Нина Дашевская

Вилли

Человек без велосипеда

У меня никогда не было велосипеда. Почему-то у всех был, а у меня нет. Я даже как-то и не хотел. Просто не думал, что у меня может быть велосипед.

— Знаешь, Севка, а давай поедем с тобой к морю, — сказала мама. То есть на самом деле она сказала: — Ешь аккуратно, не кроши.

Но мне неинтересно слушать такие скучные вещи. Поэтому я часто слышу совсем не то, что мне говорят.

— Давай скорее, в школу опоздаешь! — сказала мама.

— Ладно, — пробормотал я, — на море так на море. Я вообще-то не против.

Я совершенно не понимаю, как это — скорее. Я же не сижу просто так! Я ем. Потом — одеваюсь. Потом — иду. Тороплюсь, между прочим. И всегда опаздываю, ровно на одну минуту. Всегда её не хватает, последней! А всё потому, что у меня такие короткие ноги. Вот если бы у меня был велосипед!..

По дороге я иногда натыкаюсь на огромную собаку грязно-белого цвета. Она лает на меня, и я долго жду, пока она перестанет. Но она не перестаёт. Приходится обходить по другой улице, а там путь длиннее.

Так что я опаздываю ещё из-за этой собаки. А достаётся почему-то всё равно мне.

Обычно я пытаюсь проскочить в класс незаметно. Просунуть нос в дверь и, когда Анна Сергеевна отвернётся, проскользнуть по стенке на свою последнюю парту. Но она всегда замечает. Всегда!

— Сколько можно, Воробьёв! — говорит она своим великанским голосом, который достался ей в наследство от дедушки. Потому что сама она маленькая, а голос — ого-го! Думаю, от дедушки; и ещё думаю, что дедушка этот был великан.

— Неужели нельзя выйти из дому раньше? — громыхает она. — Почему я никогда не опаздываю?!

И правда, почему? Может, это тоже в наследство достаётся? Неопаздывание. Например, ей досталось от бабушки. Может, её бабушка работала машинистом поезда. Машинисту нужно быть точным. Хотя… Хотя нет, поезда часто опаздывают. Значит, неопаздывание от дедушки-великана досталось, вместе с голосом. Дедушка, конечно, всегда успевал к этому поезду. Там они с бабушкой и познакомились. Как, интересно, он помещался в вагоне?.. Наверное, сверху ехал. Верхом.

— Воробьёв! Ещё улыбаешься!

…Какое всё-таки это ужасное место — школа. Человеку там улыбаться почему-то запрещено. Улыбнулся — и привет, дневник на стол!

— А вы знаете, — сказал Марк со второй парты, — что одна улыбка продлевает жизнь человеку на четырнадцать минут. В среднем.

И все заулыбались, и Анна Сергеевна тоже. Так что в школе иногда бывает и хорошее.

А потом ко мне подошёл Комарик. И тихонько спросил:

— Севк… У тебя ручки нет запасной?

Ну, я дал ему, конечно, ручку. Маленький Комарик, самый маленький в классе. Ничего в этом не было такого особенного, просто ко мне никто никогда не подходит. А он подошёл.

А потом зато школа кончилась. И я снова стал совершенно свободен, стоял и смотрел на велосипеды, пристёгнутые возле школы. Не думал — вот бы мне такой! — нет. Просто смотрел. И Комарик со мной. У него тоже не было велосипеда.

Вышел Генка, длинный, носатый, со своей противной чёлкой. Лихо сел на велосипед — у него особенный, с миллионом скоростей — и поехал прямо на Комарика. Он, конечно, думал — Комарик отойдёт. А Комарик задумался (он вообще иногда задумывается), и Генка наехал на него, толкнул колесом. Комарик упал.

— Ты что делаешь! — заорал я на него. — Ну-ка извинись, быстро!

— Ещё чего, — хмыкнул Генка. Но моя шпага с шумом рассекла воздух прямо у его острого подбородка.

— Просите прощения, сэр, или вы пожалеете!

Генка скосил глаза на кончик моей шпаги.

Потом посмотрел мне в глаза. И понял, что со мной шутки плохи…

На самом деле, конечно, ничего он не понял. Он даже не оглянулся и был уже далеко. Всё потому, что… Если честно, на самом деле я ничего не сказал. И уж конечно, никакой шпаги у меня не было.

Комарик поднялся, как-то беспомощно посмотрел на меня и заковылял, прихрамывая, подальше отсюда. Я хотел за ним пойти… Но почему-то не пошёл.

В общем-то, он сам виноват.

Мог бы и отскочить как-нибудь.

Какое-то противное всё же осталось чувство. Из-за Коли этого. На самом деле ведь он Коля, Коля Марченко. Сокращённо как раз и выходит — Ко-Мар. И чего он там стоял? Обидно: уроки закончились, а чувство противное. И я пошёл домой через парк, чтобы отвлечься. Правда, парк не совсем в той стороне, где мой дом, — даже, можно сказать, совсем в противоположной. Но я же не виноват, что парк так неудобно расположен. Зато там каштаны. А по дороге к моему дому каштанов нет.

Объявление

Я сел на скамейку и достал бутерброды. Они были ужасно вкусные. Багет, нарезанный вдоль, пополам, а внутри — сыр и помидоры. Ещё был какой-то укроп, но я его выбросил. Терпеть не могу укроп. Когда мама наконец это поймёт? Ну вот, сидел я и ел бутерброды. А они были, кстати, в газету завёрнуты. И я, пока ел, читал эту самую газету. Я всегда, когда вижу буквы, — читаю, не могу остановиться, так у меня зрение устроено. И вдруг я увидел — краем глаза — то, чего не могло быть. Вообще.

«Отдам велосипед в хорошие руки…»

Налетел ветер, подхватил газету. Я вскочил и побежал её догонять, но она летела всё дальше и дальше, пока я не бросился на неё, как вратарь на мяч. И упал в грязь коленками. В жирную грязь, на которой чётко отпечатались велосипедные следы. А теперь ещё и мои коленки. И локти. И, собственно, весь я. Но бутерброд я спас.

А главное — в другой руке у меня была газета. Да, я не ошибся. Там было написано именно так:

«Отдам велосипед в хорошие руки. Обращаться: переулок Маятников, дом 15. Спросить Августину Блюм».

Августина Блюм? Вот странное имя, подумал я и хмыкнул про себя: кто бы говорил. У меня тоже имя так себе. Не скажу какое, я его не люблю. С другой стороны, разве может человек с обыкновенным именем отдавать даром велосипед? Да ещё в хорошие руки, словно щенка?

Августина Блюм. Значит, это девчоночий велосипед, в розовый цветочек. Хотя нет, какая девчонка отдаст свой велосипед!.. Может, это её мама? Но мамы обычно не отдают велосипедов просто так. Они стараются хотя бы обменять их на что-то скучно-полезное. Скажем, на новый школьный костюм. Или на швейную машинку. Или, скажем, на пианино. Вот ужас-то — обменять живой велосипед на пианино!.. Нет, нет, вот моя мама никогда бы такого не сделала. Это могут одни сумасшедшие, вроде этой Августины Блюм.

Вряд ли она чья-то мама. Скорее всего, Августина — выжившая из ума старушка. Она откопала в своей кладовке старый велосипед с погнутой рамой и без колеса и теперь хочет избавиться от этого хлама. Ведь на его место можно поставить прекрасный стеллаж с банками. Все старушки очень любят банки — с вареньем из апельсиновой кожуры и маринованными артишоками.

Стоп: где она взяла артишоки в наших краях? Я вот за свои десять лет жизни не видел ни одного артишока. Нет, она точно сумасшедшая. И ходит наверняка в мужской шляпе, в котелке, — я видел такую старушенцию на картинке в одной книжке.

Но вы ведь не думаете, что я испугался какого-то там котелка! Конечно нет. Я доел бутерброд и попытался отряхнуть брюки. Бесполезное занятие, но ничего не поделаешь — воспитание! Не могу же я идти к неизвестной Августине Блюм, даже не попытавшись привести себя в порядок! А потом я сразу же отправился в путь.

Сначала я бродил по городу наугад, надеясь, что ноги сами вынесут меня в переулок Маятников. Но так получилось, что я не только не нашёл неизвестный переулок, но и потерял все известные. Короче говоря, я заблудился.

Не думайте только, что я испугался. Не такой я человек. Главное — не поддаваться панике. Я стал вспоминать, что делают в таких случаях путешественники: они ориентируются по солнцу. Правда, никакого солнца на небе не было — и хорошо, потому что мне пришлось бы вспоминать, как это они там ориентируются. А я совершенно этого не помню. Тогда я попытался найти север по деревьям или муравейникам. Но муравейников, как назло, не было рядом. А вот деревья — пожалуйста! С какой стороны мох — там и север. Мха опять никакого не было, зато на ветке висел пакет. Зацепился и висел, и ветер надувал его, как парус. И на нём было написано: «Спасибо за покупку, счастливого пути!»

Я посчитал, что это хороший знак. Даже лучше, чем север. Потому что знать, где север, полезно, вне всяких сомнений. Но я всё никак не мог сообразить, чем мне это может помочь. Так что я пошёл туда, куда указывал мне пакет, — то есть по направлению ветра. Тем более что туда же двигался караван верблюдов. Верблюды шли неспешно, раскачиваясь, и между горбов у них висели тюки с товарами…

То есть на самом деле в ту сторону шли целых четыре человека, друг за другом. А если четыре человека куда-то идут, то ведь не может быть, чтобы там было совершенно бесполезное место!

И я не ошибся. Потому что всего через несколько минут я вышел к книжному магазину.

А дальше уже было дело техники. Я зашёл в магазин и смело сказал:

— Здравствуйте! Скажите, а где у вас тут книги по географии?..

Конечно, в любой книге по географии найдётся сто способов найти дорогу в диком безлюдном месте. В любой, в первой попавшейся! Сейчас, сейчас найду…

И тут я увидел карту нашего города. Согласитесь, это гораздо полезнее, чем искать север по муравьям.

— Молодой человек интересуется картами? — спросил продавец.

Я сначала огляделся, а потом сообразил, что молодой человек — это я!

— Да, очень интересуюсь, — сказал я.

— И я тоже чрезвычайно люблю карты! — обрадовался продавец. — Смотрите, эта не очень подробная, но для юного путешественника вполне достаточно… Вот, видите — вокзал, центральная площадь… А здесь находится мой магазин. — И он с гордостью ткнул пальцем в нужное место. Я вздохнул с облегчением: вот, оказывается, я где! Как далеко меня занесло… — Но если вам нужна более подробная информация, то могу предложить…

— Мне нужен переулок Маятников, — сказал я твёрдо.

— Маятников? Чрезвычайно странное название, — удивился продавец. — Никогда не слышал. Вы, молодой человек, не ошиблись?

Тогда я показал ему газету, и он сразу всё понял.

— Чрезвычайно интересно. Никогда не встречал таких объявлений… В хорошие руки… Чрезвычайно, чрезвычайно интересно… Если только это не шутка… Но… Августина Блюм! Нет, такое не выдумаешь…

И мы вместе стали искать переулок Маятников сначала на простой карте, потом — на подробной, потом — на самой подробной…

— Нет. — Он пожал плечами. — Чрезвычайно жаль… Хотя погодите. — Он полез на стеллаж и достал оттуда старую пыльную коробку. Продавец книг сдул с неё пыль и сказал: — Вот, это старая карта, но… Может, это очень старое название?

В коробке оказалась пожелтевшая карта, протёртая на сгибах. На ней были какие-то пометки чернилами. И на этой древней карте я сразу увидел то, что нужно.

— Вот он, — сказал я. — Переулок Маятников.

— Точно, — удивился продавец. — Смотри-ка, совсем рядом! Перейти через мост, и…

— Сколько стоит карта? — спросил я. Не хотелось сразу говорить ему, что у меня нет денег.

— Она не продаётся, — ответил продавец и бережно сложил карту обратно в коробку. — Запомнил дорогу? Через мост и направо!

— Спасибо, — сказал я и добавил: — Чрезвычайно большое спасибо!

— Удачи, — ответил он. И помахал мне рукой. На мосту я оглянулся. И увидел, что он стоит в дверях своего магазина и смотрит мне вслед.

В переулке Маятников

Честно говоря, переулок Маятников оказался не больно-то уютным местечком. С одной стороны тянулся бесконечный бетонный забор, а с другой — ржавые гаражи. Между гаражами и каким-то жутким зданием с окнами-щёлочками был втиснут один-единственный дом из серого кирпича. На нём был мелом написан номер — 15. Странно, почему 15? Если рядом ни первого, ни четырнадцатого…

Не похоже, чтобы в таком месте даром отдавали велосипед. Я чуть не сбежал. Но на железной двери вместо обычного звонка висел колокольчик с толстым витым шнуром когда-то зелёного цвета.

Посреди серой улицы этот цвет, хоть и бывший зелёный, был как светлячок. Поэтому я собрался с духом и дёрнул за шнурок.

— Динь, — сказал колокольчик совсем негромко. И почти сразу дверь открылась.

Передо мной стоял очень длинный мальчишка-старшеклассник. Рукава зелёного свитера были ему коротки, смешно торчали тонкие руки. Я сначала и увидел только руки и свитер, а потом поднял глаза и разглядел всё остальное. Вздёрнутый независимый нос, серые глаза и короткие, торчащие во все стороны светлые волосы.

— Привет, — сказал я. Он хмуро кивнул в ответ, вроде: чего надо?

— Здесь живёт Августина Блюм? — спросил я.

Он неопределённо хмыкнул и кивнул, приглашая внутрь.

— Я по объявлению, — поспешил добавить я. — Вот.

И достал из кармана сложенный вчетверо газетный лист.

— А, вот оно что, — обрадовался мальчишка. — Тогда пойдём сразу к нему!

У него оказался неожиданно высокий голос.

К кому это — «к нему»? Августина Блюм — женское имя. Точно. Я совершенно растерялся.

Он повёл меня по тёмной лестнице, потом — по какому-то коридору, и вдруг мы оказались на славной чистенькой кухне. Зачем — на кухню? Что у него, тут велосипед хранится?..

Нет, не похоже… Но зато ужасно I пахло печеньем.

— А, чёрт, чуть не сгорело! — выругался он и выключил духовку.

Потом схватил полотенце и достал противень. Если бы вы видели, какое там было печенье!

— Скорей, скорей подставь что-нибудь! — крикнул он. Я увидел хлебную доску, положил на стол — и он бросил на неё противень.

— Ух, горячо! — Он дул на пальцы, а мне ужасно захотелось попробовать этого печенья. Оно было с изюмом и пахло корицей. Но он не предложил, а просить мне не захотелось.

Наверняка печенье испекла Августина Блюм. А этот длинный, наверное, её внук. И она его оставила следить за печеньем. И он забыл, почти прозевал — у нас с мамой так было!

— Пойдём, — сказал он. И только тут я увидел дверцу. Стеклянную дверцу, ведущую в сад.

Я так и не понял, как это могло быть. Во-первых, тут должен быть второй этаж. А во-вторых… Во-вторых, переулок Маятников был серым и неуютным местом, а этот сад был… Ну, прекрасен. Да, прямо такое слово подходит. В переулке было сумрачно и сыро, а тут светило мягкое солнце. Как это — погода другая?.. Садик был очень маленький — всего в несколько шагов, но тут росли яблоня, и маленький тонкий каштан, и шиповник, и цветы — такие разные, я не знал их названий… И пахло удивительно. И прямо от крыльца начиналась маленькая дорожка, и вела она…

Я не успел рассмотреть, что там с дорожкой. Потому что увидел велосипед. Ярко-рыжий велосипед, сияющий на солнце.

— Скучаешь? — спросил его мальчишка и легонько тронул за руль. — Смотри, кого я тебе привёл…

Мне почему-то не показалось странным, что этот длинный разговаривает с велосипедом. Я тоже смотрел на велосипед, а он, кажется, смотрел на меня. Я смотрел и улыбался, и мне казалось, что он улыбается тоже. И вдруг этот велосипед совершенно ясно сказал мне:

— Привет. Меня зовут Вилли.

— Вилли, — повторил я шёпотом и сел прямо на деревянные ступеньки. Понимаете, никогда прежде мне не встречались говорящие велосипеды!

— Ты его слышишь?! — обрадовался мальчишка в зелёном свитере. — Слышишь, слышишь!

