Лев Гудков, Борис Дубин

Литература как социальный институт. Сборник работ

К ИСТОРИИ ОДНОГО НЕЗАВЕРШЕННОГО ПРОЕКТА

Л. Гудков

Предложение «НЛО» переиздать нашу книжку о социологии литературы удивило и обрадовало меня. «Литература как социальный институт» была первым выпуском серии «Научная библиотека» издательства, ставшего с течением времени одним из самых авторитетных предприятий в сфере гуманитарного знания в России. Сегодня старые споры о теории и истории литературы, открытости литературоведения и его потенциале, идеологической политике государства в сфере книгоиздания и прочее потеряли свой смысл вместе с исчезновением массового интереса к литературе. Литература утратила какие бы то ни было иллюзии привилегированности своего статуса, который она якобы имела у гуманитарной бюрократии. С исчезновением интеллигенции ее претензии на «миссию несения и защиты высокой культуры» потеряли какой бы то ни было смысл. Советское «дефицитарное общество» стало наконец «потребительским». У тех, кто заменил интеллигенцию, кто несколько манерно объявил себя «креативным классом», нет интереса к литературе, истории, знанию, равно как нет нужды оправдываться перед кем-либо за свое невежество, вкусы и тем более заниматься реабилитацией или анализом массовой культуры. Новые каналы открыли ранее запретные ресурсы для коллективной идентификации – православие, гедонизм массового потребления, агрессивный национализм, самодовольство «класса усредненных». Появились новые источники знания о действительности – экономические, социологические, демографические исследования, возникла газетная и сетевая публицистика, вытеснившая литературу и литературную критику из зоны общественного внимания. Сама литература стала скучной, не дающей читателю особых средств для понимания себя и окружающей жизни. Она погрузилась в почти бессознательное перебирание мотивов человеческой несостоятельности и мелочности существования (занятие, чаще всего прикидывающееся «воспоминаниями» о пережитом когда-то насилии и предательстве) либо в эскапистские фантазии о параллельных мирах, утопиях и других утешениях бедного социального воображения. Точка зрения социологии литературы сегодня оказалась избыточной и ненужно сложной. Но именно поэтому я искренне благодарен «НЛО» за сделанное предложение.

С этой книгой, которая для нас с Борисом Дубиным стала первым более или менее систематическим изложением теории этой дисциплины, связан большой кусок нашей жизни – больше 15 лет интенсивной и веселой работы, споров с историками литературы, вдохновений, разочарований, надежд, уныния и т. п., что обычно сопровождает общее дело. Но с тех пор, как она вышла, я редко открывал ее, занимаясь другими научными предметами, и, готовя ее сегодня к печати, перечитывая старые тексты, переживал самые противоречивые чувства – иногда удивления, иногда досады.

Наша книжка воспроизводит все особенности переходного состояния – от самиздата (фазы «устной социологии», атмосферы научных семинаров конца 1970‐х – начала 1980‐х годов) к новой публичности. Крах советской системы, который тогда казался окончательным, открывал множество новых возможностей. Снятие цензуры, возникновение независимых научных институтов, журналов, издательств, партий, газет, появление мелких кооперативных издательств и проч. сделали реальными перспективы выхода к публике из ранее закрытых сообществ, в которых мы тогда жили, публикацию «непроходных» текстов, давно лежавших в столах. Все стало возможным, но начинать и делать надо было только самим, у новых организаций, при их смелости и открытости, не хватало ни сил, ни средств. Надо было спешить, компетентность к ним пришла позже.

Поэтому первые наши издания выглядели очень кустарно и дилетантски[1]. У книжки не было литературного редактора (фигуры, ненавистной многим авторам прежде), о чем сегодня приходится сожалеть; в ней много еще чего осталось от «самопала» и «самодеятельности»: верстку и макет готовили наши коллеги в первом ВЦИОМе. От условий цензуры 1970–1980‐х годов – известная «герметичность» письма, особенно в ранних текстах, написанных скорее «для себя», чем «для других», излишний упор на строгости терминологии (которую мы сами же тут и вырабатывали) и многое другое. Все эти недостатки тогда казались не слишком важными, главное – давно написанные тексты, содержащие, как мы были уверены («мы новые», «мы придумали!»), развернутую теоретическую схему или проблемную карту социологии литературы, наконец были опубликованы. После нее еще выходили наши статьи и книги[2], отчеты по законченным проектам исследований чтения и издательской деятельности, но такой, с нашей с Борисом точки зрения, более или менее систематизированной картины научных разработок, концептуальной основой которых мог бы служить предлагаемый теоретический подход, уже не было.

Как это часто бывает, повод для начала этой работы был случайным: нашей руководительнице – заведующей Сектором книги и чтения Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (ГБЛ) Валерии Дмитриевне Стельмах – нужно было подобрать какие-то работы и составить небольшой список публикаций по социологии литературы для выступления на очередной конференции ИФЛА (Международной федерации библиотечных ассоциаций). Сам по себе этот запрос оказался катализатором для разработки новой теории литературы, необходимой для интерпретации уже проведенных в секторе исследований (опросов читателей в малых городах и в селе) и накопленного, действительно огромного и уникального по своей сути массива данных, регулярно, раз в два года, получаемого из тысяч массовых библиотек по всему Союзу в рамках программы исследований «Динамика чтения в массовых библиотеках СССР»[3]. (Только в СССР и только в позднее советское время можно было установить такой порядок сбора эмпирической информации.) Растущая неудовлетворенность качеством интерпретации этих данных была вызвана тем, что рутинные классификационные таксономии литературных произведений (жанр, тематика, вид и т. п.) демонстрировали свою все большую бессмысленность и непродуктивность. Попытки эклектической типологии данных, характерные для библиотековедения, с его дидактическими или псевдоэстетическими подходами и определениями, выработанными под задачи идеологического «руководства чтением», разбивались об устойчивые предпочтения читателей. Интервью читателей, которые мы проводили, показывали, что люди хотели читать совершенно не то, что предлагалось партийными начальниками, и, уж точно, мыслили себя и свои интересы в иных категориях, нежели библиотечные «жанрово-тематические комплексы». Это была первая причина; вторая – острый соблазн «посмотреть» через то, что читают люди, что для них важно, на то, что происходит в реальности. Он был слишком велик, чтобы довольствоваться той жвачкой, которая появлялась в результате завершения обсчетов библиотечных списков читаемых книг.

То, что составляло предмет читательского спроса, – дефицитные книги, запираемые заведующими библиотек в отдельные шкафы и выдаваемые для «своих читателей», насчитывало всего 2–3% от номенклатуры издаваемых книг. И, напротив, свыше 50% издаваемых книг и журналов (преимущественно, конечно, общественно-политического плана, но не только) никогда не открывались читателем и спустя недолгое время списывались в утиль. Основа массового спроса в библиотеках складывалась, прежде всего, из толстых романов-эпопей Г. Маркова, П. Проскурина, А. Черкасова и им подобных, тривиальных по своей поэтике, но издаваемых миллионными тиражами и – главное – читаемых, причем по собственной воле, а не из нужды, отсутствия других книг или принуждения. Хотя бы поэтому само явление заслуживало гораздо большего внимания и интереса к себе, чем снобистское презрение к «секретарской» или «советской литературе», присущее хорошим литературоведам и историкам литературы. Но отнестись к ним серьезно можно было, только сделав их предметом не эстетической оценки (хотя и это было бы в высшей степени интересным, если анализировать их с точки зрения того, как «оседают» в этом литературном иле приемы и конструкции, разработанные на предыдущих стадиях литературного процесса авангардными авторами), а социального, культурного, даже антропологического анализа. В этих бездарных с точки зрения «высокой» литературы произведениях можно было увидеть следы важнейших социальных и антропологических процессов: завершения формирования тоталитарного сознания и начало его разложения в ходе крайне противоречивой модернизации, скорее – в форме урбанизации, появления «массового общества», но не западного открытого типа, а совершенно иного – внутренне закрытого, дефицитарного, лишенного внутренних механизмов автономной самоорганизации. Тогда мы только начали нащупывать едва проступающие черты того русского имперского национализма, который сегодня, спустя 40 лет, превратился в основу национальной идентичности. Под мертвой уже тогда оболочкой советской (как бы марксистской) идеологии шли совершенно другие процессы, которые в тот момент казались отклонением или малозначимыми странностями. В этих романах-эпопеях прорабатывались, перерабатывались, соединялись, казалось бы, несоединимые мотивы: очень тривиализированная славянофильская метафизика «почвы и крови» с апологией сталинской модернизации, оправданием террора и антизападничества, универсализм городских представлений о времени с консервативной, как бы архаической деревенской локальной моралью. Будь мы тогда поумнее, начитаннее или обладай мы инструментарием, опытом и знаниями, которыми мы располагаем сегодня, можно было бы увидеть, как распространяется эта новая, аморфная, эклектическая, но именно поэтому все более действенная изоляционистская идеология русского национализма (идеология не гражданской нации, а авторитарного фундаментализма, этого своего рода китча советского тоталитаризма), из каких элементов и их соединений она состоит, какими средствами она пользуется. Соответствующая рецепция такого теоретического подхода и знания позволила бы гораздо точнее диагностировать механизмы трансформации и разложения тоталитарного сознания, логику распада и реверсного восстановления тех институтов, которыми они определяются, а соответственно, более адекватно представлять себе нынешнее состояние (ментальное, моральное) российского населения. Но что об этом говорить. Ни литературная критика, ни мы сами не были готовы к такой работе. И дело не в идеологической цензуре. В тот момент эти, не отмеченные каким-либо анализом фундаменталистские литературные потоки сливались с другими или терялись на фоне гораздо более ярких произведений деревенской прозы, городской литературы, артикулирующей пробивающуюся автономную субъективность.

