Суровый, но справедливый, — ответил он.

Условно говоря, стакан был наполовину полон и наполовину пуст. Конечно, мне было приятно, что меня считают справедливым. Я хотел, чтобы меня знали и уважали как человека, который умеет отличать (и отличает) истинные несчастья от придуманных — и который всегда готов сделать все, что в его силах (не только в медицинском смысле), для того чтобы помогать заключенным и даже защищать их от несправедливости.

Но меня не обрадовало, что обо мне, оказывается, думают как о человеке суровом (а не строгом). Я пытался убедить себя в том, что мой собеседник имел в виду именно «строгий», а не «суровый», что он просто выбрал неподходящее слово (такое иногда случается со всеми нами), что он имел в виду более мягкий эпитет. Но он был уже вторым бывшим заключенным, который в разговоре со мной употребил это прилагательное, описывая меня. Вряд ли это могло быть просто совпадением.

Я не принадлежу к числу слепых приверженцев теории, согласно которой следует неизменно придавать глубочайший смысл первому, что приходит в голову (в тех или иных обстоятельствах), но в данном случае я все-таки решил: в этом что- то есть. Здесь следовало учесть именно первое слово, пришедшее в голову моему собеседнику. Впоследствии я стал применять в своем профессиональном общении с заключенными чуть менее прямолинейный подход — впрочем, не ставя под угрозу мой общий принцип: не выписывать лекарства в тюрьме, если для этого нет четких медицинских показаний. Если бы этот принцип соблюдался и за пределами тюрьмы (per impossible[20]), фармацевтическая промышленность разорилась бы в первую же неделю.

Работая в тюрьме, я быстро усвоил: стремиться быть любимым заключенными — цель нежелательная, да и несбыточная. Их так называемая любовь была бы исключительно корыстной: они любили бы меня за то, что они (как им кажется) могут у меня заполучить. Я не походил на того знаменитого принца, который полагал: разумнее устроить, чтобы тебя боялись, а не чтобы тебя любили. Но я хотел, чтобы меня уважали, а не любили (во всяком случае я считал, что это важно), в весьма странных условиях тюрьмы. Я хотел, чтобы во мне видели человека, которого трудно провести, но который тем не менее облегчает реальные (а не выдуманные) страдания и не ошибется в диагнозе.

При этом следовало соблюдать баланс, и я не стал бы утверждать, что никогда не отклонялся в ту или другую сторону: Гиппократ еще довольно давно заметил, что выносить суждения трудно. Но это все же надо делать, иначе общий результат вашей деятельности будет хуже. Когда (ближе к самому концу моего тюремного периода) к нам прибыли для выполнения основной части медицинской работы новые, неопытные врачи, вскоре целой трети заключенных выписали опиоидные анальгетики — притом что медицинских показаний к этому не было практически ни в одном случае.

Это неумеренное назначение лекарств явилось следствием веры в то, что все заявления о страданиях равнозначны, поэтому им следует сочувствовать в равной мере. А тогда надо все слова пациентов воспринимать буквально и принимать за чистую монету — в том числе и требования предоставить лекарства для облегчения страданий, о которых говорит пациент. Вне зависимости от нравственной оправданности этого довода следует отметить, что такой подход не умиротворял пациентов, а скорее еще больше раззадоривал их. Они никогда не считали дозу достаточно высокой («Не берет меня, доктор, — уверяли они, — не берет — и всё тут»), тогда как, если бы врач отказал им сразу, они бы с самого начала не стали требовать большей дозы.

Позже мне сообщили, что среди заключенных тюрьмы меня прозвали «доктор Нет» — имея в виду, что я отказывался выписывать лекарства просто «по требованию». Конечно, это не означает, что я вообще никогда ничего никому не выписывал. Я всегда объяснял причины своего отказа, но некоторые не желали о них слышать.

— А я-то думал, вы тут сидите, чтоб мне помогать, — говорили они.

— Я здесь сижу для того, чтобы делать то, что, как мне кажется, для вас правильно.

Такой подход, конечно, можно назвать патерналистским, а патернализм уже тогда вышел из моды. Есть масса людей, для которых то, что они хотят, и то, что для них правильно (полезно, хорошо и т. п.), неразличимо. Но мне кажется, что врач не может и не должен совсем отказываться от патернализма.

Помню, к примеру, одного арестанта средних лет, у которого было в умеренной степени повышено давление. Я объяснил, что для него выше и риск инсульта или инфаркта — и что он снизит этот риск, если будет принимать определенное лекарство всю оставшуюся жизнь. Я объяснил ему, что если столько-то людей в его ситуации будет принимать это лекарство, то один из них избежит одного сердечного приступа или инсульта, добавив, что, к сожалению, сейчас невозможно предсказать, кто из пациентов, принимающих лекарство, будет счастливчиком. Наконец, я перечислил ему некоторые из возможных (хоть и не очень вероятных) побочных эффектов приема предложенного мною лекарства.

Предоставив ему все эти сведения (а это необходимо для того, чтобы пациент дал свое «информированное согласие», хотя в таких случаях всегда есть масса информации, которую оставляешь за скобками), я спросил, хочет ли он приступить к такому лечению.

— Да не знаю, — отозвался он. — Доктор-то вы.

Этот ответ показался мне совершенно разумным. Какой смысл тащиться к врачу, если вам приходится все решать самому? Вы консультируетесь с врачом, чтобы он дал вам совет, а не просто ради информации, на основе которой вы должны принять самостоятельное решение. Несколько раз в жизни я вверял себя попечению докторов — и мне ни разу не пришлось об этом пожалеть.

Узник не принадлежал к числу людей образованных или высокоинтеллектуальных, но тут он задал очень уместный уточняющий вопрос:

— А вы б на моем месте стали эту штуку принимать, доктор?

Этот вопрос требовал «прямого непрямого» ответа (как, несомненно, выразился бы Дональд Рамсфельд). Собственно, в одном вопросе заключалось по меньшей мере два: что бы я сделал, будь я человеком рациональным, и что бы я сделал на практике?

Проблема с первым вопросом — в том, что на него невозможно ответить даже отвлеченно, «в принципе». Один может счесть, что стоит подвергаться повышенному (с точки зрения статистики) риску болезни, не согласившись ежедневно принимать таблетки (что доставляло бы определенные бытовые неудобства). Другой может решить, что такие неудобства более чем оправданны. Не представляю себе, как риск и неудобства можно было бы свести к какой-то единой измерительной шкале, которая позволила бы чисто рациональным путем определить, какой из двух возможных путей выбрать.

На второй вопрос (как мне следует поступить на практике), по счастью, легче было ответить. Подобно большинству представителей человеческого рода, я не стал бы принимать лекарство «как назначено», даже если бы честно намеревался это делать. Человек вообще-то обожает принимать лекарства, но не в полном соответствии с назначением врача и не каждый день. По меньшей мере половина тех, кому выписывают препараты для понижения давления, уже в течение года бросает их принимать, а вторая половина принимает их от случая к случаю — лишь когда вспомнят. Но мне показалось, что этот заключенный принадлежит к той незначительной доле людей, которые принимают свои лекарства прилежно и старательно, в точности как назначил врач.

— На вашем месте, — проговорил я, — не стал бы я принимать.

Затем (просто стараясь добиться, чтобы он не чувствовал ни малейшей тревоги или вины из-за того, что не станет принимать это средство, такие эмоции лишь отравляли бы ему существование) я добавил: мол, я уверен, что у него не будет ни инсульта, ни инфаркта, — хотя, разумеется, я ни в чем таком не мог быть заранее уверен наверняка.

Иногда есть вещи поважнее правды.

Ободряющие удары дубинкой

«Вы британцы, а не албанцы»

Мой пациент-алкоголик (о котором шла речь выше) обладал, как я уже говорил, высоким уровнем интеллекта и, будучи сведущим в компьютерах, сразу после освобождения начал интернет-бизнес. Он заметил на рынке незанятую нишу и в три недели заработал больше денег, чем я за полгода.

Его предприятие показалось мне и поразительным, и обнадеживающим. Поразительным, поскольку эта сфера была мне совершенно чужда, и обнадеживающим, поскольку это означало: несмотря на все препятствия, которые возникают на пути человека (частенько он воздвигает такие препятствия сам), у нас все-таки частично открытое общество — по крайней мере в экономическом смысле. Я не верю, что само по себе богатство — свидетельство благих качеств человека, но в случае этого моего пациента меня очень впечатлило это восхождение к огромному богатству (как мне это виделось), отличный результат приложения интеллекта после многих жизненных невзгод и превратностей судьбы, заставлявших отступить назад, ухудшавших положение этого человека.

Поэтому я удивился, когда он сообщил мне, что отказался от своего бизнеса, как раз когда тот набирал обороты. А ведь при такой скорости роста мой подопечный мог бы за какой-то год запросто стать миллионером: казалось, этому ничто не могло бы помешать. Но он сказал мне, что знает себя — и не доверяет себе. С того момента, как все у него пошло хорошо, он начал сбиваться с пути и считать, что может безнаказанно пить. А когда он запивал, то предавался фантазиям о всемогуществе, поэтому, с его точки зрения, лучше всего было остановиться, пока все это не началось.

Герцогиня Виндзорская как-то раз заметила: невозможно быть слишком богатым. Для большинства людей, заработавших порядочно денег, богатство становится не предметом наслаждения, а почти самоцелью: быть может, оно как бы заверяет вас в том, что вы превосходите других и имеете власть над ними. У меня был друг, который в тридцать с небольшим сколотил неплохое состояние, а остаток жизни посвятил философствованию и созерцанию, окружив себя прекрасным. Если не считать того моего пациента, это был единственный человек (из всех, с кем я когда-либо встречался), который мог бы стать невероятно богатым, всего лишь продолжая свою деятельность, но отказался от этой возможности ради иной цели.

Был и другой арестант, которым я восхищался, хотя в данном случае вопреки своей воле.

Я попросил его зайти, так как хотел получить от него сведения о его сокамернике (я подозревал, что у того развился психоз). Мне важно было знать, разговаривает ли тот сам с собой, выражает ли параноидальные мысли, ведет ли себя необъяснимым образом. Не кажется ли, что он реагирует на раздражители, которые способен воспринимать лишь он сам?

Мой потенциальный информатор, человек пятидесяти с лишним лет (староват для тюрьмы), вошел ко мне в кабинет с томом Витгенштейна под мышкой. Понятно, что Витгенштейн не является излюбленным чтением заключенных. Я заключил, что передо мной человек, которого посадили за мошенничество — причем, вероятно, за какую-то изощренную схему. Так и оказалось.

Мы разговорились, и он поведал мне, что ему осталось «служить» не так уж много времени. Мне всегда казалось странным, что отбывание тюремного заключения называют «службой». Кому или чему «служат» узники? Тут уместно вспомнить, что заключенные (да и не только они) по окончании срока говорят, что они «выплатили свой долг обществу»: эта формулировка видится мне еще более странной.

В конце концов, говорят, что сейчас ежегодное содержание одного заключенного за решеткой обходится примерно в 40 тысяч фунтов, так что в любом случае «долг узника обществу» (если его таковым считать) в ходе отсидки не выплачивается, а накапливается, достигая максимума как раз в конце срока, — и крайне маловероятно, чтобы он когда- либо был выплачен.

Преступная жизнь — это вам не бухгалтерская книга в два столбца («дебет — кредит»), где слева преступление, а справа наказание. Тюремное заключение не может означать «обслуживание» (или «выплату») долга. Майра Хиндли, печально знаменитая убийца детей, которая провела за решеткой не одно десятилетие, утверждала, что сполна отдала свой долг обществу и потому должна быть освобождена. Однако (если следовать этой логике) может ли кто-нибудь «авансом» отсидеть несколько десятков лет, а затем претендовать на освобождение и заявить, что в результате имеет право убивать детей?

Узник, находившийся теперь передо мной, сказал мне, что по выходе его на свободу его ожидает целое состояние — некое сокровище, местонахождение которого он отказался раскрыть властям. Если бы он сообщил, где оно, ему бы сократили срок, но, как истинный Homo economicus, он рассчитал, что проведя в тюрьме лишние три года, тем самым будет «зарабатывать» по 12 миллионов фунтов в год.

Почти весь этот трехлетний период он провел в так называемой тюрьме открытого типа; тамошние условия были отнюдь не ужасающими и, более того, она, скорее, напоминала загородный клуб. Но перед выходом на свободу его ненадолго отправили обратно в тюрьму закрытого типа, где мы с ним и познакомились. Во время нашего разговора он, помимо всего прочего, хвалил тюремную администрацию за хорошее обращение с ним. Он отмечал, что всегда находил тюрьму если и не приятным, то терпимым местом, раз уж он имеет возможность читать здесь Витгенштейна и подобных авторов.

Его преступлением было мошенничество с налогами — если быть точным, с налогом на добавленную стоимость. Это так называемое преступление без жертв — или во всяком случае такое, где жертв настолько много, что они попросту не замечают своего превращения в жертву (к примеру, когда мошенник собирает с каждой жертвы по одному фунту из ее подоходного налога: этот фунт полагалось бы собрать иным — законным — путем, но в итоге он все равно, конечно, вряд ли пошел бы на что-то полезное). Я обнаружил, что мне трудно вызвать в себе какое-то нравственное возмущение такими деяниями — в отличие, скажем, от того случая, когда моя престарелая пациентка, расплачивавшаяся за все наличными, сняла тысячу фунтов из своих накоплений в строительном обществе[21], чтобы купить авиабилет и срочно полететь к больной сестре, живущей очень далеко (чтобы успеть увидеться с ней, пока та не умерла), — ив итоге была ограблена двумя юнцами, поджидавшими возле конторы общества именно такую жертву.

Этот узник казался мне даже своего рода героем, хотя он был, прямо скажем, вовсе не Робин Гуд. Он грабил богачей не для того, чтобы помогать бедным, а для того, чтобы потом вести роскошную жизнь в каком-нибудь райском тропическом уголке. Но ведь, откровенно говоря, никто не может быть настолько респектабельным, чтобы не радоваться или аплодировать, когда какой-нибудь хитрец одурачивает власти, особенно налоговые: в конце концов, кто считает налогового инспектора своим другом? Мошенническая схема этого узника была настолько сложной и запутанной, что я не смог в ней разобраться, даже когда он сам мне попытался ее разъяснить (впрочем, даже моя собственная налоговая декларация лежит за пределами моего понимания). Эта афера стала плодом изобретательного и изощренного ума, который он теперь обратил на Витгенштейна, а мы ведь часто склонны восхищаться в других тем, чего не можем сделать сами.

Образованные представители среднего класса часто задумываются над тем, каково им было бы в тюрьме: как бы они справлялись, как бы они выжили. Ответ: они бы прекрасным образом выжили (ну большинство из них), они бы зачастую лучше справились, чем люди более бедные и менее образованные. Они изначально считают, что это стало бы для них кошмаром. Что ж, поначалу это действительно было бы так. Но, как ни странно, со временем такие люди адаптируются и обустраиваются — по крайней мере если условия в тюрьме хотя бы минимально приличные. Они лучше, чем люди менее интеллектуальные и менее образованные, умеют дистанцироваться от непосредственно воспринимаемого, наблюдать за этим как бы со стороны (как если бы это происходило с кем-то другим). Классовая враждебность по отношению к ним если и возникает, то длится недолго, ибо другие заключенные вскоре обнаруживают, что такие люди могут приносить им пользу: скажем, писать за них письма, разбираться в их деле и т. п. И скоро такие арестанты получают награду в виде довольно престижного статуса.

За всю жизнь меня арестовывали всего трижды. («Не так уж плохо, как по-вашему?» — заметил бы один сотрудник тюрьмы, о котором я уже рассказывал.) Но всякий раз обстоятельства складывались настолько фарсовым образом, что мне трудно было принимать свой арест всерьез. Меня арестовали в Гондурасе и выслали как революционера-марксиста; меня арестовали в Габоне как шпиона ЮАР; наконец, меня арестовали в Албании как чересчур пронырливого и докучливого журналиста, вечно вмешивающегося не в свое дело. Лишь в последнем случае наблюдалось хоть какое-то подобие серьезности (для меня), но и тут все длилось не очень долго.

Меня депортировали из Гондураса в Никарагуа, после того как я въехал в Гондурас из Сальвадора на своем пикапе. Я ехал к границе в сопровождении молодого солдата, который в основном спал, что не мешало ему направлять свой пистолет в мою сторону. Я вынужден был купить ему обед, так как он был всего лишь бедным новобранцем, и я ощущал некоторую жалость к своему похитителю, которому потом еще предстояло ловить машину, чтобы вернуться обратно с никарагуанской границы. Габонский полицейский некоторое время меня держал под арестом: он задержал меня, когда я вылезал из грузовика, на котором меня подвезли. Едва узнав, что я доктор, он попросил у меня совета по поводу его венерической болезни в обмен на мое освобождение (в участке он вышагивал вокруг стула, на котором я сидел, и с восхищением повторял: «Vous avez beaucoup de papier dans la tete» — «У вас в голове много бумаги», высочайшая похвала в тех краях). Только в Албании мой арест привел к тюремному заключению, пусть и краткому. Это было вскоре после падения коммунизма, и теперь в стране всем заправлял кардиолог — доктор Сали Бериша. «Старые коммунисты», недовольные утратой власти, устроили демонстрацию в самом центре албанской столицы Тираны, на площади Скандербега. Полиция атаковала их, используя резиновые дубинки, и погнала перед собой, а я стал фотографировать ее за этим занятием. Вдруг меня сзади схватил под локоть полицейский. Он оттащил меня в ближайшую патрульную машину, ободряюще стукнув дубинкой по спине, чтобы «помочь» мне залезть внутрь. В патрульной машине уже сидели двое других мужчин, албанцы. Один из них, как выяснилось, свободно говорил по-английски.

— Так вот что такое демократия! — заметил он.

Потом мы помчались по улицам Тираны (в те дни там по-прежнему толком не было машин; отсутствие пробок было одним из несомненных преимуществ коммунистического правления), словно нас нужно было заключить в тюрьму как можно скорее. Мы прибыли в пригородный полицейский участок, где нас всех бросили в одну камеру, опять же пару раз стукнув дубинкой по спине, чтобы мы не особенно препирались. (Позже я до некоторой степени гордился своими синяками.)

Оказавшись в камере, мы слышали, как в соседних избивают других заключенных. Мы не знали, почему их арестовали, но предполагали, что все это — часть обычной албанской полицейской практики, ибо искоренение таких традиций не происходит в одночасье. Вероятно, тем самым полиция являла пример одного из законов диалектического материализма — о единстве противоположностей: когда-то полицейские били антикоммунистов, теперь же они бьют коммунистов. Задачи меняются, но методы остаются все теми же.

Два моих албанских сокамерника принялись кричать и завывать. Один из них стал колотить по железной двери камеры. Я обратился к тому, который свободно владел английским.

— Надо вам это прекратить, — призвал я, — а то из-за вас нас всех изобьют. Отныне вы британцы, а не албанцы. Вы будете хранить молчание.

Как ни странно, мое распоряжение подействовало. Они угомонились, хотя побочным эффектом стало то, что теперь мы яснее слышали крики избиваемых. Примерно через полчаса дверь камеры открылась, и меня поманили наружу. Как оказалось, меня освобождают по личному распоряжению министра внутренних дел, с чьим главным советником я накануне вечером ужинал; этот министр очень заботился о репутации нового режима. Весть о моем заключении донеслась до него через моих друзей, которые стали свидетелями ареста.

Но следовало ли мне удовольствоваться лишь собственным освобождением — притом что два моих сокамерника оставались под стражей? Мне пришлось в какую-то долю секунды решать, играть ли героическую роль, и я предпочел этого не делать. При аресте я подчеркнул, что мне надо в этот же день успеть на самолет, который я не могу себе позволить пропустить. (Интересно, арест считается страховым случаем, если вы не попали на свой рейс?) Конечно, я согласился, чтобы меня выпустили, однако я чувствовал при этом, что моя совесть не совсем чиста. Впрочем, я добился, чтобы перед министром ходатайствовали за двух других задержанных.

Когда я выходил из участка (на сей раз — почетным пассажиром ожидавшей меня полицейской машины), один из полисменов, отвешивавших удары дубинкой, приложил ладонь к сердцу и низко поклонился мне, когда я проходил мимо, — с тех пор я с большим презрением отношусь к подобным жестам. Карусель времени принесла отмщение, притом очень стремительно. Полицейский, который минутами раньше с радостью избил бы меня, теперь опасался потерять работу и считал, что оказался в моей власти.

На протяжении всей этой истории в моей голове неслись мысли не о том, что со мной будет, а том, как и где я потом буду это описывать.

Такое отрешение от непосредственного восприятия происходящего помогает образованным людям вскоре приноровиться к заключению. Для меня это, безусловно, стало подтверждением того, в чем я часто убеждал пациентов, которым (как мне казалось) свойственна нездоровая защищенность на себе: важнее уметь «потерять себя», чем «найти себя». Проблема с этим советом — в том, что он не дает никаких указаний, как же «потерять себя». Состояние, в котором вас не занимает ничто, кроме вас самих, является весьма прискорбным, как отмечал Фрэнсис Бэкон еще четыре столетия назад. Плохо, если действия человека сосредоточены на самом себе. Но скорбеть о таком состоянии — еще не значит взяться за его коррекцию.

Правило номер сорок пять

Однажды я с удивлением обнаружил, что к нам в тюрьму попал — в качестве заключенного — молодой врач. Я спросил его о причинах заключения, и он сообщил, что загружал кое-какую детскую порнографию с помощью больничных компьютеров (и рассматривал эти снимки). Я тут же посоветовал ему ни в коем случае больше никому не признаваться в содеянном, поскольку иначе он станет объектом насильственных действий со стороны других узников. Ему следовало придумать какую-нибудь простенькую историю, что-нибудь совершенно приемлемое с точки зрения заключенных (скажем, что он бил жену), — и затем придерживаться этой версии. Если бы о его истинном преступлении стало здесь известно (скажем, если бы о нем поведали в газетах и особенно по телевизору или по радио), он мог бы пожелать «находиться под Правилом» — то есть в данном случае Правилом номер сорок пять (когда-то это было Правило сорок три, что звучало красивее), согласно которому заключенный, находящийся под такого рода угрозой, может подать заявление, чтобы его защитили от других узников, переведя в отдельное крыло тюрьмы. Такую защиту предоставляли не автоматически: кто-то из высшего звена тюремной администрации должен был дать на это официальное разрешение.

Врач утверждал, что загрузил эти фотографии исключительно из любопытства, и мне хотелось ему поверить (в сущности, мною руководило чувство профессиональной солидарности).

Следует ли вообще считать такой проступок преступлением? Вопрос непростой. Основной довод в пользу признания его таковым — то, что без спроса на детскую порнографию не было бы и предложения. Однажды я выступал свидетелем по делу, которое можно было считать ярким подтверждением справедливости этого аргумента.

Как-то раз полиция явилась в мой больничный кабинет и спросила, не взгляну ли я на некоторые отвратительные видео, где запечатлено, как родители подвергают собственных детей сексуальным издевательствам. Кадры были добыты в одном из отдаленных полицейских округов, и тамошней полиции почему-то захотелось получить экспертное мнение откуда-то издалека. Мне сообщили, что общая длительность этих видеоматериалов — тридцать часов, заодно предупредив: некоторые из сотрудников полиции, просматривавших эти материалы, оказались так расстроены увиденным, что затем им пришлось даже взять отгул. А ведь эти ребята были, безусловно, не из тех, кто испуганно съеживается при первых признаках чего-то неприятного.

Дело было такое. Супружескую пару из небольшого и ничем не примечательного городка поймали на рассылке подписчикам (через интернет) фильмов об ужаснейших издевательствах — пытках, которым эти супруги подвергали собственных детей. В те дни передача данных по сети шла гораздо медленнее, чем ныне, и подозрение возникло из-за того, что они получали непомерные счета за телефон: суммы были на один-два порядка выше, чем у соседей.

Парочка соорудила камеру сексуальных пыток в своем доме, который снаружи походил на тысячи других. Это был прямо какой-то средневековый пыточный застенок. В данном случае мне было необходимо ознакомиться лишь с несколькими минутами материала, чтобы ответить на вопрос, интересовавший полицию.

Родители подвешивали своих раздетых дочерей вверх ногами — на цепях, прикрепленных к потолку. Мать, сама обнажившись, затем принималась стегать их чем-то похожим на длинные, тонкие гибкие ветки, крича, что они «плохие», что они заслуживают этого, и спрашивая, хотят ли они впредь быть хорошими. Схватив фаллоимитатор, она несколько раз подряд насиловала их, а затем насмехалась над ними, заявляя, что они якобы получают от этого наслаждение. Дети все это время молчали, что выглядело более зловеще, чем если бы они кричали от боли. Такое обращение словно бы являлось привычным для них. Как оказалось, так оно и было на самом деле.

Судя по всему, зрители платили по тысяче фунтов за доступ к такому видео.

А снимал все происходящее муж. После ареста он заявил, что жена действовала не по его приказу, а находясь под действием фармакологических средств. Он уверял, что перед каждой сценой давал жене дозу морфина и что это превращало ее в автомат, не обладающий собственной волей.

Если бы она действовала как автомат, она бы, конечно, не могла считаться виновной ни в каком преступлении. Полиция хотела исключить это как довод, который может послужить для защиты. И всего через несколько минут просмотра видео (на самом деле еще раньше — даже до того, как мне показали эти материалы) я сумел предоставить им убедительное свидетельство того, что эта попытка оправдания — нелепость, нонсенс с точки зрения фармакологии.

Было очевидно, что женщина в полной мере принимает участие в истязаниях собственных детей и что при этом она пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Я снабдил полицию отчетом в несколько строк, и об этой линии защиты больше никто не поминал.

Однако, как ни удивительно, женщине был вынесен гораздо более легкий приговор, чем мужчине. Я так и не выяснил всех подробностей дела, но я знал достаточно, чтобы счесть эту разницу в приговорах более чем неожиданной. Каково бы там ни было точное распределение ответственности между ними, она принесла достаточно вреда, чтобы ей присудили максимальное наказание, пусть даже и такое же, как мужу (который был больше виновен). Всегда — это необходимо — существует какая-то максимальная строгость кары, уровень, выше которого наказание не может быть соразмерно вине участников (даже приблизительно). Если бы я не видел эти кадры собственными глазами, то не смог бы поверить, что родители вообще в состоянии так обращаться со своими детьми.

Но вели бы себя так эти родители, если бы не существовало спроса на подобные видео? Какими родителями они были бы тогда? И как они строили свое предприятие, как они отыскивали клиентов и тому подобное? С тех пор я никогда не мог, глядя на фасад такого дома, как у них (с виду вполне респектабельного), не задаваться вопросом: что же творится за этим фасадом?

Арестанты, обвиненные в преступлениях на сексуальной почве, считались среди других заключенных «законной целью» для нападений. Особенно опасным местом в этом смысле являлись душевые, потому что надзор со стороны сотрудников тюрьмы там был менее строгим, так что какая-нибудь тюремная банда могла очень быстро наброситься на жертву и избить ее. Жертву могли исполосовать бритвой или другим острым предметом. Одной из форм этого издевательства было «проведение трамвайных линий». Узники вплавляли два бритвенных лезвия в пластмассовую ручку зубной щетки и затем проводили ею по лицу атакуемого. Рана получалась неопасная, но она обезображивала лицо жертвы: два близких параллельных разреза невозможно было как следует зашить, поэтому оставался заметный шрам определенного, легко узнаваемого типа. Несколько раз сотрудники тюрьмы просили меня оказать помощь заключенным, которым только что «провели трамвайные линии». Время от времени ходили слухи о том, что тюремные служащие прикинулись, будто не заметили нападения на какого-то заключенного, к которому они сами относились с отвращением, но у меня никогда не было никаких убедительных свидетельств этого (что, пожалуй, неудивительно).

По мнению заключенных, всякий, кого обвинили в преступлении на сексуальной почве и кто пока содержался в предварительном заключении, был виновен. Презумпция невиновности была для них чепухой. Если кто-то просил о защите по Правилу номер сорок пять, они считали его человеком, совершившим преступление на сексуальной почве. Подобно тому как среди акушеров раньше бытовала поговорка «Один раз кесарь — всю жизнь кесарь» (если один раз женщине делали кесарево сечение при родах, все ее будущие дети тоже будут появляться на свет таким образом), в тюрьме говорили: «Один раз под Правилом — всегда под Правилом». Иными словами, заключенные обладали долгой «институциональной памятью», а их неформальная сеть распространения информации отличалась немалой прочностью и эффективностью. Никакой заключенный, вернувшись в тюрьму (даже после многих лет, проведенных на свободе), не мог долго утаивать от своих собратьев тот факт, что когда-то он «находился под Правилом».

Более того, сведения о том, что кто-то «находился под Правилом», просачивались из тюрьмы в район, где он жил (и где доминирующие ценности и этические нормы весьма походили на тюремные). По сути, такие районы являлись своего рода тюрьмами без стен и надзирателей, а ведь тюрьмы, сотрудники которых не контролируют ситуацию, — безусловно, самые жуткие; в них процветает самое жестокое и повсеместное насилие, и по этим признакам они значительно опережают все другие пенитенциарные заведения (как вам скажет любой заключенный, пускай и несколько пристыженно, ибо это подрывает их любимую идею о том, что арестанты и тюремные служащие — «они» и «мы» — смертельные враги).

Помню одного заключенного, которого обвинили в изнасиловании двух молодых женщин. Он и прежде попадал за решетку, но ему никогда раньше не предъявляли обвинения в таком преступлении, и он упорно отрицал его. Местная газета (выходившая в том самом районе, где он жил) напечатала его имя и фото на самом виду. Однако на процессе сторона обвинения не сумела доказать его вину, а кроме того (что более необычно), защита доказала его невиновность, не оставив повода для каких-либо «разумных сомнений». Двух женщин, обвинявших его, арестовали и затем препроводили в тюрьму.

Однако еще перед судом он признался мне: даже если его оправдают (а он верил, что так и будет), он еще много лет не сможет вернуться на свое прежнее место жительства. Сама по себе невиновность не защитит его от нападений соседей. В его доме уже перебили все окна, так что в случае оправдательного приговора он вынужден будет перебраться совсем в другую часть страны, где его не знают. Иначе ему не жить спокойно.

Справедливость — вещь хрупкая, и стремление к ней ни в коей мере не является естественным или всеобщим. Ларошфуко говорил: «У большинства людей любовь к справедливости — это просто боязнь подвергнуться несправедливости». Праведный гнев — одно из тех состояний ума, которые приносят наибольшее удовлетворение, а уж когда при этом можно получить удовольствие от погрома (как в нашем примере с битьем окон), возникает нечто вроде экстаза, особенно если вы действуете заодно с единомышленниками — или просто с теми, кто загорелся той же сомнительной идеей. Праведное возмущение часто является проекцией (в терминологии Фрейда) — приписыванием другим своих действий (в том числе имевших какие-то последствия), чувств, желаний.

И в современной Англии это верно как нигде в мире. Когда в суд доставляют печально известного педофила, у входа часто собирается разгневанная толпа (или людская масса), чтобы поулюлюкать, как только его привезут. Создается впечатление, что при первой возможности они с радостью растерзали бы его. Матери с ребенком часто вопят и размахивают кулаками перед машиной, на которой привозят обвиняемого, — тем самым приводя в ужас собственное дитя.

Любопытно, что никто из таких матерей не воспринимает это как издевательство над ребенком. Ни одна из них не задумывается о том, что ее собственный жизненный путь зачастую создавал благоприятные условия для распространения дурного обращения с детьми.

Однажды ко мне явился заключенный, потребовав валиум. Я спросил, зачем ему. «Если не дадите, придется мне напасть на нонса». Нонсом (попсе) на тюремном жаргоне называют тех, кто совершил преступление на сексуальной почве. Этого термина тоже нет в словаре Партриджа 1949 года, так что он явно возник сравнительно недавно. Считается, что он происходит от слова nonsense, но мне такая этимология представляется маловероятной: слишком уж высока эмоциональная заряженность этого жаргонизма.

— Почему вам придется напасть на нонса? — спросил я.

— Они же детишек насилуют, нет?

— На самом деле не все, — уточнил я. В любом учебнике сказано, что такие преступники бывают разными.

— Ну неважно, — продолжал он. — Придется мне на одного напасть, если вы мне валиум не дадите.

Мне невольно вспомнилась одна из шуточек Томми Купера (который тогда как раз недавно умер). Человек приходит к врачу и говорит: «Мне нужно снотворное для моей жены». Врач спрашивает: «Почему?» — «Да потому что она проснулась».

Вид у этого заключенного и правда был довольно-таки возбужденный. Со мной и прежде такое не раз бывало: узник заявлял, что совершит акт серьезного насилия, если я ему не выпишу валиум.

Один, к примеру, сказал мне:

— Я кого-нибудь убью, ежели вы мне кой-чего не дадите. (В данном контексте «кое-что» могло означать лишь валиум.)

— Позвольте мне вам дать один совет, — предложил я.

— Чего еще за совет?

— Не убивайте никого.

— А вот увидите, — не унимался он. — Вы еще пожалеете. Поймете, что это всё вы. Сами будете виноваты. По ночам спать не сможете.

Он назвал единственную причину своего желания кого-нибудь убить: что у него, мол, такое уж настроение. На самом деле у него частенько бывало такое настроение. Он говорил с интонацией капризного ребенка, которому отказывают в том, чего он хочет, но, когда он, громко топая, вышел, я не мог быть абсолютно уверен, что он не выполнит свою угрозу. В конце концов, он сидел за преступление насильственного характера.

Сам я был уверен, что если он все-таки убьет кого-нибудь, то моральную ответственность за это понесет он, а не я. Но в обществе такое мнение все менее популярно. Два недавних случая иллюстрируют общемировую тенденцию: экспертов и чиновников все чаще рассматривают как лиц, постоянно выступающих in loco parentis — в роли родителей (при этом в роли детей выступает все прочее взрослое население).

В Японии 26-летний мужчина зверски убил девятнадцать инвалидов и нанес травмы еще двадцати пяти. Незадолго до этого он рассказал психиатру о том, что он намерен сделать, но тот оставил его на свободе, и теперь считается, что виноват врач (если и не с точки зрения закона, то с точки зрения общественного мнения). А во Франции судья выпустил из тюрьмы молодого человека, который до этого дважды пытался уехать в Сирию, дабы вступить в ряды джихадистов, — и который после этих попыток перерезал горло 86-летнему священнику, когда тот служил мессу. Поднялась буря общественного возмущения, и при этом совершенно пропало из виду такое соображение: возможно, судья просто следовал требованиям закона (как он их понимал). Его так клеймили позором, словно это он сам зарезал несчастного священнослужителя.

Но ошибки при прогнозировании (в обоих направлениях — и когда прогноз оказывается слишком мрачным, и когда он оказывается чересчур оптимистичным) неизбежны. Там, где нужно выносить суждение, это суждение часто ошибочно (если уж во французском деле и имелась какая-то ошибка, то она была в первоначальном приговоре суда).

Арестант, заявивший, что убьет кого-нибудь, если я не выпишу ему валиум, в итоге никого не убил — и, насколько мне известно, вообще не совершил никакого акта насилия. С его стороны это была лишь попытка шантажа. Но, если бы оказалось, что он угрожал всерьез, мне бы предъявили серьезное обвинение. А так я сумел сохранить репутацию доктора, которого, если выражаться на тюремном жаргоне, нельзя обдурить, чтобы получить рецептик.

Но вернемся к заключенному, который заявил, что ему придется убить нонса (если я не выпишу ему лекарство, которое он желает получить). Я поинтересовался, есть ли у него самого дети.

— Трое, — ответил он.

— От одной матери? — уточнил я.

— От трех, — ответил он.

— И вы видитесь с этими детьми?

— Нет.

— Почему не видитесь, ведь могли бы?

— У матерей новые дружки, — пояснил он.

— А как вы думаете — это у них последние дружки в жизни или же у каждой еще будет не один?

— Еще будет не один.

— И как эти дружки, один или больше, будут обращаться с вашими детьми?

Он тут же смекнул, что я имею в виду. Как ни странно, он даже не рассердился.

— Поэтому я не думаю, чтобы вам надо было нападать на какого-нибудь нонса за то, что он насилует детишек. Сами вы не издевались над своими детьми, но вы довели до максимума вероятность того, что над ними будут издеваться.

Он ушел из моего кабинета в более спокойном настроении, чем когда входил, и я потом ни разу не слышал, чтобы он напал на кого-нибудь из других заключенных. Та стремительность, с которой он понял суть дела, позволила мне в очередной раз предположить, что умственные способности заключенных зачастую гораздо лучше, чем обычно принято считать. И они совершают преступления не потому, что (как Лютер на заседании рейхстага в Вормсе) «на том стоят и не могут иначе»[22].

Заключенным, «находившимся под Правилом», предоставлялось специальное крыло. Средний возраст узников там был гораздо выше, чем в «обычной зоне». Там нередко можно было встретить какого-нибудь старика, ковыляющего с палочкой (независимо от того, действительно ли она ему нужна). Вероятно, эти узники хотели создать впечатление собственной уязвимости, чтобы получить максимально возможную защиту (тогда как во всех прочих местах тюрьмы арестанты вечно хотели казаться неуязвимыми). Ведь только ужасный трус накинется на старика, который не может передвигаться без палки, верно?

Некоторые заявляли о своей невиновности и утверждали, что стали жертвой заговора. Часто случалось, что обвинения против них (уже через много лет после их преступления — быть может, мнимого) выдвигала целая группа лиц (обвинителей), которые рассчитывали получить компенсацию, даже если обвинения будут не доказаны, а просто встретят доверие общества (средства на такие выплаты, конечно, в основном извлекаются из кармана налогоплательщиков).

Само сходство между историями обвинителей часто считалось своего рода подтверждением справедливости обвинения, но мне иногда казалось, что думать таким образом — это (в некоторой степени) как покупать несколько экземпляров одного и того же номера газеты в попытке убедиться, правду ли там пишут. В то же время те или иные ужасные издевательства все равно продолжались без особых помех — и, вероятно, в истории человечества так было всегда. Мне было жаль бедных присяжных, вынужденных принимать решения по таким делам. Если обвинение справедливо, но обвинителю не верят, это вдвое усугубляет вред, нанесенный преступлением; но когда невиновного осуждают и затем с ним до конца жизни обращаются как с виновным, это тоже чудовищно.

Время от времени я встречал узников, осужденных за то, что в Америке с похвальной экономией слов называют statutory rape (изнасилование, определяемое по статутному праву): за половую связь с несовершеннолетним лицом, не достигшим официального «возраста согласия».

Все их рассказы походили друг на друга (что, конечно, еще не делает их правдивыми). Эти люди никогда не отрицали, что формально виновны, но девушки всегда были «зрелыми для своего возраста» и завлекали мужчин, не сообщив им о своем возрасте; при половых сношениях не принято требовать свидетельство о рождении. Связь вполне счастливо продолжалась некоторое время, но потом кончалась (что неизбежно). Лишь тогда либо девушка доносила на мужчину, либо, если ее родители уже знали, что происходит (как часто бывало), они подавали жалобу на него. По сути, его в итоге признавали виновным не за то, что у него был секс с этой девушкой, а за то, что он перестал заниматься с ней сексом.

Когда такие мужчины заявляли, что родители девушки и без того знали о происходящем, другие заключенные считали их столь же виновными, как если бы родители ничего не знали, поэтому эти мужчины считали свое наказание несправедливым.