— Конечно слышит, — заявил Вилли. — Скажешь тоже. Сразу видно. Эй, ты чего? Рот закрой, ворона залетит! Тебя как зовут вообще?

— Севка, — ответил я.

— Ну вот, Вилли, и нашёлся тебе новый хозяин, — произнёс мальчишка и как-то погрустнел. А потом повернулся ко мне: — Ты уж поосторожней с ним, ладно, Севка? Не гоняй особо…

— Ха, не гоняй, — засмеялся Вилли. — Кто бы говорил!

Я сидел и смотрел на них. И хлопал глазами как дурачок. Всё это было как-то очень не похоже на правду. Наконец я сказал, просто чтобы сказать что-нибудь:

— Так это твой велосипед?

— Нет, — ответил он. — Был мой. А теперь — твой. Понимаешь, ведь много людей здесь было. Никто не слышит. Приходилось отказывать. А я, знаешь, очень не люблю отказывать людям…

Тут я задал ещё один вопрос:

— Тогда кто такая Августина Блюм?

Он рассмеялся. И взъерошил волосы своими длинными тонкими пальцами — пожалуй, слишком тонкими для мальчишки. И сказал:

— Так ты ещё не понял! Августина Блюм — это я!

Августина Блюм

— А знаешь, я сначала принял тебя за мальчишку!

— Многие так думают, — пожала она плечом. — Но представь, что я нацеплю какое-нибудь платье! Или отращу длинные волосы. Скажи, кошмар?

Я попытался представить. Да, получалась какая-то нелепость.

Мы сидели на тёплых деревянных ступенях кухни. Втроём — Августина, Вилли и я. То есть, конечно, Вилли не сидел, но он был с нами, а это то же самое. Августина угощала меня своим печеньем, оно и правда было сумасшедше вкусным.

В общем, не так уж и плохо, что она девчонка. Правда, девчонка, которая печёт волшебное печенье с изюмом и корицей, — это куда обыкновенней, чем мальчишка. Но необычного в ней было и так хоть отбавляй. Взять хотя бы говорящий велосипед!

— Скажи, а как твоё имя будет полностью? — спросила вдруг она.

И откуда она знает?.. Никто раньше не спрашивал.

Севка и Севка. Моё полное имя мне велико, и я путаюсь в нём, как в папином пальто.

— Зачем тебе? Севка, и всё.

— Нет, скажи, — упрямо произнесла она.

— Ладно. Понимаешь… Мои родители. Всё дело в них. Папа решил, что раз у меня такая обычная фамилия, Воробьёв, значит, имя должно быть особенное. И ещё они с мамой очень любят старую музыку. И больше всего — одного композитора, мама постоянно слушает пластинку.

— Какого это — старого? Сто лет?

— Нет, намного, намного старше.

— Ну, не может быть. Тогда ведь не было пластинок!

Я задумался. Правда ведь, не было. Но это очень старая музыка, точно. Мама говорила, ей три сотни лет, хотя это даже невозможно представить.

— Я спрошу. Но этот композитор ходил в парике, как в старину. И у него было два имени.

— Целых два? Наверное, хороший композитор. Раз заслужил два имени.

— Я не знаю… Не знаю, почему два. — Я решил больше не тянуть и покончить с этим: — Но вот второе из них досталось мне. В общем, меня зовут Себастьян. И я совершенно в этом не виноват.

— Себастьян, — повторила Августина Блюм. — Какое красивое. Серебристое имя.

— Как это — серебристое? — не понял я.

— Похоже на серебристый колокольчик. Все имена цветные. Ты не знал?

— Нет…

— Се-бас-тьян, — повторила она тихонько, и моё имя впервые не показалось мне таким ужасным. — Можно я иногда буду звать тебя так?

— Как хочешь, — пожал я плечами. — А вот твоё имя — Августина, — оно какого цвета?

Я никак не думал, что она ответит. Но она сразу сказала:

— Оранжевое. Августина — жёлто-оранжевое, как осенние листья. И шуршит. Слышишь?

— Августина, — повторил я шёпотом. — И правда оранжевое! Красиво. Хорошо, что у тебя такое необычное имя. А Вилли? Какого он цвета? Тоже оранжевый? — спросил я. Наверное, потому, что сам Вилли был ярко-рыжим.

— Нет, имя Вилли — цвета неба. Цвета бесконечной свободы. Вилли! Слышишь — полетело…

Вилли смущённо хмыкнул, а потом спросил, чтобы перевести разговор:

— А Севка? Какого цвета, по-твоему?

— Севка — зелёное, — ответила она уверенно. — Зелёное, как трава.

* * *

Я выпил вторую чашку чая, но уходить не хотелось. Как-то странно будет — уйти и оставить её тут совсем одну.

— Скажи, а почему ты отдаёшь Вилли?

— Ну как же, — ответила она, — видишь? — И она вытянула вперёд свои длинные руки. Они высовывались из зелёных рукавов чуть не до локтя. Да и джинсы были ей коротки: из кроссовок торчали ноги в ярких полосатых носках.

— Ничего не могу с этим поделать, — объяснила она, — я слишком быстро расту. Мне прописывали специальные таблетки и даже уколы. Всё равно расту, будто кто тянет меня с неба за уши!.. И вот, видишь, я совершенно не помещаюсь на Вилли. Коленки цепляют руль. Ну и ему, конечно, тяжело…

— Да нормально. Скажешь тоже — тяжело. Богатырь нашёлся, — сказал Вилли. — Ты весишь почти ноль. Но коленки, конечно, — это да. Не погоняешь.

Я впервые видел человека, который переживает из-за своей вышины. Ведь мне всегда казалось: чем выше, тем лучше! Но на всякий случай я кивнул и спросил:

— И что же ты будешь делать дальше?

— Не знаю… Для начала придётся купить взрослый велосипед. Самый большой, какой есть в городе. А потом…

— Что — «потом»? — не понял я. — Так и будешь на нём ездить, на взрослом!

— Ты не понимаешь, — покачала она головой, — с моими темпами роста… Вот скажи, сколько тебе лет?

— Ну, десять, — честно ответил я и пожал плечами. С одной стороны, не так уж и много. С другой — многие принимают меня за первоклашку, так что пусть знает.

— Понятно, — хмыкнула она. — Десять.

А потом выпрямилась, вытянулась во весь свой рост и упёрлась лбом в раму над дверью. Чтобы зайти на кухню, ей приходилось наклонять голову.

— А мне — одиннадцать. Представляешь?!

Одиннадцать! Только тут до меня дошло. Она старше меня всего на год, а выше — ровно в два раза. Августина Блюм была просто великанской девочкой. Пожалуй, это не так уж прекрасно. Бедная, бедная Августина Блюм!

— Ещё года два поезжу, а потом — всё, никаких велосипедов. Не помещусь.

— А как же ты ходишь в школу? — спросил я. — Тебе, наверное, ужасно неудобно сидеть за обычной партой…

— Не хожу я ни в какую школу, — отмахнулась Августина Блюм. — Дел у меня других больше нет!

— Как это?! — поразился я.

— Ну чего мне эта школа… Все смотрят. Я там как жираф, как телевышка. И вообще… Уже сейчас на улице оборачиваются. Я это ненавижу. А дальше что будет?.. И знаешь, спокойно без всякой школы можно обойтись.

— А твои родители… Они что, разрешают тебе не ходить?

— Ну, по правде говоря, нет, — ответила она. — Но я их не очень-то спрашиваю. Их же всё равно никогда нет.

— Как это нет? — испугался я.

— Обыкновенно. На гастролях всё время. Они у меня актёры, — объяснила она.

— Ух ты! Настоящие актёры! — поразился я. — Вот здорово!

— Ничего не здорово, — отмахнулась она. — Всё ездят и ездят. Вот если бы в нашем городе был театр… А так — никогда их нет.

— Подожди, а как же ты? Ты с кем живёшь вообще?

— Ни с кем, — улыбнулась Августина. — Я люблю одна.

— Ничего себе — «одна»! — обиделся Вилли. — Скажешь тоже!

— Ну прости. Конечно, с тобой. Но теперь… Вот теперь буду одна, — вздохнула она.

Как это… Я совершенно не мог себе этого представить. Да, мой папа тоже часто уезжает на работу на неделю, иногда даже на месяц. И тогда мы с мамой остаёмся одни. Но с мамой же! А Августина — она ведь только выглядит большой, а на самом деле…

— Я вот что хотел спросить, — вмешался Вилли. — Мы что вообще, вот так и будем, да? Здесь торчать? Болтать, там, до вечера, да? Совсем уже! Поедем-то когда? А?

— Ой, да, — опомнилась Августина, — ты ведь давно ждёшь! Давай, Севка. Попробуй хотя бы.

Пришлось признаться, отступать-то некуда:

— Понимаешь… Понимаешь, я не умею.

— Не умеешь чего? — не поняла сначала Августина.

— Кататься… Не умею ездить на велосипеде, — объяснил я и отчаянно покраснел. — Понимаешь?

— Нет, — помотала она головой. — Тебе ведь целых десять лет. И ты не умеешь ездить?

— Ну, я не виноват, — стал оправдываться я. — У меня ведь никогда не было велосипеда.

— А, тогда извини, конечно. Но ты всё равно умеешь. Просто не пробовал.

— Ерунда, — поддержал её Вилли. — Этого нельзя не уметь.

— Не бойся, — подбодрила меня Августина, — это же Вилли! С ним не страшно.

Я положил руки на руль. Первый раз в жизни — на руль моего велосипеда.

И мы пошли на дорожку. Впереди — Августина. А за ней — мы с Вилли.

— Я держу, не бойся! — сказала Августина, а Вилли её перебил:

— Не надо, не держи. Я сам.

Я пока ещё не понял, что это значит. Но уже неловко взобрался на седло. Августина уже опустила его как можно ниже, под мой рост. Я поставил ноги на педали и вцепился в руль.

— Чего хватаешься, — обиделся Вилли, — его держат, а он хватается! Совсем уже. Да не бойся ты так, не свалишься!

И правда: Августина отпустила велосипед, а Вилли стоял как вкопанный!

Я немного ослабил хватку и даже погладил руль большими пальцами. Совсем не страшно, если так просто. Сидишь как на заборе. Я слегка нажал ногой на педаль. Совсем чуть-чуть, просто попробовал. Вилли качнулся.

— Ну давай же, давай! Чего ты? Кататься!

Я нажал посильнее. Песчинки скрипнули под колесом. И другой ногой. И…

Как объяснить вот это? Когда едешь сам?! Конечно, Вилли помогал мне. Это было так странно: он совершенно не собирался никуда падать. Хотя я поначалу и вертел бестолково рулём в разные стороны.

Мы ехали по дорожке мимо сиреневых кустов, мимо заборов, мимо речки, забрались на мостик, переехали его («Та-да-да-да-да-да-да-дам», — сказали нам доски!), мимо колокольни, мимо…

— Ну как тебе? — спросил меня Вилли.

— Ух! Здорово… Спасибо, ты хорошо меня держишь.

— Я? — хмыкнул Вилли. — Ничего я не держу. Ты давно уже сам едешь.

От неожиданности я дёрнул руль и тут же шлёпнулся на дорожку. Мелкие камешки больно впились в локоть. А Вилли только весело крутил в воздухе колесом.

— Что же ты? — обиделся я.

— Ничего, — засмеялся он, — не упадёшь — не научишься!

Подбежала длинноногая Августина Блюм:

— Ты как? Нормально всё?

— Вроде да, — ответил я, обиженно отряхивая джинсы.

— А, ну тогда ладно. Вставай, — спокойно сказала она и повторила Виллины слова: — Не упадёшь — не научишься. Это он тебя ещё поначалу пожалел. А я ведь по-настоящему училась.

— Просто очень хотелось. Поехать, поехать побыстрее уже хотелось! Понимаете? — объяснил Вилли.

— Ладно, — сказала она. — Раз всё в порядке у вас, то проваливайте уже. Терпеть не могу прощаться.

Глаза её блестели. Она подняла голову к солнцу, чтобы я не видел. Я потрогал её за локоть.

— Слушай, мы будем приезжать к тебе.

— Печенье понравилось? — хмыкнула она.

— Августина… Знаешь что? — сказал я.

— Чего тебе ещё? Давайте уже, хватит. Валите оба.

— Ты очень красивая, — сказал я и нажал на педали. Мы летели непонятно куда, главное — не оглядываться.

Никогда никому не говорил такого. Но она ведь и правда очень красивая. И совершенно не похожа на мальчишку.

* * *

Вечером я сказал дома:

— Знаешь, мам, а у меня появился велосипед.

— Да, конечно, — ответила мама. — И у него семнадцать колёс.

— Нет, — удивился я, — зачем семнадцать? Только два…

— Странно, — удивилась в свою очередь мама.

— Ничего странного, — ответил я и добавил: — Его зовут Вилли.

— А, ну конечно, — сказала мама. — Тогда всё понятно.

Велосипедное утро

Я проснулся рано утром. Рано-рано, раньше всех. Даже солнце ещё не показалось из-за крыши соседнего дома. Что-то внутри меня было очень хорошее. Я полежал ещё немного, а потом вспомнил: Вилли! У меня теперь есть велосипед!.. Или мне всё это приснилось?

Я вскочил, умылся и первый раз в жизни сделал себе завтрак — залил хлопья молоком. Холодным. Наконец-то из холодильника, пока мама не видит! Оказалось, очень вкусно.

Когда вскипел чайник, я был уже готов. Выглянула из своей комнаты испуганная мама:

— Что случилось?..

— Мама! Велосипед, понимаешь!

Она только головой покачала: вечно твои глупости. Кажется, вчера она не очень поверила мне. Даже не выглянула на улицу посмотреть. Ну и пусть не смотрит, пусть! Я-то знаю…

— Севка, шарф! И шапку! — крикнула мне вдогонку мама, но я уже скатился вниз по лестнице.

— Ну ты и соня, — сказал мне Вилли. — Я тебя тут уже сто лет жду.

— Извини, — смутился я. Надо же, а я так гордился своим ранним вставанием!

— Ладно. Извиняться ещё. Совсем уже. Поехали скорей!

И мы помчались.

Наверное, не такая уж это была и скорость. Но, понимаете, я же всю жизнь ходил пешком! Ну, правда, иногда ездил на трамвае, но это ведь совершенно другое — когда едешь сам! Трамвай — это что. А тут ветер! Я сначала не понял, откуда он взялся. Ведь листья у деревьев замерли, как нарисованные. А потом догадался: я же еду сквозь воздух! Какой он, оказывается, крепкий, этот воздух, если через него ехать быстро. И свистит даже. Ещё мне нравился звук, как дорожка шуршит. И что из-под шин вылетают мелкие камешки.

Город только начинал просыпаться. Вот и первый утренний человек — дворник.

— Здравствуй, Севка! Какой у тебя велосипед!

— Здравствуйте, — ответил я. И мне стало неловко, что он знает моё имя, а я его — нет. Он, наверное, слышал, как мама меня звала, и запомнил. Надо будет узнать его имя. Но мы уже мчимся дальше. Мимо заборов, калиток, кустов шиповника и сирени. Вдруг под колесо прыгнула большая грязно-белая собака, я резко затормозил, дёрнул руль и чуть не полетел в колючие кусты. А собака лаяла на меня, лаяла изо всех сил!

— Ну и чего ты? — сказал Вилли. — Смотри, она же просто! Просто здоровается! Хвостом, видишь? Видишь, крутит как? А ты — падать!

— Да не испугался я, с чего ты взял. Просто от неожиданности, — стал оправдываться я и добавил негромко: — Привет, собака!

И она сразу перестала лаять. А хвост, хвост — словно вертолётный винт, сейчас взлетит! Собака улыбалась нам, вывалив розовый язык. А потом деловито принялась обнюхивать Вилли. Хвост не унимался. Надо же — и чего я раньше её боялся?

— Пока, собака! — сказал я совсем смело, и мы с Вилли поехали дальше. Погасшие утренние фонари, влажные от росы скамейки. Толстый платан с облезающим стволом. Надо же, растёт прямо посреди дороги! Я осторожно объехал его и обрадовался — как Вилли слушается моего руля.

— Привет, Платан, — сказал я на всякий случай. И услышал, как он шелестит листьями в ответ, хотя ветра по-прежнему не было.