Поэтому дело не только в необходимости найти новые варианты социального анализа и объяснения читательского выбора. Гораздо более важным, ценностно определяющим, мотивирующим было упорное желание понять, что «стоит за чтением», какие идеи, какие антропологические или моральные представления определяют картину мира обычного советского человека, его способности к самосознанию, к пониманию других, особенности исторической памяти, работы с прошлым, а значит – каковы ресурсы советской системы и где искать возможности ее изменения. В этом мы разделяли те общие установки интеллигентской среды, которые сложились после 1968 года. Возобновление политических судебных процессов над писателями в 1965 году, подавление Пражской весны поставили крест на оттепельных иллюзиях – возможности реформирования государственного социализма, трансформации его изнутри и построения «социализма с человеческим лицом». Репрессии против подписантов, начавшиеся в 1970‐е годы, погромы и чистки в академических институтах изменили моральный климат в неформальных средах интеллигентского общения (если его сравнивать с хрущевской «оттепелью» первой половины 1960‐х годов).

Сами по себе 1970‐е годы были, как теперь выясняется, очень интересным временем для анализа умонастроений позднего тоталитаризма. Советский социализм как идея исчез с научного или философского горизонта[4], но само по себе «прогрессистское сознание» осталось и обернулось интересом, с одной стороны, к концепциям модернизации (вестернизации, конвергенции, в более проходном с точки зрения цензуры виде – урбанизации), а с другой – к тематике исторической или даже традиционно-архаической глубины или многослойности культуры. Поэтому интеллектуальные усилия образованного сообщества были направлены на освоение открывшегося тогда мира западной мысли – научной, философской, эстетической – и переосмысление отечественных исследователей, философов и богословов досталинского периода – от О. Фрейденберг или М. Бахтина до П. Флоренского, Н. Бердяева, С. Франка или «веховцев». Поскольку перспективы карьерного роста или продвижения были для абсолютного большинства этого слоя или сообщества закрыты, то основная энергия была направлена на чтение, а также – обсуждение этих новых, поражающих воображение идей западной культуры, выработку целостных интеллектуальных систем, компенсирующих пустоту мертвой партийной идеологии. И сами сравнительно молодые еще тогда мэтры (Ю. Лотман, С. Аверинцев, М. Мамардашвили, А. Пятигорский, Б. Успенский, А. Гуревич, Ю. Левада и другие, всех не перечислишь, даже если говорить только о Москве и Ленинграде) стремились к выработке целостных конструкций, системного видения предметных сфер.

То, что это был «запретный плод» как бы настоящего знания, лишь повышало самооценку приобщенных. Целое поколение не то чтобы учеников этих шестидесятников, а скорее их прозелитов было занято «бескорыстным» («незаинтересованным», как сказал бы Кант), но именно поэтому идеалистически мотивированным стремлением охватить то, что было ранее недоступно. Неформальные семинары (Ю. А. Левады, М. Я. Гефтера, Г. П. Щедровицкого и других), «Чтения» (вроде Випперовских, позже Тыняновских, конференции в ВИНИТИ, ИФ РАН и др.), бесконечные разговоры о прочитанном создавали среду любопытства и игрового обсуждения. Очень редко, когда эти «расхождения с советской властью» принимали характер полного разрыва (куда деться в тотальном обществе-государстве), обычно дело заканчивалось тихой интеллигентско-бюрократической службой, дополненной кухонной фрондой и стебовым дистанцированием от официальной риторики. Но – что было характерно по умонастроению именно для всего этого круга, не слишком, впрочем, широкого, – это быстро развивающееся освоение прежде закрытых сфер знания – славянской архаики, раннего Возрождения, скандинавской мифологии, католического экзистенциализма, структурализма, феноменологии, логического позитивизма и непрерывного обмена ими во всякого рода разговорах в курилках, семинарах, «журфиксах», «выпивонах» и т. п. (Сужу об этом не только по короткому и счастливому времени работы в секторе Левады в Институте конкретных социальных исследований АН СССР, но и по более продолжительному – в Отделе философии ИНИОНа, где были такие возможности свободного чтения и доступа к любой литературе, о которых и сегодня можно только вздыхать.) В этом плане даже атмосфера в Секторе книги и чтения была очень человечной и свободной.

Поэтому задача составить коротенькую библиографию по социологии стала толчком для того, чтобы накопленные ранее знания мгновенно кристаллизовались в проблему междисциплинарного синтеза (так, я слышал, что даже легкое прикосновение к переохлажденной воде ведет к мгновенному образованию корки льда).

В нашей работе по социологии литературы соединились самые разные потоки и интересы: эрудиция переводчика и опыт комментирования зарубежной литературы, участие в неформальных объединениях с интересом к понимающей социологии, герменевтике, критическому рационализму, этнометодологии, культурной и социальной антропологии, истории литературы и проч. Но внутренне все это объединялось или обусловливалось, соединялось с глубоко сидящим и почти не артикулируемым интересом: а каковы ресурсы и механизмы воспроизводства или изменения советской системы? Такая задача могла возникнуть только в определенной ситуации – констелляции обстоятельств 1970‐х годов. После этого времени мало кто ставил такие задачи, поскольку позже исчез сам интеллектуальный прорыв поколения шестидесятников. Мы не принадлежали к нему, но мы еще заряжались от наших учителей.

Для закрытого или тоталитарного общества литература, казалось, давала какую-то возможность говорить о многих вещах, о которых прямым образом рассуждать было невозможно. Хотя литературная критика («Нового мира», «Дружбы народов», «Юности» и других литературных журналов) пробовала это делать. Пусть даже в рамках тривиальной просвещенческой идеологии: «литература – это отражение (зеркало) жизни». Такие установки могли казаться более или менее подходящими для так называемой «реалистической поэтики» – рутинной конвенциональной манеры описания типовых конфликтов и способов их решения, набора героев, сюжетов и т. п. Ни для «фантастики», ни для авантюрной поэтики или поэтики исторического романа, не говоря уже об авангарде, зауми и прочих способах представления литературной вселенной, это не годилось. Простые ходы, вроде «общей переписи» литературных героев (как это несколько позже предлагал Д. Самойлов), были явно недостаточны для решения таких задач.

Для серьезной аналитической работы с литературными текстами необходим был понятийный инструмент, который позволял бы переводить «литературные конструкции» (героев, персонажей, разбитых на «социальные действия» или «социальные роли»; время и пространство действия, фоновые детали и обстановку – Spielraum, setting, social milieu и т. п., опознаваемые и приемлемые формы разрешения конфликтов и многое другое) в средства социологического описания и анализа, а именно: в социальные нормы, действия, роли, группы, институты, сообщества или объединения, формы социального порядка и его нарушения, типы проявления аномии, социальную структуру, мобильность и проч. И именно такого рода понятийные средства стали предметом нашего поиска при быстро разрастающейся «библиографии» по социологии литературы.

За три года мы, Борис Дубин, Абрам Рейтблат и я, просмотрели большей частью de visu два-три десятка тысяч материалов (статей, книг) по социологии, социальной истории литературы, книгоизданию, герменевтике, рецептивной эстетике, психоанализу искусства и литературы, культурологии, литературоведению, проаннотировав несколько тысяч из них. В изданный в конце концов в ИНИОНе АН СССР (а не в ГБЛ, где мы работали) библиографический указатель[5] вошла (не по нашей воле) лишь часть этого собранного массива (точнее – только 1808 названий). Объяснения необходимости этих сокращений и ограничений инионовской администрацией давались как технического (ротапринт не мог проглотить больше 25 п. л.), так и идеологического характера (не проходили ссылки на Л. Троцкого, евромарксистов и т. п.). Но даже в таком урезанном варианте это был третий пример библиографического издания по социологии литературы (после короткой публикации Х. Данкана 1954 года и развернутых работ по социологии искусства и средствам коммуникации А. Зильбермана[6]), причем на тот момент – самый полный. Разумеется, не все эти работы были собственно социологическими, даже не самая большая их часть, но так или иначе они указывали на разные варианты интерпретации (или возможности таковой) литературных явлений, предлагаемых разными дисциплинами. Поэтому со временем перед глазами возникло проблемное поле исследований «литературы» как структуры различных сетей взаимодействий по поводу «литературы». Приведу оглавление этого указателя, чтобы показать внутреннюю структуру этой новой дисциплины:

1. Теория, методология, методика социологии литературы

1.1. Обзорные работы, справочники, библиографии.

1.2. Хрестоматии.

1.3. Теоретические и методологические подходы и их критический анализ. Основные проблемы. Персоналии.

1.4. Методика и техника эмпирических исследований.

1.5. Социология и литература: общекультурные значения и специфика предметных областей.

1.6. Социология литературы и литературоведение: дисциплинарное разграничение.

2. Исторические определения и самоопределения литературы. Нормы литературности

2.1. Понятие литературности. Общие работы.

2.2. Типы литературы (низовая, тривиальная, маргинальная, не-литература и т. п.).

2.3. Модусы литературного (психологическое, реалистическое, высокое, чувствительное, захватывающее и т. п.).