Что можно сказать в защиту таких людей? Безусловно, дети (особенно девочки) в наши дни достигают физической зрелости намного раньше, чем когда-то. Как утверждают некоторые специалисты, на протяжении последних трех десятков лет средний возраст менархе[23] каждое десятилетие понижается на год, а средний рост девочек каждое десятилетие увеличивается на дюйм. Некоторые журнальные статьи, ориентированные на двенадцатилетних девочек, в основном рассказывают о том, как сделать себя сексуально привлекательной. Верно и то, что многие британские девочки воспринимают окончание каждого школьного дня так, словно их заветная мечта — как можно скорее освоить профессию проститутки.

Мне довелось беседовать с некоторыми родителями, которых можно считать соучастниками незаконных половых сношений их ребенка с мужчиной постарше. Объясняя, почему они не положили этому конец, они неизменно прибегали к схожим доводам. Первым делом они заявляли, что «не могли их остановить». Это довольно убедительный аргумент, хоть он и не объясняет, почему они не разоблачили мужчину как правонарушителя.

Помню одного пациента, который попытался покончить с собой с помощью передозировки, потому что ему угрожали тюрьмой, если он не заставит свою пятнадцатилетнюю дочь прекратить прогуливать школу. Но что, спрашивал он, ему было с ней делать? Силой доставлять ее к входу в здание школы и потом стоять там на страже, чтобы она не сбежала?

Если бы он хоть пальцем к ней притронулся, она могла бы обвинить его в нападении; а я встречал немало подростков, отлично осознающих этот законодательный запрет на применение силы и использующих его для того, чтобы бросать вызов родителям. Можно было бы сказать — он сам виноват, что дочь его в грош не ставит. Заявить, что она такая, какой ее сделали он и ее мать. Это верно во многих случаях подросткового сопротивления такого рода, но все же не во всех.

Бывает, что непослушные, «трудные» дети уже рождаются такими. Существуют дети, которые будут непокорными, даже если родители старательно соблюдают все советы доктора Бенджамина Спока или кого-то еще, кто является современным эквивалентом этой ныне забытой фигуры. У меня сложилось впечатление, что страдания этого отца вызваны не только возможностью тюремного заключения (полагаю, весьма отдаленной, ибо я никогда не видел, чтобы человека посадили за такое правонарушение), но и просто досадой и раздражением, причиной которых стала его капризная, непослушная дочь. Он принадлежал к «белому рабочему классу», а значит, власти могли преследовать его без лишних опасений. Я видел много девочек-мусульманок, которым отцы не разрешали посещать школу (вопреки британскому законодательству), но я ни разу не слышал, чтобы власти вмешивались — несмотря на страстное желание этих девочек учиться в школе.

Еще один аргумент, который был в ходу среди родителей, потворствовавших незаконным половым сношениям своих дочерей с мужчинами более старшего возраста: мол, официальный возраст согласия (шестнадцать лет) — сущая нелепость. При этом они не заявляли, что, поскольку дети в наши дни созревают гораздо раньше, возраст согласия надо бы понизить — скажем, до четырнадцати лет. Они не требовали и того, чтобы Британия переняла разумный итальянский закон, снижающий возраст согласия, но лишь для подростков, которые согласны иметь половые сношения между собой. Вместо этого такие родители неосознанно выступали за полную отмену официального возраста согласия, поскольку, по их словам, абсурдно предполагать, что в день своего шестнадцатилетия девушка уже достаточно зрелая, чтобы согласиться на половое сношение, а вот днем раньше — нет. Разумеется, такое рассуждение можно применить к любому возрасту согласия, потому что такая зрелость никогда не наступает в одночасье.

Именно тогда мне пришло в голову, что в нашем обществе люди все чаще отказываются признавать произвольно проведенные границы (или во всяком случае те границы, которые неизбежно являются в некоторой степени произвольными), если те нельзя с помощью неких силлогизмов вывести из каких-то бесспорных основополагающих принципов («правильный» возраст согласия совершенно невозможно вывести из таких принципов — и никогда не будет возможно). Для них приемлемы лишь те ограничения, которые они устанавливают для себя сами (если они вообще что-то такое для себя устанавливают). Они считают себя арбитрами во всем. Вряд ли индивидуализм способен развиться сильнее.

Как ни странно, этот идейный (а часто и практический) либерализм идет рука об руку со склонностью к злобным нападкам на окружающих, которая часто выражается в насилии, — как она проявляется в тюрьме (или, вернее, проявлялась бы, если бы тюремные служащие не поддерживали порядок).

Трудно удержаться от вывода о том, что в Британии истерический страх перед педофилией — искаженное выражение вины за то, что для воспитания детей во многих британских семьях характерно сочетание пренебрежения, потакания и насилия. Социологические исследования (из тех, которым я обычно не очень-то доверяю) постоянно показывают, что в Европе — наименее счастливые и наиболее терзающиеся тревогой дети. Полагаю, нетрудно увидеть, почему это, видимо, так и есть.

Говорили ли правду мужчины, которых обвинили в «статутном изнасиловании» (кого-то и признали виновным), — а если да, то важно ли это вообще? Ведь даже мужчины, растлевавшие девочек всего шести-семи лет, заявляли, что те сами их завлекли, как если бы эти дети были взрослыми, а эти взрослые — детьми.

Впрочем, не все заключенные, «находившиеся под Правилом», совершили какое-то преступление на сексуальной почве. Некоторые просто искали защиты от других узников (которые им угрожали), или же были доносчиками (либо их подозревали в этом), или ранее были полицейскими либо тюремными служащими.

Они не нападали на нонсов, так что в этом крыле царил мир. Сочетание враждебности и презрения со стороны других заключенных служило для них своего рода социальным цементом — в полном соответствии с предсказаниями Дюркгейма, классика французской социологии. Они постоянно ощущали, что находятся в осаде, и знали, что если их лишат защиты, то на них тут же нападут, а возможно, даже убьют.

Поэтому «крыло защиты» (как его называли) было самым тихим, самым спокойным и в каком-то смысле самым цивилизованным крылом в нашей тюрьме. Тут не было никаких криков, никакого сознательного наслаждения шумом, поэтому ходить по этому крылу было сравнительно приятно. Тут никогда не случалось драк, и заключенные неизменно держались вежливо, даже льстиво. Отчасти это объяснялось тем, что они совершили преступления (если брать в среднем) в более почтенном возрасте, чем другие сидельцы; что эти люди принадлежали к несколько более высокому социальному классу; но главной причиной являлась та «подпочва страха», на которой зиждилась их тюремная жизнь. Этот страх никогда не покидал их.

Впрочем, он и не предохранял их от рецидива.

Но тут имеет смысл вспомнить одну примечательную историю. У нас сидел человек, совершивший преступление на сексуальной почве, к которому другие арестанты относились чрезвычайно доброжелательно. Это было маленькое, тщедушное создание с очень своеобразной внешностью и с таким низким уровнем интеллекта, что оно едва могло говорить. Вероятно, сексуально мотивированное нападение на женщину заключалось в том, что этот человек попытался ее пощупать.

Всем, кто с ним встречался, сразу же становилось очевидно, что он совершенно не понимал, за что его посадили, и не обладал какими-либо способностями, которые позволили бы ему адаптироваться к этой незнакомой и пугающей среде. Он не знал и не мог узнать, где он оказался и почему. Его тут же перевели в больничное крыло, где постоянно раздавались его отчаянные завывания (они до сих пор иногда словно бы звучат у меня в ушах). То, что его направили именно к нам, было достойно жалости и возмущения, но никакое другое учреждение не выразило готовности или желания принять его. А тюремной администрации закон предписывал брать всех, кого в эту тюрьму направят.

Другие обитатели больничного крыла реагировали на этого человечка не так, как они реагировали бы на обыкновенного нонса. Если бы одного из таких нонсов поместили в больничное крыло, его пришлось бы постоянно держать под особой защитой, ведь одна из фундаментальных потребностей человека — наличие рядом кого-то такого, на кого можно глядеть свысока.

Но тут они сразу же поняли, что его случай — особенный. Они нежно заботились о нем (иначе не скажешь). Благодаря их попечению он постепенно перестал выть и сделался почти счастлив. Возможно, еще интереснее то, что и узники, которые о нем заботились, тоже стали счастливее. Они нашли для себя цель в жизни (конечно, временную, иначе не могло быть в таких обстоятельствах) и сознавали, что творят добро: несомненно, для некоторых из них это было новое, незнакомое доселе чувство.

Примерно через две недели для этого молодого человека подыскали более подходящее пристанище, но там наверняка не могли заботиться о нем лучше, чем заботились эти узники. Им грустно было расставаться с ним: он ненадолго позволил заключенным проявить нормальную человеческую доброту без того, чтобы ее приняли за какой-то признак слабости (а значит, возможности поэксплуатировать того, кто эту доброту проявляет). Независимо от состояния своих чувств заключенный должен всегда демонстрировать своим собратьям «твердый панцирь», если он не хочет, чтобы из него сделали жертву. Но такая демонстрация (часто столь же необходимая в социальной среде, откуда узники пришли в тюрьму) требовала от них известного напряжения — если не считать по-настоящему жестокосердных арестантов да заключенных-психопатов (те и другие все-таки составляли меньшинство). Этот молодой человек, о котором надо было заботиться, принес в их жизнь своеобразное облегчение.

Меня не столько поражало, сколько печалило вот что: из какого же совершенно лишенного любви мира происходили многие заключенные — из мира, где все отношения между людьми сводятся к борьбе за власть, контроль, доминирование, какие-то преимущества. Они пришли из мира, где не было совсем никакой savoir vivre[24]: им были известны (и имели для них значение) лишь самые грубые аппетиты и удовлетворение самых примитивных потребностей.

В каком-то смысле было даже удивительно, что заключенные не были еще хуже, чем они были. Оптимист (я не отношусь к их числу) мог бы счесть это доказательством того, что человек в основе своей не является дурным, что его делает таким общество. Да, их детство часто было наполнено сознательной жестокостью (и глупостью), превосходящей всякое понимание. И эта жестокость часто приносила удовольствие тому, кто ее совершал.

Как-то раз один арестант, которого несколько раз сажали за кражу со взломом, явился ко мне и спросил: может быть, то, что он постоянно прибегает к таким деяниям, как-то связано с его детством?

— Абсолютно никак не связано, — отрезал я. Вообще я никогда не поощрял заключенных в их стремлении приписывать свои преступные действия непосредственно своему детству, как если бы один бильярдный шар (их детство) толкал другой шар (их самих).

Мой ответ явно сбил его с толку.

— Почему ж я тогда это делаю? — спросил он.

— Потому что вы ленивы и глупы — и хотите даром заполучить вещи, которые не желаете заработать.

Можно было бы ожидать, что он рассердится. Вовсе нет: он рассмеялся. Думаю, мои демонстративно прямые ответы стали для него почти облегчением, как если бы ему больше не нужно было играть назначенную роль. Не так-то легко никогда не выходить из роли — по крайней мере пока она не станет второй натурой и вы больше не будете воспринимать ее как роль.

Когда стало понятно, что ему не надо вести передо мной актерскую игру, оказалось, что с ним вполне можно откровенно поговорить о его детстве: хоть оно и не заставило его вламываться в чужие дома и утаскивать оттуда ценные вещи (подобно тому, как низкая температура заставляет воду замерзнуть), оно его по-настоящему расстраивало уже во взрослые годы.

Конечно, следовало с осторожностью выбирать тех, с кем можно общаться подобным образом — «без дураков».

Некоторые узники оказывались столь хорошо защищенными от натиска истины (как выражаются психотерапевты), что они бы взорвались, если бы с ними заговорили таким манером. Требовалось особое искусство, чтобы распознать их заранее.

Еще один взломщик пришел ко мне вскоре после того, как его приговорили к очередной отсидке. Он всячески изображал гнев.

— Мне от тюрьмы никакого проку, — заявил он. — Тюрьма мне без надобности. Мне другое нужно, а никакая не тюрьма.

— Что же вам нужно? — спросил я.

— Помощь мне нужна, вот чего, — ответил он.

— Помощь в чем?

— Чтоб мне помогли больше не красть.

— Не уверен, что такая помощь бывает, — заметил я.

— Мне от тюрьмы никакого проку, — снова объявил он.

— А вот мне есть от нее прок, — сообщил я.

— Это в каком таком смысле? — спросил он с озадаченным видом.

— Видите ли, как домовладелец я знаю: пока вы за решеткой, в мой дом вы не залезете.

Он расхохотался, и его гнев (или мнимый гнев) как рукой сняло.

На самом деле мой ответ (что его заключение мне на пользу) можно было бы интерпретировать и по-другому.

Хотя на этом месте я получал не так уж много (по сравнению с тем, сколько я мог бы получать где-то еще: в итоге я выслужил пенсию вдвое меньше, чем мог бы), мне все-таки платили. И мой подопечный вряд ли забрался бы именно в мой дом, окажись он на свободе: типичный взломщик залезает в дома, которые находятся очень близко от его собственного и которые очень на него похожи. Часто (я бы даже сказал — почти всегда) забывают: если большинство преступников бедны, то подавляющее большинство их жертв тоже бедны. А поскольку класс жертв (если пользоваться биологической аналогией) куда многочисленнее, чем класс преступников (каждый преступник совершает много правонарушений в год — если брать в среднем), снисходительность к преступникам не равнозначна мягкости по отношению к беднякам.

В тюрьме мне доводилось не раз видеть «этичных» взломщиков — или тех, кто себя таковым считал. Первый такой взломщик, встреченный мной в стенах тюрьмы, объявил, что залезает только в дома богачей и забирает лишь всякий антиквариат.

— Они могут себе это позволить, — уверял он. — Это все застраховано. Они могут это заменить.

— Но, может быть, они привязались к тем вещам, которые у них есть, — заметил я. — Бывают фамильные ценности, которые вызывают сентиментальные чувства.

О страданиях, вызванных нарушением неприкосновенности жилища, я говорить не стал. Но «этичный» взломщик ни в какую не желал со мной соглашаться. Он упорно считал: если у вас достаточно денег, чтобы заменить утраченную вещь, значит, вы не можете по ней особенно тосковать.

Я обнаружил, что он сам с годами стал любить и ценить антиквариат. В ходе «работы» его вкус постепенно совершенствовался — вероятно, как у всякого торговца антиквариатом. Свою квартиру он обставил особенно приглянувшимися ему «приобретениями», так что она обрела вид не совсем обычный для того района, где он жил.

— Рискну предположить, что ваша подружка все это продаст, пока вы здесь сидите, — заметил я. Он нахмурился; было видно, что «этичный» взломщик взбешен.

— Пусть только попробует, — процедил он.

— А что такого? — спросил я. — Вы же их можете заменить другими.

— Я ей, суке, все ноги переломаю!

Еще один «этичный» взломщик поведал мне, что никогда не станет воровать у пожилой дамы или у ребенка. Если он знал, что кто-то из жильцов дома принадлежит к этим категориям, он никогда туда не залезал. Разумеется, это требовало от него предварительной разведки и планирования, а ведь большинство краж со взломом совершаются просто при удобном случае. Открытое окошко притягивает взломщика, как магнит притягивает железные опилки. Если мой подопечный случайно допускал ошибку, то есть в доме, куда он забирался, все-таки обнаруживались старушка или дитя, он тут же ретировался, ничего с собой не прихватив: прямо-таки рыцарская любезность взломщика-профессионала.

Конечно же, не все мои знакомые взломщики оказывались рыцарями, вовсе нет. Один (прежде я принимал его в своей клинике, находящейся в больнице по соседству) с ранних лет пристрастился к нюханию клея. Правда, будучи «не под клеем», он был человеком довольно приятным, хотя все равно так и норовил стянуть все, что плохо лежит. Однажды он стащил с моего стола диктофон, и я вызвал больничную охрану (я еще помню те времена, когда нельзя было и представить, чтобы больница нуждалась в отделе безопасности или чем-то таком), а охрана, в свою очередь, вызвала полицию.

Через несколько дней я получил по почте стандартное письмо с вопросом, не желаю ли я воспользоваться «мерами по поддержке жертв», словно я был настолько психологически хрупок, что утрата диктофона вследствие кражи совершенно вывела меня из равновесия. В ответном письме я поблагодарил полицию за проявленную заботу, но отметил, что я не был так уж глубоко привязан к данному устройству (которое к тому же принадлежало больнице, а не мне).

Кроме того, я не ожидал, что полиция станет предпринимать какие-то титанические усилия по поиску вора: мне лишь хотелось, чтобы она зафиксировала это преступление и ее статистика в результате чуть точнее отражала реальность. В конце концов, на манипулирование статистикой преступности уходит масса умственных сил, и обычно эти показатели стараются занизить. Но вот ведь неожиданность: как выяснилось, в данном случае полиции стоило бы предпринять подобные титанические усилия.

Через несколько недель вор вернулся в больницу «под клеем». Требуя выписать ему лекарство, он стал угрожать одному почтенному эскулапу и на некоторое время прижал его к стене в коридоре, после чего убежал. Два дня спустя, снова находясь под воздействием клея, он вломился в дом к очень старому человеку и жестоко избил его, в результате чего тот умер.

На другой день я увидел виновника в тюрьме. Он не слишком раскаивался в содеянном. Его больше волновало прибытие его «ящичка» (каждую неделю заключенным разрешено выбирать кое-какие мелкие радости из ограниченного набора; они оплачивают это из отпускаемых им средств) и его «пакета курильщика» — запаса табачных изделий, который выдают каждому по прибытии в тюрьму, исходя из почти совершенно справедливого предположения, что все преступники курят. Серьезность собственного преступления занимала его мало.

Можно сказать (и это будет, опять же, почти совершенно верно), что выделение табака заключенным считалось реализацией одного из прав человека: никто и не думал запрещать его ради их же собственного блага. У сидельцев послабее часто отнимали их табачный рацион, а тюремных служащих приходилось просить (обращаясь к ним «начальник» или «шеф») одарить огоньком. Это предоставляло тем сотрудникам тюрьмы, кто обладал большей склонностью к садизму, легкий способ приводить заключенных в состояние досады и раздражения, сообщая им, что огонек им дадут «в положенное время», и заставляя дожидаться его, хотя ничто не мешало тюремному служащему тут же дать заключенному прикурить.

Когда человек заперт в темнице, он либо думает о смысле жизни, либо (так бывает чаще) перебирает свои мелкие досады и варится в соку обиды, преувеличивая мелкие чужие прегрешения (допущенные по отношению к нему) и делая из них оправдания для своих будущих дурных поступков. Я нередко видел, как узников заставляют ждать без всякой видимой причины — кроме желания позлить их.

А гордый человек,

Минутной куцей властью облеченный…[25]

Больше не находясь под действием клея, этот тип, накануне исколотивший старика до смерти, теперь волновался из-за того, что ему не доставили положенную порцию табака. Он переживал это как несправедливость и ущемление его прав.

В течение некоторого времени насилие в больнице, соседствующей с тюрьмой, стало настолько серьезным, что тюремный полицейский участок придал ряд своих сотрудников в помощь больничному отделу безопасности. Но это лишь усугубило положение, так как лежавшие в больнице осужденные правонарушители совершенно не боялись парней (и девушек) в голубой полицейской форме. Полицейские решительно отказывались предпринимать какие-либо действия даже против тех, кто (как они лично наблюдали) ведет себя агрессивно или совершает насилие. Они словно бы следовали негласному распоряжению держать статистику правонарушений на низком уровне, как будто их главная обязанность — предотвращать рост этих показателей, а не самого уровня преступности. Сэр Роберт Пиль перевернулся бы в гробу[26].

Последней каплей для меня стал случай, когда медсестра, работавшая в отделении травматологии, рассказала мне, что ее ударил по лицу пациент — прямо на глазах у дежурного полицейского, который ничего в связи с этим не предпринял (лишь помешал больному повторить это действие). Он не арестовал ударившего и уж тем более не выдвинул против него обвинения.

Я направил письмо главному констеблю города[27], жалуясь на инертность его подчиненных и описывая случай с этой медсестрой.

В ответном послании он заверил меня в том, что его сотрудники имеют строжайшие инструкции арестовывать каждого больничного правонарушителя, совершающего насильственные действия, и предъявлять ему обвинение. По сути, он как бы утверждал, что случившееся не могло случиться. Получалось, что медсестра, видимо, лжет или страдает каким-то психозом.

Я не считал слова медсестры ложью, но, конечно же, не мог выступить в суде и заявить, что я точно знаю, что она рассказала мне правду. Обычный гражданин мало что способен сделать в борьбе с административными препонами, если только он не станет воинствующим активистом, ведущим агитационные кампании.

Тем не менее мое письмо главному констеблю принесло некоторые плоды, хотя, опять-таки, я не могу поручиться за то, что здесь имелась причинно-следственная связь. Примерно через три месяца по всей больнице стали появляться полицейские плакаты, информировавшие общественность о том, что если кто-нибудь нападет на сотрудника больницы на ее территории, то будет арестован и обвинен. Я счел это признаком того, что моя тогдашняя жалоба была оправданна. Но можно было (на основании вышеизложенных фактов) сделать и еще один вывод: главный констебль — беззастенчивый лжец; скорее политик, чем полицейский. Он явно больше стремился угождать начальству, чем охранять покой общества; увы, в наши дни эта черта присуща практически всем главным констеблям, для которых предотвращение критики важнее, чем предотвращение преступлений.

Возможно, эти полицейские плакаты были лучше, чем ничего, но их нельзя было назвать приемлемыми; однако они многое говорили о нашей нынешней правоохранительной системе. В них выражалась идея о том, что реакция на преступное нападение зависит от того, кто напал и на кого, а также от того, где произошло нападение. Выходило, что больничный персонал снова становится «законной добычей» преступников, едва ступив за территорию больницы.

Несомненно, создатель плаката на самом деле не имел это в виду (и отношение полиции к жертвам, конечно, далеко не всегда было буквально таким). Но ясно, что решимость полиции предотвращать и подавлять преступность и преследовать преступников отнюдь не была абсолютной.

Я впервые осознал это (вернувшись на родину после многих лет пребывания за границей), когда стал заниматься пациенткой, которая стала жертвой преступления, казавшегося мне — и ей — весьма серьезным. К тому времени я частенько оказывался в деликатном положении: по утрам, в больнице, мне приходилось беседовать с жертвами преступлений (поскольку многие мои пациенты относились именно к этой категории), а днем в тюрьме по соседству я беседовал с виновниками преступлений. Мне приходилось сдерживать свою естественную предвзятость, настраивавшую меня против этих преступников: я должен был стараться видеть в каждом из них личность, а не просто представителя презренного или презираемого класса.

Моей пациентке было за пятьдесят; она работала в магазинчике в одном из унылых кварталов (состоящих из бетонных многоквартирных башен), где обитает рабочий класс. Пространство между башнями продувается ветрами, словно аэродинамическая труба, а трава утыкана столбиками с табличками, предупреждающими, что детям запрещено играть на ней (особенно порицаются игры с мячом), ибо газон — удобство, которым должны наслаждаться все. В числе удобств, которым должны наслаждаться все, входили подземные переходы и пешеходные туннели под автострадами: этими удобствами наслаждались главным образом грабители и наркоторговцы. Так называемый культурно-спортивный центр являл собой бетонный короб (с подземным бункером), которому архитектор, неохотно решив сделать уступку эстетике, придал совершенно отвратительную форму.

Со временем я хорошо узнал эти башни — с их ледяными вестибюлями, с их окнами, забранными сеткой, с их лифтами, выстланными алюминием и пропахшими мочой, с их лестничными пролетами, которые усеяны использованными иглами и шприцами. Мне случалось посещать здесь пациентов, страдающих психозом и использовавших собственную мебель в качестве топлива, ибо им отключили электричество за неуплату; от музыки их соседей-растафари днем и ночью содрогалось все здание. (Мне довелось встретить двух арестантов, которым предъявили обвинение в покушении на убийство, потому что убийство казалось единственным способом найти управу на тех, кто включает эту громкую и навязчивую музыку, после того как вежливые просьбы в адрес соседей и апелляции к жилищному управлению не произвели совершенно никакого действия: власти попросту трусили.) Я знал жильцов, жаловавшихся на то, что их стены атакует черная плесень (в объемах, характерных скорее для научной фантастики), и получавших в ответ полное отрицание этого факта со стороны жилищного управления, пока я не написал письмо директору жилищного департамента города (похоже, департаментские чиновники более низкого ранга вообще не утруждали себя решением чьих-либо проблем). Я знал старушек, боявшихся выйти из дома, который постоянно был фактически осажден грабителями. Я знал чудаков, которые вообще не покидали свою квартиру на одном из верхних этажей и лишь иногда, как альпинисты, спускались по веревке вдоль стены здания. Я знал ревнивцев, которые волокли своих любовниц (якобы изменивших им) за волосы через всю комнату, так что нижние жильцы слышали ужасный шум. Я знал шизофреников, по ночам придвигавших мебель к двери, чтобы в квартиру не вторглись захватчики, и сооружавших причудливые устройства, чтобы отклонять лучи, которые направляли на них соседи. Это было словно бы место действия некоего современного «Сатирикона».

В магазин, где работала моя пациентка, перестали пускать детей из местной средней школы, потому что они воровали очень много товаров. С согласия директора школы этот магазин был объявлен запретной зоной для ее учеников (или, как сегодня принято выражаться в официальной среде, «учащихся»). Но однажды туда вошли три четырнадцатилетних мальчика, которые уже, впрочем, достигли габаритов взрослых мужчин лет тридцати.

— Сами знаете: вам сюда нельзя, — заявила им моя пациентка.

Но они отнеслись к ее словам не как к запрету, которого надо послушаться, а как к вызову. Один перепрыгнул через прилавок и принялся душить женщину, а двое других стали с хохотом набивать карманы. Моей пациентке показалось, что она вот-вот умрет, но парень разжал руки прежде, чем она потеряла сознание. Потом подростки убежали, и женщина вызвала полицию.

Полицейским удалось поймать мальчиков (что вообще-то довольно необычно). Они вынесли этим подросткам официальное предупреждение. Это-то и расстроило мою пациентку. Ей представлялось, что в тот момент ее жизнь подвергалась опасности (судя по ее описанию, так оно и было, поскольку душители часто заходят дальше, чем намеревались), но это весьма незначительное наказание, не дотягивавшее даже до уровня шлепка, заставило ее осознать, как мало государство печется о ее безопасности и даже о том, чтобы она не лишилась жизни. Получалось, что в глазах государства она — ничто. Хуже того, позже она встретила этих подростков на улице, и они стали открыто смеяться над ней, поскольку думали, что одержали над ней какую-то победу. Впоследствии она так и не вернулась на работу.

Я с уважением относился к полицейским — как к отдельным личностям. Большинство из них хотели как можно лучше выполнять свою работу, и большинство без лишних колебаний рискнули бы своей жизнью, чтобы спасти какого-либо члена общества, — конечно, если им это позволяет установленная процедура. Но полиция как организация (если не считать таких вопросов, как профилактика терроризма) находилась у нас в весьма плачевном состоянии. Главными констеблями выбирали тех, кто говорит гладко, а не тех, кто говорит искренне и прямо. Их работа во многом состояла в том, чтобы воздвигать всевозможные препятствия на пути у своих подчиненных. Но при этом они лишь выполняли приказы собственного руководства.

Однажды меня вызвали в один из ближайших участков, чтобы я осмотрел арестованного, который проявлял все признаки безумия. Я припарковался на улице прямо возле участка (откуда было отлично видно мою машину). Пока я осматривал этого человека в одной из камер, кто-то украл приемник из моей машины (разбив стекло): в то время это было еще легко сделать.

Обнаружив кражу, я вернулся в участок, чтобы заявить о ней. До сих пор помню, что мне сказал дежурный сержант:

— Да это наверняка Смиты из дома двадцать два. Они вечно залезают в наши машины.

После некоторого молчания (мне требовалось как-то оправиться от его слов) я осведомился:

— Почему же вы ничего с этим не сделаете? Вы же все-таки полиция.

Сержант только пожал плечами. Что тут сказать? Вот такая тогда была жизнь.

В другой раз, посетив тот же участок, я воочию увидел, что некоторые полицейские гораздо меньше заботятся об общественной безопасности, чем о достижении целей, поставленных начальством. Меня вызвали для того, чтобы я осмотрел содержащегося в камере человека, который подошел на автобусной остановке к женщине, дожидавшейся транспорта, и попытался отсечь ей голову топориком для разделки мяса. Она никогда его прежде не видела, и он ее — тоже; однако, атакуя несчастную, он воскликнул: «Мария, королева шотландская, была невиновна, так что тебе тоже надо умереть».

Логика этого рассуждения казалась не очень-то понятной. К счастью, одежда женщины смягчила удар и тем самым предотвратила травмы, но все равно трудно представить себе более ужасающее переживание. Мир навсегда перестал казаться жертве безопасным: всякий прохожий мог иметь при себе смертельное оружие и без всяких причин наброситься на нее.

Я обследовал этого человека в камере полицейского участка. Он явно был сумасшедшим. Похоже, он обитал в собственном мирке, имевшем мало общего с обычным миром. Невозможно было следовать за его рассуждениями. Мысли его не были связаны друг с другом, и, как бы вы ни копались, вам так и не удавалось получить последовательное объяснение его поступка. Казалось, у него имеется свой личный язык (хотя тот же Витгенштейн и отрицал саму возможность существования такого языка).

Когда я сообщил сержанту, отвечавшему за содержание арестованных под стражей, что этот человек — сумасшедший, мое сообщение, похоже, не стало новостью для полицейского. Я добавил: на мой взгляд, ему следовало бы обвинить арестованного в покушении на убийство. В конце концов, тот ясно выразил свое намерение убить. Конечно же, я не думал, будто он может (или должен) быть признан виновным в таком преступлении (если только его помешательство не стало результатом невольной наркотической интоксикации; это могла бы установить дальнейшая проверка — тесты, обследования и т. п.). Однако надлежало должным образом официально зафиксировать его весьма опасное деяние и затем провести судебный процесс, результатом которого стало бы помещение его в больницу при условии строгого надзора. Это не только защитило бы общество, но и в каком-то смысле заверило бы жертву в том, что к этому вопросу отнеслись серьезно.

Сержант, отвечавший за содержание арестованных, явно хотел поскорее сбыть с рук этого психа, поэтому он настаивал на том, что закон не позволяет ему выдвинуть обвинение против сумасшедшего и что, если я немедленно не отвезу задержанного в больницу (без выдвижения обвинений), ему, сержанту, придется выпустить его обратно на волю и даже вернуть ему топорик, потому что, насколько ему известно, это собственность задержанного.

Это был сущий шантаж, и я принялся спорить, но никакие мои доводы на него не действовали. Я заметил: если бы этот тип все-таки успешно совершил убийство, сержант не уверял бы, будто не может выдвинуть против него обвинение, и не грозился бы отпустить его восвояси, если его немедленно не отвезут в больницу без всяких обвинений. Так что, пояснил я, в этом смысле нет разницы, убил он или нет. Более того, добавил я, наша больница не является хорошо защищенным зданием, двери в ней не запираются, и из нее легко сбежать. Ведь соображения общественной безопасности явно требуют, чтобы он оставил задержанного в участке, пока для того не подыщут какое-то подходящее место? Но сержант был непреклонен. Или я немедленно приму его в нашу больницу, или он его выпустит. Я посчитал, что он настроен серьезно и что он вполне готов отпустить задержанного на все четыре стороны, — и я почувствовал, что долг повелевает мне уступить.

Поэтому не существует никаких официальных (и доступных всем желающим) записей — «публичных актов» — об этом происшествии. Получалось, что никакого преступления не было. Жертва наверняка долго пребывала в мучительной неопределенности, гадая: что сталось с человеком, который пытался убить ее без всяких причин (или по какой-то безумной причине)?

У полицейских было и несколько других методов, которыми они занижали показатели преступности и скрывали преступления: все это шло на пользу лишь самой полиции. У меня был один пациент, юноша индийского происхождения, только-только окончивший университет с дипломом первой степени по специальности, которая гарантировала ему превосходное место. У него оставалась пара недель до занятия своей первой в жизни должности, и он провел их, помогая родителям в их магазинчике: им, как и многим индийским иммигрантам, эта продуктовая лавка послужила материальным подспорьем для продвижения своих потомков по социальной лестнице.

Он работал в магазине один, когда вошли трое юных оболтусов, хорошо известных в этих местах (знала их и полиция).

Они стали брать пиво из холодильника, и мой пациент (полагавший, что они еще не достигли возраста, начиная с которого разрешается покупка алкоголя) попросил их предъявить документы. В ответ они просто ушли из магазина, унося с собой пиво.

Он последовал за ними и, едва выйдя за порог, потребовал вернуть товар. Один из юнцов развернулся и попытался нанести ему удар кулаком, но вместо этого попал по витрине, сильно порезав предплечье, которое тут же стало обильно кровоточить. Двое дружков раненого сбежали, но мой пациент велел ему вернуться в магазин. Там он остановил ему кровотечение и вызвал скорую. Вызвал он и полицию.

Полиция сумела найти двух других правонарушителей (что, в общем-то, неудивительно) и предъявила всем троим обвинение в краже, а одному из них — в попытке нападения. Но потом эти трое (каждый — с длинным криминальным «послужным списком», невзирая на юный возраст) стали утверждать, будто мой пациент выбежал из магазина и сам набросился на них. Полиция сделала вид, что поверила этой смехотворной истории, и арестовала моего пациента. Юнцы упорствовали в своих обвинениях против него, и органы обвинения стали планировать судебный процесс, объявив, что откажутся от обвинения, только если он сам откажется от обвинений против этих трех хулиганов.

Несомненно, в истории человечества бывали худшие проявления несправедливости, но отныне моему пациенту стало очень трудно поверить в справедливость британской системы уголовного правосудия. Несправедливый суд не единственный способ, каким можно творить несправедливость.

Тонкая голубая загогулина[28]

Моей жене самой довелось испытать на себе злостную некомпетентность и нравственную деградацию полиции. Незадолго до описанного ниже события мы вышли на пенсию и собирались переезжать. Мы поставили в саду перед домом большой контейнер, куда сложили всякий твердый и громоздкий хлам, который с годами накапливается во всяком хозяйстве и который мы не хотели брать с собой в новый дом. Однажды, выглянув в окно, моя жена увидела, как несколько юнцов поджигают содержимое этого мусорного контейнера. Она позвонила в полицию. Полиция спросила, каких действий она от нее хочет.

— Конечно же, я хочу, чтобы вы их арестовали, — ответила она.

Но это оказалось невозможным: все полицейские силы были заняты в других местах. Тогда моя жена сказала, что в таком случае ей нужен номер дела — чтобы по крайней мере это преступление было официально зафиксировано. Полиция поначалу наотрез отказалась это сделать, яростно воспротивившись такому предложению. Моя жена продолжала настаивать — тоже довольно упорно. В конце концов ее собеседник уступил и с большой неохотой зарегистрировал ее заявление о преступлении. Оно портило им статистику — увеличивая количество зафиксированных преступлений и при этом снижая показатель раскрываемости. Но этим дело не кончилось. Уже через несколько минут моей жене позвонил высокопоставленный полицейский (гораздо выше по званию и должности, чем ее предыдущий собеседник) и заявил, что своей жалобой она вынуждает полицию напрасно тратить время.

Услышав обо всем этом, я очень рассердился и написал кляузу (как это называет мой старомодный знакомый индиец, почтенный врач) главному констеблю, требуя извинений от полицейского начальника, у которого нашлось время на то, чтобы выбранить мою жену, зато не нашлось времени на то, чтобы поймать поджигателей (заодно я потребовал, чтобы ему сделали выговор). Как часто бывает, леность или другие дела победили мою ярость, и я не стал отправлять это послание. Разумеется, не стоит писать письма в состоянии гнева, но ведь частенько после того, как гнев рассеется, письмо так и остается ненаписанным.

Впрочем, однажды я напечатал в газете, издаваемой большим тиражом, статью об инертности полиции. Она побудила главного констебля одного из отдаленных полицейских управлений написать ответ. Он отмечал, что «обработка» ареста занимает в наше время четыре часа, то есть половину смены полицейского, а я ведь вряд ли захочу, чтобы полицейские не патрулировали улицы, переключившись на заполнение бумаг. Полагаю, эта послеарестная процедура по-прежнему неуклонно удлиняется.

Крайне пораженческий тон этого письма был очевиден. Главный констебль словно бы принимал длительность выполнения административных полицейских задач как нечто само собой разумеющееся, будто это какое-то фундаментальное свойство Вселенной, которое невозможно изменить, как нельзя изменить закон всемирного тяготения. Конечно, я вполне сознаю, как трудно урезать какую-нибудь административную процедуру после того, как она внедрена. (Я даже предположил, что существует закон административной деятельности: как только ее объем достигает определенного критического уровня, все попытки сократить его лишь приводят к обратному результату.) Тем не менее удручало то, что высокопоставленный полицейский чин считает поимку преступников напрасной тратой времени.

Административные процедуры, на которые уходит столько рабочих часов у сотрудников всех нынешних государственных служб, являются и средством создания рабочих мест, и методом уклонения от работы: получается диалектическое единство противоположностей (как это называли адепты диалектического материализма). Такие процедуры требуют расхода времени и усилий, мешая или вовсе не позволяя всей этой организации достичь ее формальной цели.

Впрочем, иногда эту инертность полиции способен преодолеть кто-то из числа решительно настроенных граждан — таких, как одна из наших ближайших соседок по жилому району Бирмингема, полному викторианских домов. Когда-то эта женщина преподавала в университете, теперь же она на пенсии.

Наш район внезапно наводнили проститутки (или «секс-работницы», как их теперь именуют в медицинских журналах; термин для обозначения сутенеров пока не выбрали: может быть, «посредники при оказании краткосрочных сексуальных услуг»?). Каждый вечер они прикатывали на автобусах из другого города. Облаченные в дешевенькие, тоненькие, но броские наряды, они зачастую были отнюдь не первой молодости, однако поддерживали стройность при помощи диеты из сигарет и кокаина. Вблизи вид у них был потасканный и изможденный, но уличное освещение (весьма старомодные фонари) было снисходительно к их внешности. К числу их клиентов (или как там их теперь положено называть) принадлежали в основном коммивояжеры, останавливающиеся в ближайших гостиницах. Сексуальные отношения имели место где-нибудь на заднем сиденье машины или в нише церковной стены, а поутру наши розовые кусты порой оказывались украшены использованными презервативами.

Эти противозачаточные средства бесплатно раздавались проституткам муниципалитетом — из белого фургона, медленно разъезжавшего по нашему району (словно клиент, высматривающий «ночную фею» на своем авто), ища, где бы предотвратить потенциальный вред. Фургон также развозил проституткам кофе и закуски — чтобы помочь им в работе. Несомненно, в своей легкой «рабочей одежде» они сильно ощущали холод в суровую погоду. С точки зрения их бизнеса зима, с ее короткими днями и ранним наступлением темноты, являлась самым прибыльным временем года.

Наша соседка, словно бы сошедшая со страниц романа Барбары Пим[29], как выяснилось, обладает железным хребтом и стальным взором. Она не стала фаталистически смиряться с возникшей ситуацией — в отличие от большинства из нас. В свои семьдесят с лишним она сколотила из местных домовладельцев своего рода патруль бдительных гражданских активистов, записывавших номера машин клиентов этих дамочек. Такая практика оказывала негативное воздействие на бизнес, и однажды координатор кратких сексуальных контактов с угрожающим видом уселся в свою машину в качестве противовеса активистам. Полагаю, он знал, кто его реальный враг, и, когда наша соседка приблизилась к его машине, он вытащил пистолет. Однако на нее это не произвело никакого впечатления.