Мы переехали огромную лужу — вот здорово, брызги летят во все стороны! — и навстречу попался незнакомый парень на роликах, совсем взрослый, и он вдруг махнул мне рукой: привет! Может, принял меня за кого-то другого, знакомого. А может, и нет. И я помахал в ответ: привет! Привет, воробьи! Здравствуй, утренний трамвай!

(«Дзынь!» — сказал он мне в ответ.) Как же это здорово — набрать с утра целый мешок «здравствуй». И солнца. И ветра в ушах.

Я выезжаю на центральную площадь, где башня с часами.

— Привет, башня!

— Бомм, — отвечает мне башня. — Бомм, бомм! — восемь раз.

Ой! А-а-а-а-а-а! Восемь! Школа же!

И мы рванули с Вилли изо всех сил, со всех колёс. Я крутил и крутил педали, стараясь не растерять из карманов все эти утренние «привет» и «здравствуй».

И, конечно, опоздал. Ровно на одну минуту.

Но всё-таки я опоздал не так, как всегда. Не просачивался в класс тенью, а влетел с разбегу и не удержался, выпалил всеми своими утренними приветами:

— Здравствуйте! Здравствуйте, Анна Сергеевна!

— Здравствуй, Себастьян, — ответила она мне своим великанским голосом и вдруг широко улыбнулась: — Садись скорее.

И совершенно не стала меня ругать. И в дневник не стала ничего записывать. Вот чудо!

…Это, наверное, у неё от бабушки-машиниста. Она тоже, наверное, иногда добрая была. И дожидалась последних пассажиров, несущихся к последнему вагону со всеми своими чемоданами, корзинками, пакетами…

— Себастьян! Ты опять совершенно ничего не слушаешь!

Комарик

Я не мог дождаться конца уроков. И каждую перемену бегал к окну: как там мой Вилли? Комарик тоже подходил к окну и молчал. Только вздыхал. А перед последним уроком он сказал мне тихонько:

— Севка, видишь? Смотри, какой! Не знаешь чей?..

— Знаю, — кивнул я. Мне отчего-то стало неловко. Хотя что я, виноват? Что у него нет велосипеда?

— И чей же?

— Мой, — сказал я почти шёпотом.

— Ух ты, — сказал Комарик. И тихонько отошёл.

Наконец бесконечные уроки кончились, и я выскочил на улицу. А вместе со мной ещё миллион человек. И мне казалось, все смотрят на Вилли. И на меня. Я постарался сделать независимый вид — ну да, я на велосипеде, и что такого?

— Привет, — шепнул я ему тихонько, чтобы никто не услышал.

— Ух, как ты долго! — пожаловался Вилли.

— Извини, — смутился я, — шесть уроков…

— Ну и ужас эта ваша школа! — пожалел меня Вилли.

— Да нет, — сказал я, — вообще ничего. У нас, знаешь, учительница есть, Анна Сергеевна. Так у неё дедушка — великан.

— А, ну если великан, — сказал Вилли, — тогда ладно. А поедем куда?

— К Августине, конечно! Мы же обещали!

И тут из школы вывалился Генка. Вот ещё кого не хватало! И, конечно, сразу ко мне.

— О, — сказал он, — у Воробья никак велик! Ничего, серьёзная машина…

Конечно, он смеялся. Ну и что! Ну и что. Да, у Вилли не было таких наворотов, как у Генкиного. Зато!.. Зато он был мой. И я не променял бы его ни на какой другой.

— Почём взял? — спросил Генка.

Я сначала даже не понял, о чём он. А потом просто пожал плечами. Не обязан я знать, за сколько родители купили мне велосипед. Но Генка всё не отставал:

— Прокатиться можно хоть? Ты не жадина, а, Воробей?

Вот чего мне совершенно не хотелось! Чтобы Генка даже дотрагивался до моего Вилли, не то что катался!

Я пожал плечами, но тут Вилли моргнул мне фонариком. Подмигнул!

— Ладно, садись, — сказал я этому Генке. — Только…

Я не успел закончить. Генка уже оседлал мой велосипед, моего Вилли. И нажал на педали, изо всех сил! Со злом каким-то нажал.

И Вилли ответил. Я не успел увидеть, как это вышло, но руль вырвался из Генкиных рук, и весь Генка — со своими длинными руками-ногами, носом и противной чёлкой — свалился на землю, а Вилли лежал себе рядом и беспечно крутил верхним колесом. Будто он тут совершенно ни при чём.

Стоявшие рядом девчонки-старшеклассницы захихикали.

Генка поднялся, отряхнул штаны, потёр локоть. И вдруг пнул Вилли изо всех сил. Прямо по колесу!

— Отойди от велосипеда, — сказал я ему. Тихо сказал и сам испугался. Надо было, конечно, совсем не так. Надо было сказать: «Сэр, как вы смеете! Немедленно извинитесь перед моим другом, иначе…»

Но, понимаете, какая штука. Я ведь сказал ему: «Отойди от велосипеда», — на самом деле.

— Он дурацкий у тебя какой-то, чинить надо, — проворчал Генка.

Я поднял Вилли и незаметно погладил его по рулю.

— Ну что, поедем отсюда?

— Погоди, — ответил он. — Смотри…

Я повернул голову и увидел Комарика. Он смотрел на нас с Вилли. Чего вот он смотрит?

И вдруг я понял — чего.

— Хочешь покататься? — спросил я.

Он пожал плечами и сказал шёпотом:

— Я бы… Я, знаешь, Севка… Я не умею.

— Ерунда, — ответил я. — Все умеют. Пойдём в парк, там лучше.

И мы пошли в парк. Туда, где я прочёл объявление про Вилли.

Первый раз я шёл из школы не один. Правда, не домой, в другую сторону, но это всё равно.

Комарик, конечно, сначала боялся. Вот дурачок — чего там бояться?! А потом проехал два круга вокруг большой клумбы с анютиными глазками. И стал такой счастливый! Такой!

Надо же, как просто устроить человеку праздник.

На ступеньках

А потом мы с Вилли поехали к Августине Блюм.

Честно говоря, я плохо помнил дорогу. То есть совершенно не помнил. Но у меня был Вилли.

Он подсказывал мне — легонько кивал рулём, куда поворачивать. В общем, получилось так, будто я сам, совершенно самостоятельно, нашёл дорогу в переулок Маятников. Только не с той стороны, где серые заборы, длинный дом с узкими окнами и дверь с колокольчиком, а со двора: там, где крошечный сад и дорожка ведёт прямо на кухню.

Я позвонил Виллиным звонком. И ужасно обрадовался, когда в окне мелькнул зелёный свитер и в дверях появилась эта бесконечно длинная девочка. Мне показалось, что за день она стала ещё выше.

— Привет, — сказал я. И вдруг смутился. Чего вот я буду ей говорить? Зачем приехал вообще?

Но говорить ничего и не пришлось.

— Ух ты! Это вы! А я уж думала… В общем, не думала, что ты на самом деле приедешь. Заходи, рассказывай.

И я взял и рассказал ей про наше с Вилли утро. И про целый мешок «здравствуй», и про Анну Сергеевну, которая впервые не стала меня ругать. И про Генку, и про маленького Колю Марченко по прозвищу Комарик.

Вот странно. Я никогда не умел ничего рассказывать. А тут слова вдруг сами нашлись. И Августина слушала меня очень хорошо. Просто замечательно слушала.

И вообще, мне с ней было легко разговаривать. Обо всём.

* * *

— А почему вашего переулка нет на картах? Я искал.

— Да, его почему-то забывают. Не знаю почему. Маленький потому что. Часто не пишут на картах про маленькое. Даже письма теряются.

— А почему он так называется — «переулок Маятников»?

— Очень просто. Из-за завода, конечно.

— Какого ещё завода?

— Ну ты же видел завод? С той стороны?

Я вспомнил серое здание с окнами-щёлочками.

— А что там делают, на этом заводе?

— Так маятники же, — удивилась она моей бестолковости.

— Какие ещё маятники?

— Ну, какие-какие. Ты что, маятников никогда не видел? Такие, в часах: тик-так!

За кого она меня принимает?

— Да знаю я! Просто думал, что их вместе с часами делают, на часовых заводах.

— Ну да, — согласилась Августина. — Вообще обычно да, вместе с часами. Но у нас именно специальный завод маятников. Там даже лаборатория есть. Где исследуют эти маятники.

— А чего их исследовать? Просто болтаются туда-сюда, да и всё.

— Ну знаешь… Нужно, чтобы они очень точно болтались. Сколько вправо — столько и влево. И потом, маятники же не только в часах нужны.

— А где ещё?

— Ну не знаю. Вообще. В жизни, — расплывчато ответила Августина и вдруг вскочила: — Ой! Пирог же, пирог! Вечно у меня с тобой всё горит!

На кухне пахло яблоками. Сумасшедше вкусно.

…Мы опять сидели на теплых ступеньках, как вчера. Я — на верхней, третьей, а Августина — на нижней. Так было удобнее разговаривать, мне не приходилось голову задирать. Я обгрызал подгоревшую корку пирога. Ужасно люблю подгоревшее.

— Скажи… А ты всё время печёшь пироги? Так странно. Мама печёт, только когда гости. Или когда папа приезжает. А ты что, каждый день?

— Ну знаешь, я вообще люблю пироги. Люблю, как пахнет. Пирогами. И с тестом возиться люблю. Оно как… Ну, как будто живое. Я знаешь чего хочу? Больше всего! Только… я вот ещё не говорила никому. Хочу свою кондитерскую открыть.

— Ух ты! Здорово как… Кондитерская…

— Ага. Только ты — никому, а то не сбудется. У меня будет маленькая кондитерская, там будет очень красиво. И музыка. И… И ко мне будут все приходить. Ну, не все, а те, кто знает. Готовить буду только сама.

— Я буду приходить, — сказал я. А она добавила:

— Знаешь… Я и сегодня загадала. Что, если у меня будет пирог, кто-нибудь придёт. Кто-то же должен его есть! Ну вот видишь, ты и приехал. На запах, — и она засмеялась. И я вместе с ней.

* * *

— А твои когда приедут? — спросил я.

— Папа обещал через неделю.

— Мой папа тоже через неделю…

— А где он, твой папа? — спросила она.

— Я не знаю точно… Он далеко уехал, в другую страну. Он часто уезжает, у него такая работа.

— Какая?

— Ну, стройка. Он там самый главный, на этой стройке. Поэтому, говорит, всё время нужно там быть. Чуть недоглядишь — и всё пойдёт наперекосяк.

— Ух, здорово. Наверное, ужасно интересно. А ты был у него на стройке? Видел, что он там строит?

Я помотал головой. Мне бы и самому хотелось посмотреть, но стройка же далеко. Правда, я видел чертежи.

— Знаешь, это ужасно красиво — чертежи. И ещё рисунки. Там такой… Такой, как замок. С башенками, мостами, переходами… Как в сказке.

— Удивительный у тебя папа, — вздохнула Августина. — Строит где-то волшебный замок…

— Ну а твои! Вообще! В театре…

— Ну и что такого — в театре… Ничего там особенного нет.

Город потерянных вещей

А потом Вилли сказал:

— Поехали уже! Сколько можно трепаться!

И мы помчались. Августина завернула нам кусок пирога в дорогу. Грустно, конечно, что у неё нет велосипеда и она не едет с нами.

— Ничего, — сказала она. — Когда-нибудь. И потом, знаешь, иногда бывают такие путешествия, где надо только чтобы Вилли и ты.

— Почему это?

— Ну… Некоторые места видишь по-другому. Именно когда с ним вдвоём.

И мы помчались. Мимо сиреневых кустов, мимо речки, мимо заборов — та-да-да-да-дам по доскам мостика — и дальше, дальше. Хорошо так ехать, мчаться и не оглядываться. Места было незнакомые, но я не боялся заблудиться. Ведь Вилли тут всё знает, они с Августиной изъездили всё вдоль и поперёк!

— Покажу тебе кое-что, — сказал Вилли. — По этой тропинке давай. И увидишь сам.

Дома кончились. Тропинка петляла между каких-то кустов и неожиданно вывела нас на пустырь. Пустырь, заваленный всяким хламом.

— Стой, — сказал Вилли, и я затормозил. Прямо у дороги валялась жёлтая варежка, давно, наверное, с самой зимы.

— Привет, — сказал ей Вилли.

— Здравствуйте, — на всякий случай вежливо сказал я.

Варежка поздоровалась в ответ, и я даже не удивился. Велосипед разговаривает, чем варежка хуже?

— Ты потерялась? — спросил я.

— Тут все потерялись, — объяснила она. — Такой город.

Какой ещё город?.. Пустырь и пустырь, завален всяким мусором. Ой, нет, не мусором.

— Увидел, нет? — спросил меня Вилли.

И тут я увидел. Правда целый город. Потерянный карандаш рисовал что-то в потерянном блокноте. Оторванная пуговица смотрела на меня через очки без стёкол. Два ключика, позвякивая о чём-то своём, пили чай из забытого кем-то термоса.

— Они ждут, пока их найдут? — спросил я у Вилли.

— Да нет, уже не ждут. Просто живут тут, и всё. Если уж потерялся, то ведь лучше не одному жить. А с кем-то, кто тоже потерялся.

И тут я увидел медведя. Может, он был не медведь, а собака, но это неважно. Он был в шарфе. В большом зелёном шарфе, человеческом, — Медведь-собака помещался в нём почти весь. Может быть, он простудился. Вообще не лето на улице.

— Может, возьмём его? — спросил я у Вилли. Уж очень жалко было оставлять его здесь, такого потерянного.

Вилли пожал рулём.

Я наклонился к Медведю-собаке.

— Хочешь поехать с нами?

Он покрутил мохнатой головой, освободил нос из шарфа.

— Спасибо. Но я не могу. Понимаешь, я же не один. Не могу их оставить.

Пуговица и очки. Шарф. Гнутая вилка. Выходит, они друзья. Что ж, пусть живут все вместе, раз у них тут город.

Я сунул руку в карман и нашёл там лимонную карамельку.

— Вот, — сказал я Медведю-собаке. — Это тебе. Не болей.

— Спасибо, — сказал он. — Большое тебе спасибо.

Мы с Вилли пошли дальше. Я вёл его за руль, осторожно, чтобы не раздавить нечаянно кого-то из жителей. А потом мы пришли на центральную площадь и увидели башню с часами.

— Ничего себе! Они идут, — удивился Вилли.

— Это по-разному, — объяснил нам Медведь-собака — он, оказывается, шёл за нами. — Как повезёт. Часы у нас надолго не задерживаются, их обычно находят. Не хозяин, так кто-то другой. А если кого нашли, так тот собирает чемодан — и всё, привет. Но ещё не было такого дня, чтобы никто не потерял часы. Так что место не пустует.

— Как интересно, — сказал я. — Выходит, на вашей башне всегда разные часы?

— Да, — кивнул Медведь-собака, — и время всегда разное. То идёт, а то остановится. Разные попадаются часы. Ладно, пойдём дальше, я покажу вам библиотеку.

О, это оказалась богатая библиотека! Тут вам и учебник химии, и атлас морей и океанов. И муми-тролли, и взрослые книжки без картинок. Была даже одна книга на китайском языке. А может, и на японском. Я не очень-то в этом понимаю. Хотя надо будет посмотреть в энциклопедии, чем отличаются китайские иероглифы от японских, это интересно. Но больше всего в библиотеке было книг без обложек.

— Как вы в них разбираетесь? — спросил я Медведя-собаку.

— А мы и не разбираемся, — махнул он лапой. — Книги перепутываются как хотят, и получаются новые истории, совершенно невероятные!

— Здорово, — сказал я. А потом задумался: — Как думаешь, им это не обидно? Что мы даже не можем узнать их названий…

— Не знаю. Это зависит от самих книг. То, что одним обидно, другим, наоборот, весело. Мне же не обидно, например, что у меня голова от другого животного.

Так вот в чём дело! И тут я решился спросить:

— Извини, пожалуйста… Но ты сам как считаешь: ты больше медведь или всё-таки собака?

— Зови меня Жан-Поль. Меня зовут Жан-Поль, и я потерялся. А остальное неважно. Главное, чтобы меня не забыли.

Он помолчал, а потом добавил:

— Знаешь, иногда это даже важнее. Важнее, что тебя помнят, чем то, что тебя никак не могут найти.