2.4. Устное–письменное–печатное: границы функциональной значимости нормативной литературной культуры.

2.5. Функциональные эквиваленты литературы.

2.6. Литературная социализация.

3. Литература как социальный институт

3.1. Социальная система литературы, ее компоненты, исторические типы.

3.2. Социальный статус писателя. Внешние источники и формы легитимации.

3.2.1. Исторические проекции роли писателя.

3.2.2. Социальные организации писателей.

3.3. Читатель.

3.3.1. История читателя.

3.3.2. Социально-демографические характеристики читателей и читательское поведение.

3.4. Критик в социальной системе литературы. Функции критики.

3.5. Институциональные механизмы взаимодействия литературной системы с социальной системой общества.

3.5.1. Книгоиздание и книготорговля.

3.5.1.1. Социальная роль издателя и книготорговца.

3.5.1.2. Книжный рынок и чтение.

3.5.1.3. Формы изданий.

3.5.1.4. Издательские стратегии.

3.5.1.5. Складывание специфических генерализованных посредников как предпосылка эстетической автономии: исторические формы издания и распространения литературы.

3.5.2. Системы социальной поддержки.

3.5.3. Системы социального контроля.

3.5.4. Специализированные институциональные посредники.

3.5.4.1. Библиотека.

3.5.4.1.1. Исторические типы библиотек.

3.5.4.1.2. Внутренняя структура института.

3.5.4.1.3. Социальные функции библиотеки.

3.5.4.1.4. Абоненты библиотек.

3.5.4.1.5. Социальная роль библиотекаря.

3.5.5. Другие посредники (журнал, школа и т. п.).

3.5.6. Литература и социальное изменение. Социальный институт литературы и другие подсистемы общества.

4. Литературная культура. Обобщенные образцы поведения в рамках литературной системы

4.1. Общие работы.

4.2. Литература и другие подсистемы культуры.

4.3. Литература и долитературная традиция.

4.4. Литературная традиция и инновация. Проблемы рутинизации литературой системы.

4.5. Писатель. Компоненты и культурные образцы роли. Структура литературного авторитета.

4.5.1. Гений и эпигон.

4.5.2. Любитель, дилетант, профессионал.

4.5.3. Свободный и институционализированный художник.

4.6. Нормативные экспектации публики (вкус, критерии оценки и т. п.).

4.7. Издатель: культурные компоненты роли.

4.8. Критик: культурные компоненты роли.

4.9. Литературные течения и группировки.

4.10. Литература как критика общества.

4.11. Рецепция и интерпретация образца.

5. Произведение как способ культурной тематизации социальных значений

5.1. Общие работы.

5.2. Ценностно-нормативная структура тематизируемого значения. Виды значений.

5.2.1. Представления о социальном порядке. Условия его легитимности.

5.2.1.1. Формулы анализа тематизируемых значений социального порядка.

5.2.2. Формы органической общности как символы идентичности. Идеологические импликации.

5.2.2.1. Нация.

5.2.2.1.1. Формулы анализа значений национального.

5.2.2.2. Структура первичных общностей и их компоненты.

5.2.2.2.1. Семья.

5.2.2.2.2. Половые роли.

5.2.2.2.2.1. Формулы анализа значений семьи и любви.

5.2.2.2.3. Возрастные определения.

5.2.3. Тематизация социального изменения (индустриализация и т. д.).

5.2.3.1. Символы старого и нового порядка (деревня–город).

5.2.4. Границы социально-культурной идентичности: маргинал.

5.2.5. Война: типы значений и формы их анализа.

5.2.6. Специализированные институты.

5.2.6.1. Экономика. Деньги. Предприниматель как носитель социального изменения.

5.2.6.2. Наука. Ученый.

5.2.6.3. Право. Судья.

5.2.6.4. Школа. Учитель.

5.2.7. Религия: проблемы фундаментальных ценностей.

5.2.8. Предельные ценности: проблематика конечности человеческого существования.

5.2.9. Проблемы личной идентичности и типы нормативной референции и самоопределения.

5.2.10. Насилие: импликация культурных значений.

5.3. Способы репрезентации тематизируемых значений.

5.3.1. Структуры и формы определения реальности.

5.3.1.1. Пространство и время как социокультурные координаты организации текстовых значений.

5.3.1.2. Внутритекстовые инстанции упорядочения тематизируемых значений. Направленность и модальность авторских интенций.

5.3.1.2.1. «Имплицитный» автор (рассказчик и т. д.).

5.3.1.2.2. «Имплицитный» читатель.

5.3.1.2.3. Действующие лица. Характер и типы мотивации (причинность, случайность, судьба и т. п.).

5.3.2. Типы организации текста и формулы их анализа (жанры и пр.).

5.3.2.1. Общие работы.

5.3.2.2. Отдельные жанры и формулы.

5.3.2.2.1. Роман. Генезис и культурное значение жанра.

5.3.2.2.1.1. Плутовской роман.

5.3.2.2.1.2. Роман воспитания.

5.3.2.2.1.3. Исторический роман.

5.3.2.2.1.4. Экзотический роман.

5.3.2.2.2. Трагедия.

5.3.2.2.3. Драма.

5.3.2.2.4. Комедия.

5.3.2.2.5. Мелодрама.

5.3.2.2.6. Пастораль.

5.3.2.2.7. Научная фантастика.

5.3.2.2.8. Детектив.

5.3.2.2.9. Песня.

5.4. Экспрессивная техника конституирования ценностных значений.

6. Литература как средство социализации

Мы исходили из того, что литература как ценность, как высокозначимая в определенных группах общества возможность представления в условной форме социальных отношений (переживаний, конфликтов, описаний душевных состояний, характеров, событий и проч.) притягивает или стягивает самые разные социальные структуры – от экономики (как обмена ценностями, аффектами) или власти (авторитета) до способностей воображения, необходимого для понимания действий другого в ситуациях высокой неопределенности и непредсказуемости или иррациональности исторического процесса. Литературоведение в любой форме такого знания дать не могло и даже не сознавало необходимости или возможности этого[7]. В своем рафинированном виде теория литературы (как бы ни различались ее версии) быстро сводилась к той или иной истории литературы, после чего распадалась на описание и толкование отдельных авторов или их произведений.

Это была общая, то есть коллективная, работа. Говоря «мы», я имею в виду всю нашу тогдашнюю группу в Секторе книги и чтения (а затем – и в Книжной палате, где мы еще какое-то время продолжали заниматься этими темами): С. Шведов начал детально заниматься образцами социализации в учебниках русского языка и литературы для младших классов, Н. Зоркая – теоретико-методологическим анализом рецептивной эстетики (преимущественно Х. П. Яуссом и В. Изером)[8]. Никто из нас по отдельности не мог такую работу проделать без постоянных обсуждений и споров. Поэтому в качестве ее соучастников надо назвать А. Левинсона, а среди оппонентов – М.Чудакову, участников Тыняновских чтений и других, в том числе и тогдашних социологов, кто, как, например, В. Шляпентох, отрицал возможность перевода литературных значений в социологические понятия, что заставляло нас искать ответы на самые разные теоретические, методологические и содержательные вопросы (как это всегда бывает, когда дело касается новой дисциплинарной парадигмы).

Надо было одновременно решать несколько задач:

1) описать полную структуру самого социального института литературы и его редуцированные варианты (производство текстов, их распространение, цензура и контроль над их обращением, описание механизмов отбора, оценки и передачи от группы «создателей» к реципиентам, хранение того, что считается достойным или важным, необходимым в качестве «литературы» и т. п.);

2) описать траекторию литературной социализации – «спуска» литературного произведения от элиты (группы создателей и первого прочтения) в низовые слои читателей, сопровождающегося банализацией трактовок, упрощением и переинтерпретациями текста; обучение литературе – техники литературной социализации в школах и социализации через литературу, ставшие в конце XIX и в XX веке основой для идеологического импринтинга масс и самих процессов массовизации;

3) описать проблематику литературной культуры (структуру литературных авторитетов, придающих устойчивость организации литературы, типы поэтики, соотнесенной с самоидентичностью разных групп производителей текстов и их потребителей, устойчивые конфигурации и композиции литературных приемов и конструкций, определяющих читательское опознание своих или «интересных» для читателей книг и текстов, – формульные структуры текста) и ее динамику – регулярную смену наборов авторов и авторитетов; и, наконец,

4) анализ тех семантических структур, которые образуют «смысл» литературных артефактов – возможность понимания социальных действий (или их компонентов), представленных теми или иными метафорическими образованиями или их составляющими: типами и функциями «визуальности», времени, point of view, субъективности, воображаемого пространства и т. п.

Первый вариант нашего теоретического подхода был представлен в качестве теоретического «Введения» к названному библиографическому указателю по социологии литературы. Но по «техническим» причинам оно было снято, а то предисловие, которое осталось, не давало представления о концептуальных возможностях нового подхода.

Общая модель института может выглядеть примерно таким образом (схема 1).