— Не будьте идиотом, — призвала она. — Уберите эту штуку.

Он повиновался — и ретировался, признав поражение. Он явно не планировал садиться в тюрьму за убийство.

Но моя соседка не стала почивать на лаврах. Теперь она взялась за полицию. Она отправилась в ближайший участок, дабы пожаловаться на то, что тамошние полицейские ничего не предпринимают, чтобы очистить улицы от проституток. Начальник полицейского участка ответил, что эти «девочки» и без того жертвы, так что он не собирается ухудшать или осложнять им жизнь. Но это, опять-таки, не впечатлило мою соседку. Положив ладонь на его стол, она отчеканила: «Это противозаконно».

Полицейский начальник сразу же понял, что перед ним грозный и опасный противник, который не примет бездействия полиции. У карьеристов имеется одно хорошее качество (или по крайней мере качество, которое можно обратить на пользу благому делу): они умеют чутко, почти инстинктивно выявлять серьезных оппонентов, которые способны навредить им. «Девочек» (как он их называл) его ребята быстро изгнали в район, где их присутствие едва ли заметили бы (а если бы и заметили, отнеслись бы к нему без особой неприязни).

Я многое понял, общаясь с бюрократическими структурами от имени моих пациентов, которые не слишком хорошо умели излагать свои мысли и поэтому реагировали на чиновничьи рогатки либо молчанием, либо насилием (промежуточных вариантов почти не наблюдалось). Они не знали, как написать письмо и какому чиновнику его направить. Что же касается телефонных звонков, то чиновники всегда могли откреститься от них: первой линией обороны в их борьбе за то, чтобы ничего не делать, было отрицание того, что они вообще что-то знают о человеке, звонящем им во второй, третий или сотый раз.

Поэтому неудивительно, что когда чиновники в своих чиновничьих учреждениях все-таки вынуждены были сталкиваться лицом к лицу с представителями своей общественности (в каком-то смысле — своими вассалами), то часто отгораживались от них экраном из ударопрочного, а порой даже пуленепробиваемого стекла. (Даже тюремные свидания проходили в условиях более близкого личного контакта.) Именно поэтому я в таких случаях никогда не общался с кем-то

ниже самого высокого административного уровня и всегда, действуя в интересах своих пациентов, ясно давал понять, что не отступлюсь, пока не будет сделано то, чего они хотят (или то, что им нужно). Этот метод оказался действенным — во всяком случае для моих пациентов. Но я отлично понимал, что система так работать не должна и что мои просьбы, возможно, способствуют отсрочке решений по другим столь же насущным проблемам. (Конечно, это предполагает, что время, не потраченное на представленные мною дела, было бы потрачено чиновником на другие важные дела, но это ведь лишь предположение, не более того.)

Я не хочу, чтобы сложилось впечатление, будто в полиции тогда служили сплошь лентяи и карьеристы. Во многих случаях меня очень впечатляла отвага этих ребят, их верность долгу. Детективы, разбиравшие серьезные дела, отличались настойчивостью и решительностью — и, подчеркну, интеллектом. Их очень нелегко было перехитрить — после того как они все-таки займутся рассмотрением дела.

Но полиция как корпорация стала выхолощенной организацией, утратив способность принимать решения по собственному усмотрению, которая опасна в человеке с недобрыми намерениями, но в большинстве случаев производит облагораживающее действие. А способность выносить суждения, если ею не пользоваться, вскоре атрофируется.

У нас в тюрьме был свой полицейский, который собирал нужные сведения и расследовал преступления, совершавшиеся в стенах самой тюрьмы. Он ходил в штатском, и я знал его как человека приличного, умного и веселого: он обладал острым чувством юмора (это свойственно большинству полицейских — или по крайней мере некогда было свойственно).

Однажды он сообщил мне, что уходит из полиции в частную охранную фирму. Я осведомился о причинах.

— В былые времена, — проговорил он, — мы мило себя вели с милыми людьми и мерзко — с мерзкими. А теперь мы должны со всеми вести себя мило.

Он не выдержал напряжения. Административные процедуры — идеальный инструмент для карьеристов, но они столь обременительны, что деморализуют тех, кто серьезно воспринимает формальную цель своей работы, полагая, что служит обществу, а не только пользуется возможностью для карьерного роста.

Кроме того, я не хочу, чтобы создавалось впечатление, будто деформации, замеченные мною в полиции, присущи лишь ей: вовсе нет. В психиатрических службах некомпетентность, прямо-таки предписываемая бюрократией, тоже усугубляла ситуацию на фоне, вне всякого сомнения, естественной тенденции к некомпетентности, свойственной таким учреждениям. Порой это приводило к катастрофическим результатам, хотя, по счастью, обычно некомпетентность все-таки обходилась без катастрофического эффекта.

Часто утверждают, что «проблемы в области психического здоровья» (как это теперь называют) есть у 70 % заключенных, а по некоторым оценкам — даже у 90 %. На мой взгляд, такие оценки не только ошибочны, но и попросту лживы: их авторы намеренно вводят нас в заблуждение.

Такие данные предназначены для того, чтобы утверждать, что большинство заключенных больны и им следует находиться в больнице — или же что сама тюрьма должна быть своего рода больницей. Тем самым подразумеваются две вещи: во- первых, нынешняя (уж явно никакая не «лечебная») пенитенциарная система несправедлива; во-вторых, сферу психиатрических услуг следует почти безгранично расширить, чтобы она удовлетворяла потребностям несчастных преступников. Эти оценки выражают безоговорочную, глубокую веру в эффективность таких служб.

По сравнению с этим вера в чудотворность статуй Пресвятой Девы кажется рациональной и обоснованной. Неужели и вправду для всякого человеческого порока найдется совершенно подходящий метод лечения (как для всякого прегрешения есть свой католический святой-покровитель, коему грешник должен возносить молитвы)?

Авторы подобных социологических исследований, посвященных узникам, как-то не замечают, что психиатрические диагнозы стали в наши дни настолько неопределенными и всеохватными, а само понятие психического здоровья — настолько безграничным, что вполне возможно интерпретировать 70 %-ный показатель как доказательство того, что заключенные здоровее, чем население в целом.

Когда я просуммировал оценки максимальной распространенности всех психических заболеваний по новейшему изданию «Диагностического и статистического справочника Американской психиатрической ассоциации» (ДСС-5) — весьма прибыльного детища этой организации, от продажи которого сегодня во многом зависит ее выживание, я обнаружил, что средний гражданин страны западного мира должен ежегодно страдать от двух с половиной душевных недугов. Так что, получается, тюрьма — это какой-то островок здравого рассудка.

Сама концепция психического здоровья является ненадежной и странной. Может быть, она подразумевает, что у человека всегда лишь здоровые мысли и эмоции (уж не знаю, что это такое — здоровые мысли); что он всегда строит верные умозаключения; что он всегда хочет лишь того, что для него полезно и благотворно; что он постоянно счастлив; что он всегда эффективно работает; что он никогда не теряет самообладания и т. п.? Является ли отклонение от нормы по своей природе патологическим? И не все ли мы подчас отклоняемся от нормы в том или ином отношении, часто (пусть и не всегда) во вред себе?

Такие статистические данные о душевном здоровье заключенных Фрейд (доживи он до наших дней) мог бы назвать «маскирующей статистикой». В системе психопатологии Фрейда маскирующее воспоминание — яркое и навязчивое воспоминание, функция которого состоит в том, чтобы укрыть и подавить воспоминание гораздо более тревожное, тем самым не давая ему всплыть в сознании. Ну а маскирующая статистика (аналогия понятна) стремится помешать тому, чтобы общественность узнала о какой-то «худшей» или «более скандальной» реальности.

И потом, если у 70 % заключенных действительно имеются проблемы в области психического здоровья («заболевания, которые возможно диагностировать», если мы следуем критериям, установленным в ДСС-5), неудивительно (и в этом вряд ли повинны психиатрические службы), что лишь сравнительно скромное число страдающих бредом душевнобольных прозябают в тюрьме без лечения, так как их не могут обеспечить должным медицинским уходом, верно? Получается любопытный естественный эксперимент: как поведут себя страдающие бредом душевнобольные, если предоставить их самим себе? Выделите психиатрам «ресурсы», и они решат эту проблему. Но, поскольку такие ресурсы всегда будут недостаточны для того, чтобы позаботиться о 70 % заключенных, страдающие бредом душевнобольные никогда не будут получать в тюрьмах должного лечения. Так что при нехватке ресурсов условия там по-прежнему будут как в Бедламе XVIII века[30].

Как-то раз один человек, совершивший в церковном дворе нападение серьезного характера на пожилую женщину (без всяких видимых причин), был направлен в нашу тюрьму отбывать предварительное заключение — и стал моим пациентом.

Он не пытался ограбить эту женщину — что могло бы по крайней мере считаться «рациональным» основанием для нападения на нее. С самого начала мне было очевидно, что передо мной сумасшедший. Издаваемые им звуки редко поднимались до уровня слов, не говоря уж о связных предложениях. У него был неопрятный, запущенный вид, так что и запах от него исходил отвратительный; казалось, он постоянно пребывает в своем замкнутом мирке, куда лишь с трудом проникают внешние раздражители. Он явно реагировал на какие-то галлюцинаторные звуки — вероятно, на мысленные голоса, говорящие ему всякие неприятные либо оскорбительные вещи или же отдающие странные распоряжения. Несомненно, атакуя пожилую даму, он считал, что некоторые из этих оскорблений произнесла она, вот почему это нападение казалось ему оправданным (только ему — не ей и не другим людям).

В камере тюремной больницы, куда его определили, он разделся догола — и впоследствии так и оставался голым до конца своего пребывания в тюрьме. Его так занимали собственные галлюцинации, что он, казалось, не слышит и не видит никого, кто пытается с ним заговорить; реальные собеседники для него не существовали.

Его состояние неуклонно ухудшалось. Он почти не ел, терял вес. Забравшись на стул, он что-то кричал в пустоту за раскрытым окном. Содержание его невнятных увещеваний (если таковое содержание вообще удавалось разобрать) носило религиозный характер: похоже, он пытался предупредить мир о скором конце света. Хуже всего — и что едва можно было терпеть, так это то, что он украшал стены камеры обрывками религиозных фраз, выписывая слова собственными экскрементами.

Это не было в точности тем, что в тюрьме именовали «грязный протест» (этого термина тоже нет у Партриджа), — когда заключенный, обычно страдающий психопатией и всегда злящийся на то, что ему отказали в каком-то пустяке (я уже отмечал, что мелочи порой принимают в представлении узников громадные размеры), размазывает свои фекалии по стенам собственной камеры. В мое время такие протесты стали встречаться реже (во всяком случае такое впечатление у меня сложилось, пока я работал в тюрьме) — возможно (и даже вероятно), потому, что тюремный режим стал более гибким и «обходительным». Но эта практика все-таки не прекратилась совсем, хотя и считалась серьезным дисциплинарным проступком. Устроившего «грязный протест» отправляли «в блок», или, иначе говоря, «в сег» (то есть в изолятор, по-английски — Segregation Unit), где его несколько дней держали в одиночном заключении в качестве наказания. Камеру, где он выступил с протестом, отмывали специалисты по промышленной уборке в своих «скафандрах», используя брандспойты, в которые подавалась вода под таким напором, что камера вскоре была как новая (видимо, лучше сказать — как старая).

Но этот безумный узник, содержавшийся в больничном крыле, не протестовал. Он не выражал «грязный протест», он выражал какие-то верования. Скоро мы выяснили, что он — пациент психиатров, который (если использовать известную объясняющую и оправдывающую фразу) «проскользнул сквозь сеть». Когда он принимал положенные лекарства, он если и был не вполне нормален, то по крайней мере не совершал насильственных действий. Но как только он переставал их принимать, его мысли тут же путались и он склонен был наброситься на всякого, кто (как ему казалось) сказал в его адрес что-то оскорбительное или угрожающее. Иными словами, он считал, что его нападения — это на самом деле просто самооборона.

За пределами тюрьмы имелась специальная команда психиатров, которая должна была заботиться о таких пациентах и изо всех сил стараться убедить их принимать положенные лекарства (зачастую речь шла о том, чтобы каждые две недели делать укол). Если было известно, что пациент, прекратив принимать лекарства, с опасным пренебрежением относится к себе, или нападает на других людей, или делает и то, и другое, эта команда могла заставить его возобновить прием необходимых препаратов.

Я позвонил психиатру, отвечавшему за лечение этого человека за стенами тюрьмы, и попросил, чтобы он принял пациента в свою больницу. Для этого требовалось, чтобы он лично посетил пациента, а поскольку затягивание дела — мелкокалиберное оружие администратора, он заявил, что сможет прийти самое раннее через две недели.

Между тем ситуация становилась нестерпимой, хоть ее и терпели. Вся больница воняла как канализационная труба, безумец никому не давал спать по ночам своими невнятными воззваниями к миру, он становился все более тощим, и вообще он (если воспользоваться выражением из моего детства: так обо мне говорили, когда я ленился как следует причесаться, что бывало частенько) походил на Дикаря с Борнео.

Примерно через две недели после того, как его поместили в больничное крыло, я пришел туда по завершении ланча — и обнаружил рядом с ним двух сотрудников тюрьмы, недоуменно и недоверчиво качавших головой. Как выяснилось, больного только что удосужился посетить его психиатр, тот самый.

— Что стряслось? — спросил я.

— Сэр, доктор сказал: «Это просто такое поведение», — сообщил один из этих сотрудников.

«Это просто такое поведение» — фраза, которую тюремные служащие произносили, когда считали, что заключенный дурно ведет себя из-за злобности натуры, а не из-за помешательства.

— Он сказал, что никакой он не псих, сэр, — заявил другой. — Сказал, что он прикидывается, роль играет, как артист.

Состояние больного продолжало ухудшаться. Во время своего визита его психиатр сказал, что у пациента наступит спонтанное улучшение, как только он поймет, что его поведение не приносит ему никакой выгоды. Еще через две недели психиатр согласился (по телефону), что это маловероятно, но добавил, что ухудшение состояния этого заключенного лишь признак его упрямства. Прошла еще неделя, и врач согласился, что арестант и в самом деле болен, но что он, врач, к сожалению, не может предоставить ему сейчас койку в своей больнице: свободных мест там нет. Таким образом, перед ним открывался простор для дальнейших увиливаний.

Миновала еще неделя. Я предложил, чтобы мы пошли до конца и начали взимать плату с тех, кто захочет прийти поглазеть на него (если желаешь еще и подразнить его — заплати дополнительную сумму). Позвонив одному из наших юридических консультантов, я осведомился, имею ли я право лечить этого больного против его воли (с учетом затягивания его перевода в другую больницу и тех ужасающих условий, которые он создал для себя и окружающих). Но юрист ответил, что нельзя, это стало бы нарушением его человеческих прав. Принудительное лечение дозволялось, лишь если пациент лишен способности решать за себя самостоятельно и если перед нами вопрос жизни и смерти (в данном случае дело обстояло не так). Тогда я спросил: а как насчет прав других заключенных, как насчет прав тюремных служащих? Неужели у них нет права спокойно пожить, вдыхая при этом воздух, лишенный зловония? Получалось, что нет: права человека не простираются настолько далеко.

В конце концов, донельзя раздосадованный этой канителью (всеми этими отсрочками и откладываниями в долгий ящик), я попросил нашего тюремного фотографа сделать снимки пресловутой камеры. Он внял моей просьбе. На другой день я в который раз позвонил психиатру и заявил, что если для этого пациента не подготовят койку, то я завтра же отправлю эти снимки лично министру внутренних дел, приложив к ним словесное описание камеры и осведомившись, считает ли он, что заключенные должны содержаться в таких условиях. Койка для нашего пациента тут же нашлась.

Впрочем, в защиту этого психиатра следует заметить: я уверен, что в его распоряжении действительно имелось мало коек, поскольку большинство койко-мест в его больнице было свернуто. Поэтому он испытывал на себе нешуточное давление, пытаясь подгонять свои диагнозы к доступным койкам, а не наоборот. Это «давление фактора коек», по сути, переросло в давление на интеллектуальную и нравственную честность. Возможно, в мыслях психиатра имел место следующий ложный силлогизм:

Этого человека нужно положить в больницу и разместить на койке.

Свободных коек в больнице нет.

Значит, этого человека не нужно класть в больницу и размещать на койке.

После того как этого мужчину все-таки увезли в больницу, ко мне явился комендант тюрьмы.

— У вас есть фотографии его камеры? — поинтересовался он.

— Да, — ответил я. — И я собирался отправить их министру внутренних дел.

— Это абсолютно запрещено, это противоречит всем правилам. Вы молодец!

Я относился к этому коменданту с глубочайшим уважением (при мне это был последний — и лучший из всех, кого я знал). Ему не свойственно было делать выговор человеку, который ради благой цели нарушает правила с риском для себя. В отличие от многих других комендантов, он выслужился из низов, так что знал каждый аспект работы изнутри. Он был гуманен без сентиментальности, он не питал иллюзий насчет человеческой натуры и при этом не впадал в цинизм, он умел устанавливать правила так, чтобы им не поклонялись, словно идолам. К нему явно было неприменимо известное поэтическое описание:

Начитанный Болван-невежда не смекает,

Что знанья — прах в обширном черепе его,

Он языком свои же уши поучает

И вечно слушает себя лишь одного.[31]

Новая деятельность в области убийств

Вскоре после того, как я отработал последний день в тюрьме и в больнице, меня попросили принять участие в расследовании пяти убийств, совершенных пациентами с психическими заболеваниями (за одним убийством последовало самоубийство преступника); все они произошли на небольшой территории на протяжении короткого интервала времени. Требовалось выяснить: имелись ли в ходе лечения этих больных какие-то схожие ошибки, которые в конечном счете привели к этому трагическому исходу?

Инициаторы расследования предположили, что сразу столько редких с точки зрения статистики событий не могло произойти случайно. Впрочем, последующий статистический анализ (не стану делать вид, будто я понимаю его тонкости) показал, что теоретически происшедшее все-таки могло быть следствием случайности, а значит, из него нельзя извлечь каких-либо уроков — если только кто-нибудь вообще в состоянии усвоить такие уроки (в чем я сомневаюсь — исходя из собственного опыта).

Но эти данные пришли слишком поздно. Мы с двумя коллегами по расследованию уже провели свои изыскания. Для меня извлеченный урок был ясен как день. Лишь в одном из пяти случаев хоть кто-то из медицинского персонала записал историю болезни пациента (хотя часто можно видеть наглядные примеры того, что больные предпочитают именоваться пациентами, их теперь всегда называют «клиентами» — потому что, видите ли, слово «клиент» меньше стигматизирует: такого рода двоемыслие все чаще служит предпосылкой успешной карьеры в Национальной службе здравоохранения). На сотнях страниц заметок о других четырех делах не нашлось истории болезни, хотя ее запись — основополагающая задача всякой клинической работы.

В том единственном случае, когда медсестра все-таки записала историю болезни пациента, она совершенно проигнорировала ее очевидную важность. Казалось, она думала, будто фиксирование истории болезни — самоцель, некая религиозная церемония, призванная умилостивить невесть какое божество.

Никакая история болезни не могла бы яснее предсказать эту чудовищную развязку (убийство с последующим суицидом). Пациент, о котором идет речь, прежде уже предпринял попытку самоубийства (находясь в состоянии отчаяния) — и его лишь с огромным трудом удалось все-таки уговорить лечь в больницу: без этого лечения он бы не выжил. Все (и детали его биографии, и особенности его характера, и статистика) указывало на то, что он, вероятно, в ближайшем будущем собирался свести счеты с жизнью. Более того, он довольно откровенно заявлял, что таково его намерение. Медсестра прилежно записала все это — и заключила, что его надо немедленно выписать из больницы без всякой договоренности о дальнейших обследованиях. Не прошло и суток, как он убил свою жену и покончил с собой (путем самосожжения).

Подавляющее большинство документов по остальным делам состояли из так называемых анкет оценки риска. Их заполняли сотни раз.

На одни и те же вопросы давался ответ «да» или «нет» в виде галочки или крестика, проставляемых в каждой графе. Впрочем, трудно было поверить, что в каждом случае пациенту действительно задавали эти вопросы, иначе опрашивающие просто свели бы его с ума. Но больше всего меня в этих анкетах поразило (если не считать их несметного количества) то, что эти галочки и крестики, казалось, распределены случайным образом: иногда на вопрос «Совершал ли пациент акты насилия в прошлом?» давался ответ «да», иногда — «нет», причем зачастую эти противоположные ответы касались одного и того же пациента, тогда как анкеты заполнялись в дни, непосредственно следовавшие один за другим. Это противоречие ни разу не отметили те, кто вроде бы ухаживал за пациентом. Кроме того, когда ответ был «да», никто и не думал поинтересоваться, в чем состояли эти акты насилия и при каких обстоятельствах пациент их совершал.

После изучения сотен страниц таких документов невозможно было сформировать хоть какое-то впечатление по поводу пациента или определить, что у него не в порядке (если вообще что-то не в порядке) — и даже почему он вообще стал пациентом. Помню, как покойный ныне профессор Майкл Шеферд говорил мне, что серию ежегодных сборников «Новые достижения психиатрии» следовало бы назвать «Новая деятельность в психиатрии», ибо редакторы не в состоянии провести различия между достижениями и просто деятельностью. Мне показалось, что здесь тоже не совсем ясно, где работа, а где просто деятельность.

Проблема заключалась в том, что персонал был глуп — вернее, оглуплен — бессмысленными, нудными, вечно повторяющимися и отнимающими массу времени процедурами, которые медики обязаны были выполнять. Это затмевало для них истинную цель их работы. Заполнение бесчисленных анкет перестало быть лишь подспорьем в их работе, теперь к этому свелась вся их работа.

Сестры и другие медицинские работники полагали, что они работают лишь потому, что они выполняли задачи, возложенные на них руководством. Заполнив очередную бумагу, они испытывали чувство выполненного долга, какое человек испытывает, выполнив реальную задачу. Им не приходило в голову, что информация, содержащаяся в заполненной ими анкете, бесполезна или противоречива; их это не волновало. Возможно, так происходило оттого, что, заметив это или обеспокоившись этим, они впали бы в отчаяние.

И медицинский персонал (что вполне можно понять) постепенно уверился в том, что следование установленной процедуре

— это самоцель, никак не связанная с какими-либо другими целями. Ответственность за это прискорбное состояние дел лежала на администрации, которая сама, несомненно, находилась под давлением: от нее тоже требовали, чтобы она следовала установленной процедуре, просто это была процедура «более высокого уровня».

У меня хватало наивности, чтобы не осознавать, что основная задача таких отчетов, как тот, который мы готовили, — оправдать административный паралич и подтвердить: если не считать одной-двух небольших ошибок, все к лучшему в этом лучшем из возможных миров. Я не мог повлиять на формулировки отчета, и мои выводы оказались разбавлены до самой низкой гомеопатической концентрации, так что в итоговом растворе не осталось ни единой их молекулы. К тому же итоговый отчет был написан совершенно неудобочитаемым языком.

Я отправился к главному врачу больницы, где когда-то находились будущие убийцы. Он держался приветливо, но отстраненно (было похоже, что ему все как с гуся вода). С непроницаемым видом он восседал за своим столом, при этом как бы показывая, что он вполне готов услышать то, с чем я к нему пришел, и еще более готов ответить мне.

— Основная проблема — в том, что ваш персонал не знает, что делает, — заявил я ему.

Он не кинулся защищать своих сотрудников. Более того, он даже кивнул, как бы соглашаясь. Должен признаться, на меня произвело немалое впечатление его спокойствие — с учетом того, что я (пусть и не прямо) обвинял его в том, что он возглавляет бесполезную и некомпетентную организацию. Но он и без меня это знал.

— Они не думают о своей работе, — продолжал я. — Они просто заполняют бумаги.

Казалось, он полностью разделяет мое мнение. Он словно бы ждал, пока я скажу то, чего он не знает.

— Они заполняют анкеты взаимно противоречивым образом, — добавил я.

Этой фразой я все-таки побудил его высказаться.

— Таков стандарт, в наши дни это требуется, — объяснил он.

— Они даже не записывают историю болезни.

— Да, я знаю, — откликнулся он. — Но нам следует как можно больше демедикализировать нашу службу.

— Я всецело за демедикализацик>[32], — заверил его я. — Но вам надо записать историю, чтобы определить, какой перед вами случай — медицинский или немедицинский.

— Согласен.

— Но вы же главный врач, — не отступал я.

— Я не согласен с тем, что происходит, но я ничего не могу с этим поделать.

Его слова звучали как окончательный вердикт, и я решил, что совершенно бессмысленно говорить ему что-то еще. Этот крупный мужчина чем-то напомнил мне одно из тех изваяний полулежащего Будды, которые я видел во время своих путешествий по Востоку. Он приближался к пенсионному возрасту — и на свою пенсию мог бы, вьтйдя в отставку, с комфортом жить до конца своих дней. Если он когда-то и хотел что-нибудь реформировать или сопротивляться глупости, эти времена давно миновали. Я почувствовал себя точно олененок Бемби в мире танков «Панцер».

Руководство моей собственной больницы однажды попросило меня составить внутренний отчет по поводу лечения подобного пациента, который убил человека и затем покончил с собой. Он явно был сумасшедшим, поэтому с юридической точки зрения совершенный им акт лишения другого человека жизни не считался убийством. Перед этим он не получал должного лечения — в частности, из-за того, что на протяжении восемнадцати месяцев, предшествовавших «индексному событию» (как это официально называется в таких обстоятельствах), его осматривали семнадцать специалистов по психическому здоровью, причем лишь два из них проделали это дважды. Поэтому никто из них не мог знать его очень уж хорошо, а тем более выработать с ним личные взаимоотношения, основанные на доверии.

Не требуется глубоких размышлений, чтобы понять неэффективность такого подхода, не говоря уж о его негуманности.

Врач, хорошо знающий своего пациента, зачастую способен приблизительно определить, как тот себя чувствует, уже в тот момент, когда он его в очередной раз видит: по лицу, походке, по тому, как пациент держится. Но такое неявное знание невозможно передать на письме (в частности, с помощью компьютерных записей), и оно, разумеется, совершенно утрачивается, когда никто никогда не осматривает пациента более чем дважды. Одно правительство за другим словно бы стремилось сделать медицинскую практику как можно более безличной, а это напрасный расход ресурсов, да и потом, это попросту жестоко. Так что в итоге к пациентам стали относиться как к пресловутому пакетику в игре «Передай пакет»[33].

В ходе всех этих реформ общее количество врачей удвоилось, однако сейчас пациенту труднее, чем когда-либо, дважды попасть на прием к одному и тому же доктору.

Каково работать в системе, которая, как кажется, вечно находится на грани кризиса, выбивается из сил, используя все-все свои возможности? Такая работа может иметь определенные преимущества — по крайней мере для тех, кто гордится своей работой. Можно получать определенное удовлетворение от мысли о том, что ты не сплоховал и сумел-таки совершить нечто, казалось бы, невозможное. Но, когда кризис становится хроническим (если, конечно, это не оксюморон — «хронический кризис»), это деморализует людей и превращает их в циников, просто отсиживающих на работе положенные часы.

Помню, как к нам в больницу прибыла пациентка, уверявшая, будто она находится в центре всемирного заговора и что «они» (уж не знаю, кто это — «они») замышляют уничтожить и ее саму, и ее трех детей. Чтобы избежать такой участи (и для себя, и для них), она планировала убить своих детей, а затем и себя.

И ее страдания вовсе не были наигранными. Казалось даже, что она «недоигрывает», выражает их не слишком явственно. Разумеется, любопытно то, что она обратилась именно в больницу — а не, скажем, в полицию. Но, возможно, она считала, что полиция вполне способна сама участвовать в этих зловещих планах. Быть может, она пришла в больницу, так как (на каком-то уровне ее разума) понимала, что этот мнимый заговор — проявление ее собственного недуга, а не явление окружающего мира. А может быть, больница казалась ей наиболее безопасным местом в небезопасном мире. Так или иначе, я решил, что ее угрозы серьезны и что она действительно убьет своих детей и себя, если я ее отпущу. Я решил, что ее необходимо срочно определить в психиатрическую лечебницу.

К сожалению, место ее постоянного проживания находилось в сотне миль от нас. В психиатрической лечебнице ее района заявили, что свободных коек у них нет, да и в любом случае теперь не считалось, что они за нее ответственны, так как она физически пребывает в нашем районе. Но в психиатрической лечебнице нашего района заявляли точно противоположное: что они за нее не ответственны, так как место ее постоянного проживания — в сотне миль.

Невозможно себе представить более серьезную чрезвычайную ситуацию. Пациентка оставила детей у подруги и, покинув нашу больницу, забрала бы их и, вероятнее всего, убила. Такие убийства случаются регулярно, хоть и не очень распространены. У меня был пациент, который вместе со своими тремя детьми сел в свой автомобиль и отравил их выхлопными газами (его самого удалось спасти).

К женщине пришлось приставить охрану на случай, если она попытается сбежать; она и в самом деле несколько раз попыталась. Я не мог уйти, не подыскав место для нее, и провел девять часов в непрерывных телефонных переговорах. Ни одна больница в радиусе пятидесяти (и даже больше) миль не соглашалась принять ее, причем на одних и тех же основаниях: нет коек, не отвечаем за этот случай. Лишь пригрозив руководству моей собственной больницы, что дойду до министра здравоохранения, я все-таки сумел наконец найти для нее место. Я покинул больницу, чувствуя облегчение и крайнюю усталость. То, что я в конце концов добился успеха в борьбе с бюрократией, вызывало у меня скорее гнев, чем воодушевление. Да, я сделал дело, но это дело было ужасно скучным. Достижение результата должно было занять пять минут.

Постоянное сокращение числа койко-мест для душевнобольных вынуждало тратить массу времени впустую, приводило к «двойной загрузке» коек (как только пациенту разрешали покинуть койку, ее тут же занимал следующий; это откладывало кризис до возвращения первого пациента и оставляло решение проблемы кому-то другому) и означало, что больница могла принимать лишь самых беспокойных или самых опасных пациентов. Поэтому больничные палаты становились

опасными местами, обитатели которых лишь способствовали возбуждению друг друга; в воздухе постоянно висела угроза насилия.

Такое сокращение числа койко-мест стало результатом совпадения интересов тех правительственных чиновников, которые вечно стремятся к урезанию расходов, — и сторонников идеи, согласно которой психоз — следствие социальной несправедливости, вообще отрицающих, что тех, кто страдает психозом, нужно лечить в больнице.

Так уж случилось, что некоторые исследования, на которых основывалась стратегия постоянного сокращения количества койко-мест, проводились в моем районе. Один психиатр (полагаю, скорее стремящийся сделать себе имя, чем докопаться до фактов) оказывал врачебные услуги больным, принадлежащим к его «зоне обслуживания», с явной целью практически никогда не помещать кого-либо из своих пациентов в больницу. Он опубликовал результаты этого эксперимента, и они сильно повлияли на выработку методики для всей страны. (Если хотите влиять на людей, говорите им то, что они сами желают услышать.)

Потом этот «автор хороших новостей» ушел в длительный отпуск, и меня попросили на время подменить его. Вскоре меня пригласили в один дом, обитатель которого, молодой сумасшедший, тревожил соседей агрессивным поведением, а также громкими сердитыми разговорами с невидимыми собеседниками посреди ночи. Перед тем как отправиться на осмотр, я посмотрел записи об этом пациенте. Его несколько раз посещала «команда», в том числе психиатр, который хотел прославиться, реформируя мир (или реформировать мир благодаря тому, что прославится). Никто не оставил и намека на то, что этот пациент опасен.

Я прибыл к небольшому викторианскому дому (стоявшему в тесном ряду таких же), по своим архитектурным качествам превосходящему все аналогичные постройки, какие сумел придумать и соорудить наш более просвещенный и высокоразвитый век. Возле дома меня поджидал ближайший сосед пациента, средних лет уроженец Вест-Индии.

— Надо бы вам что-нибудь сделать, док, — заявил он, — а то кого-нибудь того и гляди убьют.

Он поведал мне, что пациент, человек двадцати с чем-то лет, несколько месяцев назад запугал и выжил из дома свою мать (которой и принадлежал дом). Опасаясь за свою жизнь, она переехала в другое место, где теперь и обитала. Молодой человек угрожал всем вокруг, и было ясно (уверял сосед), что это опасный безумец.

Я постучал в дверь. Несомненно, это было безрассудством с моей стороны.

В жизни каждого наступает момент, когда хочется сыграть роль спасителя или премудрого судии (вроде пророка Даниила). Такой момент наступил для меня именно тогда. Я говорил себе, что избавлю улицу от кошмара. Я намеревался бесстрашно бросить вызов этому человеку, «сурово взглянуть ему в самые очи», как говорил доктор Уиллис, лечивший Георга III от помешательства.

Я услышал крики, доносящиеся из дома. Сосед заверил меня, что молодой человек там один и что уже несколько недель у него никто не был. Вдруг дверь распахнулась, и передо мной предстал темнокожий юноша свирепой наружности, босой, с бешеными глазами. У него был неопрятный вид, а за его спиной я различал признаки того, что он несколько месяцев прожил здесь в состоянии сумасшествия: груды одежды, перемешанные с гниющими объедками; беспорядочно разбросанные бумаги; перевернутая мебель. Нельзя сказать, чтобы я так уж разочаровался, когда он захлопнул дверь у меня перед носом.

Тогда я повернулся к соседу и поклялся вернуться, на сей раз — в сопровождении всех специалистов (в том числе и сотрудников полиции), с правовой и практической точки зрения необходимых для того, чтобы против воли доставить отшельника в больницу. И я это сделал.

Лишь позже одна из медсестер «команды» рассказала мне кое-что такое, чего я не знал, впервые посещая этого юношу.

— Знаете, — сказала она, — в последний раз, когда к нему приходил врач, этот тип набросился на него с мачете, так что доктору пришлось убежать.

Но ничего из этого не было отражено в официальных записях. Более того, психиатр специально запретил всякие упоминания о данном эпизоде (или об аналогичных эпизодах у других пациентов) в этих записях. Он уверял, что подобные сведения, зафиксированные официально, подрывают репутацию пациента и порождают предвзятое отношение к нему.

Кроме того, психиатр постоянно имел в виду расовый фактор. Для него расизм служил главнейшим и важнейшим объяснением всех бед мира. (Впрочем, если не касаться этого его излюбленного предмета, можно было провести с ним вполне приятный вечерок: вообще-то он был человек обаятельный и веселый.) А ведь в наше время у несоразмерно большого количества молодых темнокожих мужчин Британии развивается тот или иной психоз — и их лишают свободы и принудительно лечат в больнице. Таким образом, он не только стремился свести к нулю показатель госпитализации, но и думал, что ведет праведную битву против «институционального расизма».

Почти не сомневаюсь, что в этом он считал себя каким-то Уильямом Уилберфорсом наших дней[34]. Для него безумие этого юноши стало ответом на несправедливость, от которой тот наверняка страдал (будучи молодым темнокожим мужчиной), так что принудительное лечение лишь усугубило бы эту несправедливость. Получалось, что его помешательство — это не болезнь (и, к примеру, не результат курения слишком крепкой марихуаны), а реакция, даже вполне благоразумная, на то, что ему довелось пережить. А если он набрасывался на людей с мачете, то это была просто самооборона.

Но как же его соседи, многие из которых тоже черные? Как насчет его матери, которая приехала в нашу страну без гроша за душой, много лет работала, чтобы купить себе дом, а теперь стала беженкой, спасаясь от собственного сыночка? Вероятно, с точки зрения этого эскулапа, они не заслуживали сочувствия, ибо полностью (и к тому же так трусливо) переметнулись на сторону белого мелкобуржуазного сословия. Несомненно, мать принадлежала к числу тех достойных всяческого презрения женщин, которые красиво наряжались по воскресеньям (белейшие перчатки, шляпа с широкими полями, безупречное платье) и отправлялись в церковь за откровением, не сознавая, что тем самым принимают «опиум для народа».

Полагаю, я достаточно благодушно отнесся к этому эпизоду, не держа особого зла на психиатра, хотя он, возможно, мог бы нести косвенную ответственность за мою безвременную кончину или, хуже того, за то, что я был бы навсегда обезображен ударами мачете. (Мне представлялось весьма показательным, что у жителей этого района имелось такое огромное количество крестьянских мачете и бейсбольных бит. Там никто не резал тростник и не играл в бейсбол. Соотношение между числом проданных бейсбольных бит и числом проданных бейсбольных мячей могло бы служить хорошим индикатором уровня насилия в том или ином обществе.) Но я отомстил этому врачу — довольно своеобразным путем, хоть и косвенно.

Как-то раз мне позвонили из местной телекомпании, поинтересовавшись, не желаю ли я принять участие в одной дискуссионной программе. Я много лет (собственно, несколько десятилетий) не смотрел телевизор и полагал, что дискуссионные программы до сих пор похожи на какой-нибудь «Мозговой трест» 1950-х, куда зрители присылали вопросы типа «Могут ли существовать лекарства, которые делают счастливым?» и где доктор Грей Уолтер (знаменитый ученый того времени) говорил Олдосу Хаксли, другому члену этого телевизионного экспертного совета: «Полагаю, Хаксли, вы напрасно воображаете себе, будто…» — и т. п.

Но эта программа оказалась несколько иной. Вероятно, мне с самого начала следовало бы заподозрить это, едва я узнал тему дискуссии. Нам предлагалось подискутировать об экзорцизме.

Мне показалось, что это странный предмет для обсуждения по прошествии четверти тысячелетия после эпохи Просвещения, к тому же я совершенно не разбирался в этом вопросе (и, более того, он меня не интересовал). Я попытался использовать незнание предмета как причину, по которой телекомпании следовало бы подыскать какого-то другого гостя. Но в мире современных СМИ невежество не является дисквалифицирующим основанием, и молодой сотрудник компании настаивал на том, что я, несмотря на свою некомпетентность в данном вопросе, буду прямо-таки идеальным участником программы. Слаб человек — я уступил.

Передача виделась мне так: четыре эксперта (максимум) сидят за круглым столом, наподобие некой комиссии, и говорят между собой, а еще имеется председатель, чья единственная задача — следить, чтобы ни один не подминал под себя дискуссию, присваивая слишком много эфирного времени и зрительского внимания. Но все оказалось совсем не так. Передо мной предстала многолюдная аудитория, состоявшая из рабочих, которых привезли на автобусах с одного из местных заводов и хорошенько угостили спиртным. Они сидели на своего рода спортивной трибуне, воздвигнутой в студии. Как я позже узнал, продюсеры очень надеялись на то, что в зале разыграется бешеная перебранка и даже, быть может, пойдут в ход кулаки. Нам предстояли не поиски истины, а гладиаторские бои для забавы праздной и скучающей публики. И, к моему удивлению, меня посадили не в центре студии, а посреди трибуны.

Некий епископ (церкви, которую он сам же и основал) изложил свои взгляды на необходимость экзорцизма применительно к тем, кто одержим злыми духами. Затем ведущий шоу (теперь даже мне стало очевидно, что это именно шоу, а никакая не дискуссия) осведомился у сидящего рядом со мной мужчины, что он думает о процедуре экзорцизма, которой подвергся.

Выяснилось, что он бывший солдат, что он воевал на Фолклендских островах, видел там ужасные вещи и вернулся в очень неуравновешенном состоянии, слишком много пил, а напившись, делался буйным (каким он был прежде, никто не поинтересовался), что у него частенько случались неприятности с полицией и т. п. Потом он встретил двух экзорцистов (американцев), которые и провели с ним сеанс экзорцизма, заставив изблевать в ведро владевшего им злого духа (было показано видео данного процесса). Похоже, злой дух имел материальную форму небольшого существа (зеленого цвета, если мне не изменяет память), но видеокадры не показывали, как он, собственно, «покидает корабль».