…Мы долго ещё бродили там с Вилли. Видели компанию разных мячей и воланчиков, они довольно весело проводили время. И улицу ворчливых непарных носков. Поболтали с самоваром — его когда-то забыли в электричке. А потом я увидел фонарик. Он был один. Я спросил его, и он ответил, что как раз не против пойти со мной. Он тут недавно, не успел ни с кем познакомиться. Понятно, что потерянный фонарик не может работать, но на всякий случай я нажал на кнопку. И он включился. Слабеньким таким светом, но светил. Так что домой мы поехали втроём: Вилли, фонарик и я. А Жан-Поль махал нам вслед своим огромным шарфом.

Снова замелькали кусты, и деревья, и камешки из-под колёс. Стражник Жёлтая Варежка тоже помахала нам на прощанье.

— Как думаешь, — спросил я Вилли, — почему она не в городе, а лежит здесь одна?

— Встречает, — ответил он, — ей есть кого ждать. Они же пара. Вторая тоже когда-нибудь потеряется. Обязательно.

— Надо было резинку пришить. Мне мама раньше так делала, когда я маленький был. И никогда не терялись. То есть терялись, но вместе с резинкой, вдвоём.

— Это да, — кивнул Вилли. — Только, знаешь, не всё любят пришитыми быть. Любят, значит, самостоятельность.

— Вот и теряются, — сказал я. — Теряются, а потом ждут. Слушай, а носки почему не ждут? — спросил я.

— А чего им ждать? У них и так компания. Вообще, им там неплохо, ты заметил? Ворчат-ворчат, а у самих и улица широкая, и самовар под боком, и библиотека рядом. Вот они и рады потеряться. Сбегают туда при первом удобном случае. Попробуй уследи.

— Ты же не носишь носков, откуда ты знаешь?

— Откуда знаю? Скажешь тоже! Августина носит ведь!

Фонарик молча лежал у меня в кармане. Когда мы выехали из Города потерянных вещей, он совершенно перестал разговаривать. Может, разучился или просто не хотел.

Мы с Вилли были уже в городе. Я переехал мост и тут увидел знакомый книжный магазинчик, тот самый, где я когда-то искал карту. Продавец стоял в дверях — видно, посетителей у него не было.

— О, да это никак ты, Себастьян? — обрадовался он. — И с велосипедом!

Я тоже обрадовался ему. И продавец пригласил меня зайти.

Потом мы ели Августинин пирог (я совершенно забыл про него, а тут вспомнил, и очень кстати), и я рассказывал продавцу про Августину, и про Вилли, и про Город потерянных вещей.

— Чрезвычайно, чрезвычайно интересно! — говорил он и в задумчивости вытирал руки прямо о джинсы. Вилли, конечно, стоял рядом — продавец сразу понял, что такой велосипед не должен ждать хозяина под дверями. Он даже попробовал поговорить с Вилли, но, к сожалению, ничего не услышал.

— Жаль, — сказал он, — я, кажется, слишком взрослый. Но это не очень страшно. Главное, вы заходите ещё, Себастьян. Заходите вдвоём.

И он пошёл мыть руки с мылом, потому что у него такая работа — книги. А тот, кто имеет дело с книгами, не обходится вытиранием рук о штаны. Да, и у него тоже оказалось необычное имя. Теодор, вот какое. Тео, продавец книг и любитель карт.

Ну, а мы с Вилли поехали домой. Уже начинало темнеть, а в подъезде совсем уже ничего не было видно. И я достал из кармана фонарик и включил его. Да, он светил. Всё правда, мне не показалось.

Не последним

— Севка, а ты? Поедешь? — спросил меня Марк.

— Куда? — не понял я. Они говорили о чём-то своём, Марк и другие ребята из нашего класса, я не слушал. Я же не думал, что вдруг кто-то заговорит со мной, тем более Марк.

— На соревнования в воскресенье. Поедешь?

— На какие ещё соревнования?..

— Ну ты даёшь, — удивился Марк, — совсем живёшь вне социума. Все вокруг только об этом и говорят!

Я так понял, что «вне социума» — это не знать того, о чём все говорят. Не уверен, что так, но переспросить постеснялся. А Марк продолжал:

— Велосипедные гонки. У тебя же теперь есть вел, вполне нормальный. Поедешь?

— Ага, — неожиданно сказал я и сам удивился. Это не я сказал, а как будто мой голос сам по себе. Зачем вот мне это надо, гонки какие-то?

— Ну и чудесно. В десять начало, смотри не проспи!

У Марка странное, несимметричное лицо. И глаза тёмные-тёмные, как крепкий чай. С крапинками. И ещё он всё время будто над чем-то смеётся. И он очень умный, самый умный в классе. Особенно по математике. И он говорит «чудесно». И выглядит при этом не как псих, а совершенно нормально.

Значит, в воскресенье. Интересно, Вилли не будет против?

— Погонять? Конечно, давай! — Вилли обрадовался, прямо копытом бил, то есть колесом подпрыгивал. Погонять!

Мы с ним изъездили весь парк, где будут гонки. Странное место этот парк: вроде бы всё знаешь, и тут вдруг — бац! — неизвестное место. Иногда за нами увязывался Комарик, и я давал ему прокатиться на Вилли.

— Вот, — всё вздыхал Комарик, — если бы у меня был велосипед… Я бы тоже поехал. Как думаешь, смог бы я эту гонку?

— Конечно, смог бы!

Мне было ужасно неловко, я даже готов был уступить ему Вилли на соревнования, только бы он не был таким несчастным! Но как же тогда я? Я что, виноват, что у Комарика нет велосипеда?

— Я приду за тебя болеть, — сказал Комарик.

— Да ладно, чего там болеть… Какой из меня гонщик? Я просто. Просто так, покататься…

На самом деле я сначала боялся. Они же все давно катаются, а я? И потом, будет много старшеклассников. А вдруг я буду последним?!

Вечером позвонил папа, и я рассказал ему про соревнования.

— Знаешь, Севка, — сказал он мне, — какой девиз Олимпийских игр?

— Ну и какой?

— Главное не победа, а участие!

И я вдруг совершенно перестал переживать.

Настроение мне портил один Комарик. Ну что ты с ним будешь делать? Что? Как будто это наш общий велосипед. Хотя… Вот я увидел это объявление, а могло бы быть наоборот. И он пошёл бы к Августине, и Вилли достался бы ему. Интересно, Комарик давал бы мне покататься?

— Как ты думаешь, Вилли? Ведь Комарик — он так хочет на эту гонку…

— Да, жалко. Жалко, что меня не два, — ответил Вилли.

— Как думаешь… может, ему лучше ехать, а не мне? А?..

— Как это? — закрутил рулём Вилли. — А как же ты?! Нет, знаешь что! Я вот хочу с тобой! Так и знай! Скажешь тоже! Совсем уже!

На всякий случай я ещё поговорил с Августиной.

— Ну ты даёшь, Севка! — сказала она. — Хотя… Он твой друг?

Я пожал плечами. Не знаю, можно ли считать Комарика другом. Я ведь просто даю ему покататься, и всё.

— Знаешь, — сказала Августина, — если бы друг… Просто смотри: если ты ему уступишь, а потом будешь злиться… то тогда не надо. А если сам поедешь и будешь злиться на себя… Нет, только ты сам должен решить.

Ну, я и решил. Что сам поеду. Твёрдо решил.

И передумал в воскресенье утром, перед самой гонкой. Только представил себе Комарика… Конечно, пускай едет. Чего мне? Я и так покатаюсь потом…

У входа в парк была целая толпа — никогда ещё я не видел столько велосипедов сразу! Ну и ладно, и не поеду. Вон какие тут старшеклассники, и велики у них какие… Где вот Комарик, интересно? Где его носит? А, вот же он, сидит на заборе!

Но вдруг над ухом раздался голос Марка:

— А, вот вы где! Я вас уже двенадцать минут ищу.

Вот странно. Нас ищет? Зачем это?

— Я тут подумал… — продолжал Марк. — Комар, ты хотел бы вообще погонять? Ты же умеешь, кажется?

Рука у Марка висела забинтованная. А другой рукой он держал за руль свой велосипед.

— Ты чего это? Сломал, что ли?!

— Ага. Кисть. Вообще ерунда, с дерева загремел. Задумался, — ответил он.

— Как это — лез на дерево и задумался?! — удивился я.

— Да я там читал. Ну и вот…

— Прямо перед гонкой, обидно как! — Я на секунду представил, что это у меня. И всё, бац — никуда не едешь! Ужас как обидно!

А Комарик тихонько спросил:

— А велосипед зачем? А?

— Зачем-зачем… Отдам кому-нибудь, желающим. У кого нет своего. Скажем, тебе. Поедешь?

Комарик покраснел до самых ушей. Надо же, прямо малиновые уши!

— Только давай сразу, без сомнений-терзаний. Умеешь? Поедешь, или я ещё кому предложу?

— Поеду, — кивнул Комарик и вздохнул. — Я вообще-то плохо умею…

— Ерунда, — опять сказал Марк, — не последним приедешь, и чудесно!

Значит, и я поеду, и я! На Вилли! Жалко, конечно, Марка. Выходит, не я один на дереве читаю. И как удивительно: он догадался пригнать велик для того, у кого нет! Всё-таки Марк — это Марк. Вот с кем я хотел бы дружить… Только уж очень он умный. Ему будет со мной неинтересно…

Мы с Комариком получили по номеру: он — четырнадцатый, а я — тринадцатый, несчастливый. Ну и что! Главное — поехать!

— Всё очень просто, — объяснил нам физрук Володя перед стартом. — Едете… это, едете… там такие будут… э… флажки красные, и это… э… трасса.

Володя совсем недавно нашу школу закончил. Он спортсмен, чемпион — у него перед спортзалом восемь кубков стоит. По бегу, на средние и длинные дистанции. Только слова у него в предложения не соединяются. Он так и уроки ведёт: «Э… Ладно, побежали!..» И мы бежим. Чего там понимать-то… Только не думайте, что он глупый. Вообще он хороший, Володя. Просто говорить не умеет. А длинные дистанции выигрывать — тоже ум нужен, мне папа объяснял.

В общем, Володя выстрелил из своего специального стартового пистолета, и мы погнали. Сначала было ужас как неудобно — все вокруг едут, того и гляди воткнёшься в кого-нибудь! И Комарик долго не мог стартовать: хотя Марк опустил ему седло, всё равно его велосипед был больше, тяжелее, чем Вилли. Но наконец и он поехал. А я решил свернуть, объехать толпу. Это не жульничество, я же не срезаю, а наоборот! Зато еду один, свободно. Комарик отстал, и я не стал его дожидаться. Соревнования всё-таки!

Очень здорово было ехать по парку. Камешки шуршат под колёсами, чуть шелестят листья — тихо так; кажется, я один тут прорезаю тишину, и за моей спиной опять она — тишина. Как будто след от лёгкой лодочки: пройдёшь по тихой воде, она разойдётся волнами — и опять тихо. Я ведь никогда ещё так не ездил — на скорость. Ой! Ветка хлестнула по лбу — хорошо, не в глаз! Я видел сквозь кусты других ребят. Дорожка там узкая, попробуй обгони! А я уже здесь — вылетел на перекрёсток, и правда оказалось, что мы с Вилли обогнали многих, ура!

— Ты откуда взялся? Нечестно, нечестно так!

— Да всё честно, мы же по прямой, а он объезжает!

Мы с Вилли немного проехали вместе со всеми, но потом мне надоело. Как-то глупо — просто по прямой дороге ехать. И мы опять свернули в объезд.

Мелькают ветки, шуршат камешки на дорожке. О, какая лужа! Какая! Ну теперь точно вся спина мокрая, можно дальше в любую грязь… За ветками кустов мигнуло что-то красное — а, это флажки, значит, трасса совсем рядом, правильно едем!

Кажется, невозможно на велосипеде устать. Только если в горку, тогда — да, тяжеловато… Зато потом! Вниз — ух! И только ветер в ушах, и солнечные блики кругом. Весь парк пятнистый, как оленёнок. И мы вылетаем к пруду — да, и на воде блики слепят глаза.

Среди жёлтых водяных лилий плавают утки. Увидели меня — раскрякались! Смешные какие. Но нам с Вилли некогда, мы дальше едем. Кажется, нам туда. Ух какая крапива здесь! Надо бы остановиться и откатать штанину, чтобы не лупило по голой ноге. (Я закатал левую, чтобы не попала в цепь.) Но крапива! Ой, ай, даже по рукам попало!

Наконец кончились эти заросли — дальше, дальше, быстрее!

Вдруг начался какой-то странный лес, корявый, тёмный. Мне даже не по себе стало. Мы остановились.

— Только не сходи с дорожки, — предупредил Вилли.

— Почему?..

— Тише, тише… Ты что, не видишь? Смотри!

И я увидел тень, которая метнулась к дуплу, хлоп — и пропала.

— Вилли! Кто это?

— Смотри, смотри!

Я обнял Вилли за руль, положил голову ухом на руки. И сощурил глаза, чтобы смотреть сквозь ресницы. И стоял так тихо-тихо, будто я — это совсем не я, а что-то неживое. И увидел — сухие листья, ветки… Ой! Шевелится…

— Видишь? — спросил Вилли. — Это тоже город, лесной.

Сначала я только слышал, а потом и увидел их, жителей. Они бегали друг к другу в гости, шуршали в траве. Но так быстро, что трудно было разглядеть. Потом упала сосновая шишка. Но тот, кто её кинул, уже убежал. Наверное, они лущат шишки, как белки. Собирают семена. Где они живут? Наверное, в этих пнях, в корявых стволах… И, наверное, дома у них плетёные коврики из травы. Я открыл глаза как следует, чтобы рассмотреть, — и, кажется, взмахом ресниц спугнул их. Что вот они там? А как они зимой? В спячку, может, впадают? А в большом дупле у них может быть школа. И там сейчас перемена. Смотрят тихонько и хихикают. Надо мной! Я тут уши развесил, а у меня же гонка! Скорее, вперёд!

Я помахал рукой неизвестным жителям, переехал овраг, а потом ручей по узкому мостику.

Потом мы выехали к тихой речке, к ржавому старому причалу. И дорожка кончилась. А я только сейчас окончательно понял, что здесь нет никакой трассы.

Не знаю, сколько мы плутали по лесу. Хорошо, что я был не один, — Вилли всё же гораздо лучше ориентируется на местности. Именно он вырулил наконец на широкую дорогу, на которой висел красный флажок. И мы погнали. Я уже устал довольно сильно: из-за узких лесных дорог, из-за того, что заблудился и боялся, да и просто из-за бесконечных лесных вверх-вниз. Но когда мы выехали обратно к школе, передо мной ещё ехал один велосипедист. И я понял, что могу обогнать его!

— Давай, Вилли!

И мы дали. Вдвоём, изо всех сил! И конечно, мы догнали бы его и обогнали, если бы… Если бы я не разглядел цифру «14» на его спине. Комарик.

«Не последним приедешь — и ладно», — сказал ему перед стартом Марк.

И я отпустил педали. И поехал легко-легко, в своё удовольствие.

Ну и что. И пусть последний.

— Ты чего так долго? — спросил потом Комарик.

— Заблудился, — честно ответил я.

Я видел, что он рад — тому, что он не последний. А когда мы шли домой, Вилли сказал мне:

— Зато ты видел больше всех.

Теория четырех красок

В понедельник Марк сказал мне «привет». Вообще понедельник был неплохой день.

На следующей перемене я подошёл к нему и увидел, что он чертит что-то в блокноте. Коряво, правой рукой. Я раньше не знал, что он левша, а теперь запомнил. У него как раз левая рука в гипсе.

— Трудно правой? — спросил я.

— Да, неудобно, — ответил он, — но это полезно. Другое полушарие мозга включается. Вообще полезно вторую руку развивать.

Я взял ручку и левой рукой накорябал: «Вилли». Получилось так себе, но Марк разобрал.

— Кто это — Вилли?

— Да нет, я просто так, — смутился я. — Расскажи, что у тебя тут такое. — И я показал на блокнот.

— А, это очень интересно. Теория четырёх красок.

Я не понял, при чём тут краски, если он рисует одним карандашом.

— Ну смотри. Это карта. Все государства, которые граничат друг с другом, должны быть разного цвета. Такое правило. Понятно?

— Ну, пока да…

— Ну и вот. Есть теория, что достаточно всего четырёх красок. И можно раскрасить любую карту. Даже выдуманную.

— А если государств больше четырёх? — не понял я.

— Всё равно. Если у стран нет общей границы, то их можно в один цвет красить. Главное, чтобы соседи отличались. И четырёх красок хватит. Для любой карты.