Схема 1. Литература как социальный институт (структурно-функциональная или ролевая система)

В основу схемы была положена структурно-функциональная парадигма AGIL (адаптация – целедостижение – интеграция – поддержание или сохранение образца) Т. Парсонса, поскольку она представляет собой не теорию отдельного или исторически конкретного общества, а методически определенный, теоретический язык описания и анализа реальности. Расшифровываю этот подход для литераторов: литература как социальный институт есть устойчивая, то есть воспроизводящаяся во времени вне зависимости от личного состава участников взаимодействия или их поколенческой смены, совокупность ценностей, норм, социальных ролей, а значит – коллективных организаций. Институционализация этого взаимодействия должна

а) отвечать своей основной функции (заданной ее целевым предназначением – производить тексты для чтения;

б) взаимодействовать со средой – получать за это ресурсы в виде той или иной гратификации и поддержки – аффективного признания значимости доставленных читателю переживаний, мыслей, возможностей воображения, или – экономического вознаграждения, а также – наделения писателя социальным авторитетом, влиянием, статусом и т. п.);

в) сохранять свою структуру – порядок взаимодействия разных действующих субъектов, включая группы и организации; порядок, закрепленный и поддерживаемый правом и соответствующими институтами (законами, судом, юристами), наконец,

г) обеспечивать свою целостность (путем социализации новых поколений или социальных групп к литературе, а значит – через обучение в школах, университетах, посредством домашнего воспитания, что предполагает наличие «фондов памяти» – библиотек, курсов истории литературы и т. п.).

Структурно-функциональный принцип рассмотрения эмпирического материала предполагает, что каждый функциональный узел этого института может быть в свою очередь описан через выделение таких же структурно-функциональных звеньев или подсистем[9].

Но это полная схема социальных коммуникаций, образующихся вокруг ценностей «литературы», соответственно структурированных социальными ожиданиями (читателей и писателей, издателей, учителей, цензоров, критиков и других акторов) появления или наличия текстов с эстетическими свойствами, условного, экспрессивно-символического характера. Нетрудно представить себе усеченные, неразвитые или редуцированные по тем или иным причинам формы таких отношений: литературу «без писателя» (жестко ритуализированная система обращения канонических текстов – фольклорные записи, священные сочинения); литературу без книготорговца (существующую благодаря меценатству или подписке, государственно-идеологические издания, самиздат, кружок любителей); литературу без литературоведа, критики или библиотеки (газетные, «бульварные» романы-фельетоны, интернетовскую, любительскую или графоманскую), литературу без издателя (литературный салон) и т. п. Важно осознать, что каждое изменение конфигурации социальных взаимодействий в этом плане означает не только другую читательскую адресацию, но и изменение поэтики, интерпретации тестов, структуры авторов и многое другое, то есть другую структуру самого «института» литературы.

Другая линия анализа открывалась с описанием динамики литературного процесса (как динамики литературной культуры, так и динамики литературной социализации): передача литературных образцов от группы создателей (или первых публикаторов, группы «первого прочтения»), обладающих в идеале самым широким горизонтом истории и многообразия литературных явлений и способов их интерпретации, к группам реципиентов (ориентирующихся на них, но профессионально «не занятых в литературе» или «не занятых литературой», однако обладающих достаточным культурным ресурсом, рефлексивными навыками и воображением, чтобы оценить то, что предлагают группы первого прочтения.

Понятно, что диапазон знаний о литературе условной группы «второго прочтения» будет более ограниченным, нежели у первой. Изменятся и формы репрезентации текстов – это уже не рукописи или первые издания, а тиражируемые, воспроизводимые в другой форме произведения (журнал, который структурирует аудиторию самим фактом регулярного поступления новых произведений, отдельное книжное издание, жанровые антологии, сборники разных авторов и проч.).

Схема 2. Литературная динамика: социальные группы, селекция и спуск образца

Еще более ограниченными ресурсами обладают группы «третьего прочтения», которые ориентируются на готовые, отмеченные другими социальными инстанциями (СМИ, модой, референтными группами – коллегами, «поп-звездами») формы представления литературы – «избранное», собрание сочинений, «серии» и т. п.

Схема 3. Литературная динамика: селекция, формы литературных текстов и спуск образца

И так вплоть до полной тривиализации литературного содержания в школьном чтении (романы Дефо или Свифта в переложении для детей, хрестоматии для чтения) и т. п.

Но последовательному упрощению понимания литературности, экспрессивного качества текстов, банализации интерпретаций литературных образцов соответствует нарастание значимости их социального воздействия – тексты частично теряют свое качество индивидуального выражения, творческой фантазии или условности, превращаясь в иллюстрации символических событий «национальной истории», идеологически предписываемые образцы «социального» или «национального» характера, изображения антропологических типов, примеров социального поведения (героичности, предательства, народности) или решения конфликтных ситуаций, дающих стимулы для формирования социального воображения, а стало быть – играющих важнейшую роль в процессах массовой социализации новых поколений или аккультурации немодерных периферийных слоев общества, втягивания их в сферу письменной культуры, их модернизацию.

Моделью для описания этого процесса «спуска образца» стала для нас одна идея из работы А. Моля[10], в которой прослеживаются изменения тематических мотивов в искусстве (например, трансформации или рутинизации семантики золота как света вечной истины и божественной энергии в византийских иконах в элементы королевской эмблематики, эполеты парадного мундира или просто знаки «красивого» и «доброго» / «золотого как небо аи», «золотой души человек» / и вплоть до люрекса в женских кофточках или крапинок на обоях).

Дух рутинного литературоведения страшно мешал, поскольку исследовательская деятельность здесь мыслилась лишь как история литературы, что на практике означало разбивку всего материала литературного прошлого на отдельные золотоносные участки – именитых авторов, которых каждый «историк» литературы старался застолбить за собой и не пускать никого другого. Опасность конкуренции вела к тому, что любая новая идея или подход в этом сообществе вызывали скрытую агрессию и неприятие, блокировавшие способность к пониманию. Напротив, наша установка заключалась не в вытеснении или замене традиционного или какого-то более продвинутого варианта литературоведения, а в сочетании с ним, универсалистской надстройке над ним, открывающей другую плоскость рассмотрения – междисциплинарный анализ с привлечением ресурсов и методов возможностей других наук – от экономики до этнометодологии. Другими словами, мы стремились к тому, чтобы уйти от индивидуального копания в источниках и биографических деталях писательской судьбы и сделать исследования литературы коллективным предприятием, немыслимым без кооперации разных ученых и обращения к ресурсам разных специальностей, так как это сегодня имеет место в других социально-гуманитарных дисциплинах или даже в экономике. (Трудно поверить, но еще в конце ХIХ – начале ХХ века даже экономика была скорее описательной наукой о нравах и ценностях и лишь затем стала тем, что она есть сегодня, – высокоформализованным статистическим анализом экономических систем и процессов.)

Очень важны здесь были наши постоянные дискуссии с Мариэттой Омаровной Чудаковой, выдавленной из Отдела рукописей ГБЛ и на какое-то время получившей защиту и крышу у Валерии Дмитриевны Стельмах. В тот момент М. О. и А. П. Чудаковы вместе с Е. А. Тоддесом только что закончили свой знаменитый ПИЛК – том Тынянова[11], который, по идее, как нам тогда казалось, должен был возродить или, по крайней мере, стимулировать дискуссии о теории литературы, начатые опоязовцами и русскими формалистами. Именно благодаря жестким спорам с Чудаковой, а затем – опять же благодаря ей, позвавшей нас на Тыняновские чтения, лидером, вдохновителем и организатором которых она стала, мы обязаны расширением и углублением наших знаний о концепциях литературоведения[12]. Часть работ, которые мы тогда представляли на этой конференции (мы были на первых четырех), я включил в настоящее издание.

Несколько слов для понимания первых, более ранних, кажущихся нарочито усложненными текстов. Сразу скажу – этой нарочитости не было (даже если у нас иногда и возникало желание немного подразнить историков литературы[13]). В них постоянно, с некоторой даже избыточностью встречаются понятия «нормативный», «ценности», «институт». Их употребление было связано с внутренней необходимостью всякий раз иметь перед глазами схему социального института. Социальный институт (не следует путать, как часто это имеет место, с социальной организацией) в теории представляет собой устойчивую систему взаимодействия действующих индивидов и групп, складывающихся вокруг определенных «ценностей» (предельных, в смысле несводимых к каким-то другим основаниям или представлениям, в этом смысле – трансцендентных, представлений о благе, общей идее, которая играет регулятивную роль в отношениях людей, не обладая при этом силой внешнего предписания, а являясь лишь образцом для морального или эстетического подражания). В зависимости от теоретического подхода эта система взаимодействия может рассматриваться как совокупность взаимосвязанных социальных ролей, распределение которых и образует «институт», либо как устойчивые, регулярно повторяющиеся социальные взаимодействия. Сама устойчивость этого рода может задаваться и поддерживаться не столько взаимными «интересами» (это грозит кратковременностью неупорядоченных или конвенциональных, договорных взаимоотношений), сколько определенными правилами поведения, которые в свою очередь должны поддерживаться тем или иным видом «права» (обычным правом, традицией, ритуалом, церемониями либо формальными, то есть кодифицированными, рационализированными и письменно закрепленными «законами», «актами», инструкциями, «конвенциями» и т. п., гарантированными другими институтами – судом, полицией, сообществом и проч.). Отдельный элемент этих упорядоченных взаимодействий (все равно, идет ли речь о социальных ролях – социологической парадигме, восходящей к шекспировской идее «мир как театр», а мы лишь марионетки богов или актеры, разыгрывающие написанный не нами спектакль, или о социальных взаимодействиях в смысле подхода Макса Вебера) составляет понятие «нормы», правила поведения, предполагающее определенное толкование и понимание «ценности», но, в отличие от ценности, заданное и неотделимое от различных коллективных санкций, спектр которых может быть очень широким, в зависимости от характера нарушения нормы и жесткости самого коллектива (от усмешки над маргиналом и чужаком, не знающим, как себя вести в приличном обществе («…и молча обведенный взор ему был общий приговор»), до изгнания из группы, обструкции, изоляции от доступа к благам или даже смертной казни). Сами по себе ценности не могут быть предметно, зримо выраженными (что такое добро, красота, свобода, любовь, не может быть однозначно определено в качестве безусловных предписаний и требований к каждому держаться только такой версии или канона понимания), они являются субъективными регуляторами, значимость которых осознает лишь сам субъект действия (например, в виде угрызений совести или «веры как уверенности в невидимом» и т. п.). Поэтому по степени дифференцированности норм и проявления субъективной саморегуляции (личной ответственности, свободы убеждений и следования своим принципам и проч.) можно судить о сложности, то есть дифференцированности, социальной системы общества, когда индивид сам должен выбирать из множества различных групповых императивов и требований то, чем он будет руководствоваться в различных жизненных ситуациях. Именно эти моменты (ценностно-ролевые или ценностные коллизии, конфликты нормативных ожиданий и предписаний), не проявляющиеся в рутине повседневных отношений, и воспроизводит художественная литература или искусство в целом.