Так или иначе, после сеанса экзорцизма мужчина совершенно переменился. Он бросил пить. Вместо того чтобы бить людей по физиономии, он помогал старушкам перейти через дорогу. Он боролся со своими демонами (если выражаться языком психотрёпа). После того как он поведал свою историю, ведущий повернулся ко мне и спросил:

— Что вы думаете об этом как врач?

Я оказался в каком-то ложном положении. Меня окружала пьяная аудитория, которая почти наверняка поверила этому бывшему воину и испытывала к нему сентиментальное сочувствие. Если бы я стал препарировать его рассказ с рациональной точки зрения, эти зрители, несомненно, обратились бы против меня и обвинили бы меня в том, что я высоколобый сноб. Шоу явно задумывалось как соревнование между самодовольным экспертом и простым человеком, причем последнему всячески подсуживали.

В любом случае было бы неправильно развеивать иллюзии этого человека (казалось, он всерьез во все это верит), коль скоро они привели к тому, что и он, и окружающие стали жить лучше. К тому же это избавление его от иллюзий стало бы для него публичным унижением. Я отделался какими-то пустыми и безобидными фразами, смысл которых более или менее сводился к тому, что я рад улучшению его самочувствия.

Я ретировался из студии, чувствуя себя дураком. У телезрителей могло сложиться впечатление, что во мне вовсе нет неверия в экзорцизм и что, на мой взгляд, это нечто вроде ампутации ноги, пораженной гангреной. Лишь через несколько часов мысленных самоутешений я сумел убедить себя в том, что в нашем мире иллюзий нет ничего более преходящего и мимолетного, чем появление на телевидении. Я решил больше никогда не появляться на телеэкране. (Правда, я все-таки не был полностью верен этому решению.)

Недели через две телекомпания (на которую, видимо, произвело благоприятное впечатление мое жалкое выступление) снова позвонила мне и осведомилась, не мог бы я поучаствовать еще в одной такой же программе, на сей раз — чтобы поговорить о людях с психическими заболеваниями, убивающих других людей. Я отказался, сославшись на то, что уже запланировал на это время другие дела, но добавил, что знаю специалиста, который отлично им подойдет, — и назвал того самого психиатра, чьи взгляды могли привести к моей смерти (впрочем, должен признаться, что я сообщил телекомпании лишь о его профессии, не вдаваясь в подробности). Хотя мы с ним далеко не во всем сходились во мнении, мы оба не смотрели телевизор, и он почти наверняка поддался бы на те же уговоры, каким до этого уступил я сам.

Как и я, он наивно согласился поучаствовать в программе, только на сей раз сюрприз выглядел противоположным образом. Его тоже посадили посреди зрителей, собранных в студии, и попросили высказать мнение о связи между шизофренией и убийством. Он прочел маленькую лекцию о том, что причины впадать в панику нет, что количество и удельный вес убийств, совершаемых шизофрениками, не увеличились; что для страдающих психическими заболеваниями гораздо выше вероятность стать жертвой насилия, нежели совершить акт насилия самим.

— Благодарю вас, профессор, — сказал ведущий, после чего обратился к сидевшей рядом с психиатром женщине, которая на предыдущей неделе овдовела, так как ее мужа убил шизофреник.

Психиатрическая плесень

Каждый человек — пациент

Есть те, кто считает: людей с психическими расстройствами никогда, ни при каких обстоятельствах не следует лечить против их воли. Такого мнения придерживался, в частности, покойный ныне Томас Сас, американский психиатр венгерско-еврейского происхождения, блистательный полемист и тонкий стилист (последнее хорошо видно в книгах и статьях, написанных им на его третьем языке — английском). Среди его величайших достижений — уморительная статья в журнале The Lancet, который, вообще-то (со времен кончины Томаса Уокли, его первого редактора), не славится легкомыслием и чувством юмора. В этой публикации Сас предложил впредь рассматривать счастье как психическое расстройство, так как оно редко встречается, во многих случаях приводит к принятию неправильных решений и нечасто бывает оправданным объективными условиями, а значит, оно — патологическая иллюзия.

Сас привлекал внимание (на мой взгляд, справедливо) к тому, что психиатрические диагнозы имеют свойство распространяться, подобно плесени, на все аспекты человеческого опыта и переживаний, эмоций и поведения. Всякий человек — пациент, и для всякого его поступка найдется трактовка: иными словами, «всё не просто так».

Более того, как подчеркивал Сас, психические заболевания по большей части не связаны с какой-либо отчетливой физической патологией (такие патологии можно выявить, в частности, при лабораторном анализе), а их истинные причины неизвестны. Иначе говоря, это заболевания лишь в переносном смысле (так он полагал). И в самом деле (рассуждал он), это же всего лишь поведенческие паттерны — зачастую социально неприемлемые или социально невыгодные, но все-таки не болезни. По его мнению, принуждать людей к «лечению» от одного из подобных паттернов — самая настоящая тирания, в принципе ничем не отличающаяся от принуждения, которое применяют тоталитарные режимы. А значит, когда сумасшедший совершает преступное деяние, его следует наказывать в точности так же, как если бы он не был безумен: на самом деле он не болен, он просто дурной человек. Лечение для таких личностей — не что иное, как просто медикализированная полицейщина, к тому же прикрывающаяся личиной филантропии, что еще хуже. Так считал Сас.

Наш с Сасом общий друг Питер Бауэр, специалист по экономике развития (тоже человек с венгерскими корнями), говорил, что всегда хотел услышать, как мы с Сасом об этом дискутируем. Однажды он пригласил нас обоих на обед, когда Сас оказался в Лондоне. В ту пору Сасу было далеко за семьдесят, но он по-прежнему весьма энергично отстаивал свои идеи.

Сас принадлежал к той нечасто встречающейся разновидности людей, которые благодушно относятся к несогласию с ними (вероятно, к тому времени у него уже накопился немалый опыт по этой части), не питая к несогласным никакой враждебности.

Впрочем, я во многом соглашался с ним: мне тоже казалось, что нежелательное или «нежеланное» поведение или эмоции норовят тут же бездумно окрестить болезнью. Но я не мог согласиться с таким тезисом: пока не (если не) будет доказано, что такое поведение является следствием физической патологии, оно ни в коем случае не должно считаться заболеванием.

Мы пока не оказались в положении многомудрого мистера Жабы, который, подобно всем оксфордским юнцам, «знает все, что можно узнать»[35]. Было бы неправдоподобно, если бы поведение, которое прежде объясняли нравственным дефектом, на самом деле оказалось заболеванием, как только обнаружили его физическую причину, хотя до этого оно таковым не считалось.

Отнюдь не исключено, что непринятие четкой дихотомии Саса (или «патология, которую можно продемонстрировать», или «не болезнь», третьего не дано) может вывести нас на скользкую дорожку. Но, если риск попасть на такую дорожку действительно есть, от него нельзя отмахиваться лишь потому, что из-за его существования нам трудно избегать злоупотреблений. Решение — в том, чтобы применять способность к суждению, а не отрицать реальность.

Затем я представил решающий (как мне казалось) довод, основанный на моем личном опыте.

Так уж случилось, что накануне я нес ночное дежурство в тюрьме и меня вызвали к заключенному, который разделся догола и пытался подключить свое тело к электрической розетке. Он бормотал какую-то несуразицу, которую никто не мог понять, и явно пребывал в своем мирке, куда не могли проникнуть никакие наши слова. Кроме того, мне сообщили, что он пытался сожрать лампочку.

Помешательство накатило на него весьма внезапно. Нигде не было зафиксировано, чтобы он проявлял нечто подобное, и до самого этого вечера он вел себя совершенно нормально. Вероятнее всего, он принял какой-то наркотик. Некогда я научился по-турецки спрашивать дорогу, но я так и не освоил язык до такой степени, чтобы понять ответ. Тут было то же самое: я мог задать ему вопрос, но не мог понять его ответ.

А поскольку поведение этого заключенного представляло опасность для него самого, я распорядился, чтобы его «успокоили»: эта процедура подразумевала, что тюремные служащие будут силой удерживать его, пока я буду вкалывать ему транквилизатор.

Сотрудники тюрьмы всё более нервно относились к необходимости проделывать такие вещи — из опасений, что их обвинят в нападении на заключенного. Но я заверил их: так как я сам отдал распоряжение, то (в случае чего) я и понесу ответственность. Они доверяли мне, зная, что я не стану перекладывать на них вину.

К следующему утру наш узник полностью пришел в себя. Этот факт стал подтверждением того, что накануне у него, вероятно, произошла острая психотическая реакция на какое-то принятое им вещество (это был наиболее вероятный диагноз). Но мы не могли знать наверняка: тестирование на наркотики исключалось[36], и потом, тесты в любом случае дали бы не вполне определенный результат.

Я спросил Саса: как он поступил бы на моем месте?

Он ответил, что вообще не оказался бы в подобной ситуации — когда ему пришлось бы помогать государству в его работе по подавлению преступности.

Мне показалось, что это весьма уклончивый ответ. Сас признавал правомерность самого принципа наказания; более того, этот принцип был краеугольным камнем его системы взглядов, согласно которой противоправное поведение сумасшедших заслуживает принятия точно таких же мер, как и всякое иное противоправное поведение. Сумасшествие, с его точки зрения, являлось болезнью лишь в переносном смысле. Отсюда следовало, что сумасшедшие попросту изобретают оправдания для своего поведения, а легковерные люди попадаются на их удочку.

Но в этом все-таки имелось рациональное зерно — как и во многих высказываниях Саса. Ведь страдающие психическими заболеваниями нередко говорят полицейскому, который собирается их арестовать, что-нибудь такое: «Вы не смеете меня трогать, я шизофреник». Но (опять-таки, как и во многих высказываниях Саса) здесь как бы подразумевалась, что частичная правда равнозначна всей правде.

Я восхищался Сасом. В жизни ему пришлось нелегко. Когда он переехал в Америку, ему трудно было поступить в медицинскую школу, так как в то время многие тамошние вузы применяли numerus clausus[37] против евреев. Но это лишь распалило его решимость. Предрассудки (если они не всеобщие и им не придана законная сила) не являются непреодолимым барьером для продвижения по социальной лестнице и других форм успеха и даже могут быть стимулом для них.

И наконец, вот завершающая часть моих аналитических изысканий по поводу Саса, которые я производил на том обеде с ним. Я пришел к выводу, что это человек, страстно влюбившийся в собственные идеи (да, весьма оригинальные и показывающие его проницательность) — и превративший их в какой-то универсальный ключик для ответа на все вопросы, вплоть до вполне практических (таких как лишение заключенных медицинской помощи).

Такие люди, как он, необходимы, но опасны, невзирая на их замечательную любезность. Неплохой принцип — с настороженностью относиться к лечению людей вопреки их воле или к объяснению их поступков помешательством, над которым они не властны: то и другое — прямой путь к тирании. Однако не следует впадать и в противоположную крайность.

У нас был арестант, находившийся в предварительном заключении по обвинению в убийстве. Он регулярно разговаривал с телевизором, установленным в его камере, даже когда тот был выключен. (Телевизор — «жидкая дубинка» наших дней. Его применяют для того, чтобы заключенные сидели тихо — или по крайней мере были чем-то заняты.) Он беседовал с телевизором, как правило, рассерженным тоном, как если бы он был чрезвычайно суровым критиком того, что ему показывают (или недавно показывали). Невозможно было хоть чем-то отвлечь его от этих гневных протестующих речей. Подобно другим пациентам в таком состоянии, он явно пребывал в собственном мирке. К тому же эти его фразы казались совершенно бессмысленными.

Это был крупный, могучий и весьма неприятный человек с длинным «послужным списком» серьезных актов насилия по отношению к другим, но за его плечами имелась и история сумасшествия, усугубляемого склонностью принимать такие наркотики, которые (это известно) служат причиной помешательства или усиливают его. Более того, у него поведение, связанное с насилием, предшествовало сумасшествию: возможно, это поведение являлось признаком, предшествующим началу заболевания, или же проявлением скрытых особенностей его характера. Он вел себя крайне угрожающе, и я поместил его в категорию «отпирают трое» (то есть предписал, чтобы дверь его камеры отпирали только в присутствии по меньшей мере трех сотрудников тюрьмы).

Я звонил и писал его адвокату, сообщая, что (на мой взгляд) его подзащитный не в состоянии сделать в суде заявление о своей виновности или невиновности, да и вообще не в состоянии появиться в суде («процессуально недееспособен»): как мне представлялось, его нужно было отправить в больницу. Я не мог сказать, будет ли он когда-либо в состоянии сделать заявление о своей виновности или невиновности либо появиться в суде.

Адвокат (что вполне понятно) обратился к психиатру, который прежде лечил пациента, чтобы этот врач высказал свое мнение. Психиатр, человек мягкий и весьма достойный, явился к нам в тюрьму и подготовил отчет, который меня поразил.

В своем отчете он заявлял, что этот человек нормален и что его привычка сердито разговаривать с телевизором вполне соответствует его культурному бэкграунду — ямайскому (в предыдущем поколении). Я никогда прежде не слышал, чтобы кто-нибудь утверждал, будто ямайцы разговаривают со своими телевизорами.

Его адвокат (что, опять же, вполне понятно) предпочел отчет моего коллеги моему отчету. В конце концов, этот психиатр больше и дольше знал этого пациента, чем я. Собственно, я ни разу не встречался с этим арестантом до его нынешнего заключения. И вот в назначенный день этого узника с немалым трудом потащили в суд, где должен был начаться процесс по его делу.

По счастью, в наши дни место, где в зале суда стоит или сидит обвиняемый, редко представляет собой небольшую «коробочку», открытую с одной стороны: сейчас это пространство в задней части зала, отгороженное толстым пуленепробиваемым стеклом и достаточно обширное, чтобы одновременно вмещать нескольких обвиняемых (и их тюремщиков) в случае совместного мероприятия. Ход судебного заседания и слова обвиняемого передаются через стекло с помощью микрофонов, которые можно отключать (но закон запрещает отключать их в том случае, когда обвиняемый делает какие-либо официальные заявления в собственную защиту). Несомненно, эти новомодные места для обвиняемых сами по себе неявно свидетельствуют о том, что уровень насилия в нашем обществе возрос, но в данном случае они доказали свою полезность. В Америке подобные слушания в некоторых отношениях примитивнее наших: там обвиняемый восседает рядом со своим адвокатом как обычный человек, что делает общение с ним более легким и, так сказать, более гибким. Это различие еще и свидетельствует о том, во что многие упорно не желают поверить: о том, что сегодня в нашем обществе уровень насилия выше, чем в большей части Америки.

В течение моей карьеры я все чаще видел полицейских с полуавтоматическим оружием. Я никогда не считал это зрелище особенно успокаивающим с точки зрения моей собственной безопасности. Один сумасшедший полисмен с полуавтоматическим оружием может перебить массу народу в здании суда, где толпятся сотни людей. Однажды я пришел в отделение интенсивной терапии моей больницы и увидел полисменов, вооруженных примерно так и сидящих в ногах двух соседних коек друг напротив друга. На койках располагались члены двух враждующих банд, которые ранее одновременно выстрелили друг в друга. Обошлось без убийства, но каждый получил серьезное ранение. Как сказал бы Гамлет: «До этого дойти!»[38] На заре моего профессионального пути такая сцена была бы немыслима.

Но вернемся к процессу, о котором я начал рассказывать. После того как обвиняемого доставили в суд и (опять же, не без труда) разместили в его отсеке, он не проявлял никакого интереса к слушаниям, а лишь угрожающе расхаживал взад- вперед по отгороженному пространству, словно тигр в клетке, — и что-то постоянно бормотал себе под нос. На второй день (это была пятница) судья приостановил процесс и попросил, чтобы мы с моим коллегой явились в суд в субботу утром — весьма необычное время. Это был единственный случай, когда я давал показания в суде, но судья не был облачен в мантию, парик и прочее.

Мое свидетельство было прямолинейным и простым: этот человек — сумасшедший, он процессуально недееспособен, то есть не в состоянии заявить о своей виновности или невиновности и не в состоянии посещать суд, и он, возможно, не придет в себя даже после какого-то лечения. Я подчеркивал, что его необходимо отправить в больницу.

Затем выступил мой коллега. Я обнаружил, что слушать его для меня мучительно. Поначалу он защищал свой тезис о том, что поведение этого человека нормально для обладателя его культурного бэкграунда. Однако мало-помалу ему пришлось отступить перед недоверчивостью судьи. В конце концов психиатр вынужден был признать, что такое поведение, может быть, все-таки слегка необычно и скорее согласуется с предшествующим психотическим состоянием обвиняемого, нежели с нормой. Он еще какое-то время изворачивался, но наконец согласился: лучше всего действительно положить этого человека в больницу.

Думаю, всем в суде стало очевидно: первоначальный диагноз, поставленный им («нормален»), был продиктован страхом.

Я с самого начала подозревал, что мой коллега — человек, как это сейчас лицемерно называют, учитывающий культурные особенности (как сегодня принято уклончиво-лицемерно выражаться), и что этот «учет культурных особенностей» он использует как предлог для того, чтобы не лечить трудного и опасного пациента. Этот человек мог почти мгновенно разгромить комнату и отнюдь не походил на идеального гостя. Что говорить, он вообще вселял ужас в мое сердце. Кроме того, он был из тех безумцев, у которых силушки хватает на десятерых. Но это не меняло того факта, что он нуждался в лечении (которое, впрочем, могло не подействовать) и был не в состоянии предстать перед судом.

Во время своего последнего пребывания в больнице этот человек серьезно ранил двух медсестер — и больница (что и понятно) не желала заполучить его обратно. Руководство лечебного учреждения не стало выдвигать против него официального обвинения, следуя некоему общему принципу: «Мы не выдвигаем обвинений против своих пациентов». Если бы больница это сделала, его бы поместили в учреждение особого режима.

Итак, не прошло и получаса, как пациент нашего психиатра словно бы превратился из совершенно нормального человека в опаснейшего безумца, требующего лечения в условиях гораздо более строгого режима, чем тот, который мог бы предоставить его психиатр. Несомненно, судья изначально имел в виду что-то в этом роде, приглашая нас в суд, но я испытывал острую неловкость, наблюдая за тем, как обнажается трусость моего коллеги.

И ведь не то чтобы я сам никогда не был повинен в подобной трусости. Однажды к нам в больницу поместили чернокожего мужчину двадцати с чем-то лет — после того, как он разрезал себе запястья. И то были не какие-то деликатные надрезы, произведенные сознательным самоистязателем (такие личности еще одно новшество нашей эпохи), а раны по своим размерам и глубине достойные Сенеки. Ошибочно судить о серьезности суицидального намерения по серьезности (или несерьезности) самой попытки, то есть травм, которые при этом наносит себе человек: самоубийца может умереть, вовсе не планируя этого сделать, а может — это бывает чаще — выжить, хотя вовсе не собирался.

Впрочем, в данном случае можно было сразу безошибочно определить, что этот человек всерьез пытался свести счеты с жизнью. За ним не замечали склонности к пошлым жестам; он так сильно разрезал себе запястья, что они потребовали хирургического восстановления; он потерял так много крови, что ему пришлось сделать переливание; и, наконец, он забаррикадировался у себя в доме, чтобы его не смогли найти. Полиции пришлось вламываться к нему, когда его мать заподозрила неладное.

Лежа на больничной койке, он был практически нем. Его мать (которая поначалу вела себя дружелюбно и благоразумно) поведала вполне недвусмысленную историю об изменениях в его настроении, характере и поведении, произошедших за последнее время — период около шести недель. До этого он был уравновешенным юношей-тружеником, чей досуг состоял из нормальных и вполне обычных вещей вроде игры в футбол или посещения всяких баров и клубов с друзьями. Но постепенно он становился все более мрачным и неразговорчивым, отдалился от других, начал терять вес, поскольку перестал есть как следует. Его мать не могла объяснить эту перемену какими-то особенностями его жизни (во всяком случае она не знала о его жизни ничего такого, что могло бы послужить причиной для таких изменений).

Я не мог сразу же выработать диагноз: тут имелась масса возможных вариантов. Но из ее слов было очевидно, что его следует задержать в больнице для последующего наблюдения — даже после того, как он будет физически в состоянии ее покинуть. Вначале его мать была совершенно согласна с моим предложением.

А потом, увы, в больницу явился один из друзей этого юноши, утверждавший, что у пациента нет никого ближе него. Узнав от матери пациента, что я предложил задержать его в больнице, этот друг тут же пришел в большое возбуждение, его охватил бешеный гнев, он стал, приплясывая, тыкать пальцем в воздух, словно обвинял в чем-то атмосферу.

— Вы его не хотите выписать просто потому, что он черный! — заявил он. — Только потому, что он черный. Вы расист!

Я попытался урезонить его, стараясь казаться гораздо спокойнее, нежели я был в глубине души.

И я стал объяснять, что делаю для этого больного лишь то, что сделал бы в сходной ситуации для любого другого пациента; что с ним явно что-то очень не в порядке; что он отчаянно нуждается в постановке диагноза и, возможно, в лечении. Но в данном случае, вопреки заверениям Библии, кроткий ответ не отвратил гнев[39], а лишь усилил его.

— Он расист, — заявил он матери больного. — Он говорит, что его надо оставить в больнице, только потому, что он черный. Если б он был белый, он не захотел бы его так долго держать в больнице.

Друг больного произносил эти слова с такой силой и убежденностью, как будто это самоочевиднейшая истина, да еще и с огромным накалом гнева, так что ему не осмелилась возражать мать пациента. Более того, хотя до этого она вела себя совершенно разумно, теперь она тоже стала держаться воинственно, словно желая тем самым умиротворить разбушевавшегося визитера. Я решил, что она его боится.

Я пытался отвести ее в сторонку, чтобы поговорить с ней наедине, но друг больного не желал мне это позволить, угрожающе вставая между мной и ею.

Что мне оставалось делать? Он вел себя агрессивно, однако не сделал ничего такого, что нарушало бы закон, и я не мог попросить, чтобы его вывели. Я был уверен: попытайся я это проделать, она встала бы на его сторону. В конце концов, она понимала, что со мной встретится еще самое большее два-три раза, да и то кратко, а с ним она будет видеться постоянно — и он вполне способен превратить ее жизнь в ад (из-за самого своего положения в ее жизни). По тому, как он держался, я заключил, что он, вероятно, очень даже готов это сделать. Тем не менее я все-таки некоторое время настаивал на своем, но друг пациента делался все более возбужденным — как и мать больного. Пришедший стал грозиться, что приведет в больницу еще друзей, дабы освободить пациента.

Я так и увидел многолюдную драку в палате: меня наверняка обвинили бы в том, что я ее спровоцировал. В современном мире «проводником нравственности» считается лишь кто-то облеченный властью, а не какой-то там обычный человек.

Мне следовало бы упорствовать и дальше, но я отступился.

— Ну хорошо, — произнес я. — Так уж и быть, я его выпишу, но только на определенных условиях.

Я поставил такие условия: его никогда не будут оставлять одного; врачам и медсестрам позволят регулярно его посещать; ему будут давать все нужные лекарства в соответствии с предписаниями врачей; они (мать и друг) подпишут специальный документ о согласии выполнять эти условия, где будет также отмечено, что я категорически не рекомендовал его выписывать, поскольку для него высок риск суицида, и что они обвиняли меня в расизме, так как я предположил, что ему следует остаться в больнице.

Они охотно подписали (друг — с презрительным видом). Они повезли пациента домой, скомкав свой экземпляр договора и бросив его на пол сразу же после выхода из палаты (где я его потом и нашел). А примерно через четыре недели я услышал, что пациент покончил с собой при помощи выхлопных газов автомобиля. Мать и друг, конечно же, не стали придерживаться моих условий: они не пускали в дом врачей и медсестер, а те не пытались настаивать.

Еще через некоторое время мне пришло письмо от коронера, просившего меня подготовить отчет об этой истории. Я повиновался — не без определенного элемента Schadenfreude[40]. Да, смерть этого молодого человека, конечно, стала трагедией, но меня оскорбили — и я оказался прав.

Строго говоря, я мог бы тогда принять решение вопреки мнению матери и друга пациента (друг вообще не имел никаких юридических прав в этой истории): в законодательстве был пункт, позволявший мне это сделать. Более того, меня могли бы обвинить в халатности за то, что я не использовал этот пункт. Но я отправил коронеру копию договора с условиями, которую они подписали (там содержалось и их признание того факта, что они меня оскорбили).

Горе матери, несомненно, было достойно сострадания, но не за мой счет: я вовсе не хотел, чтобы решили, будто я не справился со своими обязанностями. Да, я проявил слабость, когда поставил стремление избежать буйной стычки в палате выше интересов моего пациента. Но и мать проявила схожую слабость, к тому же вела себя со мной оскорбительно — и я не мог отыскать в своем сердце особого чувства вины по этому поводу.

Что касается пресловутого «друга», то едва ли он ощущал сильное раскаяние, не говоря уж о чувстве вины. Я решил, что он способен легко включить каждую случайность, каждое несчастье в свое параноидальное видение мира: ему кажется, что он закован в броню, которая дает ему превосходство над этим миром. Из-за этого он видел себя жертвой вне зависимости от своего поведения; это освобождало его от необходимости самоанализа.

Его ошибка состояла не в предвзятости (в данном случае — убежденности в том, что все происходящее в обществе объясняется расизмом). Ведь все мы, выходя в мир, имеем те или иные предрассудки, без них не обойтись. А всякий, кто думает, будто предрассудков у него нет, обманывает себя.

На самом деле ошибка этого юноши, скорее, заключалась в его нежелании рассмотреть эту свою предвзятость в свете конкретной истории. Это нежелание привело в данном случае к катастрофическим последствиям. Но мировоззрение так драгоценно для человека (и при этом так хрупко: оно подвергается риску даже от единичного контрпримера), что он готов принести на его алтарь даже саму жизнь.

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным

Мне предъявили обвинение в халатности лишь однажды. Это сделал человек, который впоследствии убил свою мать. Я не утверждаю, будто эти два события как-то связаны между собой. Но этот случай все равно преподал мне важный урок.

Этот человек проходил (не у меня) курс лечения от психоза, так как во время этих психотических эпизодов он совершал насильственные действия в отношении других — в том числе и собственной матери. Его лечили с помощью мощных транквилизаторов, которые иногда (пусть и редко) дают побочные эффекты, угрожающие жизни. Его врачи почти до последнего не могли распознать, что у него имеют место такие эффекты. Он провел несколько недель в отделении интенсивной терапии. Он выжил, но вполне мог бы там и умереть.

После того как он выписался, я несколько лет не получал от него никаких известий. А потом мне вдруг пришло письмо от его адвоката, просившего меня предоставить медицинский отчет.

Как выяснилось, его клиент решил подать в суд на своих докторов — за халатность. Установленный законом срок подачи такого иска уже прошел, но его можно было бы продлить, если бы для этого нашлись убедительные и достаточные основания. Готов ли я написать отчет о том, имеются ли такие основания? Мне заплатят за эту работу лишь в том случае, если суд признает правомерность таких оснований. У его клиента не было средств, и я, чувствуя себя великим филантропом, согласился написать отчет бесплатно. Я прочел историю болезни пациента (очень длинную) и подготовил свой отчет в соответствии с ней.

Согласно закону, человек, считающий, что по отношению к нему совершено правонарушение, обычно должен начать юридическую процедуру в течение трех лет после того, как приобрел так называемое конструктивное знание об этом правонарушении. Конструктивное знание (его также называют предполагаемой осведомленностью) — такое знание, которым человек (как можно ожидать исходя из разумных оснований) обладает в данных обстоятельствах. Отсрочка процедуры бывает связана с тем, что противоправное деяние, совершённое в отношении него, могло быть не очевидно сразу же; или же с тем, что он был не в состоянии начать такую процедуру, даже обладая конструктивным знанием (например, был парализован). В данном случае истец долгое время находился в состоянии помешательства (после этого дурного деяния, которое было совершено по отношению к нему), что и объясняло отсрочку. Я написал отчет, поддерживающий его позицию, то есть подтверждающий, что имелись веские основания для отсрочки в выдвижении таких обвинений. В конце концов дело урегулировали в досудебном порядке.

После этого я снова некоторое время — года два-три — не получал от него никаких вестей. Но вдруг мне пришла по почте небрежно заполненная бумага, из которой явствовало, что он требует от меня компенсации ущерба на сумму 250 тысяч фунтов, ибо считает, что в моем отчете отсутствовало то, что (по его мнению) туда следовало бы включить. Впрочем, я знал, что включение этих деталей не повлияло бы на исход дела.

Я склонялся к тому, чтобы отмахнуться от этой чепухи и отправить его послание в мусорную корзину, но в последний момент передумал и решил переслать бумагу в юридическую организацию, которая ведает моей защитой в медицинских делах. И хорошо, что я это сделал: один из тамошних адвокатов сообщил мне, что, если бы я не ответил на это обвинение, ему бы заочно дали ход — и меня признали бы подлежащим ответственности по этому делу. Мой адвокат, выделенный для меня этой организацией, подал в суд прошение о признании всех этих исков не подлежащими рассмотрению в силу их сутяжнического характера — и добился успеха.

Я стал не единственным, с кем этот тип порывался затеять тяжбу. Он пытался предъявить иск почти всем, с кем имел профессиональные или иные контакты. Вскоре ему официально запретили начинать какие-либо юридические процедуры такого рода, поскольку он, по-видимому, страдал paranoia querulans — разновидностью мании преследования, когда сутяжник постоянно стремится получить какое-то возмещение за обиды (несущественные или вовсе не существующие), которые, как он полагает, были ему нанесены. Это дело научило меня никогда не готовить отчеты pro bono. Тут вспоминается одна индийская мудрость: «Почему ты ненавидишь меня, ведь я никогда не пытался для тебя ничего сделать?»

Хотя меня удовлетворило сравнительно быстрое разрешение моего дела, я со временем стал считать нашу систему работы с деликтами (то есть с компенсацией правонарушений, совершенных одним физическим или юридическим лицом против другого) громоздкой и коррумпирующей, а то и по-настоящему коррумпированной. Одно дело, по которому я выступал свидетелем, стало для меня квинтэссенцией всех огрехов этой системы.

Истец случайно подвергся на работе воздействию какого-то ядовитого газа. Доза оказалась небольшой, и поначалу он не заметил никаких негативных эффектов. Но, как только обнаружилось, что утечка газа произошла из трубы, которую не поддерживали в надлежащем состоянии, он отыскал описание этих негативных эффектов в интернете и немедленно начал страдать от них. И это было не просто предположение: в суде было убедительно доказано, что он действительно от них страдает.

Среди испытываемых им симптомов (теперь он являл собой прямо-таки характерный случай, почти такой, какие описываются в учебниках: что ж, он ведь и в самом деле, по сути, прочел соответствующий учебник) были острые головные боли, постоянное ощущение усталости, нарушения памяти, угнетенное состояние и неспособность сосредоточиться. Он заявлял, что, по несчастливому стечению обстоятельств, он вот-вот должен был начать идти в гору по службе, но тут подвергся воздействию газа — а значит, из-за этого понес огромные финансовые убытки. На самом деле ничто не указывало на то, что перед «газовой атакой» ему предстоял первый в его жизни скачок вверх по карьерной лестнице. Тем не менее это заявление стало основой для предъявления претензий на сумму, которую истец никак не мог бы накопить (он мог бы раздобыть ее, разве что выиграв в лотерею). То, что эту смехотворную ерунду всерьез рассматривали хотя бы мгновение, не делало чести нашей юридической системе. В любом случае — проиграй истец или выиграй — это обернулось бы огромными расходами для его работодателя.

Истец подыскал экспертов-нейропсихологов, которые провели тесты и заключили, что его неспособность концентрироваться и т. п. объясняется органическим повреждением мозга, вызванным тем, что он подвергся воздействию этого газа. Они заявили, что ущерб носит перманентный и необратимый характер, что этот человек никогда больше не сможет работать, что он не сможет заниматься даже неквалифицированным трудом (каковым он, собственно, и занимался).

В своем выступлении я заявил, что все это не соответствует действительности. Истец продемонстрировал массу свидетельств своего умения концентрироваться уже после того, как подвергся воздействию газа, — и, несмотря на свои уверения в том, что постоянно испытывает изнурительную усталость, ухитрился дважды съездить в отпуск — на сафари в Восточную Африку и на экскурсию по египетским пирамидам. По сути, я обвинял его в мошенничестве, хоть и не говорил об этом напрямую.

Затем сам истец вышел давать показания в свою пользу. Он проделывал это в общей сложности почти два дня, и почти все это время он провел под бешеным огнем перекрестных допросов, которым его подвергла сторона защиты — молодой адвокат, которому явно предстояло однажды войти в число ведущих представителей своей профессии. Материалы по делу (которое тянулось уже три года) составили к тому времени уже несколько тысяч страниц. Но адвокат отлично владел всей этой информацией, что производило большое впечатление. Ему требовалось всего несколько мгновений, чтобы сослаться (условно говоря) на страницу 3119, после чего он тут же к ней обращался.

Впрочем, здесь важнее то, что и сам истец (теперь игравший роль свидетеля) успел впечатляющим образом освоить эти материалы, хотя инцидент с газом якобы полностью лишил его способности сосредоточиться. Заминки у него случались, лишь когда ему задавали такие вопросы, которые явно были для него слишком неловкими, чтобы он отвечал на них правдиво. Тогда он снова призывал на помощь амнезию, вызванную повреждениями мозга.

Во время перерыва в судебном заседании (после того как было убедительно показано, что истец не страдал ни от каких подобных симптомов, пока не нашел в интернете описание последствий воздействия такого газа) я сказал этому барристеру, представлявшему сторону защиты: «Всё, победа за нами!» (Признаться, я с самого начала сильно желал, чтобы справедливость восторжествовала, то есть истец ничего не получил, — хотя, конечно, как эксперт я формально оставался нейтрален.) Какая наивность!

— Вовсе нет, — мрачно возразил барристер. — Для нас все складывается очень скверно.

Да как такое могло быть? Мне просто не верилось: в суде же было показано, что сам по себе газ не нанес истцу никакого вреда.

— Почему же? — спросил я.

— Заявят, что если бы он не подвергся воздействию газа, то не стал бы смотреть его эффекты в интернете. А значит, сейчас он страдает все равно что от газа — как если бы его страдания стали прямым результатом такого воздействия.

— Но это же открывает широкую дорогу всяким мошенникам, — заметил я.

— Таков закон, — отозвался он, сдвигая парик на затылок (что делают многие барристеры в момент раздражения).

В итоге судья присудил истцу около 5 % суммы, на которую тот претендовал.

Мне показалось возмутительным, что истцу вообще присудили какую-то компенсацию: это казалось явным поощрением лжи и преувеличений. Работодателю истца выписали колоссальный счет, так как было решено, что судебные издержки оплатит он. Ему приходилось оплатить не только собственные (в том числе и мой гонорар — совершеннейший пустяк по сравнению с прочими суммами), но и издержки истца. Вероятно, общая сумма составила многие сотни тысяч фунтов.

Вынося решение, судья предпочел свидетельства нейрофизиологов тому, что видел собственными глазами и слышал собственными ушами. Ведь судья лично наблюдал, что истец вовсе не страдает от какого-либо нарушения концентрации: в этом отношении его способности оказались намного выше, чем у среднего человека (и никакой неполноценности по этой части он, конечно, не испытывал).

Конечно, если уже существовали законы, по которым нахождение симптомов в интернете равнозначно их возникновению из-за физического воздействия, у судьи не оставалось иного выбора, кроме как смириться с таким подходом. Наконец, судья, по-видимому, не сделал никаких выводов об истце на основании того факта, что тот требовал в двадцать раз больше, чем (как решил сам судья) полагалось бы по данному иску: это различие явно было слишком велико, чтобы не счесть истца корыстным вруном, дающим ложные показания. (За это, конечно, вовсе не следовало бы присуждать компенсацию — следовало бы предъявить встречный иск самому истцу, признать его виновным и посадить в тюрьму.)

Мне доводилось участвовать в делах, где истцам присуждали миллионные компенсации в их судебной борьбе против больниц и врачей, допустивших халатность и нанесших огромный ущерб, который в некоторой степени можно было бы «исправить» с помощью денежного возмещения. Но даже в таких случаях наказывается, по сути, налогоплательщик, а не правонарушитель. Несомненно, все это к лучшему. Все допускают ошибки — и, вероятно, почти каждому из нас случается проявить халатность (хотя большинству все-таки удается уйти от какой-либо расплаты за нее).

Жизнь для врачей стала бы невыносимой, если бы им угрожала потеря всего, что у них есть, всякий раз, когда они выполняют какие-либо профессиональные действия. Поэтому им надо позволить страховать себя и разделять эти риски со всеми своими коллегами. Но такая страховка не равнозначна правосудию, и я никогда не встречал ни одного дела, где человек, ответственный за ошибку, которая обошлась дорого, так уж много потерял бы из-за нее. Часто халатность не вина только одного человека, но и совокупность мелких недоработок, ни одна из которых не является серьезным

преступлением. Ответственность рассредоточивается — не в последнюю очередь распространяясь и на тех, кто должен в таких случаях делать замечание.

И все-таки я не приветствовал идею руководства моей больницы позволить одной адвокатской конторе разместить свою рекламу на экранах, предназначенных для развлечения амбулаторных пациентов (пока они ждут своей очереди в приемной). Фирма (или рекламное агентство, чьими услугами она пользуется) придумала вдохновляющий джингл с такими словами:

Помни: где есть обвинение,

Есть и иск о возмещении.

Может быть, некоторые пациенты входили во врачебный кабинет, надеясь, что врач допустит какую-нибудь халатность — достаточно серьезную, чтобы им за нее заплатили какое-то количество денег, но все же недостаточно серьезную, чтобы разрушить им жизнь?

Люди весьма разнообразны, поэтому не исключено и такое.

Громкие удовольствия

В свое время мне часто приходилось выступать в суде. Организация процесса — нешуточный подвиг: нелегко собрать вместе судью, барристеров и свидетелей, и я не завидую тем, кому по долгу службы приходится этим заниматься. Поскольку «сценарий» слушаний не пишется заранее, невозможно предсказать, когда свидетель появится на месте для дачи свидетельских показаний — «вступит». Иногда за пределами суда болтается много людей, ожидающих, пока вызовут кого-то из них. Лично меня это не беспокоило. Я часто использовал время такого ожидания, чтобы писать статью или рецензию на книгу. Кроме того, я нередко пользовался этой возможностью, чтобы подслушать разговоры между обвиняемыми, которые рассчитывали быть освобожденными под залог, и их адвокатами (как раз перед тем, как им предстояло войти в зал), что давало мне материал для очередной статьи; и потом, мне, пока я дожидался, не переставали платить за мое время (как и адвокатам).

Но один раз даже я немного устал ждать. Мне уже три дня твердили, что сейчас меня могут вызвать «в любое время». На четвертый день я пожаловался адвокату той стороны, для которой мне предстояло выступить в качестве свидетеля.

— Когда я вступлю? — спросил я (несомненно, слегка агрессивным тоном).

— Да о чем вы переживаете? — ответил адвокат настолько любезно, что я тут же почувствовал свою наивность. — Счетчик-то тикает, верно?