— Не может быть, чтобы хватило. Зачем тогда карта, обычная, такая разноцветная?

— Я тоже думаю, что не может. Кажется, сейчас нарисую им такую карту, чтобы нужна была пятая краска. Но не получается пока.

— Дай-ка… Кажется, это очень просто!

— Да-а, — засмеялся он, посмотрев на мой чертёж, — я сначала тоже так нарисовал.

И он поставил на моей карте цифры вместо красок. Да, хватило четырёх.

Я даже забыл, какой был следующий урок. Потому что сидел и рисовал карту. Мне казалось — сейчас выйдет! Но не получилось. Зато получилось какое-то замечание в дневнике. Такое вот: «Уважаемые родители! Обратите внимание, что писать левой рукой очень полезно. Развивает другое полушарие мозга. Не забывайте об этом!»

То есть там что-то ещё было написано, но я не запомнил. А вот этого, про полушария, как раз не было. И по-моему, зря. Если и писать что-то в дневник, так уж что-нибудь умное. А не всякую ерунду.

А потом Марк подошёл к нам с Комариком и сказал:

— Знаете что, приходите ко мне на день рождения. Придёте?

— Придём, — ответил Комарик за нас двоих. А я подумал, что понедельник и правда неплохой день.

День рождения

Мама не удивилась, что меня пригласили на день рождения. Можно подумать, все только и делают, что приглашают. Она дала мне денег на подарок, и я пошёл в книжный магазин. Вообще, наверное, это не самое удачное место: если бы мне раньше кто-то купил подарок в книжном, я бы не сильно обрадовался. Но тут другое дело: это же был мой книжный, особенный.

Я сразу сказал Тео, что мне нужен подарок для Марка.

— Это твой друг? — спросил Тео.

Я пожал плечами. Ну, я хотел бы, чтобы друг. Но он просто пригласил меня на день рождения, и всё.

— Одноклассник, — сказал я.

— А что он любит, твой одноклассник? Путешествия? Приключения? Или космос, или динозавров?

— Математику, — сказал я. — Марк больше всего любит математику. Он объяснял мне теорию четырёх красок.

— А, — сказал Тео, — это серьёзно. Значит, нужно… Вот. Наверное, это. Книга про системы счисления. Чрезвычайно интересно.

— Н-ну… Наверное, — кивнул я, — только что это — счисления?

— Понимаешь, люди же не сразу придумали такие цифры, как у нас. А считать им нужно было. Тут про то, как люди считали раньше. Индейцы майя, например.

Я открыл книгу. Там было много картинок: какие-то палочки, верёвки с узелками. Коровы и овцы. Монеты. Потом лошади. И велосипед почему-то. Да, наверное, Марку понравится.

Интересно, а что другие подарят? И кто там будет ещё?

* * *

Мама попросила меня показать Марка на школьной фотографии класса. Его сразу видно — на две головы всех выше, торчит как гвоздь. Мама посмотрела на его очки и пошла гладить мне рубашку. «Видно же, что мальчик из интеллигентной семьи. Надо выглядеть прилично! И я очень прошу тебя, Себастьян, веди себя по-человечески!»

Можно подумать, я обычно веду себя как муравьед.

В общем, надел я эту глаженую рубашку и пошёл к Марку.

— Привет, — сказал он, — заходи. Ты первый, Коля ещё не пришёл.

— А остальные?

— Кто — остальные?

— Ну, кто ещё будет?..

— Да никого не будет, я только вас пригласил. У меня же нет друзей…

— У тебя?!

Ничего не понимаю. Как это — нет друзей? Это же у меня нет. А у него…

— Я думал, у тебя все друзья…

— Нет…

Мы пошли в комнату, там стоял накрытый стол. Марк сунул мне пирожок, а я удивился, что никто не гонит нас мыть руки.

— А где твои родители?

— На работе. Вечером придут, поздно. Ты ешь, а то мама наготовила столько, видишь. И правда, можно весь класс накормить. Даже с остатком. Слушай… А почему ты думал, что у меня все друзья?

— Ну как… Не знаю. Я думал, ты со всеми дружишь.

— Все, понимаешь… Это как никого. А вот так, как ты с Колей. Такого друга у меня нет.

Я совсем растерялся. Мы с Колей? Я как-то совсем не думал, что мы друзья. И что… Просто так получилось. Не специально. Ну, просто он такой… Комарик и Комарик. Не могу сказать, что мне с ним интересно. Он обычно молчит, меня слушает. Но не могу же я сказать, что мы с Комаром никакие не друзья. И что я больше хотел бы вообще-то с самим Марком дружить. И я сказал вот что:

— Ну, мы с ним совсем недавно дружим.

А Марк ответил:

— Я видел, знаешь… как ты проиграл гонку. Там, на финише. Всё видел. И подумал, что ты хороший друг. И что такого у меня нет.

У меня уши стали горячие. Хороший друг. Ну-ну.

Тут я обнаружил, что так и держу подарок, совсем забыл про него. Книжку эту математическую.

— Вот. Я подумал, тебе будет интересно.

— Да… Спасибо, ой, какая чудесная! Смотри, о, смотри, какие тут…

И тут как раз пришёл Коля-Комарик. Аккуратно поставил свои ботинки в прихожей. Он был в такой же белой рубашке, как я. Наверное, его мама тоже сказала, чтобы он вёл себя по-человечески.

А потом Комарик зашёл в комнату и сразу увидел то, чего я не заметил.

— Это твоя? Откуда?

На стене висела скрипка. На гвоздике.

— Не знаю, — ответил Марк, — откуда. У нас всегда была.

— А кто играет?

— Никто, — пожал он плечами. — Так просто висит. Красивая.

Она и правда была красивая, такого светлого дерева. Как янтарик. У мамы есть такой янтарик, ей папа нашёл на море. Когда меня ещё не было. Он такой непрозрачный. Но немножко видно, какой он внутри. Ну и скрипка такая же, как будто светится чуть-чуть.

Марк помахал рукой своей забинтованной и сказал:

— Мне когда руку загипсовывали, врач сказал: не волнуйся, будет как раньше. Я, конечно, не особенно волновался, это мама переживала. А этот врач потом и говорит: даже и забудешь, в каком месте было сломано. Тебе же не на скрипке играть. И я, знаете… Я вдруг очень захотел на скрипке. Висит же. Красивая. Раньше не хотел, а теперь вот… — И он опять посмотрел на свою руку. — Теперь никак.

…Потом мы играли в какие-то смешные шашки на треугольной доске, на троих. Вообще у Марка была целая куча всяких игр. А потом строили крепость из всего. Внизу были два стула, а на самом верху — вилка. А на вилке — пирожок. Потому что это была крепость пирожочной страны.

А потом Комарик сказал, что ему пора. Ну и я тоже решил с ним пойти. Вилли, наверное, меня заждался.

Комарик топтался и топтался в дверях, как будто хотел что-то сказать. Я вот уже знаю, что из него надо все слова клещами вытаскивать, такой он молчун. И я спросил:

— Коль, ты чего? Спросить чего-то хочешь?

Комарик посмотрел на Марка, моргнул два раза и спросил:

— А смычок у тебя есть?

Я сначала не понял, какой такой смычок. А потом дошло: если есть скрипка, так и смычок должен быть!

— Есть, — кивнул Марк. — Показать? Давай, разувайся!

И мы с Комариком вернулись в комнату. Чего это ему понадобился смычок, интересно?

Палка с какими-то лесками. Или нет, не лесками: Марк объяснил — это конский волос. Из хвоста лошади. Его натягивают на эту палку, и выходит смычок. А Комарик вдруг сказал:

— Можно я попробую? Я умею вообще-то. Чуть-чуть.

Странно. Никогда я не думал, что он умеет что-то такое!

Марк снял со стены скрипку.

— Большая какая, — сказал Комарик, — я на маленькой привык…

И он взял её, скрипку эту. И оказалось — да, правда умеет. Вот тебе и Коля Марченко, тихий Комарик. Умеет чего. Стоит себе в белой рубашке.

Как на концерте прямо. Сначала медленное играл. А потом быстрое. Мне сначала медленное понравилось, не то чтобы очень, просто удивительно, что он и правда умеет. А потом как быстрое началось, то здорово было, молодец он, Коля. А я ведь раньше думал, что Комарик и Комарик.

Он вдруг сбился и опустил скрипку. Улыбнулся смущённо:

— Я на маленькой привык…

— Ты в музыкальную ходишь? — спросил Марк.

— Нет, со мной папа занимается. Ну, так, иногда. Он раньше в театре работал, в оркестре. А потом мы сюда переехали.

— И что?

— Ничего, — пожал он плечами. — В нашем городе ведь нет театра…

А я подумал, что если бы у нас был театр, то папа Комарика и родители Августины Блюм работали бы вместе. Вообще, жалко, что у нас нет театра.

Три плюс один, и Бах, и стражники

— Ну что, поедем сегодня к Августине? — спросил Вилли. — Давно не были.

Это правда. Давно не были, два дня. Но мы уже договорились с Колей, что сегодня пойдём к нему. И он покажет нам свою скрипку. Маленькую. Договорились же.

— А если вместе? С Августиной? Вообще, чего ты их никак не познакомишь?

Чего я. Вот Вилли. Всё-таки он железный, не всё понимает. Во-первых, это странно: позвать в нашу компанию девчонку. Хотя не просто девчонку, а Августину. Не подумайте, я не стесняюсь, что дружу с девчонкой. Она необыкновенная. Но одно дело — самому дружить, а другое — тащить в компанию. А у нас ведь уже как бы компания, правда?

Вообще, им понравилась бы Августина. Наверняка. И даже очень. И они ей понравились бы.

— Правда, — сказал Вилли, — давай. Она обрадуется!

Да, она обрадуется. В том-то и дело. Дело в Марке. Он высокий. Он такой высокий, он почти по плечо моей Августине Блюм. И ей не придётся складываться, как перочинный ножик, чтобы с ним поговорить. И он умный. Ужасно умный. Да, он ей, конечно, понравится.

А я? Зачем тогда ей нужен буду я?..

— Вот уж не думал, что ты такой трус, — сказал Вилли.

Никакой я не трус. Ничего он не понимает. Вот возьму и пойду пешком, без него. Тем более что ребята не могут на велосипедах: у Коли его нет, а у Марка рука в гипсе. Ну и я буду пешком. А к Августине мы поедем завтра.

* * *

Колина скрипка и правда оказалась маленькая. Мне больше понравилось, когда он играл первый раз, у Марка. А у этой его звук какой-то… Скрипучий. Но всё равно. Так удивительно — уметь что-то такое, чего никто не умеет.

— Что это за музыка? — спросил Марк. — Очень знакомое, я уже где-то слышал.

— Это Бах, — ответил Коля.

— Бах? — удивился я. — Иоганн Себастьян? Ничего себе. А у нас Баха совсем другая пластинка дома.

— У вас пластинки? — удивился Марк. — На чём вы их слушаете?

— На проигрывателе. Старый, мамин. Диски тоже есть, но она больше любит пластинки. Там оркестр играет, и пианино ещё.

— Наверное, рояль, — поправил меня Коля. — Пианино — это маленькое, для дома. А рояль — такой, с крылом. Большой, в общем. А общее название у них — фортепиано.

Ничего себе, я и не думал, что Коля может такое длинное за один раз сказать. А про фортепиано я сам знал, конечно. Но почему-то забыл.

— Севка, — сказал вдруг Марк, — так тебя зовут одинаково с Бахом! Вы тёзки!

— Ну да, — кивнул я, — меня в честь него и назвали вообще-то.

— Вот это да, никогда бы не подумал!

— А я, — сказал вдруг Коля, — с самого начала как раз подумал. Что Себастьян — в честь Баха. Почему-то.

И он страшно смутился. Не привык так много говорить.

И тут я вспомнил наш разговор с Августиной и спросил:

— А когда он жил вообще?

— Давно, — пожал плечами Коля. — Родился в 1685 году, а умер в 1750-м. Вот, у меня в нотах написано.

— А откуда же тогда пластинка? Тогда же ещё не умели записывать звук!

— Почему не умели? Вот, записано нотами!

— У меня же пластинка, а не ноты!

— Ну и что, — сказал вдруг Марк. — У нас тут нет никакой пластинки, а просто Коля играет. И всё равно это музыка Баха.

— А, — вдруг дошло до меня, — то есть на пластинке не он играет! А другие — его музыку. Обидно даже. Я всегда думал, что это он сам.

— А скажи, странно, — Марк говорил и задумчиво листал ноты, — что человека давно нет, а его музыка есть. Он и думать не мог, что будут какие-то пластинки, вообще не думал, наверное, что так долго будет. Ну, мысли его будут. Как это объяснить?

Вот удивительно! Я первый раз видел, что Марк не может что-то объяснить.

— Он же всё равно есть, раз ноты! Вот Коля играл сейчас то, что было в его голове, Баха. Понимаете?

— А может… Может, у них тоже такой город? Невидимый. Если человек написал хорошую музыку, то он как бы построил там дом. Но попасть в этот город может только тот, кто понимает в музыке. Умеет читать ноты.

— А те, кто просто слушают? Те не могут? — спросил Марк.

— Нет… То есть да, но… Не знаю, я запутался.

— Я понял, — сказал Комарик. — Композиторы строят город из звуков, и любой человек может туда попасть, если слушает. Ходить по улицам. Но жить в этих домах могут только те, кто умеет играть их музыку сам.

Я обрадовался, что Комарик понял про мой город даже лучше, чем я сам.

— А книги? — вдруг спросил Марк. — Это ведь тоже дома, а? Тоже город. Кто читает — как будто в это время живёт там.

— Значит, в твоём городе есть место и для писателей? — спросил Комарик.

Я не мог объяснить до конца, но чувствовал, что всё верно. Если человек что-то такое сделал в жизни важное — значит, он построил в этом городе дом. И дом уже никуда не денется, всегда будет стоять. Пока люди читают книги и слушают музыку.

— А учёные? — спросил Коля.

— Почему учёные? — не поняли мы с Марком.

— Ну как! Учёный, например, открыл какой-то закон природы. И вот он столько лет работает!

— А до этого учёного, можно подумать, не работал, — засмеялся Марк. — Я вообще думал об этом, о смысле научных открытий. Они же всегда были, просто нужно открыть! И получается, кто первый открыл, тот и молодец. Как Северный полюс. Вот есть закон Архимеда. А на самом деле это закон не Архимеда, а просто воды. Он и до Архимеда чудесно действовал.

— Зато человек изобрёл паровоз, например. А в природе раньше не было паровоза, — сказал я. — Слушай, Коля, а кто скрипку изобрёл?

— Не знаю, — он пожал плечами, — мне кажется, она не сразу… Не сразу получилась такой. Значит, изобретало много людей.

— Ну да, — сказал Марк. — Похоже, в Севкином городе народу хватает. Прямо целый мегаполис у тебя там, Севка.

— Почему у меня? — смутился я.

— Потому что кто открыл, тот и молодец, — засмеялся Марк.

* * *

А Вилли обиделся на меня. Даже разговаривать не хотел.

— Послушай. Ну пойми, я с велосипедом, а они нет. Им же обидно.

— А мне не обидно?! Мне, значит, нормально. Ты с ними! А я тут совершенно один! Вообще! Совсем уже!

— Ладно, не дуйся. — Я погладил его по рулю. — Хочешь, я завтра пораньше встану и мы с тобой покатаемся, ещё до школы?

— Не встанешь. Проспишь.

…Конечно, я не проспал. Потому что как можно проспать, если тебя ждёт лучший в мире велосипед? Я даже чай не стал пить. Ещё, чего доброго, мама проснётся.

Было шесть утра. Даже ещё не очень светло. Холодно: я надел шарф и натянул капюшон. И на улице — никого. Только ветер гонял по пустым тротуарам бумажки. И мы поехали кататься, просто так.

— Видел? — спросил меня Вилли.

— Чего? — не понял я.

— Стражник сбежал.

— Какой ещё стражник?

— Какой-какой. Зачем тебе глаза вообще?! Ничего не видишь. В городе живёшь, а не знаешь. Вот, смотри, ещё один! Этот на месте. Успел!

А я не видел никого на улице. Совсем. Было очень рано и совершенно пусто. Даже дворник ещё не проснулся. Только пустые улицы и дорожные знаки. Знаки! С человечком на пешеходном переходе было что-то не так. Я не понял пока что, но не как всегда. Ой! Как это?!