Поэтому решение первой задачи – как фиксировать в литературных или киношных актах взаимодействия героев обстоятельства, порождающие нормативные конфликты, – оказывается условием социологического анализа эстетических явлений, все равно, будь то парадоксальные формы Магритта, шок от диссонанса, несоответствия видимого нашим априорным установкам восприятия материальности и времени (как это имеет место в «Терминаторе») или метафоры поэтического языка. Но именно возможность «снятия» (интерпретации этих коллизий) означает рождение новых смыслов, закрепляемых в социальных репертуарах «значений», которые мы придаем типовым ситуациям взаимоотношений с Другими, будь то люди или наши объективированные и субстантивированные состояния («…беды скучают без нас»). Решению этих концептуальных проблем мне пришлось отдать 7 лет, завершив к концу 1986 года их изложение в «Метафоре»[14]. С социологической точки зрения теперь стало возможным рассматривать различные виды метафоры как варианты логических структур и механизмов смыслообразования для разных типов социального действия. Благодаря этому ходу появилась возможность переводить семантику литературных явлений в конструкции социального действия и их элементы (нормы, ценности, роли, санкции и т. п.).

Другой, столь же принципиально важной проблемой была «классика» как динамичная система литературных авторитетов, придающая целостность, то есть интегрированность и организованность, литературной культуре. Ею вплотную занялся Борис с помощью наших коллег – А. Рейтблата и Н. Зоркой. Я считаю это направление исследований самым перспективным в парадигме социологии литературы и, более того, – самой истории литературы. Толчком к этим разработкам послужила книга шведского социолога К. Розенгрена[15], но важно, что Дубин и Рейтблат радикально изменили сам подход к измерениям литературных авторитетов. Если у Розенгрена было всего два замера, то Дубин и Рейтблат проделали очень большую и трудоемкую работу по фиксации в журнальных отзывах и рецензиях «эталонных» авторов, с которыми сравнивались новые писательские имена, с 1820‐х по 1970‐е годы. Систематические замеры динамики литературных авторитетов (писателей, поэтов, которые выступали в функции «образца» для оценки других) позволили увидеть ритмы литературной системы, то периодическое увеличение объема авторов в периоды быстрого развития общества и его открытости миру, то, напротив, сужение канонических авторов, когда общество и, соответственно, литература впадают в состояние окостенелости, жесткости, авторитарной и консервативной дидактики, понимать, почему это происходит, связать эти процессы с влиянием общественных факторов и сил, исторических обстоятельств. Это давало перспективу наконец-то оторваться от привязки литературоведа к конкретному имени, увидеть закономерности в движении литературных образцов, то есть перейти к методам генерализованного анализа литературы как целого (что не отменяло, естественно, значимости каждого идеографического факта)[16]. Но это принципиальное достижение осталось без внимания и понимания нашей ученой публикой.

Отчасти здесь мы и сами виноваты, поскольку не озаботились тем, как другие читатели будут воспринимать непривычный характер подобной работы, необходимостью сделать доступным сам метод. Борис позже учел это обстоятельство и многое сделал для популяризации общего подхода, хотя, к сожалению, это уже не касалось основных идей социологии литературы и ее подсистем.

Если бы не перестройка, то мы, наверное, довели бы наши разработки до какого-то более или менее целостного вида. В последние годы советской власти мы были заняты уже более практическими вопросами: анализом последствий государственной политики книгоиздания, интеллектуальной слабостью интеллигенции, национализмом, кризисом тоталитарного сознания и т. п. вещами. Литература постепенно отходила на второй план[17].

После развала советской системы начались быстрый процесс введения в научный и публицистический оборот того, что уже было накоплено ранее, его институционализация, профессиональная дифференциация и вполне логичная специализация. Потребность в «общих вопросах» исчезла. Никто уже не ставил задачи соединения разных дисциплин и не собирался соединять их с экзистенциальными проблемами своего жизненного выбора.

Разрабатываемая «идея спуска образца» как цикличного процесса социализации общества через введение новых смыслов и значений, новых образцов человеческого поведения, тематизации конфликтов и т. п. внутренне соотносилась нами с предполагаемой функцией элиты, задачей или «миссией» интеллигенции в обществе, как мы ее тогда понимали. Согласно этой логике, производимые «группами первого прочтения» образцы затем принимались нижестоящими слоями читателей, которые в усеченном и тривиализированном виде передавали эти значения более широким, но менее образованным и в культурном смысле статичным, непродуктивным слоям, те – в свою очередь другим группам или детям и т. д., пока образец окончательно не терял свою связь с литературой (по схеме: «А платить кто будет, Пушкин?»). Предполагалось, что такие механизмы циклического продвижения смысловых, тематических ценностных образцов действия, чувствования, видения обеспечивают единство культуры общества, а сами образцы, проходя через всю толщу «общества», циклическим образом интегрируют его, насыщая его новыми идеями и нормами отношений. Пока образец проходит средние уровни социальной структуры, на верхних этажах появляются уже новые образцы, вытесняющие предшествующие новации, то есть запускающие схожие механизмы обновления, какие имеют место в непрерывном процессе «моды».

Расширение читательской аудитории, которое мы наблюдали в 1970–1980‐х годах, можно было отождествлять не только с ростом образования, присвоением образцов городской культуры, но и с постепенным приобщением к более гуманным и либеральным, нетоталитарным формам сознания и мышления. Отчасти это подтверждалось нашими наблюдениями над динамикой аудитории журналов, особенно – в национальных республиках, где под прикрытием языка национальные элиты формировали общественные ресурсы для предстоящей эмансипации от имперского центра, равно как и ростом и усложнением сети и структуры самиздата (за четверть века эти сети, включавшие на первых порах несколько сотен или тысяч читателей, втянули в себя к началу 80‐х годов, по нашим подсчетам, несколько миллионов пользователей, что принципиально изменило их структуру; можно было видеть в них прообраз интернета).

Но должен признаться: наша гипотеза – спуск образца будет работать как модернизационный эскалатор или механизм эрозии и трансформации тоталитарного социума – оказалась нежизнеспособной. Поправлюсь: она не то чтобы в принципе неверна, нет, но она оказалась иллюзорной в условиях распада прежней институциональной системы. В открытом и либеральном западном обществе со свободной конкуренцией различных элит, обеспечиваемой дифференцированными институтами – политическими, правовыми, экономическими, гражданского общества и т. п., эта схема вполне применима, у нас – нет. Почему? Что не так?

Журнальный бум 1987–1991 годов, связанный с публикацией ранее запрещенных произведений, убил основу организации литературной системы: литературную критику как механизм отбора важного, значимого, интересного с точки зрения общественной жизни или ценности литературных новаций. Поток давно признанных и авторитетных авторов задвинул на задний план молодых писателей и поэтов, сделав ненужными критиков, которым в этой ситуации было нечего сказать, оставив «пропущенным» целое поколение литературных действующих лиц. Механизм разметки литературного потока при отсутствии должных интерпретаций «отражений в литературе» разрушился и не мог быть восстановим в обозримом будущем. Этот удар оказался настолько сильным, что сама по себе литература (после того, как ресурсы запретных авторов исчерпались) утратила всякую значимость в глазах общества. Тиражи, вслед за обмелением читательской аудитории, очень быстро упали до уровня конца 19 века, начала модернизации России. Внешние слои литературной системы (условные группы «третьего прочтения») отпали, число читающих сократилось в несколько раз в сравнении с концом 1980‐х годов (и это при том, что степень издательского предложения – число изданий – выросла в два с лишним раза). Этого не было бы, если бы у интеллигенции в лице публицистов, критиков, писателей было бы что сказать людям. Но у нее за душой не было ни новых идей, ни особых культурных ресурсов, моральных принципов или представлений о том, что можно и что надо делать в этих условиях краха системы.