Конечно же, я не мог удержаться от смеха. Но меня все-таки несколько обеспокоило сравнение с таксистом, который ждет возле дверей, пока появится его пассажир. Я не мог отделаться от мысли о том, что это пренебрежительное отношение к государственным расходам рано или поздно совершенно нас разорит, пусть даже пока оно приносило мне кое-какую выгоду.

Фредерик Бастиа, великий французский экономический журналист XIX века (единственный автор текстов об экономике, который способен рассмешить читателя), как-то заметил: государство есть средство, при помощи коего всякий норовит жить за счет другого. Не знаю насчет буквальной справедливости этого утверждения, но я повидал на своем веку много примеров мародерского разграбления «чистых общественных благ», притом — насколько я мог судить — неизменно вполне законного.

У нас в тюрьме одно время содержался арестант из Анголы, обвиненный в акте насилия; степень его помешательства явно не позволяла ему официально заявить о собственной виновности или невиновности. По неформальной классификации, принятой среди тюремных служащих, он принадлежал к разряду «очень говорливых» (very verbal), несколько отличающемуся от разрядов «болтливых» (mouthy, moufy) или «дерзких» (lippy). Два последних подразумевали сознательную наглость, и потому считалось, что поведение таких арестантов непростительно; первый подразумевал безумие, и потому считалось, что поведение таких арестантов простительно. Вообще, сотрудники нашей тюрьмы были знатоками этих различий.

Я позвонил адвокату этого заключенного, чтобы сообщить, что его подзащитный сумасшедший и поэтому не в состоянии заявить о своей виновности или невиновности или даже не в состоянии предстать перед судом. Адвокат спросил: не мог бы я написать для него официальный отчет, где бы это указывалось, и сколько я за это взял бы? Я ответил, что сделаю это бесплатно (так как уже неплохо знал его подзащитного и этот отчет не требовал от меня почти никаких усилий).

Адвокат ответил, что мне ни в коем случае не следует так поступать. По его словам, это создало бы очень скверный прецедент и снизило бы расценки на защиту клиента, что было бы настоящей катастрофой, а кроме того, противоречило бы правовым принципам. Тогда я назвал скромную сумму, которая мне все-таки показалась достаточно щедрой (очень хороший ресторанный ужин на двоих — в обмен на пять минут работы). Он согласился.

Вскоре тот же адвокат позвонил мне и попросил воздержаться от написания отчета. Он пояснил, что за это время нашел другого специалиста, который согласился это сделать, — за гонорар, который почти в девять раз превышал запрошенный мной. Правда, этому специалисту пришлось бы час ехать до тюрьмы, но прийти к выводу о том, что этот арестант не в состоянии заявить о своей виновности или невиновности и не может появиться в суде, можно было не более чем за пять минут. Он запросил непомерный гонорар: двум квалифицированным рабочим потребовалось бы трудиться не меньше двух недель, чтобы на налоги с их дохода можно было выплатить эту сумму. Я предположил: адвокату хочется, чтобы на фоне этого раздутого счета за услуги психиатра его собственный счет выглядел более разумным.

У меня был обычай добровольно вызываться дежурить в рождественские дни. Я делал вид, что с моей стороны это жертва, проявление мучительной верности долгу, однако на самом-то деле для меня это был отличный предлог не участвовать в вынужденном рождественском веселье, которое меня так угнетает. Ад для меня — это не другие сами по себе[41], а другие, «хорошо проводящие время» (как они это называют). Во всяком случае в Англии веселье имеет истерический характер, как будто невозможно развлекаться без шумной демонстрации того, что ты развлекаешься, а тот, кто больше всего шумит, радуется сильнее всех. Когда-то англичане были народом грустных удовольствий; теперь же это народ, предпочитающий радоваться громко. Этим людям куда лучше было бы страдать от своих удовольствий в тишине.

Мне нравилось Рождество в тюрьме. В ее сердце — «паноптикуме», круглом тюремном здании с будкой для смотрителя в центре — высилась огромная елка; с величественных чугунных конструкций свисали немногочисленные печальные украшения. Конечно, здесь не происходило никакого обмена подарками, зато имел место большой рождественский ланч, после которого арестанты спали как младенцы (ну почти как младенцы: многие громко храпели). Я обходил больничное крыло, чтобы пожелать счастливого Рождества пациентам (в основном это были сумасшедшие или по крайней мере психически неуравновешенные). Я раздавал им шоколадки, которые они принимали с благодарностью убийцы, приговариваемого к смертной казни.

Свое последнее Рождество перед уходом с этой работы я тоже вызвался, как всегда, провести на дежурстве, и первоначально это мое предложение благодарно приняли.

Но перед самым Рождеством для руководства больницей привлекли администратора со стороны, специалиста по новой главной науке — менеджменту, притом, как подозревали, с более высоким окладом, чем у предшественника.

Недвусмысленным признаком нарастающей бюрократизации стало то, как оборудовали новое больничное крыло. Единственным помещением без телефона здесь стал кабинет врача, хотя можно было робко предположить, что его телефонные переговоры наиболее тесно связаны с заявленной целью всего заведения. После этого всякий раз, когда мне нужно было сделать звонок о моих пациентах или от их имени, мне приходилось находить доступный телефон где-то еще, в совокупности тратя на это много часов.

Этот администратор принадлежал к числу тех людей (сейчас их все больше на государственной службе), которые просто не могут смотреть вам в глаза, когда вы случайно встречаетесь в коридоре. Он выглядел как что-то скрывающий человек, будто он всегда подсознательно чувствовал, что был лишним, пусть его должность и хорошо оплачивалась. По сути, она существовала лишь в рамках некой хитроумной схемы занятости, которую создали администраторы вроде него, чтобы ему можно было платить зарплату. В таком случае ответственные за конструирование подобных схем могли считать, будто они решили проблему (какой бы они ни была), ведь они потратили на нее деньги (впрочем, не свои, а чужие).

По прошествии времени мне кажется, что я должен был бы даже испытывать к нему сочувствие, ведь он вечно обитал в жалкой обстановке какой-то недобросовестности. Но в то время мне как-то не хотелось ему сочувствовать. Нехорошо прибегать к зоологическим сравнениям, думая о тех или иных людях, но мне он виделся помесью червя и хорька.

В общем, за три дня до того Рождества он (бочком, по своему обыкновению) подобрался ко мне и сообщил, что в рождественский период больница все-таки не будет нуждаться в моих услугах и что он, видите ли, выработал иные договоренности касательно ближайших десяти дней.

Договоренности, которые он выработал, могли показаться весьма необычными любому разумному человеку. Он отыскал британского врача, работающего в Германии: этому врачу оплатят перелет, затем его поселят в пятизвездочную гостиницу (покрыв все расходы на проживание и питание) — и будут платить ему по ставке, по меньшей мере вчетверо превышающей мою (впрочем, моя ставка была так низка, что я даже не раскрывал ее в разговорах с коллегами). Он никогда прежде не работал в тюрьме, но его, по-видимому, заверили, что делать ему почти ничего не придется — ну разве что время от времени раздавать узникам аспирин.

Прилетевший врач вскоре обнаружил, что это не так. В первый же день его вызывали в самых разных экстренных случаях — и он исполнял обязанности терапевта, хирурга, психиатра (в частности, один арестант пытался повеситься). Он поспешил сложить с себя полномочия и потребовал, чтобы его доставили на самолете обратно в Германию. Его ввели в заблуждение насчет этой работы. Выполняя ее, он не чувствовал себя в безопасности.

И поэтому в самый день Рождества мне с некоторой робостью позвонила дежурный комендант — умная и здравомыслящая женщина с хорошим чувством юмора, к которой я относился с большим уважением. Она спросила, не окажу ли я тюрьме услугу: не соглашусь ли все-таки выйти на дежурство, как прежде и было условлено.

Как часто бывает, устранять беспорядок пришлось не тому, кто за него в ответе. Я находился, так сказать, в позиции силы. Это было требование закона — совершенно правильное, — чтобы тюрьма всегда имела медицинскую страховку. Я мог бы пожаловаться на администратора и запросить тройную оплату, но я просто согласился выполнить эту просьбу, не поставив никаких условий.

Я вовсе не желал заставлять дежурного коменданта ежиться от неловкости или упрашивать. Вместо этого я предался восхитительному греху гордыни — втайне радуясь тому, какой же я приличный человек, как же развит во мне дух служения обществу. Я без лишний суеты поднял эстафетную палочку, которую уронил другой врач (я его, кстати, так и не видел: администратор посчитал, что в личной передаче полномочий нет необходимости).

Впрочем, я уже тогда попытался задуматься: какие же причины побудили больничного администратора устроить это столь странным образом? (Потом я еще не раз предпринимал попытки в этом разобраться.)

Речь явно не могла идти о необходимости сэкономить средства. И об улучшении качества медицинских услуг, вероятно, тоже: даже он не мог бы предположить, будто непроверенный специалист без опыта лучше человека по меньшей мере достаточно компетентного, который мог бы улучшить качество услуг. Я мог вообразить лишь одно объяснение — инстинктивную неприязнь ко мне (быть может, современные управленцы хорошо умеют распознавать тех, кто от них не в восторге). Но и эту причину я отверг: кто станет платить 15 тысяч фунтов за нечто совершенно бессмысленное, к тому же требующее привлечения ничего не подозревающей третьей стороны? Должно быть, существовала административная причина, но он был выдвинут на более высокий уровень в пенитенциарной администрации, и теперь в его ведении находится несколько тюрем.

Фредерику Бастиа наверняка понравился бы и еще один пример современного менеджмента.

Страховая компания направила ко мне на освидетельствование одного молодого человека. Незадолго до этого он оформил страховку на случай хронического заболевания — с весьма умеренными страховыми взносами (так как он был здоровый юноша, находившийся в хорошей физической форме). Вероятно, тут имеет смысл упомянуть, что те два знакомых мне убийпы. которые совершили свое преступление ради страховых выплат (как уже отмечалось, я встретил на своем веку всего двух таких убийц), незадолго до этого убедили своих будущих жертв повысить сумму оговоренной страховой премии в десять раз. Конечно, при этом пропорционально возрастали и страховые взносы, но эти преступники не ждали, чтобы жертва успела сделать так уж много взносов на этих новых условиях: они довольно быстро нанесли удар. Такое поведение послужило бы одним из ключей к раскрытию убийства даже для простодушного доктора Ватсона.

И что же? Вскоре после оформления страховки нашего здорового и спортивного юношу сразил недуг под названием «синдром хронической усталости». Здесь не место перечислять возможные причины этого синдрома (или поведенческого паттерна): одни полагают, что это хронические последствия какой-то таинственной вирусной инфекции, другие же — что это одна из современных форм того, что в XIX веке именовали неврастенией.

Так или иначе, этот синдром характеризуется состоянием крайней измотанности, наступающим при проявлении малейшего усилия, и может длиться много лет, порой даже всю жизнь. Не существует лабораторных тестов на это заболевание. Более того, диагностике даже мешает нахождение той или иной физической причины такой усталости: данный диагноз можно поставить лишь после того, как это состояние продлилось несколько месяцев и ему не удалось подыскать общепринятого медицинского объяснения.

Страховая компания, с которой юноша заключил договор, признавала синдром хронической усталости такой же болезнью, как все прочие. Тут незачем обсуждать, была ли она обязана это делать и имела ли она какой-то выбор. Она признавала этот синдром обычной болезнью — и направила ко мне этого молодого человека, чтобы я определил, удовлетворяет ли он критериям, необходимым для постановки такого диагноза.

В сущности, тут все сводилось к списку определенных признаков: если в нем стоит достаточное количество галочек, значит, у юноши есть этот синдром и он имеет право на получение страховых выплат от компании (быть может, до конца своих дней, а ведь не исключено, что он проживет еще лет шестьдесят или даже больше).

Молодой человек прибыл в больницу, облаченный в футболку и шорты. Я предварительно ознакомился с его историей болезни и отметил, что три года назад он сделал аналогичное заявление другой страховой компании — по поводу хронических болей в спине (трудно доказать, что этого заболеваний у кого-то нет, и оно мало коррелирует с физическими патологиями). Но компания отказала ему. Впрочем, сам факт, что когда-то он сделал заявление о наступлении страхового случая, которое сочли не подлежащим рассмотрению, еще не говорил о том, что его нынешнее заявление — мошенничество. В конце концов, даже завзятые ипохондрики болеют и умирают, иначе ипохондрия была бы эликсиром бессмертия.

По-видимому, юноша изучил свое (мнимое?) заболевание с помощью интернета, поскольку он весьма убедительно изложил мне историю того, как оно у него развивалось. Он хорошо готовился — можно даже сказать, старательно и прилежно. В течение предшествующих месяцев он много раз обращался к своему врачу с жалобами на чрезвычайную усталость, которая мгновенно усугубляется при любом усилии (в том числе и умственном), и заявлял, что проводит основную часть времени в постели, не будучи способен ничего делать, кроме как отдыхать.

Он хорошенько вооружился аргументами («препоясал чресла», по библейскому выражению), перед тем как меня посетить, но это, по его словам, стоило ему таких трудов, что он всерьез подумывал, не отменить ли визит. Я не мог найти никаких причин, чтобы оспорить диагноз (если не считать моего глубокого неверия в то, что это заболевание bona fide[42]), и сообщил об этом страховой компании. Впрочем, я позвонил ее главному медицинскому специалисту и признался, что подозреваю здесь мошенничество.

Я больше не думал об этом деле, пока месяца через три не получил по почте видеофильм. В приложенном письме страховая компания осведомлялась, соответствуют ли эти кадры тому, что мне тогда рассказал молодой человек.

Видео показывало, как он (уже после того, как я его обследовал) поднимается по стремянкам и подпоркам-лесам, чтобы красить стены домов и перекрывать крыши. Это явно не соответствовало его заявлениям, что малейшие усилия донельзя изматывают его. О чем я и написал компании в ответном письме.

Кроме того, я снова поговорил с врачом.

— Насколько я понимаю, вы намерены предъявить ему обвинение в мошенничестве, — предположил я.

— Нет, — возразил он. — Мы так никогда не поступаем.

— Почему же? — спросил я.

— Нашим клиентам это не понравилось бы.

— Честным бы понравилось.

— В общем, мы так не поступаем.

Отдельные случаи мошенничества не имели почти никакого значения для компании. Она просто перекладывала расходы на своих же клиентов (несомненно, не забывая и о своих комиссионных). Единственное ограничение на размах такого мошенничества накладывало существование конкурирующих страховых компаний — со своими схемами страховых выплат. В обстановке картельного сдерживания требовалась лишь определенная степень бдительности по отношению к мошенничеству, а не какие-то попытки подавить его или даже устрашить потенциальных жуликов.

Но и на этом дело не кончилось. К тому времени молодой человек успел хорошо изучить, что это такое — современные страховые компании.

Он знал, что ему не предъявят официального обвинения, но это было еще не все. Он знал, что у профессиональной ассоциации страхователей имеется особое правило, согласно которому заявитель может подать апелляцию, если его заявление не удовлетворили, причем на протяжении всего разбирательства компания обязана выплачивать ему тот страховой доход, который он получал бы, будь его заявление удовлетворено, — и так до тех пор, пока жалобу не разберут. Компания не может вернуть себе эти деньги, даже если жалоба признана необоснованной.

И вот этот молодой человек подал жалобу на мой отчет. Не на его содержание (которое, на первый взгляд, стало лишь подтверждением его права на получение страховых выплат), а на то, что я, видите ли, заставил его пятнадцать минут дожидаться в коридоре возле моего кабинета. Эта жалоба была, конечно, совершенно надуманной и сутяжнической, тем не менее молодой человек был практичен. Он знал, что страховая компания — гигантская бюрократическая машина (такая же, как правительственное ведомство) и что ее шестерни вращаются очень медленно. А значит, пройдет несколько месяцев, прежде чем по его жалобе будет принято решение: несколько месяцев, в течение которых ему будут платить точно так же, как если бы его заявление удовлетворили. В каком-то смысле это было замечательное проявление макиавеллизма в мелких масштабах.

Могла ли его награда стоить таких интриг?

Я подозреваю, что в подобных случаях главная часть вознаграждения — это не деньги. Для него важно было ощущение победы над миром, и если бы он мог добыть в десять раз больше денег, приложив такие же усилия и проявив такую же изобретательность, но честным путем, то отверг бы эту возможность. Есть удовольствие в том, чтобы получить вознаграждение, когда заслуживаешь наказания.

Любопытно, что впоследствии за получившими крупные суммы компенсации редко ведут наблюдение, чтобы выяснить, стали ли в результате их меньше беспокоить травмы. Человеческий мозг — довольно изощренный инструмент, и мошеннические намерения в нем могут с легкостью обратиться в истинные убеждения (и наоборот, возможны и любые промежуточные ситуации). Таким образом, травма не будет излечена, даже если ее происхождение чисто психологическое; в противном случае человек предстанет перед самим собой как мошенник.

А ведь даже в наш век обмана большинству людей не нравится считать себя обманщиками. Фальстаф, этот великий пророк, умел «извлекать пользу изо всего, даже из самой болезни», но он хорошо знал собственную натуру. Большинство людей, подающих заявки на страховые выплаты, маневрируют между мошенничеством и убежденностью в том, что их утверждение — правда, но они толком не достигают ни того, ни другого берега.

Наша новая юридическая доктрина, согласно которой психологические травмы и расстройства приравниваются к травмам физическим, разумеется, еще больше поощряет мошенничество, что приносит огромную выгоду юристам и психиатрам. Да, душевное и физическое тесно связано, поэтому травма, которая подкосит одного, покажется пустяком другому. Но хотя не всегда легко отыскать границы между душевным и физическим, это не значит, что не стоит и пытаться их найти.

Нет никаких причин, чтобы рассматривать травму шейного отдела позвоночника (состояние, которое в хронической форме существует лишь там, где компенсация за эту травму возможна и производится почти автоматически) и тетраплегию[43] как нечто в принципе схожее (это несколько оскорбительно для страдающих тетраплегией), хотя всем известно, что подавляющее большинство симптомов травмы шейного отдела позвоночника (когда их не симулируют) имеют психологическое происхождение.

Представляется, что психологические тесты часто заслоняют от судьи суть дела и он слишком им доверяет. Судьи иногда преклоняются перед ними, словно перед библейским золотым тельцом. Всякие графики и разговоры о стандартном отклонении завораживают их.

Помню дело человека семидесяти лет, которого обвиняли в преступлении на сексуальной почве, совершенном пятьюдесятью годами раньше (сейчас у таких преступлений нет срока давности — несомненно, из-за истерии в массмедиа). Защита заявила, что обвиняемый процессуально недееспособен, и представила отчеты психологов, дабы продемонстрировать, что он не способен делать то, что в действительности проделывал ежедневно.

Я возражал (безуспешно): если что-то происходит, значит, это возможно. Он жил нормальной (пусть и несколько ограниченной) жизнью, ходил в магазины, рассчитывал свой бюджет, гулял и т. д. Он знал, в чем его обвиняют, и дал совершенно логичные инструкции своим адвокатам. И тем не менее судья предпочел довериться графикам и статистическим выкладкам, вроде бы показывавшим, что он не мог ничего этого делать. Я посчитал, что это весьма сомнительное и даже бесчестное умозаключение, но все же испытал на сей счет некоторую парадоксальную радость.

Доктрина, согласно которой психологическое или душевное нельзя отличить от физического, вероятно, имеет в своей основе некий грубый и редукционистский материализм[44] (причем материализм в философском, а не в экономическом смысле, хотя здесь они, возможно, до какой-то степени смыкаются). Никто не может жить или ощущать жизнь, следуя этой философии, но ее можно при случае использовать в попытке добиться каких-нибудь преимуществ: скажем, отпущения вины. Вообще же эта доктрина катастрофична для всех, она сама по себе часто становится причиной инвалидности и несчастий, но все это лишь до тех пор, пока за веру в нее дают вознаграждение.

Простое предупреждение

Возможно, из моих рассказов складывается впечатление, что я терпеть не могу адвокатов и считаю их всех жуликами. На самом деле это вовсе не так. У меня часто вызывали симпатию и восхищение представители этой профессии — от скромного солиситора, среди ночи приехавшего в участок, чтобы дать подвыпившему мелкому правонарушителю совет насчет того, как отвечать (и отвечать ли) полицейским на допросе, и до величественного, прославленного и блистательного королевского адвоката, способного показать белое черным, а черное белым и все это — с чрезвычайным интеллектуальным изяществом и личным обаянием (или обходительностью).

Текст знаменитого предупреждения, которое оглашают арестованным перед тем, как полиция их допросит, в мое время изменился — и, на мой взгляд, к худшему. Изначально это предостережение было очень простым: подозреваемый не обязан ничего говорить, но, если он все-таки что-то скажет, это будет записано и затем может быть использовано в суде против него. Затем этот текст стал несколько более изощренным. Подозреваемому по-прежнему сообщают, что он не обязан ничего говорить, но добавляют: если он откажется сказать полиции что-то такое, на что он потом будет опираться в суде (и что он мог бы сразу сказать полиции), суд может сделать выводы из его отказа.

Я обсуждал это со своим другом — судьей Высокого суда[45]. Он считал, что это изменение (по сути, частичное аннулирование пресловутого права не свидетельствовать против себя) не играет важной роли, так как на практике никакой суд не делает никаких выводов из запирательства обвиняемого на стадии допросов в полиции. Однако он полагал, что новая формулировка предупреждения может ускорить осуществление правосудия.

Но я с ним не согласился. Во-первых, в новой формулировке недвусмысленно сквозили угрожающие тона, чего не было в старой. Нет лучше способа добыть ложное признание, чем припугнуть неприятными последствиями отказа признаваться: вам скажет об этом любой, кто пытает людей. А отказ от ранее данных показаний никогда не звучит для суда так же убедительно, как изначальные показания.

Во-вторых, никто из арестованных в полной мере не понимает новый текст предупреждения. Может показаться, что это противоречит сказанному выше, однако на самом деле тут нет никакого противоречия.

Я читал расшифровки множества полицейских допросов подозреваемых, и ни в одной из них подозреваемый не мог (когда его просили это сделать) своими словами объяснить полиции, что означает это предупреждение. Полицейские повторяли свою просьбу, но результат от этого не улучшался. В конце концов полиция сама вкладывала слова в его уста — чтобы создалось впечатление, будто он все-таки понял.

Но угрожающий тон, заложенный в предупреждении, вполне понятен, и полиция, начав с этой неверной посылки, должна сознавать: все последующие ответы будут получены (или могут быть получены) под неким действующим на подсознание давлением. Конечно, уничтожение личной честности — одна из непризнаваемых целей административной структуры. Людьми, лишенными честности, легче манипулировать и командовать; они уже не сопротивляются, когда их убеждают сделать то, чего делать не следует.

Во всех делах, где я принимал участие, мне никогда не попадался адвокат, которого я счел бы нечестным, — за исключением кое-каких немногочисленных солиситоров, затягивавших уплату моего гонорара (по присланному им уведомлению) гораздо больше, чем они позволили бы своим клиентам оттягивать уплату собственного гонорара. Один или два человека вовсе не заплатили, несмотря на множество напоминаний.

Тем не менее все эти адвокаты всегда делали для клиентов что могли, часто выходя за пределы своих непосредственных обязанностей — и получая за это не слишком щедрое вознаграждение. Правда, я больше имел дело с уголовным судом, а не с гражданским, где возможности «узаконенной» коррупции были гораздо обширнее: скажем, когда недобросовестные юристы все никак не прекращают заниматься тем или иным делом (исправно получая гонорар), хотя уже давно очевидно, что дело бессмысленно и у него нет судебных перспектив. Лично я мало сталкивался с такой практикой.

Я с огромным восхищением относился к судьям: они виделись мне последним бастионом высококультурной Англии. Их решения, связанные с применением тех или иных пунктов закона, излагались при помощи изящных и ясных доводов, притом лаконично — как если бы слова (подобно питие) не следовало выбрасывать зря. Та зоркость, с которой они замечали логические ошибки или серьезные пробелы в выступлениях или вопросах адвокатов сторон, производила немалое впечатление и казалась по-своему прекрасной.

Мне очень нравился сам церемониал судебных слушаний, когда судьи и барристеры раскланиваются друг с другом. Мантии и парики (которые часто служат объектом пустых насмешек) как бы указывали на то, что здесь происходит нечто серьезное, необычное, величественное. Они словно бы подразумевали, что судья выступает не в личном качестве, а как лицо, облеченное громадной ответственностью.

Хороший перекрестный допрос тоже по-своему прекрасен (для тех, кто понимает), хотя за «уничтожением» свидетеля, особенно если это эксперт, бывает мучительно наблюдать, не говоря уж о том, чтобы пережить это на себе.

К примеру, не так давно я наблюдал, как еще один профессор медицины, человек выдающийся в своей области, подвергся прямо-таки вивисекции, когда он выступал свидетелем по делу о медбрате, при помощи инсулина насмерть отравившем нескольких пациентов, вверенных его попечению. Этого профессора пригласила сторона защиты, но проблема состояла в том, что она не обеспечила его всеми необходимыми материалами по делу (и он, похоже, сам не добивался их получения). В результате он сделал поспешные и неверные выводы, от которых ему пришлось отказываться уже во время процесса — в свете дополнительной информации, которую сообщил ему обвинитель. Перекрестный допрос проходил четко, жестоко и разрушительно. Можно было легко представить себя на месте несчастного ученого, и я обнаружил, что на протяжении всей экзекуции гляжу вниз, на свои ботинки.

Именно для того, чтобы избежать подобной катастрофы во время собственного пребывания на месте для дачи свидетельских показаний, я научился быть как можно лапидарнее в своих ответах во время перекрестного допроса — и никогда не выходить за пределы того, что я мог бы защитить точно и строго. Ведь адвокаты — искусные мастера по части того, чтобы бросить тень сомнения на все показания свидетеля, если он допустил одну-единственную ошибку, пусть даже самую незначительную. «Falsus in unum, falsus in omnibus» («Ложно в одном — ложно во всем»): когда-то это было юридическое правило. Теперь оно уже не применяется, но по-прежнему имеет психологическое значение для адвокатов, которые пытаются подорвать доверие к свидетелю противной стороны.

Однажды я выступал с лекцией на ежегодной Адвокатской конференции. В своем докладе я говорил об опасностях, существующих для свидетеля-эксперта, среди которых почти неизбежное искушение (в системе, где судебный процесс является состязательным) стать «членом команды» той стороны, которая вас пригласила (защиты или обвинения). В таких случаях ваши показания становятся не столько беспристрастным свидетельством, помогающим установить истину в деле, сколько важным (зачастую ключевым) элементом в конструировании дела. А как только вы заняли ту или иную позицию, вами овладевает искушение всеми средствами защищать ее от противоречащих ей доказательств — используя всё более мудреные аргументы и все чаще привлекая доводы ad hoc[46].

Именно это и проделал тот профессор медицины. Он принял точку зрения, согласно которой смерть пациентов можно объяснить не только отравлением, и в результате был вынужден (или позволил себе) прибегать ко все более диким и нелепым гипотезам, пока те не стали выглядеть совсем уж смехотворно.

Одно из мероприятий Адвокатской конференции было призвано научить молодых начинающих барристеров вести перекрестный допрос. Так, одному младшему барристеру представили краткое резюме дела о диабетической коме, имевшей катастрофические последствия (в основе явно лежало реальное дело). Ему поручили защиту больницы, где это произошло, от обвинения в халатности. Его свидетелем был покойный ныне профессор Гарри Кин, один из наиболее влиятельных диабетологов страны, если не всего мира. Свидетельские показания профессора, полученные при главном допросе (стороной, вызвавшей свидетеля: насколько я мог понять, младший барристер вел этот допрос вполне компетентно), сводились к тому, что причиной трагедии не было лечение в больнице. В таких ситуациях иногда бывает катастрофический исход.

Затем поднялся выдающийся королевский адвокат: он должен был показать, «как это делается». Едва он открыл рот, стало ясно, что это заслуженный и почтенный юрист. С изысканной любезностью, ни разу не повышая голос, без размашистых жестов, не прибегая к сарказму или иным риторическим приемам, он сумел всего за несколько минут (по-моему, не более чем за три) добиться, чтобы профессор Кин сказал диаметрально противоположное тому, что он сообщил при главном допросе. Это было величественное зрелище — но при этом леденящее кровь. Возникало ощущение, что этот королевский адвокат может заставить любого свидетеля сказать что угодно. Если такова была участь профессора Кина, одного из ведущих исследователей диабета второй половины прошлого века, то что же ждало куда менее заметных свидетелей? Мы с женой решили, что привлечем этого юриста в качестве своего адвоката, если нам когда-нибудь понадобится таковой.

Таким образом, может показаться, что процессы в нашей судебной системе — это какая-то битва софистов и софизмов: мол, пусть победит лучший софист и наиболее правдоподобный софизм. И в самом деле, важно иметь на своей стороне умелого софиста, хотя судья может сместить баланс обратно, если вам случится иметь на своей стороне софиста неумелого.

Еще будучи студентом, я однажды посетил процесс по делу об убийстве (первый такой процесс в моей жизни). Респектабельного мужчину обвиняли в том, что он зарезал жену. После этого он сунул свою голову в духовку газовой плиты (переход от использования смертоносного светильного газа уже произошел). Его адвокат выступал с последним обращением к присяжным, рассказывая об очень трудном жизненном пути подзащитного; тех тяготах, с которыми он сталкивался как иммигрант; его борьбе с собственной бедностью и т. п. Я подумал, что он слишком уж преувеличивает значение всех этих обстоятельств, когда судья, наклонившись вперед, проговорил:

— На мой взгляд, тот факт, что жена ударила его ножом первая, мог бы стать достаточным объяснением.

— Да-да, милорд[47], я как раз к этому подходил, — заверил адвокат. Но он явно не подходил к этому и вообще совершенно об этом забыл, пока ему не напомнили. Боже нас сохрани от таких защитников!

Безусловно, некомпетентность вечно порождается человеческим сознанием, но я встретил на своем веку лишь одного по- настоящему некомпетентного барристера, да и то его некомпетентность объяснялась пьянством. Он трясся на утренних заседаниях суда, он страдал острым гастритом, на лбу у него выступали крупные капли пота, и с началом каждого перерыва он ракетой мчался в бар. За каких-то полчаса после «занавеса» (по тогдашнему выражению) он успевал употребить больше спиртного, чем основная часть населения употребляет за неделю. Позвонив ему во внесудебное время, вы неизменно слышали на заднем плане шум паба. Хоть он и был склонен к черному юмору, могу предположить, что он принадлежал к числу пьяниц мрачного типа — тем, кто безрадостно глядит в свой стакан точно в хрустальный шар для гадания.

Неудивительно, что он плохо освоил умение представлять дело в суде — и что с наступлением каждого перерыва он сдвигал парик на затылок жестом, выражающим раздражение и недоумение (и, как я подозреваю, для проветривания головы). Но я невольно проникся к нему симпатией. Чувствовалось, что этот неудачник вообще-то обладает высоким интеллектом и немалыми талантами, и это казалось мне привлекательнее, чем любой сокрушительный успех.

Дело, в котором мы оба участвовали, шло не очень-то хорошо для нас (если бы он выступал обвинителем против Синей Бороды, злодея бы оправдали). Как раз когда он должен был пригласить меня выступить, его охватило серьезное недомогание (вероятно, в результате пьянства), и слушания пришлось остановить. Затем провели повторные; на сей раз сторону обвинения представлял выдающийся королевский адвокат. Очевидно, сторона обвинения привлекла первого барристера в попытке сэкономить деньги: вот вам еще одна иллюстрация одного из «законов» британской бюрократии, согласно которому всякие ее попытки снизить расходы лишь увеличивают их. С одной стороны, я был рад, что барристер отстранен от процесса; с другой стороны, я ощущал симпатию к нему лично: мне нравилось, что он все путает. Это успокаивало меня, поскольку такое случалось и со мной.

Конечно же, неумеренные возлияния отнюдь не были чем-то необычным среди барристеров. И я вполне мог это понять. После дня, проведенного в суде, мне тоже хотелось выпить, чтобы сбросить напряжение, вызванное постоянной сосредоточенностью. Один барристер, располневший, с вечно слезящимися глазами и румяный (явно обреченный стать совсем уж Фальстафом), как-то спросил у меня во время перерыва, не возражаю ли я, если он проконсультируется со мной по медицинскому вопросу.

— Конечно, нет, — ответил я, слегка польщенный. — Продолжайте.

— Правда ли, доктор, — продолжил он, — что виски, как было доказано, лечит простуду и грипп?

— Если его принимать в достаточных количествах, — уточнил я.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил он. — Я последую вашему совету.

Разумеется, барристеры были разных типов. Кто-то словно бы размахивал дубиной, а кто-то ловко орудовал рапирой, кто- то использовал сарказм, а у кого-то был припрятан яд. Кто-то отличался крайней прямотой и всегда говорил по делу, а кто-то изъяснялся с церемонной любезностью, которую в наши дни редко можно встретить за пределами романов Александра Макколла Смита.

Некоторые адвокаты отличались настолько изысканными манерами, что я испытывал даже какой-то стыд за свою неотесанность по сравнению с ними. Они изъяснялись гладко и льстиво, при этом не впадая в елейность. Кое-кто из них умел не просто встать, а плавно вытянуться, изобразив в воздухе изящную дугу. И если они (разумеется, невольно, иначе это было бы вульгарно) заставляли вас ощутить себя неполноценным на их фоне, вы сами были виноваты. Они держались любезно даже с отъявленными негодяями и беспринципными лжецами. Они использовали свою мыслительную мощь, не выставляя ее напоказ.

Я помню одного такого адвоката: он защищал обвиняемого в убийстве. Фактическая сторона дела не обсуждалась. Его подзащитным был нелегальный иммигрант — китаец лет тридцати, вообще не говоривший по-английски. Он явно страдал какой-то формой параноидального расстройства, он был бездомным и бесцельно бродил по городу. А ничто так не подпитывает паранойю, как постоянное нахождение среди толп народа, чьего языка ты совершенно не знаешь. Из-за этого кажется, что всякий смешок, всякий взгляд, всякий шепоток имеют отношение к тебе, что они в лучшем случае снисходительны, а в худшем — уничижительны или угрожающи.

Но проявления паранойи у этого человека уже не ограничивались чувством тревоги. Он случайно встретил на улице китайского студента — и, разговорившись с ним, сообщил, что является бездомным. Студент (он был женат) пожалел его и — несомненно, движимый чувством национальной солидарности, — предложил ему занять пустующую комнату в своей квартире. Тем самым он, безусловно, совершил достойный поступок, однако это благодеяние обернулось катастрофой, так как вскоре жилец включил благодетеля в свои бредовые идеи и галлюцинации, решив, что тот замышляет его убить. Жильцу даже казалось, что он слышит, как хозяин квартиры толкует о таких планах.

Потом «подготовка коварных планов» достигла апогея: примерно через две недели после того, как он поселился в этой квартире, жилец решил, что благодетель намерен убить его в этот самый день. Он выскочил из дома и, размахивая руками, остановил проезжавшую патрульную машину. Разумеется, простые британские полицейские не могли понять то, что он пытается им сказать по-китайски, и поехали дальше. Убедив себя в том, что не может защититься от своего благодетеля, он вернулся в квартиру, вооружился острым кухонным ножом, а когда пара вышла из своей спальни, насмерть зарезал мужа на глазах у жены. Затем он снова выбежал из дома, но полиции потребовалось не так уж много времени, чтобы его разыскать.

В тюрьму его привезли растрепанным и рассеянным. Я не мог поговорить с ним, пока не отыщут переводчика, но и до этого было ясно, что он реагирует на галлюцинаторные раздражители — вероятно, на какие-то воображаемые голоса. Он не пытался общаться с нами даже знаками, как можно было бы ожидать от человека, пребывающего в здравом рассудке. Это был еще один узник собственного мирка, в который не могло проникнуть то, что мы называем реальностью. Когда прибыла переводчица, ситуация почти не улучшилась: его ответы были настолько фрагментарными и бессмысленными, что, по ее словам, она даже не знала, как их перевести. Почти все время он попросту игнорировал ее (и меня). Любопытный социологический факт: всякий раз, когда мы хотели с ним поговорить, нам приходилось вызывать переводчика, поскольку, хотя в городе было немало китайцев, он оказался единственным китайским узником в нашей тюрьме, где содержалось около 1400 заключенных.

Для него подобрали адвоката, говорящего по-китайски, и тот прислал мне резюме дела, где отмечался тот факт, что для его преступления нет очевидного мотива (то есть это явно не было, скажем, убийство с целью грабежа). Я пришел к выводу, что лучше не устанавливать ему официальный диагноз, но при этом лечить его как страдающего психозом. К моему немалому удивлению, он кротко согласился принимать препараты — возможно, из глубоко укорененной привычки подчиняться авторитетным фигурам.

Опять же, к моему немалому удивлению (и удовлетворению), не прошло и двух недель, как он стал совершенно другим человеком. Он хорошо питался, набрал вес, хотя блюда нашей местной кухни, вероятно, не особенно его радовали. Во всяком случае он не думал, что еда отравлена. Он улыбался, он держался чрезвычайно вежливо, он порывался работать в любом качестве, в каком мог: например, подметать пол.

Мы по-прежнему могли общаться с ним лишь знаками, но вскоре он сделался всеобщим любимцем. По сути, он стал идеальным арестантом (существом почти легендарным) — вероятно, не из расчета, а благодаря каким-то глубинным чертам личности или характера. Через переводчицу он сообщил нам, что его нелегально ввезли в страну за 10 тысяч фунтов — «в кредит»: ему предстояло отрабатывать этот долг, то есть выплачивать его из своих последующих заработков. Семья отправила его в Англию как своего рода инвестицию.

Я уведомил его адвоката об этом преображении, означавшем (почти наверняка — это не вызывало никаких «разумных сомнений»), что он совершил свое преступление в состоянии помешательства. Несомненно, адвокат и без меня мог бы это определить, но мне захотелось подстраховаться. В моей практике мне встречались один-два адвоката, которые как-то упускали из виду сумасшествие своего клиента.

Дело выстраивалось вполне прямолинейное, и до процесса оно дошло всего за несколько месяцев. (Раскрытое убийство сейчас идет до суда в среднем примерно в двадцать пять раз дольше, чем в викторианские времена. И у меня нет абсолютной уверенности в том, что сегодня совершается меньше судебных ошибок, чем тогда: у меня нет статистики по данному вопросу.)

Вероятно, подзащитный счел английское право очень странным и запутанным. Перед собственно процессом он несколько раз очень ненадолго появлялся в суде, чтобы тут же быть отправленным обратно в предварительное заключение. В ходе своего второго кратковременного появления (к тому времени он вновь обрел здравый рассудок) он снял рубашку, выходя из отсека для обвиняемых. В ответ на вопрос, почему он это сделал, узник ответил: он думал, что его сейчас отведут за угол и расстреляют. Не может быть более красноречивого свидетельства о природе современного китайского правосудия.

Когда на его процессе я прошел на место для дачи свидетельских показаний, обвиняемый приветственно наклонил голову, на что я ответил тем же. Он по-прежнему не знал английского, но мы с ним неплохо ладили — насколько это возможно для тех, кто почти никогда не имеет возможности нормально общаться, то есть понимая друг друга.

Его адвокат, двигавшийся как на отличнейших шарнирах, стал задавать мне вопросы — с величайшей вкрадчивостью и обходительностью. Ни один из его вопросов не был даже в малейшей степени неловким или враждебным, ибо я выступал как свидетель защиты по делу, где обвиняемый признал себя виновным в непредумышленном убийстве, а не в умышленном. Сторона обвинения тут же согласилась с этим признанием и не стала оспаривать мои показания.