— Понял? — усмехнулся Вилли.

У него рука была поднята, у этого человечка. Обычно же у них руки внизу, а этот будто кому машет.

— Он всегда такой был? — спросил я.

— Вот же бестолочь, — удивился Вилли. — Нет, конечно. Он просто махал тому, другому. А тут мы. Ну, он и замер. Они всегда так.

Мы остановились. И тоже замерли. И я постарался сделать вид, что я — это не я, а знак «Осторожно! Мальчик на велосипеде!». И тогда я увидел, как этот человечек-из-палочек осторожно опустил руку. И застыл.

— Кто они? — спросил я у Вилли.

— Стражники. Следят за порядком. Смотрят, чтобы всё было по правилам.

— А что они сторожат?

— Не что, а кого! Нас с тобой. Ну и вообще город. Трудная работа. Нужно быть внимательным. Но иногда они любят сбегать. Они же разные, ты не замечал? По чётным числам одни дежурят, а потом другие. Они меняются.

— Я всегда думал… Они же нарисованные!

— Ничего себе. Ты что, не выспался? С кровати не падал ночью? Нарисованные! Скажешь тоже!

— Но как же, Вилли… Если они меняются, тогда где тот, который отдыхает? Почему я их никогда не видел?

— Да они к тебе поворачиваются боком, и всё. У них же нет толщины!

Вот почему я их не вижу. Нет толщины. Такие узкие, что их даже не видно.

Мы поехали дальше, и я увидел других Стражников тоже. Они и правда перемигивались, махали друг другу. Уже не стеснялись. Может, поверили, что я и правда тоже дорожный знак — «Осторожно, мальчик на велосипеде!». На всякий случай посмотрел на свои руки — да нет, всё нормально. Есть у меня толщина.

Мимо книжного магазина, через мост и за угол. И совершенно случайно, просто так получилось, мы приехали в переулок Маятников. У дома номер пятнадцать чинили подземные трубы, и яма была огорожена решёткой. Человечек-из-палочек со знака «Дорожные работы» кивнул мне и помахал своей лопатой. Я тоже помахал в ответ — и тут увидел, что в доме номер пятнадцать в одной квартире горит свет. На втором этаже.

Я сначала хотел позвонить в колокольчик с зелёным шнурком. Но побоялся, что разбужу кого-нибудь из соседей. И мы объехали дом с той стороны, где сад и кухня. Там, с другой стороны, — большой холм, и дом как бы забирается на него. Поэтому второй этаж с этой стороны там оказывается первым. И, когда объезжаешь, приходится втаскивать велосипед по узкой крутой лестнице вверх. Хорошо ещё, что Вилли не очень тяжёлый.

Зато там как будто теплее, на той стороне. И там есть маленький сад и кухня. И ещё там на деревянных ступеньках сидит длинная-предлинная Августина Блюм.

— Привет, — сказала она. — А я как раз тебя жду. Пойдём завтракать!

И мы пошли завтракать. Я ей рассказал про Стражников. И она совсем не удивилась. То есть по-другому удивилась:

— А ты что, не знал?

Я всё хотел спросить, откуда она знала, что мы приедем так рано, до школы. Но почему-то так и не спросил.

Мы ели омлет с сыром. Это очень вкусно, гораздо вкуснее, чем творог, которым кормит меня утром мама. Про кашу я уж не говорю.

— Знаешь, у меня родители должны приехать, — сказала она. — Я всё жду, жду. То есть я привыкла одна. Но иногда неплохо, когда родители. Вот если бы в нашем городе был театр…

Тогда я рассказал ей, что у Коли папа тоже работал в театре. В оркестре. А теперь не работает, потому что нет театра. И ещё я рассказал ей про Марка.

— Видишь, как оно получилось, — сказала Августина. — Ты давно хотел с ним дружить, а оказывается, он тоже. А ты и не знал.

— Да. А ещё я не знал, что Коля Марченко играет на скрипке. И что никакой он не Комарик.

— Да, — засмеялась Августина, — если на скрипке, тогда не Комарик. Скорее Сверчок.

Я улыбнулся. Коле подходит имя Сверчок. Но я не знаю, будет это обидно или нет. Так что на всякий случай не буду ему говорить.

— Хорошие у тебя друзья, — вздохнула Августина. И замолчала. И я тоже замолчал. Так мы молчали и молчали. И я понял, что мы и дальше будем молчать, если я ничего не скажу. И сказал вот что:

— Августина… а хочешь? Хочешь, мы придём к тебе с ними вместе?

Мельница

Ну что, мы и пришли. Коля не смог, он как раз занимался с папой, и мы были с Марком вдвоём.

Он сначала растерялся. Я говорил ему, конечно, что Августина высокая. Но он думал, что я преувеличиваю. А теперь он всё смотрел на неё и смотрел.

— Почему я тебя никогда не видел? — спросил он. — Город ведь небольшой. Я бы тебя запомнил. Обязательно запомнил бы.

— А я никуда не хожу, — пожала плечами Августина. — Только в магазин — за мукой, и сахаром, и что там ещё нужно, и назад. Раньше проще было. А теперь все смотрят, оглядываются. Не люблю, когда так смотрят. А что дальше будет, даже и не знаю.

Она вздохнула. Да, тяжело быть человеком, на которого все постоянно смотрят. Но что же ей теперь, дома сидеть? Всю жизнь?

— Пускай смотрят, — сказал Марк. — Они просто завидуют. Тебе сверху видно больше их всех.

Похоже, он совершенно забыл, что рядом есть я. И что рост у меня не очень. И что мне это может быть обидно. Вообще, мне показалось, что Августина тоже забыла, что есть я. И мы с Вилли тихонько ушли. И поехали кататься. Ну и пусть. Зато она теперь не одна.

* * *

Мы поехали по дорожке, сначала тихонько, а потом всё быстрее. Сиреневые кусты, зелёные заборы, речка и мостик, там-там-парарарарам. Ехали и ехали, всё дальше. И Вилли молчал, и я. Мне даже не хотелось особенно смотреть по сторонам, а просто хотелось ехать, дальше, дальше. Нравилось, как шуршат камешки под колесом и свистит в ушах ветер. И мы, похоже, уехали довольно далеко, туда, где я никогда ещё не был. И тут я увидел мельницу. То есть она раньше была мельницей, а теперь у неё не было крыльев-пропеллера. Похоже, её давно забросили. Наверное, теперь мелют муку каким-то другим способом, современным. Муку для Августины Блюм. Хотя Августина тут совершенно ни при чём.

Дорога к мельнице совсем заросла, ехать стало трудно. Наконец я остановился, спрыгнул с Вилли и просто пошёл с ним рядом, пробираясь через высокую траву. Уж очень она какая-то высокая, никогда и не видел такой. И мельница огромная, как башня. Наверное, её специально построили такой высоченной. Там, наверху, всегда хороший ветер.

Двери не было. И пол тоже не везде был. Но несколько досок осталось, и я пошёл по ним внутрь. А Вилли остался ждать меня на улице.

Первый этаж мельницы был тоже очень высоким. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что до потолка — как до неба. И лестница наверх: у неё не хватало нескольких ступеней. А расстояния между теми, что остались, были очень большие. Я бы не смог шагать по такой лестнице, пришлось бы карабкаться руками и ногами.

Вилли с улицы тренькнул мне звонком.

— Смотри, что я нашёл!

Я выглянул наружу и увидел: у порога валялась вилка с гнутыми зубцами. Размером со шпагу. Я поднял её.

— Ты понял, где мы? — спросил он.

— Да. В стране великанов.

— Тоже мне, Гулливер. Это не страна. Просто деревня великанская.

Да, точно. Только великаны стали бы строить такую огромную мельницу. И лестницу с такими ступенищами. И трава здесь великанская.

Я сидел на развалившемся крыльце. И думал, что вот, здесь жили великаны. Такие люди, как Августина Блюм. Ей было бы с ними уютно, как дома. И никто бы не оборачивался и не глазел на неё, как на снежного человека.

А может, когда-то здесь жили её предки. Прапрабабушки и прапрадедушки. Что же с ними случилось потом? Может, их дети вдруг стали вырастать не так сильно. А их дети — всё меньше и меньше… И теперь они обычного роста, как все, не отличишь. Вот наша Анна Сергеевна, например. А ведь дедушка у неё великан. Наверняка из этой деревни.

Но иногда их прапраправнуки, вернее, прапраправнучки вдруг опять вырастают высоченными. Как Августина Блюм.

Интересно, какие были у них сапоги. Вот бы найти след великана. Мы поискали с Вилли, но в траве не видно. Великанская прямо трава, мне до подбородка.

Темнело. Пора было ехать домой. Огромную вилку оставили там, в её великанском мире.

По пути заехали в наш книжный. Рассказали продавцу книг про мельницу из Деревни великанов.

— Интересно, — сказал он, поправляя очки. — А другие дома там были? А сколько шагов вы прошли от дорожки? Меня всегда чрезвычайно волнуют подробности.

Я рассказал ему всё, что запомнил.

А потом мы поехали домой. А дома было совсем не то, что я думал. Потому что я думал, что всё будет как всегда. А было не как всегда, а вот что: мой папа приехал!

— Где же тебя носит, Севка? — спросил он. — Я уже целых сто часов тебя жду!

Папа приехал

На следующий день было воскресенье и школы не было. И мы ходили с папой по городу, и Вилли с нами. Я не ехал на своём велосипеде, а просто водил его за руль. И папа сказал, что обязательно купит и себе велосипед тоже и мы поедем кататься вместе. По всем моим местам.

А я подумал, что это очень хорошо, но не совсем. Есть такие места, куда можно только вдвоём. Вилли и я. Втроём туда не попасть, это мне Августина объяснила.

Но это только некоторые места. А так — представьте только, на велосипедах! И папа, и я!

— А мы возьмём с собой Августину? — спросил я. — Ей, наверное, тоже купят взрослый велосипед. Поедем тогда с ней?

— Конечно, — сказал папа. — Такого человека, как Августина Блюм, обязательно надо брать с собой.

А я обрадовался, что мой папа сразу понял, что это за человек такой — Августина Блюм.

А потом мы долго обедали, все вместе, с мамой, так долго, что потом сразу же начали ужинать. А потом папа показывал мне чертежи. Обожаю смотреть чертежи эти.

— Смотри, Севка. Это вид сверху. А это — поэтажный план первой башни. Видишь?

— А это что?

— Это? Ты что, не видишь? Винтовая лестница же! А тут, смотри, такой мост. Нужно было так рассчитать, чтобы получился длинный пролёт. Но прочный. Видишь, какая тут система, — он как будто сам себя держит!

Мой папа брал кубики. И не только кубики — ещё книжки, и коробки, большие — из-под ботинок и маленькие — от маминых духов, и показывал мне, что это за система такая. Мы сидели с ним на полу и строили этот мост из всего.

— Миша, ты совсем впал в детство! — говорила мама.

— Вообще-то я из него не выпадал, — говорил папа.

— Оно и видно, — вздыхала мама и уже собиралась на кухню мыть посуду, но тут папа вскакивал и говорил:

— Между прочим, я всё детство прекрасно мыл посуду. Пойдём, Севка!

И мы мыли посуду, а он показывал мне, какой свод получается из воды, если направить струю на ложку.

И всё было очень, очень, очень хорошо. Целый вечер. И самое начало ночи. А потом я долго не мог уснуть.

И вот это было зря. Лучше бы я спал. Спать вообще иногда полезно.

* * *

У нас очень толстые стены, и звук через них почти не проходит. Но эта ночь была тёплая, и мы открыли на ночь окна. Вот через окно я всё и услышал.

— Сколько уже можно, Миша, — говорила мама отцу. — Сколько можно выдумывать? Взрослый человек, а всё строишь воздушные замки. А ещё удивляемся, что Севка живет в выдуманном мире. Зачем тебе это нужно? Почему нельзя просто жить? Сказать ему наконец, что ты обыкновенный строитель. Что здесь такого стыдного? Ты ведь строишь хорошие, крепкие дома. Разве хорошим каменщиком быть плохо?

— Да нет, не плохо, — ответил папа. — Каменщиком, тем более хорошим, — замечательно быть. Только понимаешь, в чём дело. Дело во мне. Я не просто каменщик, я художник.

— Я это сто лет уже слышу! — взорвалась вдруг мама. — Художник, художник…

Архитектор выдуманных замков! Никто их никогда не построит, как ты не понимаешь! Люди хотят жить в крепких, удобных домах, а не в твоих замках!.. Ты посмотри, до чего дошло, — Севка разговаривает со старым ржавым велосипедом и дружит с выдуманной девочкой!

«Никакой он не ржавый», — сказал я шёпотом и вцепился зубами в подушку, чтобы не заплакать.

— Никакой он не ржавый, — повторил папа мои мысли. — Понимаешь, в чём дело… Вилли как раз очень в порядке велосипед. Ты бы посмотрела хоть раз поближе — это просто замечательная машина! Немецкого, между прочим, производства. Очень качественный. А что касается Августины Блюм… Видишь ли…

Я замер. Видишь ли — что? Что?!

— Видишь ли, дело в том… Дело в том, что Августина действительно существует. Девочка два метра ростом, которая печёт замечательные пироги. Я нисколько в этом не сомневаюсь.

Я выдохнул. А папа вдруг добавил:

— Это так же верно, как то, что мой замок будет построен.

Прямоугольные дома

Ну вот. Зато теперь я всё знаю. Мой папа живёт в выдуманном мире. А так он обыкновенный строитель и строит самые обычные прямоугольные дома. Из обычных кирпичей. А я верил. Как дурак. И Августине рассказал ещё.

Августина, Августина Блюм. Может, я тоже живу в выдуманном мире? И никакой Августины вовсе нет?

Тогда откуда у меня Вилли? Я высунулся из окна, посмотрел. Не свихнулся же я, в самом деле, вот он, Вилли, стоит под окном. Только…

Обыкновенный велосипед. С чего я взял, что он говорящий? Он же говорит только в моей голове, больше никто не слышит. Может, я всё-таки псих?

Я полежал ещё немного. Было уже утро, такой серенький промозглый рассвет. Надо выйти из дома, поговорить с ним! Только… Я испугался. По-настоящему испугался, что я всё выдумал. И всё никак не мог заставить себя вылезти из-под одеяла. И в результате проспал. Проспал не только школу, но и кое-что похуже: папа рано утром уехал без меня. На электричке. Такая, значит, работа у них на стройке. Нельзя пропускать и опаздывать. Потому что папа никакой не самый главный. Просто обыкновенный каменщик.

Я тащился в школу еле-еле. Пешком. Потому что утром я поздоровался с Вилли, а он мне не ответил. Не ответил. И я… Я не смог на него сесть и поехать. Всё равно опоздал. Какая теперь разница.

Пришёл и сел на последнюю парту. Один. Потому что моё место было занято. Комарик сидел теперь вместе с Марком.

— Всё нормально? — шёпотом спросил меня Марк. Я не ответил. Конечно нормально. Пусть сидят с кем хотят. Всё равно.

* * *

Я не понял, как так получилось. Почему я опять один. Комарик, Коля-Сверчок, молчит. Как всегда. Молчит и слушает. Уже не меня, а Марка. Конечно, Марк умный. Есть что послушать.

После школы я не пошёл домой. То есть пошёл, но через парк; а парк, если вы помните, от моего дома совсем в другую сторону. Потому что вот приду я домой — и что? Там велосипед. Просто велосипед, а никакой не Вилли.

К Августине тоже теперь не пойдёшь. У неё же есть друг. Такой умный, и высокий ещё.

Какой-то у нас некрасивый город. Дома прямоугольные. Асфальт. Деревья. И всё. Ну, парк. В парке мусора полно. Дурацкий город, ничего в нём нет интересного. Вырасту — уеду отсюда. В Новую Зеландию. Там море со всех сторон.

Домой я пришёл поздно, совсем темно уже было в подъезде. Я сунул руку в карман — за фонариком. А его там не оказалось. Потерялся. Вот как: значит, опять вернулся туда, в Город потерянных вещей.

Или там нет никакого города. Просто куча хлама, и всё.

Только Вилли мог бы сказать мне, было это всё на самом деле или нет. Вилли, Вилли, почему ты молчишь?..