Разреженное интеллектуальное пространство начало заполняться поднимающимися со всех сторон эпигонами, имитаторами. Главным героем нашего времени оказался социальный тип универсального потребителя и беспринципного авантюриста, лучше всего представленного в книге П. Авена в виде коллективного портрета Б. Березовского (или же опять – в виде коллективного автопортрета производителей российских медиапродуктов)[18]. «Наглость есть ложно понятое величие» (Сенека). Но в варианте многократного уменьшения этот социальный тип распространился практически повсеместно, вытеснив и прежнего партийно-комсомольского функционера, и считающего себя идеалистом, но, по сути, приспособленца – советского интеллигента (бюрократию образования и управления), и другие базовые типы личности советской системы. Эклектика и мелкое эпигонство стали основным тоном в гуманитарных науках. По сути, проступила та же жизненная стратегия, которую команда Левады описывала как «понижающий трансформатор» или «пассивную» адаптацию к репрессивному государству, характерную для всего российского социума. Внешне это могло проявляться стилизацией как под православное русофильство, так и под западный постмодернизм. Но, по сути (по структуре мышления), это был один и тот же тип зависимого сознания, «слабого Я», как говорят психоаналитики, «извне направляемого» человека (out directed man). Внутреннее чувство личной несостоятельности компенсировалось претенциозностью («креативностью»), стилем и образом жизни «как в нормальных странах» («модерностью») либо присоединением к новым вариантам старых идеологий (государственного национализма, православия, «позитивного мышления» и проч.)[19].

Именно этот тип «понижающей адаптации» стал доминировать в посттоталитарном обществе. Для его описания модель «спуска образца» (опирающаяся на посылку наличия и деятельности многообразных, автономных и функционально продуктивных элит) не годилась. Другой социальный тип начал занимать социальные позиции в обществе, науке и культуре. Мы довольно рано зафиксировали начало этого тренда, но тогда еще не представляли себе его перспективы и масштабов расползания этого социального типа[20].

Не слишком успешными были и попытки вовлечь в нашу социологическую работу молодых исследователей – слушателей наших лекций[21]. Безусловно, тематическое и методическое поле изучения и описания разнообразных явлений культуры стало несравнимо более широким и менее догматическим, чем это было в 1970–1980‐е годы. Но в целом разработки нового поколения оказались в рамках общего адаптивного тренда, может быть, мы здесь были неадекватны или наши ожидания были несколько завышенными. Но так или иначе, внутренняя связь разработок по социологии литературы с трансформацией тоталитарного человека прервалась.

Для понимания нынешней ситуации в литературе нужны новые концептуальные инструменты, прежние утратили часть своей дескриптивной и интерпретационной способности. Симптомом этого стала явная неудача нашего последнего большого проекта по описанию современного литературного процесса, который мы провели при поддержке Фонда Михаила Прохорова в 2010–2012 годах. Все формально необходимые и предусмотренные техническим заданием проекта работы были сделаны (проведены опросы читателей, взяты интервью у критиков, литературоведов, школьных учителей, писателей, издателей, библиотекарей), но неожиданно выявились полная неспособность основных действующих лиц нынешнего литературного процесса к артикуляции своих проблем, их беспомощность в диагностике положения в литературе и в обществе. Другими словами, «акторы» литературного процесса утратили ощущение своей значимости, функции, язык и проч. Это заключение парализовало нас. Прочитав огромное количество премиальных текстов, мы осознали, что нужны другие подходы и инструменты для объяснения не просто положения в современной литературе, а ситуации и морального состояния российского общества. Может быть, через какое-то время станет возможным вернуться к этому материалу и заново его осмыслить.

Завершает настоящее издание статья «Невозможность истории» из сборника в честь 75-летия В. Страды, отражающая наше состояние усиливающегося разочарования в интеллектуальной рутине и господствующем эпигонстве, связанных с утратой или стерилизацией интереса к настоящему, без которого ни социолог, ни антрополог, ни культуролог – если он исследователь, а не попугай – жить не может.

В заключение я хотел бы поблагодарить всех тех, кто помогал мне в подготовке к изданию этой книги, кто читал и постоянно критически оценивал эти тексты: прежде всего моих коллег – Н. Зоркую, Е. Кочергину, А. Рысеву, мою жену В. Гудкову и, конечно, А. Рейтблата, который был инициатором этого издания и без которого оно не появилось бы на свет. Последнее, что мне хочется сказать: моя искренняя признательность И. Д. Прохоровой за поддержку этой работы.

Л. Гудков, Б. Дубин

Литература как социальный институт

ОТ АВТОРОВ

Статьи, собранные в этой книге, представляют собой части общего проекта социологии литературы как самостоятельной научной дисциплины, который авторы вместе с несколькими коллегами (Н. А. Зоркой, А. И. Рейтблатом и – ныне покойным – С. С. Шведовым) намечали в конце 1970‐х – первой половине 1980‐х гг. Ни один из этих текстов опубликован не был (единственное исключение – статья «Социальный процесс и литературные образцы», вышедшая в 1989 г. в сборнике «Массовый успех» тиражом 100 экземпляров); для нынешнего издания тексты не редактировались, сохранив стилистику тех лет.

Надо признать, что в социальных науках на Западе социология литературы не относится к тем областям исследований, которые отмечены оригинальными теоретическими идеями, крупными и авторитетными концептуальными разработками. При всем профессионализме, средний уровень которого остается для наших ученых труднодостижимым, это, скорее, сравнительно узкая по тематике периферия научной работы, переживавшая известное оживление лишь дважды – в переходных (в том числе – для самой социологии) ситуациях 1930‐х и 1960‐х гг. При развитой, дифференцированной системе организации научных исследований значительную часть литературных разработок принимали на себя те области знания, которые методически отличались от рутинного литературоведения той или иной особенностью, своей точкой зрения на материал. Это и позволяло отдельным исследователям ограничиваться чисто предметными проблемами, не слишком озадачивая себя соображениями теоретического и тем более – парадигмального плана.

Сложившийся спектр дисциплинарных направлений – истории культуры (причем разнообразных методологических школ – от феноменологии или структурализма до социальной либо экономической истории, психоистории, истории публики или рецепции), антропологии, символического интеракционизма, семиотики и др. – легко позволял тому или иному ученому находить себя в рамках предметного знания и идентифицироваться с выбранной дисциплинарной парадигмой. В этом научном ансамбле для социолога имелась своя делянка, на которой он мог, используя опыт и результаты других «наук о духе», прояснять особенности ролевой структуры литературной профессии, социального функционирования и бытования литературы или ее воздействия на общество (акцент делался в первую очередь на экспрессивно-символических потенциях и социализационных аспектах литературы как системы). Особой нужды для продумывания общедисциплинарных проблем социологии литературы не было.

Вопросы общетеоретического характера, проблемы социологии как науки решались на другом предметном материале – вокруг вопросов господства, социальной морфологии, стратификации, институциональной организации общества, трансформации социальных структур и проч. В самом широком смысле речь шла о крупномасштабном процессе перехода традиционных общественных систем к современному гражданскому обществу. Здесь и конкурировали различные концептуальные подходы, боролись и сменялись главные школы, отрабатывались ключевые идеи основоположников дисциплины, кристаллизовались ее традиции, образовывалась собственная история. Идеи и достижения социологии литературы в нее, в общем, не входили.

Кроме того, для более тонкой аналитической работы, связанной с изучением социально-культурных процессов, специфики и динамики значений самих символических систем и семантических образований, то есть для социологии культуры в строгом смысле слова, вплоть до 1970‐х гг. не было необходимого инструментария концептуального или теоретического толка (отдельные идеи социологии знания, социологии идеологии, феноменологической школы до этого времени подхвачены и развиты не были). Но еще и сейчас разработки в этом направлении – дело, скорее, завтрашнего дня, когда можно будет сказать, что тектонические изменения социальных структур в странах Запада, придавшие столь драматический характер истории XIX–ХХ вв., закончились или замедлились и социологу (если, конечно, у общества еще останется порох для собственно социологических занятий и штудий) пора заниматься «повседневностью» и ее структурами, а стало быть – и культурой как таковой. Соответственно, это потребует иных аналитических средств – разработки нового набора представлений о типах сложного социального действия (закрытого, смыслопорождающего, игрового и т. п.), которые существуют пока лишь в виде некоторых концептуальных идей и наметок, а не предметных описаний.

В нашей же стране само выражение «социология литературы» имеет крайне дурную репутацию, причем социология как таковая не может нести за это какую бы то ни было ответственность. Подобный казус не просто явное недоразумение, характерное для литературоведов, никогда не отрывающихся от своей тематической, точнее, персонажной грядки, – оно задано общим идеологическим контекстом первой трети столетия. Название «социологи» в начале века, а потом в 1930‐х гг. присвоили себе отечественные марксисты – представители распространенного вульгарного экономического детерминизма, использовавшие его в ходе чисто идеологических разборок. «Классовый подход в литературе» стал средством выбивания из критики и преподавания представителей старого литературоведческого эклектизма, то есть основанием для кадровых чисток в академических структурах, редакциях журналов и др. К собственно науке, то есть технике сбора и интерпретации материала, это имело самое отдаленное отношение, тем более что и тогдашнее, и нынешнее литературоведение, как профессионально-академическое, так и расхоже-газетное, базируется на неявных, но столь же грубых и нерефлексивных представлениях о человеческой природе, что и экономический детерминизм, и по-прежнему, то полубессознательно, а то лукавя или кокетничая, защищает невинность этой аксиоматики.

Поэтому сама задача создания или восстановления социологии литературы в наших условиях может на первый взгляд показаться странной. Подобный проект, родившийся в здешних социальных и культурных координатах, в специфической атмосфере безвременья конца 1970‐х (кроме всего прочего, дававшей, при некотором желании, известные возможности для самостоятельной работы, знакомства с иностранной литературой), соединял в себе несколько вещей, притягивавших внимание авторов.