Адвокат защиты зачитал извинения подзащитного, адресованные семье покойного. На суде не было никого из членов этой семьи, и я как-то сомневаюсь, чтобы это заявление их сильно утешило, если бы они здесь присутствовали.

В результате судья попал в сложное положение. Сумасшедшего убийцу обычно отправляют в охраняемую больницу, где его должны лечить, пока он не выздоровеет, после чего шаг за шагом допускают к остальному обществу: зачастую это означает, что его поселяют в небольшой съемной квартирке, где (по крайней мере теоретически) за ним будут следить в попытке удостовериться в том, что он принимает положенные лекарства и не предается пьянству или курению марихуаны. Я знал один район города, когда-то считавшийся промышленным: теперь главная экономическая деятельность здесь состояла не в производстве всяких изделий, а в присмотре за сумасшедшими преступниками.

Когда были закрыты старые психиатрические больницы, ныне преобразованные в «роскошные апартаменты» (в наши дни даже самую убогую квартиру называют «роскошной»), горькая ирония заключалась среди прочего в том, что это потребовало строительства нескольких охраняемых больниц, по сути, психиатрических тюрем, в городе, где была необходима только одна. Все это стало частью вечной борьбы властей за максимизацию расходов на фоне вечных заявлений об их сокращении.

Проблема с этим человеком заключалась в том, что его здоровье было восстановлено — лечения уже не требовалось. Судья спросил у меня, должен ли будет подсудимый принимать свои лекарства до конца жизни.

— Иногда в таких случаях у пациента не бывает рецидива, если он перестает принимать свои препараты, — ответил я, — но в его случае я бы не рекомендовал проводить такой эксперимент слишком уж долгое время.

— Будет ли он их принимать как назначено? — осведомился судья.

— Он не создавал для нас трудностей, пока находился в тюрьме, — ответил я. (По своему рангу судья был ниже, чем судьи Высокого суда, поэтому к нему надлежало обращаться «ваша честь», а не «милорд». Обычно дела об убийстве рассматривают судьи Высокого суда, но некоторые из судей более низкого ранга обладали «мандатом на убийство», как это тогда называли в неформальных разговорах.)

— А будет ли он их принимать, когда выйдет из тюрьмы? — уточнил судья.

— Это зависит от некоторых обстоятельств, ваша честь.

— От каких?

— От того, насколько прилежно за ним будут следить.

Судья одарил меня ледяной улыбкой. Он прекрасно понимал, на что я намекаю: на то, что психиатрические службы зачастую очень плохо организованы или действуют очень легкомысленно, поэтому не выполняют свою самую важную функцию. Во множестве отчетов, посвященных убийствам, которые совершили лица, страдающие хроническими психическими заболеваниями, описывалась почти злостная некомпетентность психиатрических служб, но за этим следовали административные заверения в том, что «уроки усвоены» (на самом деле, конечно, при этом всегда усваивались не те уроки, какие нужно, что приводило, скажем, к разработке очередной бессмысленной анкеты).

Подобно Пилату, который не стал дожидаться от Христа ответа на свой вопрос, что есть истина[48], я не стал дожидаться приговора, но позже узнал, что судья дал обвиняемому три года: на практике это означало, что тот окажется на свободе через восемнадцать месяцев.

Возможно, это могло бы показаться не очень суровым наказанием за убийство человека, но обстоятельства сложились необычные. Впрочем, я вполне мог себе представить гнев и непонимание членов семьи жертвы после известия о приговоре: «Неужели британское правосудие оценивает жизнь нашего сына так дешево?» Они услышали лишь извинения виновника (они наверняка отмахнулись от этих слов как от не имеющих никакой ценности, к тому же их ведь так легко произнести) да, может быть, какой-то искаженный рассказ о болезни преступника, которую они пренебрежительно сочли бы симуляцией, предпринятой уже постфактум, просто попыткой избежать ответственности за содеянное.

Тем не менее это был гуманный результат, а поскольку все таково, каково оно есть, и более никаково (как выразился епископ Батлер, великий мыслитель), правосудие — это именно правосудие, а не, скажем, потакание толпе, даже если часть этой толпы — родственники жертвы.

Судья постановил, что по отбытии срока этого человека не следует депортировать (хотя при нормальных обстоятельствах его — по крайней мере теоретически — должны были бы выслать как нелегального иммигранта, совершившего преступление). Судья вынес такое решение, поскольку мужчину, несомненно, по возвращении на родину попросту расстреляли бы без особых разбирательств, тем более что отцом жертвы был один из высокопоставленных чиновников

Коммунистической партии Китая (а других детей у него, конечно, не было[49]). Китайские коммунисты не верили в разумность запрета двукратного привлечения к ответственности — то есть в разумность идеи о том, что никого нельзя дважды судить или наказывать за одно и то же преступление.

Разумеется, в этом вопросе не совсем чиста и совесть Британии (или по крайней мере она не должна быть чиста). После выхода небрежного с интеллектуальной точки зрения «Доклада Макферсона» от этого принципа отказались в угоду политической целесообразности[50].

Миром правит надувательство.

Пьяный стресс

Еще одним убийцей, получившим весьма короткий срок (на мой взгляд, несправедливо короткий), была женщина сорока с небольшим лет, насмерть отравившая своего ребенка.

Эта довольно жалкая алкоголичка, когда ей было под сорок, вступила в связь с мужчиной несколькими годами старше, тоже алкоголиком. Неожиданно она забеременела от него; родился ребенок. Они не жили вместе, но он продолжал видеться с ней и проникся глубоким интересом к своей дочери. Более того, он отнесся к своим родительским обязанностям так серьезно, что даже бросил пить — в отличие от своей подруги. Пара поссорилась из-за того, что женщина продолжала пить: он считал, что это дисквалифицирует ее как мать. Поэтому он стал обращаться в суды, чтобы ему передали право опеки над ребенком. Близился день слушаний. Как выяснилось, их назначение стало смертным приговором для ребенка.

Будучи пьянее, чем обычно (из-за «стресса» в связи с предстоящими слушаниями; вообще со слова «стресс» начинаются тысячи попыток оправдаться), она решила разделаться с дочерью: возможно, потому, что знала (или по крайней мере опасалась), что, скорее всего, проиграет дело. Можно себе представить, как, обращаясь к самой себе, она произносит слова, самые опасные в любом языке (произносимые тысячами ревнивых убийц): «Если она не может достаться мне — она не достанется никому».

При всем своем опьянении она сохранила достаточный самоконтроль и координацию движений, чтобы добиться смерти ребенка довольно изощренным способом. Она растворила собственное лекарство (которое для нее оказалось совершенно бесполезным: врачам вообще никогда не следовало выписывать ей это средство) в детском сиропе от кашля и при помощи шприца и трубки ввела получившуюся жидкость в пищевод ребенка. Ребенок, как и рассчитывала женщина, умер, а ее обвинили в убийстве (не по специальной статье об убийстве новорожденного, так как ребенок был старше двенадцати месяцев).

Разумеется, не следует позволять вашим симпатиям и антипатиям затуманивать ваше суждение или даже как-либо влиять на него, но я нашел ее глубоко отвратительной: она строила из себя эдакую тихоню и при этом вовсю выражала жалость к себе, как только ее обвиняли в дурных поступках (мистер Блэр делал то же куда искуснее).

Она утверждала, будто не в состоянии припомнить события (точнее, действия), которые привели к смерти ее ребенка. Но ее амнезия типична для человека, который не хочет вспоминать или думает так: «Если я говорю, что чего-то не помню, это доказывает мою невиновность». Мол, я совершил поступок X; я не помню, как совершал поступок X; следовательно, я не мог совершить поступок X. Иногда арестанты, находящиеся в предварительном заключении, говорили мне: «Как я могу быть виноват в этом, когда я этого не могу вспомнить?», на что я отвечал: «Если вы не можете вспомнить, значит, вы в не очень-то подходящем положении, чтобы отрицать вину, разве не так?» — и советовал изменить линию защиты. Тогда к ним возвращалась память, и они начинали утверждать, что совершили свое преступление из-за того, что их спровоцировали, или же в ходе самообороны.

Обвиняемая рыдала в течение всего судебного процесса или по крайней мере той его части, на которой я присутствовал (и я не думаю, что именно мое присутствие заставило ее рыдать). Время от времени она стонала: «Фиона! Фиона!» (так звали ее дочь).

Это было весьма раздражающее представление. Да, было совершенно очевидно (по крайней мере мне самому), что это именно представление. Прежде никто не видел ее плачущей, но в суде ее скорбь прорвалась на поверхность, и скорбь эту не удавалось заглушить. Она то и дело прерывала рыданиями показания всех участников процесса, чтобы напомнить присяжным, что она — мать, потерявшая дитя.

Метод сработал: ее признали виновной в непредумышленном (а не в умышленном) убийстве на том основании, что она страдает от дурного характера — на языке психиатров это называется «расстройством личности». Ее приговорили к трем годам тюрьмы, что представляется мне довольно-таки незначительным, даже смехотворным сроком за то, что она убила ребенка таким образом.

Приговаривая ее к трем годам заключения, судья, по сути, лгал, так как перед процессом она уже провела в заключении семнадцать месяцев — и «имела право» на освобождение от половины своего срока, то есть должна была выйти на свободу всего через месяц. Иными словами, ее, в сущности, приговорили к восемнадцати месяцам тюрьмы, причем семнадцать из них она уже отбыла. Присяжные наверняка этого не знали — да и в любом случае бессильны были бы что- то предпринять в связи с этим.

Судьи в Британии, по сути, потворствуют мошенничеству, совершенному в отношении общественности. В этом им помогает пресса и вообще массмедиа, старательно повторяющие, что такого-то преступника приговорили к такому-то сроку тюремного заключения.

Если бы судья, вынося решение по этому делу, явным образом приговорил женщину-убийцу к восемнадцати месяцам тюрьмы, такая снисходительность, возможно, породила бы общественное возмущение. И более того, после этого дела были введены дальнейшие чисто административные средства сокращения продолжительности тюремных сроков, так что отбытое в заключении время имеет еще меньшее отношение к вынесенному судьей приговору; такой приговор — упражнение скорее в области связей с общественностью, нежели в области пенологии[51].

Кроме того, довольно-таки странно, что наличие слабого или дурного характера должно считаться преимуществом для правонарушителя, когда речь идет о приговоре, — по крайней мере если это наказание преследует хоть какую-то утилитарную цель.

Похоже, логика здесь такая: человек с врожденно слабым или дурным характером (какой, как говорили, был у этой женщины) несет меньшую моральную ответственность за свой поступок, нежели человек с сильным или хорошим характером. Иными словами, для нее как бы существовали более низкие стандарты поведения, нежели для обычного человека (не говоря уж об образцовом). Выходит, чем хуже вы были на протяжении жизни, тем более простительным считается ваше преступное деяние.

Но продолжим это рассуждение. Если предположить, что существует некая основополагающая причинно-следственная связь между преступлением и характером преступника (а получается, что она должна существовать, коль скоро дурной характер рассматривается как смягчающее обстоятельство), тогда получается, что человек с дурным характером представляет опасность для общества, ведь это дурной характер приводит к тому, что он совершает преступление.

Если следовать такому подходу, можно заключить, что человека, который ведет преступную жизнь, будут порицать с меньшей вероятностью (а если будут, то менее сурово), чем того, кто поддался мимолетному страстному искушению. Как уже указывалось выше, спекуляции насчет будущего поведения человека не должны играть определяющую роль при назначении ему кары; но если закоренелого преступника наказывают менее сурово, чем того, у кого раз в жизни произошел буйный припадок, то это, конечно, извращение.

Возможно, нас вводит в заблуждение или вовсе обманывает наш язык (как в свое время заметил Витгенштейн). Психиатры и многие другие специалисты рассматривают характер как нечто, что человек имеет, а не как то, чем он является. Это качество, полностью внешнее по отношению к самому человеку, в которое он не внес никакого активного вклада.

Именно это ошибочное использование терминологии позволяет человеку сохранять благоприятное (и даже безупречное) представление о себе — невзирая на то, что он уже неоднократно вел себя отвратительно. Всякий человек хранит в себе подобную драгоценному камню сущность, которую он не может разрушить просто своим поведением. Несомненно, в некоторых случаях вера в первородную добродетель (а не в первородный грех) продлевает дурное поведение или даже расширяет его сферу — ибо такая вера предполагает, что никакие грубые вещи вроде поведения человека не в состоянии осквернить первозданную красоту его души. Из этого следует, что нет необходимости контролировать себя.

Заключенные иногда верят в свою первородную добродетель, даже если они формулируют это не совсем так. Помню одного арестанта, который в приступе пьяной ревнивой ярости плеснул кислотой в лицо своей тогдашней подружке. Он утверждал, что не делал этого, так как не помнит, чтобы это делал.

Я задал ему свой обычный в таких случаях вопрос:

— Откуда же вы тогда знаете, что вы этого не делали?

— Потому как я не делаю им таких штук.

Иными словами, он знал, что не делал этого, поскольку такой поступок не относился к типу поступков, которые он совершает, — пусть даже он и не мог толком сказать, чем же занимался в это время.

Чуть позже (я отложил дальнейшие расспросы, чтобы не возбуждать у него подозрений насчет моих намерений) я осведомился, сидел ли он в тюрьме раньше.

— Да, — ответил он.

— За что?

— Плеснул нашатырем в лицо девушке.

Когда он утверждал, что «не делал им таких штук», то, как мне кажется, вряд ли прямо лгал. И вряд ли он считал, что химическое различие между кислотой и нашатырным спиртом значимо с нравственной точки зрения. Скорее уж «я», которое плескало кислотой и нашатырем, было не тем «я», которое таилось в его заповедном душевном саду, отгороженном от любых поступков, которые могли бы повлиять на его неприкосновенную добродетельность.

Этот арестант стал для меня отражением того, что я назвал бы (используя уродливый неологизм) психиатризацией человеческого состояния. Но, судя по моему опыту, в таких случаях нам нужен скорее доктор Джонсон, чем доктор Фрейд.

Дело матери, отравившей своего ребенка, натолкнуло меня на важные размышления. Те, кто выступил бы в защиту легкого наказания для нее, возможно, рассуждали бы следующим образом. Эта женщина совершила свое деяние в необычных обстоятельствах, и крайне маловероятно, чтобы они когда-либо возникли в ее жизни вновь, так как она теперь уже вышла из детородного возраста. Более того, сама ее скорбь (если она была подлинной) помешала бы ей повторить этот поступок. Что же касается предостережения другим — вряд ли то, что она практически избежала кары за убийство, поощрит кого-либо к тому, чтобы поступить как она, поскольку доля людей, воздерживающихся от убийства своих детей просто из страха наказания, исчезающе мала. Поэтому более долгий срок оказался бы бессмысленной мерой и к тому же потребовал бы от государства дополнительных расходов.

Что ж, давайте для большей наглядности наших дальнейших рассуждений предположим, что все вышеизложенные допущения справедливы (хоть я и не вполне уверен, что пригласил бы ее в качестве няни — в каковом качестве она подрабатывала до убийства).

Разве из этих посылок не следует, что эту женщину-убийцу вообще не нужно наказывать (не говоря уж о том, чтобы дать ей больший срок)? В конце концов, все эти допущения можно было бы вполне корректно сделать сразу же после того, как она убила своего ребенка. Если в ее случае наказание не служит ни для ее исправления, ни для предупреждения новых преступлений, каково же вообще оправдание такого наказания? Оно было бы лишь выражением первобытной жажды мщения, не так ли?

Конечно же, существуют философы, которые рассуждали бы именно так. Но я полагаю, что большинству людей показалось бы совершенно неправильным, если бы женщина, убившая своего ребенка, никак за это не поплатилась лишь потому, что она, видите ли, больше этого не сделает. Если освободить ее на этих основаниях, то выходит, что все мы должны «иметь право» совершить по меньшей мере одно ужасающее преступление — если только можно доказать, что в дальнейшем мы его не повторим. Получается, что после окончания войны не имело смысла судить главных нацистов, поскольку не было ни малейшего шанса, что они повторят свои преступления после разгрома рейха; к тому же большинству людей не требовалось повешения Риббентропа, чтобы самим не совершать актов геноцида. Чисто утилитарная теория наказания несостоятельна.

Впрочем, слабый или дурной характер не всегда служит смягчающим обстоятельством при рассмотрении дел об убийстве. Это сработало в случае той детоубийцы, поскольку обычно считается, что никакая женщина не убьет свое собственное дитя, если только не находится в состоянии серьезнейшего помрачения рассудка.

Но и это, конечно, еще один порочный круг в рассуждениях. Она должна была находиться в состоянии помрачения, чтобы убить своего ребенка, и она убила ребенка из-за этого помрачения. Всхлипы, слезы и стоны помогли ей в суде, так как мы живем в эпоху, когда требуются яркие проявления эмоций — как доказательство, что вы вообще испытываете хоть какую- то эмоцию.

Более того, плохой характер — с рождения ее характер был безнадежен, но она вызывала у присяжных сочувствие, какого не вызывал другой убийца, крупный бритоголовый мужчина с изображением паутины, вытатуированным на шее и на одной стороне лица.

Мотив совершенного им убийства был тот же: «Так не доставайся же ты никому».

Женщина, которую он убил, происходила из более высокого социального слоя, но бежала из своей среды благополучного среднего класса в поисках пролетарской искренности. Она обрела ее в этом самоуверенном, не очень умном и чрезвычайно упрямом мужчине, который несколько недель вел себя с ней как совершеннейший джентльмен, а потом, уверившись в том, что поймал ее в сети, стал вести себя совершенно иначе. Начались приступы ревнивой ярости, акты насилия, оскорбления. Все это перемежалось краткими периодами раскаяния с обещаниями, что он больше никогда так не будет, — но вскоре эти обещания неизменно нарушались.

Он вечно придумывал какой-то casus belli[52] для оправдания своего насилия: она заговорила в пабе с другим мужчиной (и будущий убийца, и его подруга были выпивохами); она похотливо взглянула на прохожего; она слишком ярко накрасилась; она надела чересчур короткую юбку — и т. п. В подобных ситуациях (которые, как уже упоминалось, были очень частыми) женщина посвящает всю свою умственную энергию поискам путей, которые позволили бы не провоцировать мужчину на насилие. Но такого пути нет, насилие — средство, с помощью которого он держит ее на привязи; насилие кажется иррациональным, но это источник его власти и влияния. В основе насилия лежит рациональность или по крайней мере цель: держать женщину в плену. В девяти случаях из десяти действие насилия не длится бесконечно. Червь поворачивается[53] — или, как в этом случае, оказывается убит. Ревнивец не любит ту женщину, которая служит для него объектом ревности. Он любит себя — точнее, дополняет себя доминированием над женщиной. Именно ее подчиненность убеждает его в собственной значимости или важности. Вот почему чаще всего он недолго печалится о том, что «любовь» прошла, после того как женщина его покидает. Он переходит к следующей женщине — с которой обращается точно так же, как с предыдущей.

Женщина, которая от него уходит, должна — ради собственной безопасности — разорвать с ним всякую связь, иначе его ревность (его уязвленное amour propre[54]) не угомонится и лишь подстегнет его к дальнейшему насилию, иногда (как в данном случае) доходящему до крайностей. Несчастна та женщина, у которой появляется ребенок от человека такого типа, ибо для него само существование ребенка служит поводом продолжать с ней видеться. Ребенок становится для него инструментом дальнейшего доминирования.

Увы, подружка этого мужчины, наконец осознав, что его насилие по отношению к ней никогда не прекратится и что его обещания исправиться не стоят выеденного яйца, заявила ему, что порвет с ним в ближайший вторник. Это был самый опасный поступок, какой она только могла совершить в такой ситуации. Я всегда предостерегал своих пациентов, имеющих ревнивого партнера: ни в коем случае не делайте так. Именно в такой момент мысль «Так не доставайся же ты никому» всплывает в сознании ревнивца.

Именно так произошло в данном случае. Она сказала ему, что он должен покинуть ее жилище (где обитали двое детей от предыдущего ревнивого любовника: в глазах его преемника — живое доказательство, что ее увлечения преходящи). Он вроде бы согласился, и вечером накануне его планируемого отбытия они вдвоем отправились выпить на прощание (по его просьбе). В пабе она смеялась и шутила с другими посетителями. Это привело его в ярость. У них разразилась жуткая ссора, а когда они пришли домой, он задушил ее в постели.

Это случилось уже глубокой ночью; дети, временно находившиеся у друзей парочки, должны были вернуться утром. Следовательно, убийце требовалось избавиться от тела — и побыстрее. Это непростая задача, когда вы живете в маленьком пригородном доме, на который смотрят окна множества других. Зарыть ее в саду? Исключено: это почти наверняка привлечет внимание соседей. Вместо этого он завернул труп в одеяло и (когда решил, что его никто не видит, а значит, путь свободен) уложил его в багажник своей машины.

Утром он поехал за детьми, которые покатили домой с телом матери сзади (сами того не зная). Детям он сказал, что их мать внезапно решила устроить себе отпуск далеко-далеко. Но потом ему отказало воображение, и он никак не мог придумать, что же дальше делать с телом. Он пошел в полицию и сознался.

Его защита строилась на двух утверждениях: когда он задушил ее, у него был эпизод острого психоза, уменьшавший его ответственность за свои действия; он страдал от врожденного дурного характера.

Сторона защиты обратилась к трем психиатрам. Я был вызван защитой лишь на поздней стадии слушаний, так как один из психиатров, привлеченных стороной обвинения, в последний момент передумал — и, так сказать, переметнулся на сторону защиты.

Я поговорил с обвиняемым в одной из камер под зданием суда (еще перед тем, как началось очередное заседание по его делу) и по итогам этой беседы представил промежуточный отчет, неблагоприятный для защиты, а остаток дня провел штудируя материалы дела, которых набралось очень много. Когда я прочитал их, мое мнение не изменилось, и на другой день меня вызвали, чтобы я высказал возражения по поводу показаний психиатров защиты.

Барристер защиты (что было для него вполне естественно) раскритиковал меня за то, что я, по его мнению, слишком поспешно подготовил свой отчет. В свое оправдание я отметил, что не выбирал условий, в которых мне пришлось его готовить, и что эти условия еще не свидетельствуют в пользу того, что мои выводы ошибочны. Я сказал, что именно сочетание его ревности, пьянства и предстоящего расставания привело подсудимого к убийству и что любой из этих факторов по отдельности или их сочетание достаточны, на мой взгляд, чтобы обвинить его в умышленном убийстве, хотя это, конечно, должен решить суд.

Мои оппоненты (если можно их так называть: подобно мне, они просто помогали суду) засвидетельствовали, что обвиняемый страдал целым букетом психических расстройств, которые служили смягчающими обстоятельствами в деле о его преступлении. Выступая на судебных заседаниях, я иногда ловил себя на ощущении, что спорю, по сути, о том, сколько ангелов смогут станцевать на кончике иглы.

Адвокат защиты (опять-таки поступая вполне правильно с точки зрения защиты своего клиента) первым делом попробовал бросить тень на мою честность и беспристрастность как свидетеля, намекая на то, что я своего рода наемник. Но хороший адвокат — и стратег, и тактик: вначале он стремится сбить с толку свидетеля противной стороны, но также понимает, что, пытаясь сделать это, нельзя заходить слишком далеко. Иначе присяжные, которые обычно изначально настроены в пользу неудачника (как это обычно бывает у «простого человека» — к его чести), начнут симпатизировать свидетелю, подвергшемуся нападкам ad hominem[55], и тогда эта попытка дискредитировать его даст осечку. Поэтому защитнику вскоре пришлось перейти к более существенным предметам.

— Вы знаете, не так ли, — сказал он, — что у них было то, что называется изменчивыми отношениями?

— Да, — ответил я, — но она мертва, а он жив.

«Изменчивый» в этом контексте означает «насильственный», и, чтобы отношения квалифицировались как таковые, достаточно, если насилие совершает только одна сторона.

Адвокат стал дальше двигаться по списку адресованных мне вопросов, которые он подготовил во время моего главного допроса. Ему требовалось юридически доказать, что его клиент психически ненормален.

— Не правда ли, с его стороны это был нерациональный поступок — поместить тело в багажник своего автомобиля?

— Знаете, я никогда не был в его положении, — заметил я, — но мне кажется, что в его обстоятельствах то, что он сделал, было совершенно рационально — с учетом возможных вариантов.

Перекрестный допрос, который вел этот адвокат, не «дискредитировал» меня, как это иногда называют, и он задал мне свой последний вопрос раздраженно и одновременно патетически (так мне показалось).

— Я заявляю вам, что вы готовили свой отчет в спешке и сами не верите в то, что вы в нем написали, — провозгласил он. Это был очень неубедительный обман.

— Согласен с первой частью вашего предположения, но не со второй, — ответил я.

Далее последовал хороший знак: обвинитель не стал проводить мой повторный допрос (хотя по закону имел на это право) в попытке как-то исправить ущерб, который мог быть нанесен моим свидетельствам этим перекрестным допросом, проведенным стороной защиты. Никакого ущерба не было.

Во время ближайшего перерыва я покинул зал. Спускаясь по ступенькам здания суда, я случайно встретился с отцом убитой, который вышел покурить. Он очень прочувствованно сказал мне «спасибо», когда проходил мимо. Я улыбнулся, но ничего не ответил: было бы неправильно, если бы меня увидели разговаривающим с ним (меня могли бы обвинить в противоправном сговоре).

И тем не менее я был доволен: ему явно представлялось, что мои показания разрушили свидетельства защиты. Так и оказалось — по крайней мере если судить по вердикту присяжных («виновен в преднамеренном убийстве»), Я был рад, ибо речь шла о чудовищном человеке, который долго приносил несчастья другим, особенно женщинам (однако не только женщинам).

Я стал думать о благодарности, которую услышал от отца жертвы; об облегчении, которое он чувствовал; о том, как ужасно ему, скорее всего, было слушать надуманные оправдания, изобретенные для убийцы его дочери психиатрами, которые, как ему казалось, равнодушны к ее смерти. Насколько злей змеиного укуса убийство детища[56], тем более когда для убийцы подыскивают всевозможные смягчающие обстоятельства, потому что он — плохой человек, который уже много раз вел себя плохо.

Злобные личности

«Глупое мелкое обвинение в убийстве»

Мои показания вовсе не завершились (для меня) в тот момент, когда я покинул место для свидетельских выступлений. Я снова и снова мысленно возвращался к ним, как делал всегда, находя что-то такое, что я мог выразить лучше, или что-то такое, что я должен был сказать, но не сказал. У французов есть понятие l'esprit d'escalier, но для таких случаев не помешало бы ввести понятие l'esprit de temoin: я уверен, что каждый свидетель чувствует по окончании своего выступления в суде примерно то же, что чувствовал при этом я[57]. Иногда мне хотелось вбежать обратно в зал суда и, расталкивая всех на своем пути, пробраться на место для свидетелей и объявить: «Я забыл упомянуть…» Однажды я и правда позвонил солиситору, чтобы сообщить о том, что — вместо сказанного мною — мне следовало сказать в суде: хотя многие убийства действительно совершаются ревнивыми мужчинами, большинство ревнивых мужчин все-таки не убивают; но, когда ревнивцы все же это делают, мотивом преступления обычно является именно ревность. На процессе я не заявил об этом с той ясностью, с какой мог бы. Впрочем, не все такие преступники согласны с тем, что убийство — вещь серьезная. Однажды я поинтересовался у одного арестанта, находившегося в предварительном заключении, за что он сидит, и он ответил: «Да просто глупое мелкое обвинение в убийстве».

А однажды я удостоился благодарности человека, обвиненного в убийстве по неосторожности, и это меня невероятно обрадовало. В этом преступлении обвинили трех полицейских (в том числе сержанта, отвечавшего за содержание арестованных).

Как-то поутру группа героинистов отправилась в город, находящийся в нескольких милях от их домов, чтобы обворовывать дома и магазины. В показаниях, данных под присягой, один из них заявил: «Мы двинулись на работу…» И в самом деле, для них это было нечто вроде работы, поскольку они обычно уходили из дома в половине девятого утра и возвращались, как правило, после пяти вечера — сделав свою «работу». Впрочем, это была неполная занятость, так как они «ходили на работу» лишь три-четыре дня в неделю, прочесывая жилые дома и магазины в радиусе десяти миль от мест своего проживания.

То, что они «работали» таким образом, опровергает распространенное мнение: мол, наркоманы не способны к оплачиваемой работе и им «приходится» идти на преступления, чтобы заплатить за свои наркотики. Чтобы регулярно совершать кражи со взломом и воровать, требуется предусмотрительность, энергия и решимость — замечательные качества в других контекстах — и, кроме того, коммерческие способности для продажи добытого преступным путем, поскольку наличные похищаются редко. В ходе опроса, проведенного мною в тюрьме, я обнаружил то, что часто обнаруживали и до меня: большинство арестантов-наркоманов имели долгую историю правонарушений еще до того, как они впервые попробовали героин. Несомненно, их пагубная зависимость давала им дополнительный стимул для совершения преступлений, но она не являлась первопричиной их преступной деятельности.

Один арестант, профессиональный поджигатель, обращавший строения в пепел и золу, как-то раз объяснил мне разницу между «работником» и «добытчиком» (по его терминологии).

— Эти самые работники таскаются в контору к девяти, домой приходят в пять, — сообщил он. — А добытчики выходят из дома пограбить да поворовать.

Шайка, о которой я говорю, похоже, сочетала лучшее (или худшее) из обоих миров. Но одна из участниц шайки была поймана во время магазинной кражи и доставлена в участок, где сказала сержанту, отвечающему за содержание под стражей, что она наркоманка, но не сказала, что приняла чрезмерную дозу стимулирующего препарата, иногда даваемого душевнобольным (к которым она не относилась) для противодействия побочным эффектам других лекарств. Для злоупотребляющих этим препаратом существует отдельная рыночная ниша.

Пойманная магазинная воровка поначалу была агрессивной и грубой по отношению к полиции, и сержант, человек с безупречным послужным списком, как и следовало, вызвал полицейского врача, чтобы тот ее осмотрел. Но к моменту прибытия врача она уже успокоилась, и медик не нашел в ее состоянии ничего аномального. Заполнив обвинительное заключение, сержант решил отпустить ее.

Закон не обязывал этого сержанта сделать что-либо еще помимо вывода ее за пределы полицейского участка, но при ней не нашлось денег, и он приказал двум своим подчиненным отвезти ее на полицейской машине к границе района, за который отвечал его участок: это было примерно на полпути к ее дому. Он думал, что остаток пути она может пройти пешком или же остановит попутную машину. Свежий воздух пойдет ей на пользу.

Двое подчиненных выполнили его распоряжение. Граница района пролегала по сельской местности. Там они ее и высадили.

Сержант, отвечавший за содержание под стражей, думал, что тем самым оказывает ей услугу, однако на самом деле он, по сути, подписал ей смертный приговор. Никто из них не знал, что она пребывает в состоянии тихой спутанности сознания — из-за передозировки. Она не стала дальше идти по дороге, на которой ее высадили два констебля. Вместо этого она забрела в поля, через которые шла эта дорога. Там она и умерла от «воздействия окружающей среды». Ее тело обнаружили лишь через несколько месяцев.

Как показал анализ, она приняла большое количество таблеток, но было уже невозможно с уверенностью определить, в какое время она их употребила. Полицейским предъявили обвинение.

Я выступил с показаниями. Пожалуй, можно без ложной скромности сказать, что к концу моего выступления обвинение развалилось. Из-за разнообразия реакций на эти таблетки и переменчивости поведения наркоманов (переходов от агрессивности к льстивости, от льстивости к мрачности — и обратно) трудно оценить состояние их сознания, а ее поведение в момент освобождения из участка никак не показывало, что ее сознание было спутанным. Тот факт, что сержант вызвал врача и этот врач не нашел в ее состоянии ничего неподобающего, означал, что сержант не вел себя по отношению к ней пренебрежительно — «лишь бы отделаться».

Когда я сошел с места для дачи свидетельских показаний, от обвинения остались одни руины. Судья объявил перерыв, и когда я проходил мимо этого сержанта, явно человека достойного (два его констебля повели себя довольно бестолково, но без злого умысла), он приблизился ко мне и произнес: «Спасибо вам, доктор». Я, можно сказать, избавил его от месяцев мучений и от печальной перспективы сесть в тюрьму. Незачем напоминать, что участь полицейского в тюрьме незавидна. Если другим арестантам станет известно, что он полисмен, ему не останется почти никакого выбора, кроме как просить тюремную администрацию о защите — и оказаться в обществе тех, кто совершил преступления на сексуальной почве.

Было ясно, что он испытал облегчение (несомненно, такое же чувство испытывали и его родные), но в суде я не мог ничего сделать, чтобы открыто дать понять, что я услышал его благодарность. Я лишь кивнул в ответ.

Я чувствовал сострадание не только к невиновным подсудимым. Помню одного сикха средних лет, который насмерть зарезал жену на глазах у их общих детей. Да, такое преступление чудовищно, однако в его случае это была трагическая история, а не просто нечто мерзкое и низменное.

В глазах закона мужчина был виновен без всяких оговорок. Это убийство было первым и единственным преступлением в его жизни.

Он переехал в Англию из Пенджаба, когда ему было немногим меньше двадцати. Здесь он работал на металлургическом заводе. Для него был устроен договорной брак; невеста (из числа сикхов, родившихся в Англии) согласилась выйти за него замуж.

Важно отличать брак по сговору от брака по принуждению. Первое — часть превосходной системы, основанной на реалистическом понимании человеческой природы; второе же — просто чудовищно.

Молодой заключенный пакистанского происхождения однажды пожаловался мне на острые желудочно-кишечные симптомы, которые мне показались не слишком вероятными и которым не было очевидного объяснения.

Я осведомился:

— Вас что-то тревожит?

На медицинскую практику всегда влияют обстоятельства. Особенно это касается тюремной медицины.

— Нет, — ответил он.

— Вы уверены?

Тут он сказал мне, что находится под угрозой со стороны других арестантов пакистанского происхождения, которых у нас в тюрьме становилось все больше (их доля среди наших узников превышала их долю в населении страны).

Незадолго до этого он выступал свидетелем обвинения по делу об «убийстве чести»: мужчину и его сына обвинили в том, что они убили дочь мужчины (и, соответственно, сестру его сына) за то, что она отказалась вступать в принудительный брак со своим кузеном, живущим «там, на родине». Его показания имели решающее значение в этом деле, и другие юноши его круга сочли, что он не просто «подвел своих», а совершил нечто худшее, вроде предательства или измены: его поступок словно бы стал угрозой для всей системы, которая приносила им такую пользу.

Для этих молодых мужчин браки были «договорными», но для молодых женщин они были принудительными. Такие мужчины одобряли эту систему, ибо она позволяла им жить вестернизированной жизнью вне дома (под этим они подразумевали обычное распутство), а дома наслаждаться всеми удобствами наличия сексуальной партнерши и прислуги в едином лице жены.

Это было и удобно, и приятно; они считали, что вполне этого заслуживают. Это была система, которая нуждалась в надзоре, чтобы женщины из нее не вырвались. В этой системе властвовал принцип «всё или ничего». Мой пациент считался предателем и угрозой и должен был быть наказан — как и жертва этого убийства. Считалось, что «убийства чести» должны продолжаться без всяких помех со стороны «своих». Я тут же организовал для этого молодого человека перевод в другую тюрьму — где его не знают.

К сожалению, в случае упомянутого выше договорного брака муж и жена оказались несовместимы — не в том смысле, что они вечно ссорились. Они имели разные основополагающие жизненные цели, поскольку у них было абсолютно разное прошлое. Мужа вполне устраивали усердный труд, покупка домика, спокойная жизнь и достижение всех целей в социальной сфере, которые у него могли быть, через своих детей. Он был для них своего рода стартовой площадкой, обеспечивая им стабильный и комфортный дом, поощряя их к хорошей учебе в школе, чтобы затем они могли получить профессию.

Он шел к этой достойной цели со спокойным героизмом. Но его жене этого было мало: она мечтала о более ярком и увлекательном существовании, чем у домохозяйки и матери двух детей, каких бы успехов они ни добились в далеком будущем. Скорее, она мечтала о роскошной жизни, о ваннах из ослиного молока (выражаясь метафорически).

Ей не хотелось иметь маленький автомобильчик для поездок по хозяйству: она мечтала о BMW. И муж добыл для нее эту машину единственным известным ему способом — увеличив продолжительность своего рабочего дня. Между тем в один из близлежащих домов (через один-два от их жилища, на той же улице) въехал привлекательный мужчина экзотического происхождения, и вскоре они с этой женщиной сделались любовниками. Об этом узнал муж (чей долгий рабочий день облегчил им путь к тайной любви). Между супругами разразился ужасный скандал, однако муж простил жену, когда она заявила, что этот роман окончен и больше не возобновится.

Тем не менее она вела себя как прежде. От своего желания получить BMW (уже удовлетворенного) она перешла к желанию обзавестись зимним садом в доме. Чтобы семья могла себе это позволить, мужу пришлось снова удлинить свой рабочий день. Но однажды он вернулся домой раньше, чем ожидалось, и, как с детской непосредственностью сообщил

один из его детей, только-только ушел сосед, который лежал с матерью ребенка. Для мужа это стало последней каплей. Плотину прорвало.

Он помчался на кухню, где его жена заваривала себе чай. Он передал ей слова ребенка. Она не могла отрицать произошедшего и заявила мужу, что не любит его, что он скучный тип, что он не в состоянии ее обеспечить: ей требуется больше. Схватив кухонный нож, он ударил ее — к несчастью для его защитников, много раз. Дети всё это видели, стоя в дверях кухни. К счастью, детские воспоминания часто фрагментарны; в этом случае можно было надеяться только на амнезию.

На первом полицейском допросе мужчина заявил, что действовал в рамках самообороны. Он по-прежнему это утверждал, когда я с ним встретился. Мол, это жена атаковала его первой.

Хоть это и не входило в мои обязанности, я посоветовал ему отказаться от такой линии защиты: в суде она выглядела бы неубедительно. На единственном ноже, обнаруженном на месте преступления, были лишь его отпечатки пальцев и больше ничьи. При этом на ноже была лишь ее кровь. В отличие от жены, у мужа не было никаких травм, наводящих на мысль о самообороне. Да и в любом случае она была хрупкая женщина, а он — крепкий мужчина, так что он мог бы легко угомонить ее, не нанося ей так много телесных повреждений.

Увы, тот факт, что он лгал насчет самообороны, должен был настроить суд против него — указывая на то, что он втайне сознает собственную вину. Но я все-таки испытывал к нему некоторое сочувствие, поэтому невольно задумался о том, кто из нас в такой ситуации сказал бы чистую правду.

Возможно, если бы при аресте ему процитировали текст старого, прямолинейного предупреждения, а не нового, запутанного и угрожающего, он бы хранил молчание, «не стал бы комментировать», как выражаются более опытные преступники. Теперь же он был не только убийцей, но еще и лжецом.

Кстати, «не комментировать» не так-то легко, как могло бы показаться. Всегда существует искушение ответить на какой- то один вопрос, с чего обычно начинается скользкая дорожка к полному (порой даже слишком подробному) признанию. Так что по-настоящему опытный преступник, в отличие от «одноразового», отказывается отвечать даже на самые безобидные вопросы — например, о своем имени. Подобные люди «немы по собственному умыслу», а не «по воле Божьей» (оба термина когда-то применялись в юридической практике)[58].