Теодор Архивариус, продавец книг

Я сначала думал, что теперь мне придётся пешком ходить. Но ведь на велосипеде удобнее. И всё равно он Вилли, всё равно. Так что утром я поехал в школу на Вилли. Но он по-прежнему молчал.

А потом я понял, куда мне нужно ехать, к кому. Как я мог забыть, что у меня есть ещё один друг! И после школы мы с Вилли помчались в книжный магазин.

— Здравствуй, Себастьян, — сказал мне Тео. — Опять был в новой стране? Расскажешь?..

Я покачал головой.

— А, — сказал Тео, — вот оно что. Иди, просто посиди тогда. Хочешь?

Да, я хотел. Просто сел на подоконник и смотрел, что он делает. А делал он интересное.

На большом столе была разложена бумага, и Тео там что-то чертил. Поправлял очки, хватал то циркуль, то линейку. Иногда в магазин приходили покупатели, но они не очень-то интересовали продавца. Ну, спросят — он ответит, достанет нужную книгу. И опять за свой стол. Тео не объяснял мне, что он делает, а я и не спрашивал.

А ещё было интересно, зачем люди приходят в книжный магазин.

Они спрашивали у Тео:

— Скажите, а у вас есть что-нибудь для третьего класса?

— Скажите, а про пингвинов есть?

— А смешное? А есть с наклейками? (Не было у Тео с наклейками, совсем.)

— А есть…

— А для бабушки есть что-нибудь? («Кто у тебя бабушка? — спросил Тео. — А, ихтиолог. Так бы сразу и говорила. Бабушка-ихтиолог, чрезвычайно, чрезвычайно интересно. Вот это для неё. Да, крупный шрифт как раз».)

— А приключения?

— И ещё приключения?

— А есть про велосипед? (Вообще странно, что нет про велосипед.)

— А скажите… Вы не… (Красные уши, розовые заколки с кошками. Девчонка, кажется, из нашей школы.) Вы можете мне посоветовать, мне для мальчика. На день рождения. Десять лет.

— А, — сказал Тео, — это не ко мне. Это вот у нас консультант. Чрезвычайно компетентный.

Какой ещё консультант?

— Чего ты сидишь, Себастьян? У тебя покупатель.

Ой. Ой-ой. Я?!

— Ну просто подумай, что бы ты хотел, — шепнул мне Тео. — Для себя.

— Ладно, пойдём, — сказал я этим розовым заколкам.

С кошками.

— Он что любит? Математику, там, или географию? Путешествия? — Я пытался делать умный вид. Будто я во всём этом разбираюсь.

— Не знаю… Путешествия, может.

— Тогда пойдём, это там, где карты.

Какой-то ужас. Выбрать неизвестного мальчишки. А если ему не понравится? Я буду виноват?

Но я делал уверенное лицо и небрежно так перебирал книжки. Вот правда, какую бы мне хотелось самому?

— А ты здесь работаешь? — робко спросили меня эти заколки.

Я не ответил. Как-то то ли кивнул, то ли покачал головой. Не знаю, как ответить, чтобы не соврать. Врать не хотелось почему-то.

Мне слышно было отсюда, как идут дела у Тео. Как его спрашивают:

— Скажите, а у вас нет словаря тибетского языка?

— Скажите, а у вас нет книг о воздушных змеях?

— Скажите, а у вас нет Севки? Себастьяна? Не у вас он?

Ой.

Я поскорее вручил розовым заколкам что-то со старинными картами. И выглянул из своего угла.

— Привет, — сказал Марк. — А я тебя везде ищу.

— Привет, — сказал я. Не стоять же столбом.

— Я нашёл фонарик. Это твой, кажется?

Да, это был мой. Марк протянул мне фонарик, тот, что терялся уже два раза за свою жизнь. Не меньше двух раз, поправил меня Марк-математик, — мы же не знаем, что было раньше. Я нажал на кнопку. Фонарик работал, светил. Надо же.

* * *

— Пойдем, может? — спросил Марк.

Я покачал головой:

— Видишь, я тут Тео помогаю. Пока не могу.

— Понятно, — кивнул головой Марк. А потом вдруг спросил: — Можно я с тобой?

В общем, мы весь вечер проторчали у Тео. Ничего мы особо не помогали, даже мешались. А потом Тео повесил на дверях табличку «Закрыто», и поставил чайник, и достал чашки. У него было только две, и мы решили с Марком пить из одной.

А Тео сказал:

— Ну, теперь рассказывай. Что у тебя случилось.

Я пожал плечами. Что такого случилось? Как объяснишь?.. Тем более Марк здесь. Не скажешь же, что он теперь дружит с Августиной и Коля Сверчок теперь сидит с ним, а не со мной. И про папу не расскажешь. То есть расскажешь, но пока я не понял как. Какие нужны слова. И попробовал объяснить с другой стороны:

— Вилли замолчал. Перестал со мной говорить.

— Может, ты его чем обидел? — осторожно спросил Тео. — Не было такого?

— Я не знаю. Вроде нет.

— Но ты катаешься на нём? Он ездит, нормально?

— Ездит, — вздохнул я, — нормально. Как самый обычный велосипед.

— Что-то мне это не нравится, Себастьян. Чрезвычайно не нравится.

Марк всё молчал. А потом спросил:

— А куда вы ездили последний раз? В какую страну?

Да, я ведь не рассказывал ему про Деревню великанов. Просто не успел. Хотя что тут расскажешь. Ну, трава. Ну, мельница. Ну, вилка. И что?

— Я не знаю. Я вообще ничего не знаю, может, и стран никаких там не было. Может, я вообще всё выдумал. Может, и Вилли не говорил никогда! Чего вы ко мне привязались, отстаньте!

Мне вдруг захотелось уйти от них. И я встал. И ушёл бы. Но меня остановил Тео.

— Послушай, Себастьян, — сказал он мягко. — Ты ведь неглупый парень. Но, прости, то, что ты сейчас говоришь, — это чистая чушь. Чрезвычайная ерунда.

— Почему?

— Потому. Пойдём.

И он повёл нас с Марком к своему рабочему столу.

— Смотри, вот. Это карта. Ты что, не веришь в карты? Это же документ!

И я увидел. Он и правда чертил карту. И там было всё: и наш парк, и школа. И переулок Маятников, и речка. И мостик. И Город потерянных вещей, и поляна, на которой живут лесные человечки. И Деревня великанов уже была. Так вот зачем он расспрашивал меня так подробно!

— Так что не говори глупостей, — добавил Тео. — Видишь, вот карта. С ней не поспоришь. Мои карты всегда чрезвычайно точны.

Меня назвали дураком

Мы шли домой с Марком. Я вёл за руль свой велосипед. Хотелось спросить его про Августину, но как-то не спрашивалось. И вдруг он сам спросил:

— Скажи, а почему ты ушёл тогда?

— Когда? — я сделал вид, что не понял.

— Ну, тогда. От Августины. Мы смотрим — тебя нет. Растворился в пространстве.

Чего вот сказать? Он что, не понял почему?!

— Ну… просто ушёл, — сказал я. И добавил: — Вам вроде и нормально там было без меня.

Спокойно так сказал, будто ничего особенного.

— Вот оно что, — сказал Марк. Тоже спокойно. — Ну и дурак же ты, Севка. Просто клинический псих.

И мне сразу стало легко. Вот так. Обругали, и легко. Надо же.

— А она всё спрашивает, куда ты пропал. Она даже хотела идти тебя искать. А для неё это подвиг, она же смертельно стесняется ходить в город. Знаешь… Вообще, надо что-то изобрести. Не может же она всю жизнь там сидеть, на своей кухне. Надо ей помочь, Севка. Ты должен помочь.

— Почему я?

Марк остановился, внимательно посмотрел на меня и покачал головой.

— Точно дурак. Какой-то… Чрезвычайный.

* * *

Мы с Вилли проводили Марка до дома. А потом я сел на свой велосипед, и мы погнали. Не домой, а просто. Захотелось погонять. И перед самым домом я увидел, как Стражник с пешеходного перехода скользнул со своего знака в темноту.

И я погладил свой велосипед по рулю и сказал: «Спокойной ночи, Вилли».

— Ага, — ответил он. — Только смотри, не проспи завтра.

— Вилли!.. А я уж испугался, что ты совсем перестал говорить…

— Я вообще-то не переставал. Это ты почему-то перестал слышать.

Что бы я рассказал папе, если бы они приехал

Жалко, что папа так долго не едет. Я бы ему сказал, что не так уж и важно, главный он строитель или нет. Что мне всё равно нравятся его чертежи. И что, может быть, когда-нибудь его замок будет построен. Кто-то его построит. Может быть, даже я.

А ещё я рассказал бы ему, как приезжали Августинины родители и сразу уехали. Я даже их не успел увидеть. Они привезли Августине новый свитер, её любимого зелёного цвета. Но свитер всё равно оказался мал. Она слишком быстро растёт. А велосипед они ей не успели купить, зато папа, её папа, отдал ей свои ролики, они как раз подошли. И Августина теперь учится кататься на них.

И мы катались вместе — Августина на роликах, а я на Вилли — в сером переулке Маятников. Она ещё не так хорошо научилась, чтобы ехать далеко. Я думаю, когда-нибудь она привыкнет к своему росту и мы поедем по городу. А может, и в другие города, ещё не открытые.

Я ещё спросил у неё, как ей понравился Марк. Да, сказала она, он такой умный. И высокий, сказал я. Ну… Не такой уж и высокий, засмеялась она. А потом сказала вот что:

— У тебя хороший друг, Севка. Очень хороший. Но ты — это ты.

И всё, и мы поехали дальше. Она просто ужас до чего высоченная на роликах этих. Прямо рукой до неба может достать.

Ещё я рассказал бы своему папе, что всё-таки Августина была грустная. Расстроилась, что родители уехали так быстро. И мы хотели её развеселить. И Марк достал где-то зелёную краску, и мы с Вилли приехали рано утром и покрасили её дверь в цвет травы. Там, в сером переулке Маятников. И теперь сразу видно, что это её дверь, Августинина.

А ещё у меня волосы испачкались в краске, очень сильно. А у Марка не испачкались, он был в капюшоне. И ему влетело, что испортил куртку. А мне не влетело, но у меня краска на волосах не отмывалась, и меня пришлось постричь. Очень коротко. Почти под ноль.

И потом в школе ко мне подошёл Генка, и похлопал меня по голове, и сказал: «Ы». Вот сколько у него ума, только на «Ы» и хватило.

А тут откуда ни возьмись появился Коля Сверчок. И сказал ему, очень тихо:

— Знаешь что? Двигай отсюда.

— Чего? — не понял Генка. — Это ты кому?

— Иди-иди, — сказал Коля.

И Генка вдруг ушёл. Не знаю почему. Не такой уж и грозный был этот Коля, в два раза меньше его ростом. Просто Генка не захотел связываться, наверное. Но, может, и не поэтому. И ещё Коля сидит теперь то со мной, то с Марком. Или, наоборот, один сидит, а мы с Марком тогда вместе. Это он, Марк, составил специальный график. Математически рассчитал. Чтобы никому не было обидно.

А ещё я болел, а потом выздоровел. Но папа это знает и без меня, ему мама по телефону рассказывает.

Что-то очень долго его в этот раз не было.

А потом он приехал.

Такое место

— Знаешь что, Севка? Пойдём.

— Куда? — спросил я.

— Я тебе покажу одно такое место, — сказал папа.

— Какое?

— Такое, — загадочно ответил папа.

Было очень рано и воскресенье. Но он приехал ещё раньше, и глупо было спать. Шёл мелкий тихий дождик, но было видно, что совсем тепло. Мы сначала долго пили чай, ждали, пока посветлеет. А потом пошли.

Вилли я оставил дома. Потому что папа пока ещё не купил себе велосипед. Но он сказал, что скоро купит. Может быть, даже завтра.

Мы шли, и я рассказывал ему всё то, что хотел рассказать. Про Августину, Марка и Колю. Вообще неплохо иногда ходить по городу без велосипеда. Только очень медленно. Всё идёшь, идёшь, а сам будто на том же месте.

А папа мне ничего не рассказывал. Только слушал и улыбался. А я даже не думал, куда мы идём. Просто шёл с ним, и всё.

А потом увидел, что он привёл меня на пустырь. Тот, где был Город потерянных вещей. Только никакого города здесь больше не было. Пустырь был обнесён большим зелёным забором. Я испугался.

— Что это?.. Почему забор?

— Это стройка, — объяснил папа. Чему он так радуется? — Здесь будет большая стройка, и я буду здесь работать. И жить дома.

Он не будет никуда уезжать! Это здорово, конечно. Только жалко мне этого города. Да и пустыря жалко.

— А как же жители города?.. Потерянные вещи? Они теперь где?

— Не переживай за них, Севка. Кто-то нашёл нового хозяина, как твой фонарик. А кто-то переехал. Ведь Город потерянных вещей не один.

Думаю, никто из жителей не пропал. Каждому может найтись дело.

— А Жан-Поль? Ты не знаешь, где он?

— Нет. Думаю, когда-нибудь он найдётся. Но главное, ты его не забывай. Помнишь, он говорил, что это важнее. Когда помнят.

— Ага, — я кивнул. Но всё равно было жалко. Разроют тут всё и построят опять прямоугольную коробку. Или… Или нет?

— А что здесь будет? — спросил я.

Папа вдруг стал серьёзным. А потом сказал:

— Пойдём покажу.

И мы прошли вдоль забора к тому месту, где висел план. План дома, который будет построен. И я увидел.

Высокие башни, мосты и переходы. Лестницы и островерхие крыши. Флюгер на главных воротах. Я тысячу раз видел этот рисунок. Вид сверху, вид сбоку и в разрезе. Замок. Замок, который раньше существовал только в голове у моего папы. А потом на бумаге. А потом…

Вообще-то этого не могло быть. Совсем. Просто потому, что пустырь этот не такой и большой. Папин замок тут просто не поместится. Ну и вообще.

— Как это, пап… Я не понимаю. Тут же… Тут же мало места. И…

— Ничего себе, — обиделся папа, — нормальная реакция сына. Я, между прочим, всегда сразу верил в твои города.

— Ну… Ну я правда не понимаю! Как это вообще может быть!

— Чего тут непонятного? Был объявлен конкурс на застройку вот этого пустыря. И мой проект его выиграл. Я сначала сам не очень верил, но видишь — уже огородили площадку… Значит, всё будет. Я не хотел тебе говорить заранее. И маме не говори. Пусть ей будет сюрприз.

Он посмотрел куда-то сквозь забор и улыбнулся. Кажется, он видел что-то такое, чего никто ещё не видит.

А потом продолжил:

— Это будет маленький замок. Детский. Не совсем так, как я задумал. Но зато можно будет лазать по всем лестницам сколько захочешь.

А, вот оно что. Тогда понятно. Никакой не замок, а просто… Просто что-то вроде детской площадки. Ну и ладно. Пусть так. Пожалуй, даже и лучше.

— Это будет такой детский парк? — спросил я. — Значит, сюда будут приходить все мои друзья. И все будут знать, что этот замок придумал мой папа…

— Нет, Севка, ты не понял. Ну да, конечно, и парк тоже, тут можно будет бегать, смотри, по этим мостикам, а тут будет фонтан… Но это не просто парк. Видишь? Вот главное здание. С башнями. Вообще, очень здорово, что его построят. Я давно хотел, ещё когда был маленьким.

Главное здание. Что там может быть? Что? Я никак не мог придумать, что это может быть: с такими башнями и флюгером на островерхой крыше. А папа улыбался и смотрел наверх, на крышу будущего Главного Здания.

— И мама обрадуется, — добавил наконец папа. — Она всегда хотела, чтобы в нашем городе был свой театр.

Быстрее поезда

Мы неслись со всех ног. Совершенно как сумасшедшие. Потому что мне хотелось как можно скорее попасть к Августине и сказать ей. Сказать про театр! Это же такое, такое!.. И её родители смогут выступать в этом театре. И она больше не будет грустить, что они всё время так далеко. И Коля Сверчок — его папа тоже сможет тут играть на своей скрипке, ведь в театре должна быть музыка!

Надо скорее, скорее. Жалко, что Вилли остался дома; у моего папы такие длинные ноги, а я не могу так быстро ходить. Как же далеко этот переулок Маятников!

И как хорошо, что мы выкрасили её дверь в зелёный. Вот она, светится в этом сером переулке, как светлячок!

Я позвонил в колокольчик.