Первый и самый общий интерес – характер социального изменения, его человеческие или культурные потенции, особенности социальной динамики в нашей стране. В концептуальном плане исследования такого рода могли бы укладываться в рамки теории модернизации, или – по соображениям чисто прагматическим (слово «модернизация» было табуированным) – теории урбанизации, а конкретно – быть приложением к теоретическим разработкам Ю. А. Левады и его соавторов, недавно переизданным[22]. И по стечению обстоятельств, и по соображениям повышенной идеологической значимости литературы в России материалом для нашей работы послужили данные исследований чтения. Характер массового читательского спроса, при всех его тогдашних бюрократических деформациях, в соответствующих рамках рассмотрения давал определенные возможности судить о социально-культурных процессах в стране, динамике ценностей и интересов разных групп. Это был косвенный, но немаловажный источник, поскольку соответствующие социологические, статистические, социально-психологические исследования, надо сказать, практически отсутствовали или были «закрыты».

Реализация этой задачи потребовала понимания литературных фактов как фактов культуры, опосредующих взаимодействие между различными по статусу и роли социальными агентами. А это заставило отказаться от чисто литературоведческого (оценочного, «эстетического») подхода к литературным явлениям – выйти за пределы «высокой» литературы в область неконвенционального – популярного, тривиального, рыночного, формульного, китчевого и т. п. – словесного искусства, с одной стороны, и осознать сложность семантического состава культурного, т. е. образно-символического, материала, с другой. Помочь в работе с символическими структурами позволили подходы таких дисциплин, как герменевтика, рецептивная эстетика, культурология, культурантропология, экономика символического обмена, семиотика, социальная история, «история повседневности» и др. Наиболее трудную часть работы составляла переинтерпретация опыта этих дисциплин в языке собственно социологического описания и анализа, то есть интеграция их результатов в социологию.

Однако чисто «переводческой» деятельностью при этом ограничиться было нельзя, поскольку одновременно возникали проблемы теоретического порядка, уже в рамках собственно социологии – каково внутреннее устройство литературы как института, каков состав и набор основных ролей, групп, каким образом происходят их упорядочение и взаимосвязь и т. п. Релятивизация идеологических воззрений на литературу, парализовавших сегодняшнее полуживое литературоведение, потребовала обращения, во-первых, к опыту социальной истории, самих представлений о литературе и ее канонах, стандартах интерпретации и интеграции (авторитеты, клише, догмы, например, классики или писательской роли гения и др.), а во-вторых, к истории формирования современных литературных образований (подписка, гонорар, салон, журнал и его рецензионно-критическая деятельность, библиотека, литературная социализация – типы школы, учебники по литературе, языку, истории), равно как и к истории самих идей литературы и письменной словесности. В свою очередь, углубление в эту проблематику заставило резко расширить диапазон представлений об устройстве литературной системы и определяющих ее процессах, о движении литературных форм и многое другое.

Первым итогом этой работы стало появление своего рода эскиза или проблемной карты дисциплины, представленной в виде аннотированного библиографического указателя[23]. Так как в то время нельзя было и думать об издании систематического курса по социологии литературы (хотя уже очень хотелось), то нам пришлось каждую теоретическую или тематическую проблему представить в виде совокупности как бы уже существующих работ, проведенных исследователями самого разного плана, не обязательно социологами (позже пришлось оформлять это в виде рефератов зарубежных книг и статей[24]). Так или иначе, проблемное поле дисциплины было в этом указателе представлено с максимально возможной для нас на тот момент (конец 1980 г.) полнотой. Не зависящие от авторов обстоятельства вынудили пожертвовать ради проходимости всего целого примерно третью собранного материала, а также обзорным очерком, игравшим роль введения (этим очерком 1981 г. теперь открывается сборник).

В дальнейшем нам приходилось все в большей степени сосредоточиваться на выработке концептуальной системы социологии литературы, оставляя собственно содержательные анализы чтения на втором плане (работая в Секторе книги и чтения Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (ГБЛ), тогдашнем центре библиотековедческих исследований массового чтения, а позднее – в Институте книги при Всесоюзной книжной палате, мы могли судить об устойчивости и организованности социальной системы литературы, поскольку стандарты массового вкуса, вопреки тому, что утверждалось интеллигентской литературной критикой и бюрократией от культуры, единых в своем намерении «руководить чтением народа», не были случайными или «неразвитыми», а представляли собой функциональный ответ на различного рода напряжения или потребности модернизирующегося общества). Отсылаем заинтересованных читателей к работам, написанным нами или нашими коллегами, вместе с которыми мы пытались закрыть «белые пятна» на размеченной карте социологии литературы[25].

Как правило, все идеи или соображения и написанные, но не публиковавшиеся статьи докладывались и обсуждались в кругу коллег и друзей – на семинаре Ю. А. Левады и на внутреннем семинаре в Секторе книги и чтения ГБЛ. Нашими постоянными партнерами и оппонентами, которым мы искренне рады и неизменно признательны, были А. Г. Левинсон и М. О. Чудакова. Важнейшая возможность вынести на обсуждение некоторые идеи и даже опубликовать ряд разработок открылась в рамках организованных М. О. Чудаковой в 1982 г. Тыняновских чтений и сборников на их основе. В ходе этих встреч, обдумывания их опыта и итогов возникла тема истории и функций литературно-образованного слоя (интеллектуалов, а точнее – «интеллигенции») в российском обществе, в процессах его модернизации.

Вся работа над проектом вряд ли была бы возможна без поддержки руководившей Сектором книги и чтения ГБЛ В. Д. Стельмах, ее административного «прикрытия» нашей группы в 1978–1984 гг. и помощи в издании уже упоминавшихся библиографического указателя и реферативного сборника по социологии литературы.

Важной для нас была внутренне полемизирующая с проектом работа А. Г. Левинсона, посвященная макулатурной серии книг[26]. Богатейший, дающий опору для социологического воображения эмпирический материал собран в работах А. И. Рейтблата по историческому бытованию массовой литературы и профессионализации литературного труда[27]. Отдельным направлением, также, кстати сказать, не подхваченным позднее литературной наукой, была попытка внести дух и опыт констанцской школы рецептивной эстетики, проанализированные Н. А. Зоркой в ходе ее работы над диссертацией[28].

Изменение общественной ситуации с 1987 г. заставило нас вместе с коллегами переключиться на иные проблемы, исследуемые уже в иной технике и другими средствами. Такие тематические области, как анализ ценностей через массовые литературные предпочтения, динамика читательского контингента журналов и газет, распределение символических капиталов в обществе, роль интеллигенции и т. п., с 1988 года стало можно изучать напрямую, в том числе и посредством массовых опросов, проводимых Всесоюзным (теперь – Всероссийским) центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ).

В подготовке книги принимал участие Ю. А. Полетаев, которому мы искренне признательны.

9 февраля 1994 г.

ЛИТЕРАТУРА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

Проблемы социологии литературы

Задачи настоящей работы – дать общее и систематическое представление о литературе как социокультурной системе, условиях ее возникновения, ее структуре, элементах и особенностях функционирования. Необходимость подобного построения вызвана потребностями в разработке концептуального аппарата, во-первых, позволяющего вести теоретико-методологический и социологический анализ проблематики многообразных и часто альтернативных дисциплинарных парадигм современной социологии литературы, а во-вторых, предназначенного для дальнейшей предполагаемой спецификации – для исследования социальных и культурных процессов, обусловливающих особенности развития литературы в России (прежде всего – модернизации). Решение первой из этих задач предопределяет пропедевтический характер данного очерка и объясняет своеобразие материала, используемого для изложения, – он представляет собой аналитическую экстракцию работ современных зарубежных социологов литературы[29]. Моделирование проблемной области ведется на западноевропейской литературе, что создает возможности для применения излагаемой модели в качестве теоретического фона или основания сопоставлений в будущих социологических исследованиях русской литературы. (Подобный методический ход оправдан разворачиванием модернизационных процессов в России.)

Литература определяется в данном случае как социальный институт, основное функциональное значение которого полагается нами в поддержании культурной идентичности общества (соответственно, в фиксации функционально специализированных форм и механизмов личностной, а тем самым и социальной идентичности). Однако такое понимание значимо лишь в рамках общефункциональных представлений об обществе, характерных для построения парадигматической рамки исследований. В ходе же конкретных эмпирических разработок социологу приходится связывать функциональные значения литературы (совокупность литературных образцов) с социокультурными особенностями различных групп, для которых значима литература, их символическими определениями реальности, обусловливающими тематизируемые в литературе значения, способы и технику их тематизации и т. п. Иными словами, социолог квалифицирует различные типы «литературы» через отнесение их к структуре ценностно-нормативной системы социальных групп, действующих в определенных ситуациях. Тем самым открывается возможность разворачивания проблематики социологии литературы в аналитических перспективах соответствующих структурных образований социальной системы литературы (писатель, критик, литературовед, публика, школа, библиотека и др.). Систематическая работа во всех этих направлениях образовала бы историческую социологию литературы. В данном же случае, по вполне понятным причинам, намечаются лишь некоторые подходы.

Выдвигаемая здесь концепция предполагает понимание исторического характера института литературы, поскольку подобные функции и соответствующая их интерпретация значимы лишь в определенных временных рамках и связаны со специфическими характеристиками социальной и культурной дифференциации общества, обусловливающей как необходимость и эффективность подобного социального образования, так и релевантность принятого нами социологического объяснения.