В ходе своей защиты мужу лучше было бы заявлять о том, что он реагировал на провокацию, а не действовал в пределах самообороны, хотя первое может быть лишь смягчающим обстоятельством, тогда как второе — основанием для полного оправдания. Но, чтобы заявление о реакции на провокацию подействовало, ему пришлось бы показать, что он отреагировал сразу же — и что на его месте каждый мог бы отреагировать сходным образом. В данном случае провокация была затяжной, и такой концепции защиты противоречило то, что он достал нож, — в противном случае он бы только приготовился взять его в руку, — и то, что он нанес этим ножом не один удар, а множество.

Можно вообще усомниться в том, что позиция законодательства по поводу таких провокаций реалистична с психологической точки зрения. Но закон и психология — вещи разные, к тому же сам закон оказывает воздействие на психологию. При разных законах у людей разная психология. В моей молодости законы, направленные против пьяного вождения, не содержали столь жестких определений и не проводились в жизнь так сурово, как в наши дни, и мы воспринимали управление автомобилем в состоянии алкогольного опьянения не как серьезное преступление, а скорее как то, что иногда случается с каждым. Теперь же это единственное прегрешение, относительно греховности коего согласны практически все. Осуждение пьяного вождения — та нравственная нить, которая скрепляет наше общество воедино.

Но вернемся к тому делу, о котором я начал рассказывать. Обвиняемый появился на скамье подсудимых как образец респектабельного человека. Его синий костюм оказался удивительно хорошо скроен; на нем был красный галстук, завязанный должным образом и хорошо сочетавшийся с костюмом. Этот костюм смотрелся на нем как вполне привычная для него одежда. Если в наши дни убийца надевает костюм, чтобы казаться в суде более солидным, чем есть (хотя большинство не беспокоятся об этом), то он выглядит в нем так же неловко, как в балетном костюме.

Подсудимый выражал чрезвычайное уважение по отношению к суду. Но это, казалось, работает не в его пользу, как если бы он пытался создать ложное представление о себе (я верил, что это не так). На месте для дачи показаний он плакал — и я посчитал, что эти его эмоции вполне искренни (в отличие от слез той женщины, которая убила своего ребенка). Он явно раскаивался в содеянном (поскольку любил свою жену с неразделенной страстью), и его глубоко печалила мысль о том, что он может больше никогда не увидеть своих детей.

Но судья думал иначе. Несколько лет спустя мне довелось узнать у одного из барристеров, участвовавших в процессе, что некоторые слышали, как, сходя со своего возвышения в начале очередного перерыва, судья пробормотал: «Ну как, он еще не перестал хныкать?» Иными словами, когда я считал, что эмоции подсудимого искренни, суд считал их наигранными, а когда суд считал их искренними, я считал их наигранными. В данном случае обвиняемого признали виновным в предумышленном убийстве (при таких обстоятельствах это было неизбежно).

Это дело показалось мне трагедией, а не просто отвратительной историей. Убийца не был плохим человеком (если мы называем плохим человеком того, кто привычно и постоянно совершает дурные поступки). Его захлестнуло чувство, вернее, два чувства: унижение и отчаяние. Ну а что касается жертвы, то это была мадам Бовари наших дней. Убийство стало развязкой истории, которая началась с брака двух людей, не подходивших друг другу: им требовались в жизни разные вещи. Муж сохранил типичное для иммигрантов первого поколения желание, чтобы в жизни преуспели его дети; женой же владело свойственное иммигрантам второго поколения желание лично испытать такой успех.

Вскоре я столкнулся с делом, которое имело определенное сходство с вышеописанным. Время от времени ко мне направляли того или иного студента-медика, которому предстояло проработать со мной две недели в качестве своего рода ученика. И вот однажды утром в отделение прибыл новый студент. Как только я поздоровался с ним и спросил, как его зовут, появилась полиция, доставившая к нам чернокожего юношу, чья одежда была залита кровью (из раны, которой не обнаружилось на его собственном теле).

Полицейские желали знать, в состоянии ли он участвовать в допросе. Они не хотели, чтобы защита заявила, будто его допрос проходил неподобающим образом.

Вместе со студентом я провел его в свой кабинет (полицейские предварительно удостоверились в том, что задержанный не сможет оттуда сбежать). Это был молодой ганец, нелегальный иммигрант. Тот факт, что он из Ганы, сразу расположил меня в его пользу. Все мои знакомые ганцы были весьма приятными людьми. Но от него исходил запах засохшей и подсыхающей крови: этот запах безошибочно определяют все, кому он знаком.

Как выяснилось, это кровь его подружки — вернее, покойной подружки. Несколькими неделями ранее он познакомился с ней в Лондоне, где перед этим отыскал себе и работу, и жилье: нешуточное свершение. Это была девушка ямайского происхождения; познакомились они в пабе. Их отношения развивались стремительно, и вскоре она пригласила его пожить с ней в нашем городе (в Лондон она заехала лишь ненадолго).

К тому времени он успел влюбиться в нее, поэтому согласился бросить все и поехать с ней. Однако всего через несколько недель она устала от него и решила, что хочет вновь съехаться со своим бывшим любовником, с которым сравнивала его (не в пользу ганца) и которому звонила прямо при ганце, насмехаясь над меньшими сексуальными способностями последнего.

А потом, в то самое утро перед убийством, она велела ему немедленно убраться из ее квартиры. Он умолял дать ему хоть какое-то время: ему некуда было податься, у него не было работы, у него почти не было денег и этот город был для него совершенно чужим. Но ее все это не тронуло — она упорно настаивала на своем. Она твердила, что он должен поскорее уйти, так как ее бывший партнер в этот же день вселяется обратно к ней. Уж он-то, в отличие от ганца, будет ее удовлетворять как следует.

Подобно убийце, описанному выше, он схватил кухонный нож (когда-нибудь некая добрая душа призовет запретить такие ножи) и пырнул ее, однако нельзя сказать, что ганец напал на нее в приступе бешенства. Затем он тотчас же вызвал полицию.

Его ужаснуло и ошеломило то, что он натворил. Она дразнила его, относилась к нему как к игрушке, ее не волновала ненадежность его положения. У него было все хорошо (по скромным меркам), пока он не встретил ее, а потом она выкинула его, словно использованную салфетку. Он не упоминал о своем чувстве унижения напрямую, иначе снова испытал бы унижение. Но он знал, что совершил нечто чудовищное, и теперь лишь безучастно глядел в пол.

Хотя он всего час назад убил человека, он держался мягко, обходительно и любезно — как я заподозрил, причиной тому была глубоко укоренившаяся привычка, а не какое-то желание подольститься. В иных обстоятельствах с ним было бы очень славно познакомиться: он явно отличался немалым обаянием.

Я сказал полицейским, что он в состоянии участвовать в допросе, и они его увели. Мой студент, молодой и невинный выходец из средних сословий, все это время хранил задумчивое молчание. Это стало его первым погружением в трагические превратности человеческой жизни. Я так и видел, как он у меня на глазах мужает.

После той беседы он перестал быть тем наивным юношей, каким был раньше. В человеческом существовании ему открылись бездны, о которых он прежде не подозревал. Для него это стало подлинным «обучающим опытом» (если воспользоваться модным современным выражением). Он вырос буквально за час.

Вопрос о неправомерном полицейском допросе возник и в другом деле. Студента арестовали возле ночного клуба (одной из этих громадных пещер, где молодежь предается социальному конформизму под видом бунта) и обнаружили у него больше амфетаминового наркотика (3,4-метилендиоксиметамфетамина, или МДМА, или экстази), чем он мог бы пожелать иметь для личного пользования. Поэтому полиция тут же предъявила ему обвинение в хранении наркотика с целью сбыта; в том, что он наркоторговец, а не только наркопотребитель. Он все это признал — в ходе допроса, который полицейские провели сразу же после задержания.

Но впоследствии он заявил о своей невиновности — на том основании, что во время первого допроса сделал свои признания, находясь под воздействием наркотика. Теперь он отказывался от этих показаний. Сторона обвинения направила мне запись первого допроса, спрашивая, есть ли в ней что-то указывающее на наркотическое опьянение, вызванное амфетамином или каким-то другим наркотиком.

Запись допроса также отправили эксперту, привлеченному стороной защиты, — врачу, который (как я позже узнал) являлся видным борцом за полную легализацию других наркотиков. В его отчете утверждалось: ничто в записи беседы не исключает возможности того, что в это время молодой человек находился под воздействием наркотиков.

А что, собственно, могло бы исключать такую возможность?

Сам я выразил это иначе. Я отметил, что в записи допроса нет ничего указывающего на то, что он в тот момент пребывал под действием наркотиков. На все вопросы он давал неспешные, взвешенные и точные ответы. Ничто не указывало на возбуждение или расторможенность. Скорее, он был несколько подавленным, так как, возможно, обдумывал свое положение.

Перед началом слушаний я вполне по-дружески пообщался со своим процессуальным оппонентом. Возможно, адвокаты подсудимого сформулировали свой вопрос, адресованный ему, иначе, чем сторона обвинения сформулировала свой вопрос, адресованный мне. Его спросили, есть ли в записи допроса что-то такое, что исключало бы вероятность наркотического опьянения, тогда как меня спросили, есть ли в этой записи что-то такое, что указывало бы на него. Таким манером вы и добиваетесь желаемого ответа. В данном случае защита прибегла к такому приему, чтобы доказать свою правоту.

Но сей интересный вопрос так и не нашел своего разрешения, поскольку студент в последний момент все-таки решил признать себя виновным до суда. Вероятно, адвокат убедил своего подзащитного, что в этом запутанном споре ему не выиграть, да и в любом случае это не имело значения: вне зависимости от его состояния на первом допросе суд явно не поверил бы, что у него был при себе такой большой запас наркотика лишь для собственного употребления.

У меня сложилось отчетливое впечатление, что мой коллега-оппонент разочарован. Он был идеологом, и в этом деле для него было не слишком важно, являлся ли наркоторговцем этот незадачливый студент: для моего оппонента дело сулило возможность подтвердить или закрепить право студента торговать тем, что (по мнению моего процессуального противника) следовало бы разрешить употреблять всякому.

Маниакальная борьба за смягчающие обстоятельства

Про 37,9%

Исход судебного процесса иногда определяет какое-то, казалось бы, банальное замечание. Вот вам пример. Я не очень-то удачно проявил себя на месте для свидетельских показаний во время суда над одним молодым человеком, обвиненным в убийстве. Это дело было отвратительным — даже с учетом того, что убийства всегда ужасны. Обвиняемый, гомосексуал, занимавшийся проституцией, насмерть зарезал старика, который собирался провести с ним ночь. Меня пригласила выступить сторона обвинения. В своих показаниях я отрицал, что у подсудимого имеются какие-либо психические дефекты, которые стали бы смягчающим обстоятельством при его преступлении или снижали бы ответственность за него.

Адвокат подсудимого начал свои вопросы с долгих выяснений, касающихся одного пробела в моем отчете. Я упустил одну деталь, которую мне следовало упомянуть, — хотя если бы я ее упомянул, то это ни в коей мере не сказалось бы на моих выводах. Но присяжные не могли об этом знать, и я, вероятно, какое-то время выглядел в лучшем случае некомпетентным, а в худшем — изворотливым.

У меня пересохло во рту, голос охрип; мне приходилось то и дело помогать себе глотком воды, стоявшей передо мной. Язык у меня почти прилип к небу.

Но адвокату пришлось двинуться дальше — как только он решил, что выжал из моего упущения все возможное. Затем он представил своего подзащитного как человека с таким слабым интеллектом и такой слабой волей, что он был просто как воск в чужих руках.

То, что это была нелепость, нетрудно понять, рассмотрев историю его жизни. На каждом этапе этого описания мне удавалось привести контрпример. Так, к решению заняться гомосексуальной проституцией он пришел совершенно самостоятельно, что требовало известной храбрости (независимо от того, насколько это вообще разумный выбор профессии). Однако, пытаясь показать на примере, насколько жалок характер его подзащитного, адвокат заявил, что по ночам тот опасался в одиночку идти домой по городским улицам, всегда настаивая на том, чтобы его кто-то сопровождал. А ведь этот город, в конце концов, не был зоной боевых действий, добавил адвокат.

— О нет, — заметил я. — Он гораздо хуже.

Суд так и зашелся смехом — включая судью, но исключая адвоката. Как ни странно, последний так и не сумел снова взять инициативу в свои руки.

Теперь я отвечал на его вопросы уверенно и твердо, и вода, которая передо мной стояла, мне больше не требовалась. Это адвокату теперь понадобилась вода. Уж не знаю, сыграла ли тут роль моя шутка, но в итоге присяжные предпочли мои свидетельства показаниям трех моих коллег и признали молодого человека виновным в преднамеренном убийстве. (На месте для дачи свидетельских показаний следует лишь очень редко и с большим разбором использовать юмор: Оскар Уайльд не одобрял такие шуточки. Впрочем, за пределами суда мою шутку нельзя было бы счесть совсем уж легкомысленной.)

Вскоре в городе состоялся еще один процесс по делу об убийстве, где меня снова пригласила выступить сторона обвинения. Этот город был почти до комичности мрачен, и я успел проникнуться к нему довольно большой симпатией. Вопреки известной пословице, чрезмерно близкое знакомство порождает не только презрение: иногда оно вызывает привязанность.

Это был один из многих приводящих в уныние крупных британских городов, ранее бывших промышленными; когда-то в них были помпезные муниципальные центры, но теперь эти центры были разрушены обнищанием и специалистами по городскому планированию (особенно последними). Эти специалисты заботливо предоставили огромное количество пешеходных туннелей под автострадами и пешеходных переходов для удобства грабителей и насильников, не говоря уж о тех, чей мочевой пузырь переполнен, когда они «взорваны», «вздуты», «потрачены впустую», «разбиты», «пьяны как крысы», «с дерьмовым лицом»[59] (возможно, у эскимосов есть шестьдесят семь слов для обозначения снега; у нас столько же выражений обозначают состояние опьянения, при котором человек не может за себя отвечать). Город был из тех, где пассажиры такси то и дело «бросаются в бега» (убегают не расплатившись) и где салоны такси увешаны объявлениями, предостерегающими против оскорбления водителей и предупреждающими о штрафе, который нужно заплатить, если пассажира вырвет в такси (относительные величины такого штрафа показывают состояние местной экономики). Таксисты планируют маршруты так, чтобы держаться поближе к полицейским участкам (на случай неприятностей с пассажирами), а радостные молодые гуляки «стеклят» друг друга, то есть тычут осколком стекла в лицо тех, кому случится посмотреть им в глаза.

У гомосексуала, занимающегося проституцией, были веские основания не ходить по ночным улицам такого города в одиночку. Собственно, они есть у большинства жителей подобных городов.

Мне пришлось в течение недели посещать процесс, и я остановился в необычайно мрачной гостинице, бетонной коробке, которая порадовала бы сердце Чаушеску. Ее персонал состоял из англичан, а значит, работал спустя рукава. Это были люди, не слишком заботившиеся о собственной чистоте, а своей формы они явно стыдились, так как подвергали ее мелкому саботажу: ослабляли узел галстука, носили неподходящую обувь, косо пришпиливали бейджик, расстегивали пуговицы рубашки на животе (обычно выпирающем) и т. п. Их невнимание к деталям было полным и тщательным, если это не оксюморон. Стеклянные двери не протирали неделями, и они были заповедником для сохранения отпечатков больших пальцев; повсюду висели всевозможные предупреждения, что создавало кошмарный зрительный эффект, — в основном они касались нападения на персонал и попыток избежать оплаты счета. Покрытые пластиком диваны (главным образом ярко-оранжевые — такие очень любили в 1960-1970-х годах) несли на себе многочисленные оспины, прожженные сигаретами; при входе в гостиничный бар с соревнующимися в громкости телевизорами висело множество предостережений: запрещалось сквернословить, применять насилие, появляться в бейсболках и шортах.

На втором этаже, в так называемом бальном зале (помещении обширном, но с низким потолком, пенопластовые облицовочные плитки которого имели привычку отваливаться, обнажая трубопроводные и кабельные внутренности гостиницы), несколько раз в неделю проводилась церковная служба для нигерийских иммигрантов и просто нигерийских гостей страны. В такие вечера можно было слышать громогласные призывы к «Богу 0йтцу»[60]. Прихожане (их собиралось здесь больше сотни), люди милые и дружелюбные, звали меня к ним присоединиться, но я предпочитал сохранять в тайне то, что я не разделяю их веру, а мое согласие поучаствовать в службе могло бы привести к недоразумению по этому поводу. Я невольно вспомнил одну церковь, которая встретилась мне в Нигерии. Ее название бережно хранится в моей памяти: «Вечный священный орден херувимов и серафимов». Она, в отличие от Церкви Англии, использовала Книгу общих молитв[61].

А еще следует отметить гостиничный завтрак: праздник британского общественного питания, его худший вариант — впечатляющий и уморительный. Хотя за завтраком тут практиковалось самообслуживание, в зале все-таки находилась одна официантка, чья роль была не вполне ясна. У нее всегда был такой вид, словно она явилась на работу, чудом удрав от какого-то разбойника, для чего ей пришлось продираться сквозь колючие кусты ежевики (которые очень напоминала ее прическа). Что же касается собственно еды, то достаточно описать лишь яичницу-глазунью. Ее неизменно готовили задолго до того, как у кого-либо появится возможность употребить ее в пищу. Белок и желток были не столько затвердевшими, сколько вулканизированными. Их покрывала пленка древнего сала, в котором им случилось жариться, а после переноса с горячей сковородки на тарелку это кушанье скользило по фарфору, словно конькобежец по льду, не поддаваясь никаким усилиям вилки, пытающейся его проткнуть. Я получил много невинного удовольствия от этой яичницы.

Эту гостиницу я выбрал из-за ее дешевизны: я жил там за счет налогоплательщика. Кроме того, мне хотелось получить, так сказать, всеобъемлющий опыт. Как ни странно, мне там даже понравилось. Там не было никаких претензий на то, чтобы поддерживать все в полном порядке. Так что и постоялец мог дать волю своему внутреннему неряхе.

Но вернемся к процессу. Судили женщину, которая убила другую — в ходе практически беспричинной ссоры, разожженной алкоголем и каннабисом. Юм некогда заметил: никто не выбросит свою жизнь, пока она стоит того, чтобы ее сохранить. Не знаю, справедливо ли это (я-то уж точно считаю, что нет), но множество людей выбрасывают жизни других, хотя эти жизни стоят того, чтобы их сохранить.

Никто не спорил с тем, что обвиняемая совершила убийство. Единственный вопрос заключался в том, было ли в состоянии ее сознания что-то такое, что при ее преступлении могло послужить смягчающим обстоятельством, достаточным для того, чтобы присяжные вынесли более мягкий вердикт, нежели «предумышленное убийство».

Когда проходил этот процесс, в законодательстве еще было зафиксировано, что добровольное опьянение (алкогольное или наркотическое) не является смягчающим обстоятельством. Человек не мог выставить состояние опьянения («Я сам не соображал, что делаю») как оправдание. Исключением могло быть только невольное опьянение — если он не мог контролировать употребление первой в тот день порции спиртного. Но это разграничение имело в значительной степени академическое значение, а на практике такие доводы никогда не выдвигались и не принимались в ходе судебного процесса (что было совершенно правильно).

И снова я столкнулся с тремя коллегами, которые пришли к иному выводу, нежели я. Сам я заявил, что, если бы не алкоголь и марихуана, она бы не совершила убийство. Как утверждали мои коллеги, основополагающие свойства ее характера уменьшают степень ее ответственности за свои действия. Снова выдвигался все тот же тезис: если ваше дурное поведение продолжалось достаточно долго, оно делает менее значимым ваш очередной дурной поступок.

Казалось, речь идет о каком-то расстройстве личности, которое с годами встречается все чаще. ДСС-5 сообщает нам, что среди взрослого населения доля страдающих таким расстройством, возможно, достигает 5,9 %. Если же учесть все разновидности расстройства личности, тогда получится (по ДСС-5), что до 37,9 % из нас могут «иметь» их. А значит, согласно новейшей редакции английского законодательства о предумышленном и непредумышленном убийстве, у 37,9 % жителей страны в случае совершения ими преднамеренного убийства заранее могут быть смягчающие обстоятельства, поскольку теперь считается, что, если психическое заболевание внесло значительный или нетривиальный вклад в совершение деяния, этого достаточно для применения менее серьезного наказания. И расстройство личности фактически по своему определению должно вносить такой вклад, ибо:

«Расстройство личности — это устойчивая модель внутреннего опыта и поведения, которая заметно отклоняется от ожиданий, характерных для культуры индивидуума: является распространенной и негибкой; берет начало в подростковом или раннем взрослом возрасте; стабильна во времени и приводит к дистрессу или нарушению психосоциального функционирования».

Не так-то просто показать (хотя мне случалось это проделать), что человек, совершивший убийство, страдает расстройством личности, однако это расстройство не внесло существенного вклада в сам акт убийства.

О пациенте говорят, что он страдает расстройством личности. Но каково оно в действительности — обнаруженное или выдуманное? Медицинская диагностика следует моде, подобно тому как длинные юбки сменялись короткими, а те — опять длинными. Диагнозы похожи на права человека: их вводят указами, но при этом утверждается, что они существовали всегда.

Один из психиатров, приглашенных защитой, (его первым из троих вызвали дать показания), был в личном общении человек очень милый, только вот он оказался сущим кошмаром на месте для свидетельских показаний. Он неплохо начал выступление, но затем разгорячился, увлекаясь любимым предметом; набрал обороты, становясь все более и более многословным, пока у всех в суде не начала кружиться голова. Первым делом он разъяснил и расхвалил метод, с помощью коего судебные психиатры пришли к своим умозаключениям (метод, недоступный экспертам меньшего калибра), затем изложил череду замысловатых утверждений со множеством придаточных предложений (упоминая и возможные возражения), после чего перечислил другие и дополнительные диагнозы. Примерно через час у присутствовавших уже кружилась голова, и когда он наконец завершил выступление, то оставил всех в полном недоумении. Два других психиатра, приглашенных защитой, поставили свой диагноз (как они утверждали, именно выявленное ими заболевание стало причиной деяния подсудимой); сразу же после этого оба сошли с места для дачи свидетельских показаний. К тому времени все присутствующие явно чувствовали, что пока с них хватит объяснений психиатров.

Меня вызвали, чтобы я представил возражения на тезисы экспертов защиты. Я снова заявил, что, если бы не алкоголь или каннабис, она бы не совершила убийство.

Адвокат подсудимой принадлежал к тем, кто размахивает дубиной, а не орудует рапирой. Казалось, его метод состоит в том, чтобы запугиванием добиваться желаемого ответа.

Вообще-то философские доводы в суде приводить бессмысленно — скажем, рассуждая о теоретических недостатках или абсурдности ДСС-5. Но в данном случае мне и не нужно было это делать, поскольку — даже если следовать весьма расплывчатому определению расстройства личности, приведенному в ДСС-5, — получалось, что у обвиняемой нет этого расстройства.

Надо отдать должное адвокату подсудимой: за исключением самого диагноза, в его руках не было практически никаких средств для защиты клиентки. (Пожалуй, защита в безнадежных делах почти так же приводит в уныние, как попытка учить детей, которые не желают учиться.) Это был напыщенный, худой и холерический человек; довольно странно, что он выглядел моложе своих лет. Судья объявил перерыв на обед, прежде чем начался мой перекрестный допрос. Во время перерыва мне передали обзорную статью о заболевании, которым — как утверждали эксперты защиты — страдает обвиняемая. В статье кратко перечислялось все, что известно (или считается известным) о ее заболевании. Все это были общепринятые положения — но из этого еще не следовало, что они верны.

После обеда адвокат поднялся, чтобы задать мне вопросы.

— Вы прочли статью, которую я вам направил? — осведомился он.

— Да, — ответил я.

— Вы читали ее раньше?

— Нет.

— Вы ее не читали? — Он картинно повернулся к присяжным. Его тон ясно показывал, что я человек невежественный и ленивый.

— Нет, — подтвердил я. — И я не утверждаю, будто прочел все на свете. Но там не сообщается ничего такого, чего я бы не знал до этого.

Дальнейшее продвижение по этому пути не сулило ему никакой выгоды, поэтому он продолжил так:

— В статье перечислены факторы, связываемые с этим заболеванием, не так ли?

— Да, — кротко ответил я, мысленно восторгаясь тем направлением, в котором он двинулся. Я знал, что теперь он в моей власти.

— Здесь сказано… — И далее он один за другим перечислил так называемые факторы риска возникновения этого заболевания, всякий раз спрашивая, верно ли, что в ее жизни имел место тот или иной фактор. И в каждом случае я соглашался: да, это так.

— И тем не менее, — провозгласил он, дочитав список и с наигранным гневом отбрасывая статью в сторону, — вы утверждаете, что у нее не было этого заболевания?

Я был готов к такому повороту. Мое сердце так и прыгало от радости, но у меня хватило осторожности не показывать эту радость.

— При всем моем уважении, — проговорил я, — вы напоминаете человека, который видит кого-то курящим и заключает, что у этого курящего рак легких.

Обвинитель хищно ухмыльнулся, сидя за своим столом. Лицо адвоката побагровело, сделавшись почти лиловым. Контраст с его париком получался очень впечатляющий. Глаза у него, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Теперь его гнев был самый что ни на есть подлинный.

— Но у нее же были все эти факторы риска, разве не так? — спросил он.

— Жаль, что я вынужден повторяться, — произнес я. — Но вы понимаете все совершенно противоположным образом, чем следовало бы. Вы допускаете логическую ошибку. Допустим, у человека рак легких. Почему? Потому что он курит. Но из этого не следует, что у всякого, кто курит, обязательно рак легких.

Ухмылка на лице у обвинителя стала еще более заметной. Казалось, адвокат не в состоянии или, возможно, не желает понять суть дела. У него не осталось доводов, и он уселся с сердитым «Хм-м!», словно это я вел себя неразумно, а вовсе не он.

Когда я вышел из здания суда, родственники жертвы поджидали на ступеньках. Один из них пробормотал: «Блестяще!», когда я проходил мимо, — и я, признаться, мысленно обнял себя в знак торжества. В который раз меня поразила мысль о том, какое же это, должно быть, мучение — слушать пустяковые оправдания убийства твоего близкого родственника.

Впрочем, позже я узнал, что спустя несколько недель после этого судебного заседания у адвоката защиты случился внезапный инфаркт, от которого он умер. Я был опечален, услышав это, и ощутил слабый укол вины.

Однажды меня попросили обследовать мужчину, которому было под пятьдесят, также, несомненно, совершившего убийство. Вопрос был все тот же: имеются ли здесь с точки зрения психиатрии какие-то смягчающие обстоятельства.

Это был один из четырех безработных хронических алкоголиков, создавших своего рода питейный клуб, члены которого выбрали дни получения ими социального пособия так, чтобы клуб мог покупать выпивку всю неделю. Но их товарищество оказалось не глубже рюмки. Один из них по глупости одолжил другому десять фунтов. Должник упорно не отдавал эту десятку даже после многократных требований, и однажды трое остальных решили отнять у него должок силой.

Троица отправилась в его неприглядное жилище. Он впустил их, и они потребовали, чтобы он вернул им десять фунтов. У него их не было. Двое отвели его в спальню, где принялись избивать. Но из пьяницы невозможно вытряхнуть деньги.

Тот мужчина, которого мне поручили осмотреть, не принимал участия в избиении, но, когда его «коллеги» вернулись из спальни, избитый закричал, зовя на помощь. Тогда этот третий пошел поглядеть, что с ним. Несчастный был весь залит кровью и являл собой ужасное зрелище. «Помогите! Помогите!» — стонал он.

Как всегда, все они были пьяны, как и человек, которого я должен был осмотреть. Он интерпретировал мольбу о помощи как мольбу об эвтаназии (он оказался не в состоянии придумать, какую еще помощь он мог бы сейчас оказать). Он отыскал полотенце, намочил его под краном и задушил страдальца, ибо полагал, что тем самым исполняет его желание.

В долг не бери и взаймы не давай,

Легко и ссуду потерять, и друга[62].

Мало что можно было сказать в защиту поведения этого обвиняемого, но меня удивило то, какой симпатией я к нему проникся. Перед нашей встречей он уже несколько месяцев провел в тюрьме, и эта отсидка повлияла на него чудесным образом. Это был случай, когда появился «Настоящий Он» — если считать, что без алкоголя он более реален. Он показался мне человеком умным, привлекательным, веселым и сравнительно довольным жизнью.

Впрочем, он явно не терзался каким-то чувством вины — возможно, из-за того, что в данном случае убийца и убитый могли бы с легкостью поменяться местами. Сама его жизнь являла собой перечень невзгод и нехороших поступков; его мать была вечно пьяной проституткой, а своего отца он вообще никогда не видел.

Я бы с радостью нашел для него какое-то оправдание, но не сумел подыскать ни одного.

Чему предшествует гордость

Как уже упоминалось, адвокаты иной раз не понимают, что их клиент — сумасшедший. Зачастую их удивляло, когда я, позвонив из тюрьмы, сообщал, что их подзащитный страдает умопомешательством. И дело тут не в том, что они равнодушно или небрежно выполняли свою работу: сумасшествие порой оказывалось очень хорошо спрятано. Я рад отметить, что ни разу не встречал адвокатов, которым были бы попросту безразличны интересы клиента, хотя многие клиенты оставались недовольны своим адвокатом, досадуя на юридическую волокиту и (что, вероятно, можно понять) никогда, похоже, не отдавая себе отчет в том, что у их защитника, быть может, имеются и какие-то другие клиенты.

Как-то раз один проницательный и гуманный судья прервал заседание и распорядился провести медицинское обследование подсудимой — регулярно посещающей церковь респектабельной темнокожей женщины, которой было под сорок. Ни защита, ни обвинение не заподозрили, что она сумасшедшая. А вот судья заподозрил — и оказался прав.

Женщину обвиняли в жестоком нападении на собственного сына, которому было почти пятнадцать. Она ударила его железным прутом, в результате чего он ослеп на один глаз и оглох на одно ухо. У нее не было судимостей, и она действительно была образцом скромности. Судья решил, что этот нехарактерный для нее поступок она совершила неспроста: это не был гром среди ясного неба. То, с каким холодным самодовольством она призналась в содеянном (без видимого осознания того, насколько шокирующим было это деяние), как раз и возбудило подозрения у судьи.

Я встретился с ней в кабинете ее адвоката. Она вела себя очень любезно и даже улыбалась, хоть эти улыбки и вызывали у меня некоторую тревогу (с учетом ситуации). В основном она держалась очень деловито и не отвлекалась от главной темы беседы, но при этом словно бы хотела спросить: «Да из-за чего весь этот шум?»

Она признала, что, может быть, немного переборщила, наказывая мальчика, но он упорно ее не слушался и не делал домашнее задание (во всяком случае так, чтобы она осталась удовлетворена). Казалось, ее не огорчает, что она лишилась материнских прав. Она все равно верила в дисциплину и в то, что сына следовало наставить на путь истинный. Что же касается потери глаза — ну у него же есть другой, так что зрение он не потерял, и потом, несчастья преподают важный урок.

Все это выглядело весьма необычно (можно было бы сказать, что эта позиция находится на самом краю некоего условного спектра мнений), но это не было сумасшествием в том смысле, который судья и я имели в виду. После двух часов беседы я был совершенно уверен: если в ее мозгу и блуждают какие-то безумные идеи, я не сумел их выявить. Поэтому я отступился — и попрощался с ней.

Она встала, чтобы уйти. По пути к двери она повернулась и благословила меня во имя Святого Духа.

— Значит, у вас есть полномочия меня благословлять? — спросил я.

И тут плотину прорвало. Полился поток религиозного бреда. Оказывается, избивая и ослепляя сына, она проделывала это, дабы изгнать из него дьявола. Последовала душераздирающая история о том, как дьявол обосновался внутри у ее сына и никак не желал его покидать — несмотря на все наказания, которым она годами подвергала своего отпрыска. Сын наверняка ужасно страдал как физически, так и душевно: ему приходилось выслушивать ее разглагольствования; уверения в том, что он — отродье дьявола, и так день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Он даже не мог кому-нибудь рассказать о том, что ему приходится переносить, — и из страха мести, и из-за своей преданности матери. По сути, он жил в какой-то домашней Северной Корее, и атмосфера безумия стала для него нормой. Бедный мальчик! Человеческие существа могут быть несгибаемыми и стойкими, если им позволят такими быть, но их также можно сделать хрупкими на всю жизнь. Когда в дальнейшем он будет оглядываться на свое детство — что он вспомнит, кроме этих ужасов? Как поступит государство, вынужденное оторвать его от матери? Предложит ему минимально возможное убежище, где он столкнется с равнодушием (как часто бывает в таких случаях), или же найдет какую-то сострадательную душу, которая бы заботилась о нем? Уж я-то знаю, на какой исход я бы поставил. И потом, не все можно исцелить или компенсировать состраданием.

Что касается матери, то я сочувствовал ей, хотя она и совершила ужасное злодеяние. Для нее сумасшествие стало настоящим вторжением, какой-то чужеродной силой, которая подчинила ее себе: это было что-то вроде одержимости демонами. Думаю, без этого сумасшествия она была бы хорошим человеком, со множеством хороших качеств.

В ее религиозной экзальтации (она верила, что является пророчицей и лишь выполняла заветы Господа, уничтожая глаз своего сына) проступали очертания целой жизни, полной унизительных несчастий. Я отчитался перед судьей (который наверняка порадовался собственной зоркости), и он направил ее в больницу на лечение. Если бы это лечение прошло успешно, оно избавило бы ее от бредовых идей, и она осталась бы просто женщиной, ослепившей своего сына в угоду безумным верованиям и разрушившей его детство. Если бы она прозрела, то поняла бы, какую катастрофу вызвала, и увидела бы свою экстатическую жестокость. Возвращение ее рассудка в нормальное состояние (если этого удалось бы добиться) следовало осуществлять очень тактично и следуя не готовым формулам, а интуиции; между тем именно умение действовать интуитивно в наших медицинских службах уничтожается.

Бедная женщина окажется на попечении длинной череды «специалистов по психическому здоровью», каждый из которых попросит ее поведать о том, что она совершила, и в этом будет столько же желания (или способности) помочь ей, сколько и страстного (но праздного) любопытства или даже садизма. К ее вере в то, что Господь давал ей прямые наставления, окружающие всегда будут относиться в лучшем случае снисходительно, а в худшем — презрительно.

Помню, однажды я посещал мужчину средних лет в его сравнительно комфортабельном жилье. Прежде у него была многообещающая карьера. К несчастью, затем у него возникли параноидальные бредовые идеи, и он годами полагал, что находится в центре всемирного заговора. Он верил, что за ним постоянно наблюдают некие правящие миром силы и что они с самого начала вынесли ему своего рода смертный приговор.

На каминной полке у него стояла фотография миловидной женщины лет тридцати с чем-то и двух хорошеньких девочек.

— Кто это? — спросил я у него.

— Жена и дочки. Я их пятнадцать лет не видел.

Их отпугнуло его помешательство. Жена ушла из соображений самозащиты — и ради детей (она забрала их с собой). Вероятно, потом она снова вышла замуж. Возможно, кто-нибудь обвинит ее в том, что она вот так совсем бросила мужчину из-за болезни, в которой он не повинен. Однако, быть может, постоянный контакт лишь продлил и углубил бы их мучения.

— И хорошо, что не видел, — добавил он. — Если бы они хоть как-то со мной контактировали, им бы грозила опасность.

Видимо, он считал, что его таинственные враги (кем бы они ни были) замыслили погубить не только его самого, но и его жену и дочерей, а он слишком любил их, чтобы подвергать риску подобной участи. В его сознании они навеки застыли в тех условиях и в том возрасте, в каких они запечатлены на этом снимке. Таким образом, для него они пребывали в состоянии постоянного и неизменного счастья, и это, в свою очередь, делало его почти счастливым — если бы только не этот чудовищный заговор против него. Но и существование такого заговора приносило ему некоторое удовлетворение. Если вас преследуют, стало быть, вы личность довольно значительная, а уж если этим занимаются силы, правящие миром, вы a fortiori[63] являетесь персоной весьма важной.

Я решил, что лечить его не следует. Кем бы он был без своих безумных иллюзий, даже если бы его удалось от них избавить? Я сомневался, что это удастся, в то же время, как известно, у лекарств есть вредные побочные эффекты. Без своих бредовых идей он остался бы средних лет душевнобольным, который разрушил свою семью собственными безумными идеями и который безвозвратно растратил свою человеческую сущность на всякие нелепости.

Возможно, мы все делаем что-то в этом роде. У кого из нас никогда не бывает иллюзий или даже бредовых идей, без чего жизнь казалась бы нам лишенной смысла? Мы не в состоянии вынести «слишком много реальности».

Одна из таких иллюзий (или бредовых идей?), свойственных людям вроде меня, — представление о нашей незаменимости. Мы словно бы считаем, что мир (или по крайней мере те институты, где мы работаем) наверняка развалится без нас. К нашему великому огорчению, такого никогда не происходит. Все это преспокойно движется дальше и без нашего участия. Каждый человек — словно камешек, брошенный в пруд: пробежала рябь — и вот ее уже нет. «Здесь лежит тот, чье имя было начертано на воде»: если это верно в отношении Китса, как насчет нас с вами?

Мне очень нравилось, что в тюрьме от меня зависят другие люди (ну да, мне нравилось и чувствовать, что я — важная шишка). Мне очень нравилось, что тюремные служащие убеждены: они могут просто попросить меня посмотреть какого- то арестанта («Что-то он странновато себя ведет, сэр»), и я никогда не откажу, не отмахнусь от их озабоченности (которая обычно оказывалась вполне оправданной), даже среди ночи. Я проклинал эту необходимость вставать ночью, но при этом всегда радовался, что мне приходится это делать. Мне очень нравилась сама ответственность; ощущение, что в случае

ошибки буду виноват я. И это ощущение шло рука об руку с известной свободой действий: я имел право поступать как мне заблагорассудится (конечно же, в пределах разумного). Мне очень нравилось творить чудеса на глазах у сотрудников тюрьмы — так сказать, вытаскивать кроликов из шляпы.

Однажды тюремный служащий пришел ко мне и сказал:

— Не посмотрите Смита на «трешке»? Он становится немного болтливым.

«Трешкой» называли третий этаж.

Я внял его просьбе. Придя на «трешку», я увидел арестанта, находившегося в большом возбуждении — без всяких видимых причин. Он не мог сохранять неподвижность даже самое небольшое время, он говорил торопливо, будто строчил из пулемета, однако то, что он говорил, было совершенно осмысленно, пусть и по большей части избыточно (как и 90 % человеческой речи в целом). Я заметил, что он дрожит мелкой дрожью, а кроме того, выяснилось, что за последнее время он сильно похудел. Я предположил, что у него, возможно, тиреотоксикоз (заболевание, возникающее из-за чрезмерной активности щитовидной железы). У него взяли кровь на анализ, и я отослал эти пробы в лабораторию. Сотрудникам тюрьмы я сказал, что ему не надо предъявлять обвинение в нарушении дисциплины, хотя он неоднократно оказывал неповиновение тюремным служащим.

Поставленный мною диагноз подтвердился, и я вернулся к узнику, торжествуя. Однако мое сообщение не произвело на него впечатления. Я сказал, что ему нужно лечение, но он возразил: «Не собираюсь я ничего такого принимать». Я предупредил об опасности отказа от лечения, но он упорствовал. «Да я себя отлично чувствую», — заявил он. Я умолял, я предлагал отправить его в больницу, если уж он мне не верит. Но он упрямо отказывался. «Не стану я пить никакие эти чертовы таблетки», — твердил он. Я еще несколько дней ежедневно являлся к нему, чтобы узнать, не передумал ли он. Однако это, видимо, лишь показало ему, что он имеет право отказаться от лечения. Я потерпел поражение: «Погибели предшествует гордость, и падению — надменность»[64].