Но мне почему-то никто не ответил. Странно. Неужели Августины нет? Она же почти всегда дома, выходит только в магазин за мукой. Может, пришёл Марк и вытащил всё-таки её в город?

Мы заскочили в магазинчик, где Августина покупает муку, и сахар, и яблоки, и всё остальное. Там пахло свежими булками, но самой длинной девочки на свете там не было.

Тогда мы обошли дом с другой стороны. По узкой крутой лестнице.

Пустой сад. Свет не горел, и дверь в кухню была закрыта. Странно. Где она может быть?

— Смотри, Севка!

На ступеньках лежал камень, папа поднял его и увидел сложенный листок бумаги. Записка!

«С», — было написано на ней. Мне? Почему тогда одна буква…

Я развернул записку и понял почему. Кривые буквы зелёным карандашом… Бедная Августина Блюм не ходила в школу. Моё имя слишком сложное для неё, она побоялась ошибиться.

Но всё это я понял потом. Потому что… Потому что вот она, эта записка:

«я уижайю миня мама и папа забирайут на-сафсем поезт 7 чисоф утра».

Я сначала никак не мог понять, что написано. Смотрел как дурак и не мог прочесть. И думал, что всё же неплохо было бы ей походить в школу. Потому что ничего непонятно, тут нет никакого смысла… То есть такой смысл никак не хотел помещаться у меня в голове.

Папа забрал у меня записку. А потом посмотрел на часы. А потом сказал только вот что:

— Бежим!

— Куда? — не понял я. У меня ноги не двигались. Как будто я — это не я, а кусок пенопласта.

— На вокзал! Может, ещё успеем! — закричал папа, схватил меня за руку, пенопласт рассыпался, и мы побежали.

Вот теперь я совсем забыл, длинные у меня ноги или не очень. Просто не успевал об этом думать. У меня что-то стучало в голове, так громко, и воздуха не хватало.

И я думал, что я сплю. Потому что это во сне так бывает, а потом проснёшься — и всё в порядке. Но почему-то никак не проснусь. И ещё я думал, что я с папой, он тащит меня через все лужи, вперёд, быстрее, он знает короткую дорогу через какие-то дворы и гаражи… И что папа придумает что-нибудь. Потому что мой папа — волшебник. Я же увидел сегодня один раз, что он волшебник.

И не может быть чтобы Августина уехала не может быть не может не может нет!!!

— Может быть, не ровно в семь, — бормотал на бегу папа, — может, семь пятнадцать!

Светофоры ещё не проснулись и мигали жёлтым. И мы неслись через все дороги, через все заборы, только бы успеть! «Бом-м-м, — отбивали часы на башне у вокзала, — бом-м, бом-м-м, бом-м-м…» И с каждым ударом сердце падало у меня всё ниже, а с седьмым провалилось куда-то в живот. Но мы уже были недалеко. Вылетели наконец на вокзальную площадь. Башенные часы показывали семь часов и четыре минуты. И четыре минуты. Четыре.

Мы проскочили через вокзальное здание на платформу. И увидели поезд. Успели увидеть. Как он махнул нам хвостом перед поворотом.

Я сел на пол. Прямо на пыльную платформу. И заплакал. И папа сел рядом. И обнял меня.

А потом я поднял глаза и увидел Вилли.

* * *

— Как ты догадалась? — спросил папа.

— Не знаю, — ответила мама. — Иногда мне кажется, что вы посылаете мне какие-то сигналы. И мне показалось, что вы сейчас на вокзале. И что именно сейчас вам очень нужен велосипед. А что, собственно, случилось?

У меня даже не было сил удивляться. Понятно, что от нашей семьи можно ожидать чего угодно.

Папа рассказал ей в двух словах, в чём дело. Что Августина Блюм уехала на вот этом поезде, который умчался четыре минуты назад. И что не оставила даже адреса, потому что она не умеет толком писать. И что он, папа, не очень понимает, что нам теперь делать.

— Зато я понимаю, — сказал мама. — Вытри слёзы. Я сейчас приду.

Она вернулась через минуту. И сказала, что поезд останавливается через сорок минут на станции Варежки.

— И что? — спросил я.

— И то, — ответил папа. — Я вспомнил. Что один раз в жизни, только один раз, велосипед бывает быстрее поезда.

— Как это? — спросил я.

— Очень просто, — ответила мама. — У нас болотистая местность, тут нельзя было проложить железную дорогу. И поезд делает большой крюк вокруг этого болота. А ты поедешь напрямик. Тут есть лёгкая дорожка. Езжай вдоль газовой трубы, не ошибёшься.

Мама? Отпускает меня? Догонять поезд?! Это, пожалуй, самое удивительное, что случилось за сегодняшнее утро.

— Давай, Себастьян, — сказал папа. — Ты успеешь.

Он помог мне спустить Вилли с платформы.

— Вилли, — сказала вдруг мама. — Вилли, ты взрослый велосипед. Обещай мне, что с Себастьяном всё будет в порядке.

— Обещаю, обещаю, поехали уже! — сказал Вилли.

— Что он сказал? — спросила мама.

— Обеща-ает! — крикнул я. Потому что мы уже были далеко.

Камешки на дорожке, одуванчики, кусты, столбы и деревья — всё слилось в одну сплошную пёструю ленту, я жал на педали, а Вилли, кажется, совершенно перестал касаться земли. Я и не знал, что он так может. И только старался не упустить из виду жёлтую трубу. Речка, мостик, доски уже ничего не сказали, потому что мы не доставали колёсами до земли. Только мы и ветер. И где-то там — поезд, который тоже мчится, стуча своими колёсами изо всех сил: тадам-тадам, тадам-тадам, тадам-тадам.

Станция Варежки, или Сестра Теодора Архивариуса

И через тридцать пять минут мы вылетели к станции. И я увидел, что на ней стоит поезд. И двери у него уже закрыты.

И я увидел, как из окна высовывается стриженая голова и две руки, торчащие из коротких рукавов зелёного свитера. И заорал:

— Августина-а-а!!!!

И голова в ту же секунду скрылась. И поезд тронулся. Совсем незаметно. Тронулся и стал набирать ход, набирать…

Бумс!

Поезд вздрогнул и остановился.

Дверь открылась, и она выскочила из вагона. Какая она всё-таки длинная, как она поместилась в этом дурацком поезде?

— А я уже думала, что ты не успеешь, — сказала она.

Ну и что теперь делать, что? До этого как-то совершенно не было времени об этом подумать. Но и сейчас думать мне мешала проводница поезда.

— Что же это такое, — ругала нас она, — как вам не стыдно, это не игрушки! Стоп-кран можно срывать только при чрез-вы-чайных обстоятельствах!

— При каких? — переспросил я.

— Чрезвычайных! — повторила она. Я посмотрел на неё и увидел знакомые очки, и высокий лоб, и даже уши — точно такие же.

— Скажите, у вас есть брат Теодор? — спросил я её.

Она растерялась.

— Ты знаешь Тео?.. Да… Мы близнецы. Но какое это имеет отношение?..

— Никакого, — сказал я. И выпалил самое главное, чтобы не забыть: — Просто в нашем городе теперь будет театр.

К нам подбежал начальник поезда.

— В чём дело? — спросил он. — Что за безобразие?!

— Это не безобразие, — сказала сестра Теодора, — это чрез-вы-чайные обстоятельства.

— Всё в порядке, — ответил какой-то человек среднего роста с самым обыкновенным лицом. — Извините, просто мы никуда не едем. Мы возвращаемся домой. Извините за беспокойство. Понимаете, в нашем городе будет театр. — Он развёл руками и виновато улыбнулся. Точно так же, как улыбается Августина Блюм.

Вдоль газовой трубы

Дальше было всё обыкновенно. Мы шли по дорожке вдоль газовой трубы обратно. Хорошо, что у Блюмов было мало вещей — всего-то три рюкзака, — и Вилли вызвался нести их. Старший Блюм прикрутил рюкзаки ремнями к раме так, чтобы ничего не перевешивало и Вилли было удобно.

По дороге я рассказал им про театр, который строит в нашем городе мой папа.

А они рассказали мне, что всю жизнь ездят по разным городам. И только вчера выяснилось, что Августина давно уже не ходит в школу. И они, родители, решили забрать её с собой. В театре всегда найдутся люди, у которых можно чему-нибудь научиться. И ещё решили, что она достаточно взрослая, чтобы играть в театре. Ведь у неё есть такое преимущество! Рост! Она могла бы играть великанов и волшебников.

Это Августина-то! Которая боялась высунуть нос на улицу!

Она сказала им, что не хочет никакого театра, а хочет печь пироги. Всю жизнь. Тогда её папа рассердился и сказал, что она может делать всё что угодно. Но когда вырастет (ха, вырастет!). А пока ей нужно получить хоть какое-то образование. Поэтому они решили забрать её с собой. А ещё… Ещё они просто соскучились. И решили жить все вместе. Августина ужас как не хотела ехать, но уже были куплены билеты, и потом… Ей так не хотелось их огорчать.

И ещё она точно знала, что когда-нибудь потом найдёт меня. У меня редкое имя, с таким именем не потеряешься.

А, и ещё было очень смешно, что Августина на голову выше своих родителей.

А потом мы увидели, что нам навстречу идут мои папа и мама. И папа сказал, что мама так за меня переживала, что у неё сердце подпрыгивало. И ей пришлось пить специальные таблетки от этого прыганья сердца. А папа ей говорил, что он тоже получает от меня сигналы. И что я успел. И что мы идём домой все вместе. А мама сказала, что она, конечно, верит во всякие сигналы, но.

И тогда они пошли нас встречать. И теперь папа-Блюм говорил с моим папой о том, какие бывают театры. А мама-Блюм говорила с моей мамой, какие бывают дети. А мы с Августиной ничего не говорили. Просто шли и по очереди помогали Вилли тащить наши вещи.

А потом хотел пойти дождь, но так и не пошёл. И мы сидели в маленьком садике у Блюмов и резали хлеб и сыр на бутерброды. И Августина угощала нас чаем. Именно она: её родители плохо представляли, где тут у них что лежит.

— Представляешь, ну и забот мне теперь с ними, — сказала она мне на ухо. Сложилась пополам и сказала. — А ещё в школу эту дурацкую ходить теперь…

— Знаешь что. Давай в нашу. Прямо в наш класс. Нас будет уже четверо, и тебя там никто не посмеет обидеть.

И она засмеялась. Я сначала не понял почему. А потом представил себе нашу компанию: двое мелких (мы со Сверчком), длинный Марк и бесконечно длинная Августина. И мы так хохотали, что нас не могли успокоить.

А потом я ещё спросил у мамы с папой, откуда они знают про эту дорожку вдоль жёлтой трубы. И как они меня отпустили? Почему папа сказал, что раз в жизни велосипед может обогнать поезд?

— Потому что этот один раз в жизни у меня уже был, — ответил папа. — Двенадцать лет назад.

Они больше не стали мне ничего рассказывать. Только мама призналась, что она тоже один раз в жизни срывала стоп-кран.

Какими бывают разговоры с учителями после уроков

А в понедельник Анна Сергеевна сказала мне вот что:

— Останься, Себастьян. Мне нужно с тобой поговорить.

Мне это, конечно, не очень понравилось. Все же знают, что в этих оставаниях после урока не может быть ничего хорошего. Хотя вроде бы я ни в чём не виноват.

Ну, я остался. А она и говорит своим великанским голосом:

— Знаешь что, Себастьян. Я купила себе велосипед!

Я чуть со стула не упал.

— Я ведь раньше хотела, но как-то не решалась. А потом посмотрела, как ты ездишь… И подумала, что велосипед добавляет человеку счастья в жизни. Да?

Я кивнул. А она продолжила:

— Я часто тебя вижу из окна. Ты почему-то всё время мимо моего дома проезжаешь.

— Да? — удивился я. — А где вы живёте?

— В переулке Маятников. Там ещё рядом завод, знаешь?

Вот как это вообще может быть?! Почему я её там никогда не видел?

— Да потому что ты мчишься как сумасшедший и никого не замечаешь!

И тут я понял, что надо делать.

— Анна Сергеевна, у меня к вам важное дело.

Я рассказал ей про Августину Блюм. Конечно, Анна Сергеевна видела её много раз, но она всегда думала, что это почти взрослый мальчик. Они живут в соседних домах. Да, оказалось, в переулке Маятников есть ещё другие дома, а я не знал. Я и правда ничего не замечаю вокруг, когда еду туда.

В общем, всё равно они соседи. И мы договорились с Анной Сергеевной, что она будет заниматься с Августиной, и на следующий год у нас в классе появится самая высокая девочка на свете. И никто не будет дразнить её за то, что она такая длинная, а чего-то там не знает.

— Мы закажем ей специальную парту, — говорила Анна Сергеевна, — ей будет удобно… Конечно, Себастьян, мы всё сделаем, чтобы она у нас училась! Только…

— Только что?

— У меня к тебе небольшая просьба… Я никак не соображу, как опустить сиденье на моём велосипеде. Поможешь мне?

Оказалось, там просто очень сильно были затянуты гайки. У меня есть специальный ключ, мне папа подарил, и я довольно быстро справился с этой задачей. А Анна Сергеевна сказала, что и не ожидала, что у меня такие сильные руки.

И я не удержался и спросил её:

— Анна Сергеевна, а скажите… У вас случайно не было дедушки-великана?

— Ну ты даёшь, Себастьян! — засмеялась она. — С тобой не соскучишься. Да, у меня был прадед, мельник. Не настоящий великан, конечно, но два метра ростом, как Пётр Первый. Хотя по мне и не скажешь. А откуда ты знаешь?!

Море

— Знаешь, Севка, — сказала мама, — а давай поедем с тобой к морю.

Всё время одно и то же.

— Да аккуратно я ем! Стараюсь. И не крошу совсем.

— Во-первых, ужасно крошишь, — сказал мой папа, — посмотри под стол. Сам будешь убирать.

Ну да. Значит, опять показалось.

— А во-вторых, Себастьян, наша мама — это не мы с тобой. И если она сказала «к морю», значит, собирай рюкзаки.

— А как же Вилли? — спросил я. Не то чтобы я не обрадовался. Просто поверил не до конца.

— Ну, за Вилли присмотрит Комарик.

— Коля, — поправил я.

— Да, Коля. Он обрадуется. И Вилли, думаю, не будет против. А нам нужно хорошо отдохнуть. В этом году нас ждёт большая работа.

* * *

Ну, и мы съездили к морю. На самом деле. Чего тут рассказывать — море и море. Оно большое. Очень. И я набрал там камешков, в подарок. Примерно семнадцать килограммов. Для всех моих друзей — вот, оказывается, сколько их у меня теперь.

А потом мы вернулись. Это вчера было. Коля Марченко встретил нас на вокзале вместе с Вилли. Он рассказал, что Марк теперь ходит к нему домой два раза в неделю и Колин папа учит его играть на скрипке. Рука, правда, ещё не совсем зажила. Но Марк очень хотел уже скорее заниматься, и они начали. А ещё Коля Сверчок нажучился слышать Вилли. Тоже очень хотел и научился. Правда, Вилли немного дуется, что я уезжал. Но не слишком. Он же всё понимает. И мы сразу же сгоняли с ним к Августине, отвезли ей зелёные морские камешки. А она там сидит уроки делает. На каникулах. Чтобы догнать наш класс.

Я сегодня подумал, что у нас у всех глаза разные. Тёмно-карие у Марка, у Коли — голубые, как в книжках рисуют. Он стесняется даже, что такие яркие. У меня — серые, самые обыкновенные. И зелёные-зелёные — у Августины Блюм. Такая у нас теперь будет теория четырёх красок.

А теперь я спать пойду. Потому что с завтрашнего дня нас ждёт большая работа. Всех нас. Мы начинаем строить наш театр.

Content

Нина Дашевская
Вилли

Человек без велосипеда

Объявление

В переулке Маятников

Августина Блюм

Велосипедное утро

Комарик

На ступеньках

Город потерянных вещей

Не последним

Теория четырех красок

День рождения

Три плюс один, и Бах, и стражники

Мельница

Папа приехал

Прямоугольные дома

Теодор Архивариус, продавец книг

Меня назвали дураком

Что бы я рассказал папе, если бы они приехал

Такое место

Быстрее поезда

Станция Варежки, или Сестра Теодора Архивариуса

Вдоль газовой трубы

Какими бывают разговоры с учителями после уроков

Море