Потом арестанта перевели в другую тюрьму, и я потерял его из виду. Тиреотоксикоз иногда спонтанно переходит в стадию ремиссии: если так случилось и с ним, то он, вероятно, счел, что оказался прав, и вспоминал обо мне как о некомпетентном типе, пытавшемся навязать ему лечение, в котором на самом деле не было необходимости. Я надеялся (конечно, это было нехорошо с моей стороны), что в его случае ремиссии все-таки не произойдет: мне хотелось, чтобы оказался прав я, к тому же я полагал, что она не пойдет на пользу его характеру.

Все карьеры когда-нибудь должны завершиться. Я понимал, что усиливающийся административный контроль лишит мою работу в качестве тюремного врача присущих ей радостей — и что разумнее уйти, покуда во мне не накопилось раздражение.

Тюрьма во многих отношениях улучшилась со времени моего прихода (нет, я вовсе не утверждаю, что участвовал в улучшении), и некоторые из ее наиболее абсурдных церемоний ушли в прошлое: к примеру, требование, чтобы я ежедневно ставил свою подпись под кухонным меню. Что я таким образом удостоверял? Что рацион узников — здоровый (каковым он не являлся, хотя кормили обильно)? Что в еде не содержатся яды? Что пишу готовят, соблюдая гигиену? Никто так и не объяснил мне, зачем тут моя подпись, но я все равно ее ставил.

Но по мере того, как число людей, занятых в сфере медицинских услуг, особенно в администрации, увеличивалось, качество услуг, как мне казалось, ухудшалось. Чем больше становилось докторов, тем труднее было заключенным с ними увидеться.

После того как закончилась моя служба в тюрьме, мне не раз направляли на рассмотрение всякого рода дела, где арестанты погибали из-за халатности тех, кто должен о них заботиться, — притом что теперь их окружал гигантский аппарат попечения. К тому времени уже не могло быть и речи о том, чтобы врач осмотрел заключенного ночью; в некоторых случаях, которые привлекли мое внимание, эта перемена обернулась катастрофой.

Как-то под вечер меня попросили осмотреть заключенного, который пожаловался на внезапный приступ острой головной боли. Он был не из тех, кто жалуется (впрочем, частые необоснованные жалобы еще не означают, что здоровье не разрушается серьезным заболеванием; скорее наоборот). Это был вежливый молодой человек. Он поведал мне, что головная боль у него началась с ощущения, что его словно бы стукнули по затылку. Это был классический случай, и при обследовании я обнаружил недвусмысленные признаки того, что у него произошло так называемое субарахноидальное кровоизлияние. Я тут же отправил его в больницу.

Младший врач, осматривавший его там, отмахнулся от моего диагноза и послал больного обратно в тюрьму, выписав ему анальгетик, который можно получить без рецепта. Меня это, мягко говоря, не удовлетворило. Я снова обследовал арестанта и отправил его назад в больницу, потребовав, чтобы его осмотрел дежурный нейрохирург. Тот диагностировал субарахноидальное кровоизлияние и провел операцию, которая, вполне возможно, спасла жизнь этому молодому человеку.

Через три недели наш старший медицинский работник вызвал меня к себе в кабинет, чтобы показать письмо, пришедшее на его имя от этого юноши. Тот благодарил нашего СМР за профессионализм его сотрудников, который, по его словам, спас ему жизнь. Автор письма обещал нашему СМР, что после освобождения он никогда не вернется в тюрьму. Он едва избежал смерти, и это заставило его переосмыслить собственную жизнь.

Моя мать говаривала, что общение с заключенными сделало меня циником. Однако во мне все-таки не хватало цинизма, чтобы я не поверил написанному в этом письме: молодой человек явно не хотел возвращаться в тюрьму. Может быть, он и правда никогда не вернулся за решетку: я не знаю наверняка, но готов поставить на это кругленькую сумму. Смерть иногда придает смысл той жизни, которая прежде была его лишена. Порой мне кажется, что на том свете меня будут раз в миллион лет на денек выпускать из ада — в награду за то, что я помог этому молодому человеку искупить грехи.

О tempora, о mores![65]

Если рассмотреть эти два дела вместе, они могут пролить свет на ситуацию во всем обществе — подобно тому, как вспышки молнии озаряют пейзаж темной ночью. И ведь не то чтобы первое (дело Чеда Эванса, 2016 год) говорило нам что-то совсем уж новое о британском обществе. Валлиец Чед (Чедвин) Эванс был профессиональным футболистом. Он не принадлежал к спортивной элите, однако к 23 годам все-таки уже зарабатывал больше миллиона фунтов в год. В 2011 году Чед решил провести выходные в своем родном городке Рил — приморском курортном местечке на северном побережье Уэльса. Его сопровождал друг и ровесник — футболист Клейтон Макдональд, с которым Чед познакомился в предыдущие годы своей спортивной карьеры. С ними были еще несколько друзей Эванса, а также его сводный брат. Они отправились в клуб Zu Ваг — подходящее название, если учесть то, чем некоторые из них собирались заняться[66]. Приятели ушли оттуда около половины третьего ночи, но после этого разделились. Эванс заранее забронировал для Макдональда номер в одной из местных гостиниц, и тот позже отправил ему сообщение, поведав, что привел туда девушку.

Эванс решил присоединиться к приятелю, навестив его в этой гостинице. Он сумел добыть у портье ключ от номера Макдональда, куда затем и вошел без стука. Макдональд занимался сексом с упомянутой молодой особой и, по словам Эванса, спросил у нее, можно ли его другу поучаствовать. Впрочем, Макдональд уверяет, что этот вопрос задал сам Эванс. Так или иначе, они оба утверждали, что она дала согласие. Очаровательная подробность: сводный брат Эванса и еще один из его друзей явились вместе с ним к гостинице — и пытались снять сексуальное действо на видео с помощью своих телефонов (снаружи, через окно спальни). Но эти попытки скоро потерпели неудачу: у Эванса хватило деликатности задернуть занавески, перед тем как он стал раздеваться. Когда Макдональд завершил процедуру, эстафету принял Эванс, а Макдональд покинул номер.

Затем Эванс (который, если верить его последующему рассказу, больше не сказал девушке ни слова — ни до, ни во время, ни после своего полового акта с ней, хотя она-то сама к нему обращалась, прося его действовать энергичнее) внезапно вспомнил, что предает свою подружку, с которой находится в близких отношениях уже полтора года. Поэтому он воздержался от дальнейших сексуальных действий, оделся и выбрался по пожарной лестнице. В сегодняшней Великобритании практически все, что происходит на улице (то есть за пределами закрытых помещений), фиксируют системы видеонаблюдения (в сомнительной попытке способствовать поддержанию общественного порядка), и на видеокадрах можно заметить, как он осторожно выскальзывает в ночь, точно вор.

Наутро молодая женщина девятнадцати лет проснулась голой в постели, не понимая, где она, и не помня, как она сюда попала. Из ее памяти полностью выпала вторая половина предыдущего вечера. Она выпила тогда два больших бокала вина (это примерно две трети бутылки), четыре двойных порции (шота) водки и одну порцию самбуки, так что теперь она решила: в ее питье что-то подмешали, иначе амнезия не была бы столь сильной. По ее словам, случалось, что она пила больше, но провалов в памяти у нее после этого не бывало. И вообще девушка была очень расстроена тем, что проснулась в незнакомом месте, совершенно не зная, как она там оказалась. К тому же она обнаружила, что у нее пропала сумка. Именно на это она и пожаловалась, обратившись в полицию.

Она не обвинила этих двоих в изнасиловании (да и не могла, ведь она же ничего не помнила), но полиция вскоре выследила и Эванса, и Макдональда. Во время беседы с полицией Эванс по собственной инициативе рассказал об этом сексуальном приключении, добавив, что с ними вообще-то могла бы пойти любая из девушек, которые находились в баре в тот вечер, поскольку они (Эванс и Макдональд) — футболисты, да еще и богатые, а девушкам, как известно, нравятся такие парни. Это наблюдение, если рассматривать его как некое социологическое обобщение, возможно, является частично верным, однако в данных обстоятельствах это было неразумное, да и попросту грубое замечание. Полиция обвинила этих двух мужчин в изнасиловании — на том основании, что молодая женщина была не в том состоянии, чтобы давать согласие на половой акт, а они оба или знали, или должны были знать об этом.

Инициаторами обвинения были исключительно органы власти, которым и положено заниматься обвинительной стороной дела: сама жертва (каковой они ее объявили) ни разу не заявила, что ее изнасиловали. Токсикологические данные не пролили свет на произошедшее: к тому времени, когда у молодой женщины взяли кровь на анализ, уровень алкоголя у нее в крови успел упасть до нуля, а кроме того, в пробах не обнаружилось каких-либо веществ, которые могли быть подмешаны в ее питье. Правда, обнаружились следы каннабиса и кокаина, но это вполне соответствовало ее рассказу о том, что она принимала эти наркотики за несколько дней до рассматриваемого вечера. Первый судебный процесс вынес вердикт, который вначале может озадачить: Макдональда оправдали, а Эванса признали виновным.

С точки зрения фармакологии не было правдоподобного объяснения того, каким образом женщина могла бы дать согласие Макдональду, но не Эвансу. Однако, чтобы в подобных случаях с гарантией добиться обвинительного приговора, необходимо показать не только то, что женщина была не в состоянии дать согласие, но и то, что у обвиняемого не было разумных оснований считать, что она может дать согласие. В случае Макдональда жертва (как называло ее обвинение) отправилась к нему в гостиницу на такси, в которое она села добровольно, тем самым дав ему некоторые основания полагать, что она соглашается заняться с ним сексом. Эвансу же, который позже вошел в номер незваным (и который заранее не сообщил о своем приходе), такое согласие не было дано. Этот второй факт остается фактом, даже если Макдональд заблуждался, считая, что девушка согласилась. Возможно, в глазах присяжных это и стало решающим различием между двумя обвиняемыми.

Эванса приговорили к пяти годам тюремного заключения, но в наши времена (когда все значения и смыслы не те, какими кажутся) это означает выход на свободу уже через два с половиной года. Так и произошло. Он с самого начала заявлял о своей невиновности. А поскольку он отказывался признать вину и делать множество сложных и раздражающих вещей, законодательно предписанных тем, кто совершил правонарушение на сексуальной почве, ему пришлось испытать на себе более суровый тюремный режим, чем в случае признания вины.

А теперь рассмотрим другой случай с несколько иным составом участников. Это было в Дерби. Безработный по имени Майкл Филпотт (к моменту разбора дела ему было за пятьдесят) стал отцом семнадцати детей, которых родили четыре женщины, причем со всеми этими женщинами он жестоко обращался. Десять лет Майкл прожил в одном доме с двумя из этих женщин — со своей женой Мэйрид (она родила ему шестерых детей; кроме того, незадолго до того он стал вовлекать ее в групповой секс, и она забеременела от одного из анонимных участников) и со своей любовницей Лайзой Уиллис, которая родила ему четверых. Устав от издевательств Филпотта, в 2012 году Уиллис ушла от него, забрав детей. Филпотт, разгневанный этим неподчинением, желал, чтобы детей ему вернули. Вместе с женой и другом он придумал такой план: они подожгут дом, в котором спят шестеро его детей от жены, затем Филпотт ворвется туда и спасет их из огня, показав себя героическим и заботливым отцом. Потом он обвинит в поджоге ушедшую от него Уиллис, в результате чего ее посадят в тюрьму, а право на опеку над ее детьми достанется ему. Но план обернулся катастрофическим провалом: пожар вышел из-под контроля и все шестеро детей погибли (пятеро задохнулись в дыму, один скончался от ожогов).

Этот дикий, злодейский заговор вскоре разоблачили. Кроме того, стало известно, что все его участники долго жили на правительственные субсидии. На последовавшем за раскрытием преступления процессе сторона обвинения заявила, что Филпотт хотел получить опеку над пятью детьми Уиллис (отцом четырех стал он сам, отцом еще одного — другой мужчина), поскольку на каждого ребенка выплачивается пособие. Когда Филпотт жил вместе с этими двумя женщинами, семейство ежегодно получало около 60 тысяч фунтов такого вспомоществования, а кроме того, обе женщины подрабатывали, что снабжало хозяйство еще кое-какими деньгами. Следовательно, уход Уиллис означал утрату почти половины дохода от детских пособий — которые, как показывал ряд свидетельств, Филпотт примерно в равной степени тратил на прокорм своего потомства и на собственные удовольствия.

Все эти открытия породили яростные дискуссии по поводу неразборчивости самой системы государственных пособий. Филпотту был посвящен заголовок, позже ставший печально знаменитым: «Отвратительный плод британской системы денежных пособий». Джордж Осборн, тогдашний канцлер казначейства[67], отметил (довольно мягко, если учесть обстоятельства), что это дело вызывает вопросы о разумности государственной поддержки образа жизни Филпотта и ему подобных — тех, кто живет как он.

Защитники системы государственных пособий разразились возмущенными откликами. Лейбористская партия обвинила канцлера в том, что он использует эту трагическую историю в низменных политических целях. Видный журналист Оуэн Джонс заметил, что известно лишь 190 случаев, когда у людей, живущих на пособие, десять или больше детей, добавив, что пример Филпотта говорит нам о получателях государственных пособий не больше, чем дело Гарольда Шипмена (врача, умертвившего две сотни своих престарелых пациентов) говорит нам о профессии медика. Как ни странно, Джонс, свято верящий, что все имеет те или иные социальные причины, обвинил в гибели детей исключительно Филпотта, окрестив того «чудовищем». Произошла любопытная идеологическая инверсия: те, кто обычно заявлял, что отдельный человек всецело ответственен за свое поведение, на сей раз винили в этом преступлении общество (в лице государства, слишком щедро выплачивающего пособия); те же, кто обычно винил общество, на сей раз обвиняли во всем лишь конкретного человека. В целом эти дебаты скорее вызвали раздражение, чем прояснили ситуацию, просто в очередной раз породив ажиотаж в массмедиа (как часто бывает в самых разных случаях).

Существование системы государственной поддержки граждан в ее нынешнем виде почти наверняка во многом стало одним из необходимых условий поведения Филпотта, хотя это, конечно, недостаточное условие. Филпотт вовсе не был инвалидом и вполне мог работать. Еще до того, как дело о поджоге принесло ему скандальную славу, он дважды появлялся в телеэфире. При первом появлении на экране он потребовал, чтобы его семье предоставили жилье побольше, а во время второго ему сообщили, что авторы телешоу нашли для него три возможных места работы. Однако Майкл не воспользовался этими предложениями. К тому времени ему уже не нужна была реальная работа — благодаря все той же системе щедрой государственной поддержки: с экономической точки зрения это была бы во многом просто «работа ради работы». Дети стали для него дойными коровами. Однако, сделав его поведение возможным (и выгодным), государство все-таки не требовало, чтобы он вел себя именно так. Подавляющее большинство сидящих на пособии не поступают как он, справедливо отметил Джонс.

Кроме того, так же, как трудные судебные дела часто приводят к созданию дурных законов, столь радикальные результаты работы системы могут привести нас к слишком поспешным выводам. Не будем торопиться извлекать уроки из таких случаев. Всякая система, в которую вовлечено большое количество людей, непременно будет включать в себя крайние проявления практически всего, что только можно себе представить. А значит, для адекватной оценки той или иной конкретной истории нам надо исследовать убеждения, цели, а также смысл действий отдельных людей, вовлеченных в нее. Важное значение имеет доступ к их биографиям.

И в самом деле, биография Филпотта проливает свет на его поступки. Начнем с того, что крайне легкомысленно устроенная английская система уголовного правосудия способствовала его поведению не меньше, чем система государственных пособий. Несомненно, дефекты этих двух систем связаны между собой. Так, обе рассматривают людей (особенно в нижнем конце социальной лестницы) как прозябающих в ужасных условиях беспомощных созданий: их существование обычно совсем не похоже на жизнь какого-нибудь футболиста, зарабатывающего по миллиону фунтов в год (скажем, того же Чеда Эванса). Такой подход быстро оказывается привлекательным для тех, кто готов в него поверить. Подобные люди затем начинают сами придерживаться этих представлений или использовать их для того, чтобы извлекать максимум выгоды из двух упомянутых систем.

Еще в юности Филпотт однажды чуть не убил свою подружку, когда она сообщила, что уходит от него. Уже тогда проявляя ревность и собственнический инстинкт (направленный на людей), которыми отмечено и его более позднее поведение, 21-летний молодой человек много раз пырнул ее ножом, разорвав ей мочевой пузырь и печень, проткнув одно из легких. Девушке повезло — она выжила. Когда ее мать попыталась помешать ему, Филпотт также нанес ей ножевые ранения. Нападение не стало какой-то отдельной вспышкой юношеского буйства: оно являлось признаком совершенно отвратительного характера. Ведь и перед этим имели место подобные инциденты: один раз Филпотт молотком раздробил своей девушке коленную чашечку, другой раз — из лука выстрелил ей в пах. Власти — после эпизода с ножом — предъявили ему обвинение в покушении на убийство и причинении тяжкого вреда здоровью. В Англии максимальное наказание за то и другое — пожизненное заключение. Однако вместо максимума Филпотта приговорили к семи годам, причем его освободили всего через три года и два месяца пребывания в тюрьме: получается, он просидел за решеткой лишь на полгода с небольшим дольше, чем Чед Эванс (которого, напомним, признали виновным в изнасиловании, так как он совершал половой акт без согласия партнерши).

Впрочем, снисходительность системы уголовного правосудия к Филпотту этим не ограничилась. Его насильственные действия еще несколько раз привлекали внимание правоохранительной системы, однако никто не сделал официальных выводов о том, что он по-прежнему опасен. К примеру, в 2010 году полиция вынесла ему «предупреждение» за то, что он ударил жену и выволок ее за волосы из дома. Да, какой-нибудь мелкий правонарушитель, который вновь и вновь повторяет свои мелкие правонарушения, может не стать опасным; но человек, совершивший опасное преступление и в дальнейшем совершающий менее серьезные правонарушения, скорее всего, снова обратится к опасным преступлениям. Особенно если речь идет об Англии, где полиция, согласно статистике, вообще плохо умеет обнаруживать правонарушителей.

Если бы система уголовного судопроизводства работала как полагается, Филпотт попросту никогда не оказался бы на свободе и потому не смог бы зачать своих детей, не говоря уж о том, чтобы убить их. Весьма длительное тюремное заключение не было бы несправедливым или несоразмерным наказанием за его первые жестокие преступления (с учетом их серьезности) — и даже если бы его выпустили на волю раньше, это должно было произойти при следующих условиях: если он снова хотя бы пальцем к кому-то прикоснется, то проведет за решеткой остаток не полностью отбытого срока или даже более долгое время.

Вместо этого Филпотт узнал на собственном опыте: если ты кого-то чуть не убил, это не так уж важно с точки зрения закона. И это впечатление со временем лишь укреплялось: трехлетний срок в тюрьме казался ему все менее значительным, а новые и новые акты насилия наказывались лишь символически.

В этом контексте важно отметить и такую существенную особенность жизни Филпотта: он легко (во многом подобно какому-нибудь богатенькому молодому футболисту) привлекал молодых женщин. А затем с легкостью подвергал их насилию и издевательствам. Число детей, отцом которых он стал, весьма нетипично для современной британской семьи. А вот жестокость Филпотта не была чем-то необычным со статистической точки зрения. Ревность и собственнический инстинкт всегда входили в набор человеческих чувств и действий, особенно это относится к мужчинам. С годами в той больнице и тюрьме (расположенных в одном из городских гетто, «внутренних районов»), где я работал, количество мужчин-«филпоттов» постепенно росло — во всяком случае если рассматривать их поведение по отношению к женщинам. Еще интереснее то, что я отмечал все больше и больше «филпоттов»-женщин, чья ревность и собственнический инстинкт по отношению к мужчинам проявляли себя точно так же — в виде насилия.

Кроме того, Филпотт жил в том сегменте общества, где моральные нормы в отношениях между полами расшатаны, а желание полностью владеть кем-либо как сексуальным объектом ничуть не уменьшилось: напротив, оно даже возросло. Филпотт — не типичный продукт такого развития, а его апофеоз, но и изучение экстремальных случаев полезно для статистики. Филпотта породил на свет не какой-то один фактор (система государственных пособий, снисходительность судопроизводства, ревность как парадоксальное следствие сексуальной революции): все эти факторы стали компонентами «ведьминого варева», из коего он появился. Причем он возник не как некий неизбежный продукт неизбежной химической реакции, а как человеческое существо, осознанно реагирующее на среду и обстоятельства. Когда Оуэн Джонс назвал Филпотта чудовищем, он был совершенно прав; и чудовища будут всегда — просто потому, что человеческому роду изначально присуще разнообразие. Но он был чудовищем, которому встретилась на пути благоприятная для него система — та, в которой монстры способны процветать (если, конечно, можно назвать его существование процветанием).

Между тем Наташа Мэсси (та самая подружка Чеда Эванса, о которой он якобы вовремя вспомнил) поддерживала его. Эта дочь богатого предпринимателя стала финансировать изощренную кампанию в поддержку футболиста. В частности, был создан сайт, на котором демонстрировалось видео, показывавшее, что молодая женщина, о которой говорилось выше, входит в гостиницу не в таком состоянии опьянения, в котором она была бы явно не способна дать согласие на секс, а по закону «пьяное согласие» все равно считается согласием. Еще одно видео, снятое до того, как она прибыла в гостиницу, вроде бы показывало, как она мочится прямо на улице. Двоюродный брат Эванса не только обнародовал ее имя и фамилию в социальных сетях (что было уже тогда запрещено законом — если, конечно, обладатель имени сам не дал на это согласие), но и обозвал ее пьяной шлюхой.

Судьи дважды отклоняли апелляцию Эванса: они не видели новых оснований для пересмотра приговора. Но с третьей попытки повторное судебное рассмотрение его дела все-таки назначили, поскольку выплыли на свет новые улики.

Нашлись два мужчины, которые решили дать показания. Говоря о сексуальном поведении этой молодой женщины, они заявили, что ранее ее сексуальное поведение с ними было весьма определенным — в точности таким, какое описал Эванс во время первого процесса. Но предшествующая сексуальная активность женщины не является уликой в суде об изнасиловании: склонность к промискуитету сама по себе еще не означает универсального согласия на половой акт с кем угодно.

Однако апелляционный суд постановил: в данном случае улики настолько специфичны, что их можно принять к рассмотрению — и, если присяжные займутся их разбором, жюри может вынести иной приговор (что, собственно, затем и произошло). По словам одного из новых свидетелей, сексуальное поведение жертвы (каковой ее считало обвинение) было в точности таким же, как и по словам Эванса (видимо, она требовала определенных «сексуальных практик» от трех мужчин); и это, и то, что наутро она испытывала амнезию, оказалось особенно полезным для стороны защиты. Это противоречило ее собственным показаниям, согласно которым она никогда прежде не страдала провалами в памяти.

В ходе повторного судебного разбирательства Эванс лишь несущественно изменил свои первоначальные показания. Сторона обвинения пыталась бросить тень на свидетельства двух мужчин, поскольку Мэсси предлагала награду в 50 тысяч фунтов за любые факты, которые привели бы к оправданию Эванса. Но жюри, состоявшее из семи женщин и пяти мужчин, либо поверило представленным уликам, либо по крайней мере придало им достаточное значение, чтобы прийти к выводу: сторона обвинения не сумела доказать свою правоту так, чтобы в ней не осталось «разумных (обоснованных)

сомнений». Так уж получилось, что и судьей, и защитником обвиняемого на этом повторном процессе были женщины, а обвинителем — мужчина. Посовещавшись всего два часа, присяжные единогласно вынесли вердикт: Эванс должен быть оправдан. Таким образом, с точки зрения закона он больше не считался насильником — и не должен был до конца жизни числиться в специальном реестре лиц, совершивших преступление на сексуальной почве. Когда Эванса выпустили из тюрьмы (все равно считалось, что он получил приговор за изнасилование, ведь так оно и было), его бывший футбольный клуб «Шеффилд Юнайтед» предложил снова заключить с ним контракт. Это вызвало немалое общественное возмущение, и интернет-петиция против такого решения быстро набрала 160 тысяч подписей. Видные попечители клуба грозились отозвать свою поддержку. Преобладающая тональность комментариев была мстительной.

Подобно тому, как секрет — это то, что сообщаешь лишь одному человеку, для всякого, кто имеет либеральные взгляды на пенитенциарную систему, имеется какое-то одно-единственное преступление, которое он не может простить; он считает, что за него надлежит сурово карать, хотя (по его мнению) соразмерного наказания тут просто не может быть. Эванс совершил именно такое преступление (во всяком случае так тогда многим казалось), а значит, следовало — по мнению подобных либералов — воспрепятствовать продолжению его карьеры.

Возможно, именно эта мстительность стала основным побудительным мотивом возражений против того, чтобы Эванс снова стал играть в футбол. На это указывает тот факт, что спортивная карьера Клейтона Макдональда оказалась, по сути, окончательно разрушена — не то что у Эванса. В отличие от Эванса, Макдональда оправдали уже в ходе первого процесса, однако общественность, по сути, признала его виновным в преступлении, которое не допускает последующего оправдания. Как некогда заметил один известный политический деятель, если кидать в кого-то достаточно грязи, сколько- то да прилипнет.

Но те, кто упорно твердил, что Эванс невиновен, проявляли не меньшую мстительность. Несмотря на то что обвинения против него выдвигала лишь полиция и прокуратура (сам Эванс всегда открыто признавал это), молодую женщину, находящуюся в центре всего дела, в социальных сетях подвергли массированным издевательствам и оскорблениям. Так никогда и не появилось никаких свидетельств того, что она стремилась сделать деньги на этом сомнительном приключении, как часто утверждали ее критики; некоторые из них публично раскрывали ее местонахождение, так что она сочла необходимым пять раз переехать, пять раз сменить имя и внешность. Впрочем, сам Эванс никогда не принимал участия в этой непростительной травле и никогда не одобрял ее.

Жестокость множества людей вызывает тревогу, но еще печальнее было осознать, как мало люди понимают, что это такое — верховенство закона, и с каким пренебрежением они к закону относятся. В The Guardian (издании, которое обычно придерживается взглядов юридической школы «прости им, ибо не ведают, что творят») по следам окончательного оправдания Эванса вышло несколько статей, из которых явствовало: авторы предпочли бы, чтобы человека несправедливо посадили в тюрьму и чтобы он был поражен в правах на всю оставшуюся жизнь, даже если потом обнаружится, что он невиновен. В одной из статей утверждалось, что Эванса оправдали только потому, что он парень обеспеченный. Впрочем, справедливее предположить, что присяжные оправдали его не потому, что он богат, а потому, что сторона обвинения не сумела доказать свою правоту так, чтобы не осталось почвы для «разумных сомнений». Можно ли извлечь какой-то полезный урок из дела Эванса? Разве что такой: в делах об изнасиловании, когда улики сводятся к словам одного человека против слов другого («слово против слова»), а все прочие свидетельства стороны обвинения и защиты как бы взаимно уничтожают друг друга, обвинительный приговор, скорее всего, будет шатким, но лишь у богатых есть средства доказать его шаткость.

Независимо от финального юридического результата обе эти крайне неприятные истории ярко характеризуют одну из главных особенностей современной британской культуры. Никто, кому случалось пройтись по главной улице какого- нибудь британского городка в полночь с пятницы на субботу, особенно не удивился бы ни тому, ни другому происшествию. Эванс признал, что вел себя скверно, хотя и (вероятно, это можно понять) не признавая того, насколько отвратительным было его поведение. Однако не следует утверждать, будто поведение жертвы (каковой ее считало обвинение) в это время было безупречным. А как там насчет королевской прокурорской службы или общественного мнения: может, хоть у них есть ангельские крылышки?.

А как там насчет Майкла Филпотта и отношения властей к тому, что он постоянно поступал как отъявленный преступник? Но, пожалуй, тут нечего добавить.

Примечания

1

Одно из значений приведенного в оригинале сленгового выражения cabbaged (его можно перевести как «превращенный в капусту») — состояние сильного опьянения. — Прим. ред.

2

Уильям Шекспир «Ричард III», акт IV, сцена 4. — Здесь и далее цитируется в переводе А. Радловой.

3

Уильям Шекспир «Ричард III», акт I, сцена 1.

4

В настоящее время — скорее почетное звание, традиционно существующее в некоторых странах Британского Содружества. Но его престиж по-прежнему велик: чтобы стать королевским адвокатом, до сих пор необходимо проработать адвокатом не менее пятнадцати лет. — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. пер.

5

Томас Грэдграйнд — герой романа Чарльза Диккенса «Тяжелые времена» (1854), глава школьного совета, в чьей школе к ученикам относятся как к машинам или к сосудам, которые надо наполнить фактами. Его имя теперь используется применительно к суровым людям, которых заботят лишь факты и цифры.

6

«Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним» (Пс. 28:1).

7

Белой горячке.

8

Артур Шопенгауэр известен, в частности, своей концепцией мира как темницы.

9

Теология освобождения — школа христианской теологии, впитавшая в себя многие принципы социалистической и коммунистической идеологии. Один из основных постулатов — борьба с бедностью как с источником греха. Начала активно развиваться в 1960-е годы (главным образом в Латинской Америке).

10

Корпоративный дух, чувство солидарности (фр.).

11

«Едгин» (анаграмма от слова «нигде», в оригинале Erewhon, анаграмма от Nowhere) — роман-антиутопия английского писателя Сэмюэла Батлера (1835–1902), анонимно выпущенный в 1872 году. Представляет собой критическую пародию на общество викторианской эпохи. Согласно едгинским законам, к преступникам относятся как к больным, тогда как с больными, наоборот, обращаются как с преступниками.

12

Русскоязычные аналоги четырехбуквенных татуировок такого рода: «ЖИВИ» — «УМРИ», «ВОЛЯ» — «ЗОНА», «КАЙФ» — «БОЛЬ» и т. п.

13

Доведение до абсурда (лат.).

14

Болас (бола) (от исп. bola — «шар») — метательное приспособление, используемое охотниками и скотоводами.

15

Уильям Шекспир «Король Лир», акт I, сцена 1 (перевод Т. Щепкиной-Куперник).

16

Гай Марций Кориолан — римский политик и полководец VI–V веков до нашей эры, славившийся своей храбростью. В его карьере есть эпизод, когда он отправился в добровольное изгнание. Позже он повел на Рим его заклятых врагов — вольсков (однако позже предал и их). История его жизни стала основой для одноименной трагедии Шекспира.

17

Вместо родителей, в качестве родителей, в роли родителей (лат.).

18

Уильям Шекспир «Генрих IV», часть вторая, действие I, сцена 3 (перевод П. Каншина).

19

Знаменитая цитата из стихотворения английского поэта Ричарда Лавлейса (1617–1657) «К Алтее — из тюрьмы». Цит. в переводе М. Бородицкой.

20

Хотя это и невозможно (лат).

21

Строительные общества в Великобритании и ряде других стран — существующие с начала XIX века организации кооперативного типа, специализирующиеся на привлечении сбережений населения и кредитовании жилищного строительства. В настоящее время крупные общества по своим функциям сблизились с банками, при этом их работа регулируется специальными законами.

22

В январе 1521 года новоизбранный император Священной Римской империи Карл V собрал заседание рейхстага в городе Вормсе. Оно продлилось несколько месяцев. Одной из важных тем заседания стало обсуждение учения Мартина Лютера, который сам выступал на нем, отвечая на обвинения в ереси. Он не согласился с ними и отстаивал свое учение («На том стою — не могу иначе»), а позже был похищен подручными саксонского курфюрста. По итогам заседания был принят Вормсский эдикт, объявлявший Лютера еретиком и преступником, запрещавший издание и распространение его трудов, а кроме того, объявлявший преступлением предоставление ему любой помощи.

23

Первой менструации.

24

Житейской мудрости (фр.).

25

Уильям Шекспир «Мера за меру», акт II, сцена 2 (перевод О. Сороки).

26

Роберт Пиль (1788–1850), британский государственный деятель. Дважды был премьер-министром, дважды — министром внутренних дел. В 1829 году учредил Столичную полицию Лондона (со штаб-квартирой в Скотленд-Ярде), которая уже при нем добилась больших успехов в борьбе с лондонской преступностью. Считается одним из основателей современной полиции.

27

В Великобритании главный констебль — высшее звание в полиции. Его носят в основном руководители крупных территориальных управлений.

28

Автор обыгрывает выражение «тонкая голубая (синяя) линия». Это выражение и символ, используемые правоохранительными органами многих стран (имеется в виду тонкая грань между порядком и анархией, добром и злом и т. п., на которой балансируют эти структуры). В свою очередь, выражение «тонкая голубая (синяя) линия» отсылает к выражению «тонкая красная линия» (означающему последний рубеж обороны и т. п.).

29

Барбара Пим (1913–1980) — британская писательница, автор многочисленных романов, главными героями которых часто являются пожилые люди, показанные с мягкой иронией и тонкой наблюдательностью.

30

Бедлам (первоначальное название — госпиталь святой Марии Вифлеемской, официальное название ныне — Бетлемская королевская больница, Bethlem Royal Hospital) — психиатрическая больница в Лондоне (была основана в 1247 году, в своем нынешнем виде существует, по сути, с 1547 года). Название стало нарицательным: вначале — синонимом понятия «психиатрическая клиника», позже — словом для обозначения крайней неразберихи (из-за царившего там некогда беспорядка).

31

Из стихотворения английского поэта Александра Поупа (1688–1744).

32

Процесс, посредством которого поведение или состояние, некогда обозначенное как болезненное, определяется как естественное или нормальное. — Прим. ред.

33

Популярная детская игра, в которой пакет с призом, завернутый во много слоев оберточной бумаги, передается по кругу; каждый участник снимает по слою, а победителем считается тот, кому достался приз. (Иногда между слоями обертки помещаются промежуточные призы.)

34

Уильям Уилберфорс (1759–1833) — британский политик, христианский мыслитель, филантроп. Известен активной деятельностью, направленной против рабства и работорговли.

35

Отсылка к «самохвальному» стишку мистера Жабы из популярной в Великобритании сказочной повести «Ветер в ивах» (1908) шотландского писателя Кеннета Грэма. В этом стихотворении мистер Жаба утверждает, что никто из «оксфордских умников» не знает даже половины того, что знает он.

36

Почему тестирование на наркотики исключалось, автор не объясняет.

37

Процентную норму (лат.).

38

Уильям Шекспир «Гамлет», акт I, сцена 2 (перевод М. Лозинского).

39

«Кроткий ответ отвращает гнев, а резкое слово будит ярость» (Притчи 15:1).

40

Злорадства (нем.).

41

Отсылка к знаменитому высказыванию Жан-Поля Сартра: «Ад — это другие».

42

Здесь: что это заболевание вообще существует. Bona fide — настоящий, добросовестный (лат.).

43

Паралич обеих ног и рук.

44

В данном случае под редукционистским подходом подразумевается стремление сводить сложные явления к чрезмерно упрощенным моделям.

45

Высокий суд правосудия Англии в Лондоне — один из трех высших судов Англии и Уэльса наряду с Апелляционным судом и Королевским судом. Рассматривает уголовные, гражданские (в том числе семейные) и корпоративные дела.

46

Подходящие лишь для данного случая (лат.). Как правило, в судебной практике такая аргументация не считается корректной.

47

К судьям Высокого суда обращаются именно «милорд», а не «ваша честь».

48

Ин. 18:38.

49

В Китае тогда проводилась политика «одна семья — один ребенок».

50

В 1999 году британский судья Уильям Макферсон выпустил доклад, посвященный исследованию убийства темнокожего британского подростка Стивена Лоуренса, произошедшего в 1993-м. В этом докладе Макферсон предлагал следующий принцип: все жалобы на проявления расизма следует фиксировать и расследовать именно в таком качестве — если изложенное в них деяние воспринимается заявителем (или кем-либо еще) как акт расизма. Но Макферсон подчеркивал: это не означает, что данное деяние непременно является расистским на самом деле.

51

Пенология — наука о системе социальных санкций и наказаний, в особенности о судебной системе и об исправительных учреждениях (тюрьмах и т. п.).

52

Повод для войны (лат.).

53

Английское выражение «Even a worm will turn» («Даже червь повернется») означает, что даже самые кроткие или самые послушные существа будут отвечать или мстить, если на них слишком сильно давить. — Прим. ред.

54

Здесь: самолюбие (фр.).

55

С переходом на личности (лат.).

56

Отсылка к строкам «Насколько злей змеиного укуса / Неблагодарность детища» (Уильям Шекспир «Король Лир», акт I, сцена 4, перевод О. Сороки).

57

L'esprit d'escalier — букв, «юмор на лестнице», ситуация, когда остроумные реплики приходят в голову уже задним числом, когда спускаешься по лестнице. В этом контексте l'esprit du temoin — «юмор свидетеля», аналогичная ситуация, возникающая после выступления в суде.

58

В Британии даже иногда проводится предварительное судебное заседание, призванное определить, по какой причине обвиняемый хранит молчание — «по собственному умыслу» или «по воле Божьей» (например, если он страдает немотой в силу каких-то физиологических или психических причин). В этом важное отличие британской судебной системы от американской, где право обвиняемого хранить молчание изначально считается священным.

59

Примерно так можно перевести сленговые английские выражения, обозначающие сильное опьянение. — Прим. ред.

60

«Бог Отец» по-английски звучит как God the Father, а здесь это произносилось искаженно — как God the Fadder. — Прим. ред.

61

Книга общих молитв (Книга общественного богослужения) — краткое название нескольких взаимосвязанных теологических документов церквей англиканского сообщества. Книга содержит последование литургии, а также собрание молитв для других богослужебных обрядов. Первое издание книги вышло в 1549 году и стало плодом английской Реформации и отделения от римской церкви. В настоящее время англиканские церкви мира используют различные варианты этой книги, но собственно Книга общих молитв в своем классическом виде, как правило, не используется Церковью Англии (на эту парадоксальную ситуацию и указывает автор).

62

Уильям Шекспир «Гамлет», акт I, сцена 3 (перевод М. Лозинского; слово «взаймы» здесь произносится с ударением на первый слог). В переводе А. Кронеберга: «Не занимай и не давай взаймы: / Заем нередко исчезает с дружбой».

63

Тем более (лат.).

64

Притчи 16:18.

65

О времена, о нравы! (лат.)

66

Вероятно, имеется в виду, что Zu Ваг звучит примерно так же, как Zoobar, то есть «Зообар», а в английском есть устойчивое словосочетание animal pleasure («животное удовольствие»), что примерно соответствует русскому «плотское удовольствие». — Прим. ред.

67

Пост канцлера казначейства аналогичен посту министра финансов.

Content

Откровения тюремного психиатра

Воткнулся нож

«Бешен был и дик»

Время решать

Слова не ранят?

Сотрудники тюрьмы

Деньги жулья

Самоубийства

Доктор Нет

Ободряющие удары дубинкой

Правило номер сорок пять

Тонкая голубая загогулина

Новая деятельность в области убийств

Психиатрическая плесень

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным

Громкие удовольствия

Простое предупреждение

Пьяный стресс

Злобные личности

Маниакальная борьба за смягчающие обстоятельства

Чему предшествует гордость

О tempora, о mores!

Примечания