Формирование письменной культуры означает фиксацию и кодификацию прежде всего центральных (или «ядерных») культурных значений и в этом смысле индексирует для исследователя образование функциональных, символических «центров» социокультурной системы[30]. В дальнейшем это «частичное образование», исторически значимое лишь наряду с другими типами культурной записи, принимает на себя функции репрезентации наиболее важных, фундаментальных, а в потенции и «всех» представлений об обществе, мире и человеке, выступая субститутом культуры в целом. Литература же, как об этом свидетельствует и сама семантика понятия (акцентирующая алфавитно-письменную закрепленность текста), в условиях интенсивного социального изменения, дифференциации статусно-ролевой структуры общества и определяющих ее символических конфигураций выделяется как едва ли не единственное средство тематизации и трансляции неспециализированных («общечеловеческих») значений и образцов действия, чувствования, отношения к различным символическим объектам. Более того, претензии литературы в секуляризирующемся обществе становятся все более универсальными по мере того, как она кладется в основу воспитания, вводится в качестве основного предмета в систему «классического» образования, а позднее – в общеобразовательную школу, т. е. в значительной степени предстает синонимом «культуры» как таковой.

Поэтому главной целью настоящей работы является фиксация общей рамки сравнительно-исторического изучения социологии литературы как части социологии культуры. Это значит, что пределом социологической работы будет выявление, описание и объяснение различных систем культурных значений, форм их записи (смысловых взаимосвязей, их аналитических конструкций) и трансформации тех или иных культурных регулятивных механизмов, т. е. ценностно-нормативных образований и конфигураций.

Принятие подобной посылки делает оправданным в теоретическом плане совмещение или сопоставление исследователем социальных, культурных, когнитивных и литературных значений (равно как и их изменений).

Если ограничиваться только уровнем текста (поскольку именно его культурная ценность оказывается конститутивной для всей литературной системы, хотя можно было бы взять и любые другие ее уровни), то подобное единство обнаруживается исследователем в экспликации пространственно-временной системы координат повествования, конструкциях причинности, типах мотивации героев, критериях фактичности описания, стандартах его достоверности как общекультурных принципах организации смыслового материала, представленного в различных формах социального взаимодействия. В данном аспекте общность литературы и различных сфер культуры, науки и др. может быть прослежена либо при сближении самих ценностных образцов, проблематизированных в литературе, философии, социальных науках, теологии и т. п.[31], либо в сопоставлении способов их репрезентации и упорядочения[32].

Причем отдельные парадигмы современной общей социологии и социологии знания (символический интеракционизм, феноменологическая социология, этнометодология и др.) становятся особенно чутки к обнаружению такого рода «литературных», риторических конструкций в процессах конституирования и упорядочения реальности наукой, в обыденном поведении, равно как и в любых ситуациях установления порядка и согласования определений действительности. Таким образом, если исследователь, ориентированный прежде всего на анализ тематизируемых литературой и другими культурными сферами значений, интерпретировал литературу как «социологию», то социологи, сосредоточенные преимущественно на самих процессах порождения и поддержания согласованных культурных значений, интерпретируют теперь уже социологию (и науку в целом) как «литературу»[33]. Подобные исследования, ведущиеся наряду с различными школами понимающей социологии культурологами, герменевтиками, выявляют изъятые из иных контекстов общекультурные или специализированные компоненты в образно-символических средствах литературы. Тем самым обнажается общность культурных форм – норм языка и мышления, воспроизводимых в риторике и тропах литературной техники, в обыденном сознании, в методическом аппарате и «объективных» построениях науки: метафора, ирония, абсурд, повтор, клише и т. п.[34] Это позволяет сопоставлять те или иные литературные конструкции с аналогичными методиками установления или фиксации структуры взаимодействия, например в социальных науках (различные типы наблюдения, документирование психо– и социодрамы и т. д.)[35].

Сформулированный подход дает принципиальную возможность социологической интерпретации акта чтения (т. е. воспроизведения смысловой структуры текста) как специфической формы социального взаимодействия. Концептуальная схематизация последнего должна включать определение ситуации взаимодействия, конституирующих ее элементов, характера и структуры этих компонентов, а также условий их генезиса. Предложенный подход – рассмотрение социологии литературы как части социологии культуры – должен реализоваться в демонстрации не только исторического характера социальной системы литературы, но и историчности литературной культуры и ее компонентов. Это относится к ключевым понятиям, описывающим функционирование данного социокультурного института, и прежде всего – к самому понятию «литература».

К истории понятия «литература»

Наследуемая, переосмысляемая и развиваемая европейской традицией Нового времени семантика латинского (калькирующего греческое) понятия включала такие значения, как «письменность» (Цицерон), «грамматика, филология» (Квинтилиан), «алфавит» (Тацит), «образованность, эрудиция, наука» (Тертуллиан)[36]. Иными словами, на ранних стадиях, вплоть до XVIII в., понятие «литература» не содержало явного признака «эстетического», «художественного» или «искусственного». Доминирующими в представлениях о литературе были коммуникативные, а не содержательные элементы, т. е. то общее, что было у литературы (беллетристика) с другими типами письменной культуры – риторикой, философией, историей, дидактическими рассуждениями, эссеистикой, «наукой» и т. п. (Оттенки этого значения еще сохраняются в сравнительно позднем словосочетании – «литература и искусство».) Определение через функцию – характер коммуникации – означало, что единство содержательных моментов само собой подразумевается, что оно, так или иначе, «известно». Другими словами, не дифференцированный еще состав «литературы» содержал, в общем, объем того, что охватывалось «культурой», а коммуникативным адресатом, соответственно, оказывалась группа носителей «культуры». Даже выделившись из всего массива литературной культуры, «художественная литература» по-прежнему сохраняет эти свои значения репрезентанта «всей» и «целой» «культуры» с ее мировоззренческим и жизнеустроительным смыслом, пока не начинает утрачивать его, обнаруживая это как пустую претензию, в авангардистской и элитарной литературе.

Для всего периода идеологической значимости «культуры» можно показать устойчивую связь литераторов и центров культуры (и, соответственно, взаимодействие литературных и различных других типов элит и их традиций)[37]. С другой стороны, нетрудно на историческом материале проследить взаимопроникновение идей «литературы» и «образования» (и связь формирующейся литературной системы с университетами). Так, например, в Германии в оппозиции к университетам старого типа в Виттенберге, Лейпциге и др., сохранявшим консервативные ориентации на схоластические образцы интеллектуальной и преподавательской деятельности, на рубеже XVII–XVIII вв. возникли университеты в Галле и Гёттингене, строившиеся на идеях «новогуманистического» образования и «практического благочестия». Это предполагало введение в систему обучения совокупности классических текстов в качестве материалов для эстетического и исторического образования. Античное наследие понималось как форма, по которой отлаживалась национальная культура (принципы «соревнования» с древними у Лессинга и Гердера против винкельмановской идеи «подражания»). Причем в качестве эталона мыслились греческие образцы культурного единства полисов, а не римская и возрожденческая государственность с их политической и военной мощью (как во Франции, с характерной в этом смысле близостью централизованной власти и классической словесности). Идеальный мир философии и литературы, науки и искусства мог возникнуть для слабой в политическом отношении Германии не в результате цивилизаторской деятельности светской власти (как во Франции, где король, император и его двор выступали покровителями просвещения и изящных искусств), а через индивидуальное образование и воспитание, практическое осуществление и воплощение которых приняли на себя университеты нового типа. Девизом этих новых педагогических идей стало унаследованное от Гёте и Шиллера и воспринятое В. фон Гумбольдтом в его реформе Берлинского университета «образуй себя по-гречески». Принципы «калокагатии», провозглашенные литературой и университетами как идеал человеческого воспитания и образования, основывались не на старой элоквенции, а на индивидуальном, свободном, природном (естественном в этом смысле) выражении человеческой души и тем самым – национального духа. Этот переход обусловил и введение в программу обучения – в развитие гердеровских идей – родного языка, с одной стороны, а с другой – противопоставление подражательности французского классицизма национальной литературе как предмету заботы, внимания и занятий образованного человека.

Более трудной, но зато и более плодотворной задачей было бы показать взаимосвязь кажущихся техническими и второстепенными моментами характеристик коммуникативного посредника (универсализм письма, печати и чтения) с определениями реальности и их смысловыми детерминациями, обусловленными идеологией «культуры», и, далее, со всей совокупностью конвенциональных средств эстетической экспрессии (организацией времени, передачей пространственных форм, причинности, историчности, объективизма и т. п., определяющих, в конечном счете, жанровые и стилистические особенности поэтики текста и характер его субъективного смыслового воспроизведения в акте чтения, а не слушания или зрительного восприятия).

Понятие «литература» претерпевает в XVIII в. существенную семантическую дифференциацию и специализацию значений, получая у Вольтера смысл 1) сообщества «истинных» писателей, мир образованных и «достойных» и 2) письменной культуры, определяющей членство и поведение в этой «закрытой» группе избранных. «Литературе» в этих значениях противопоставлялась «публика». Тем самым очерчивались границы (социального) сообщества, причем понятие «литература» выступало символом коллективной идентичности группы, указывающей в семантике понятия на основание собственной авторитетности.

До оформления развитой структуры науки и ее специализированной интеллектуальной традиции «литература» приравнивается к «искусству интеллектуального выражения», технике интеллектуального производства, что делает «литературу», «искусство» и «науку» синонимами. Однако эти возможности нейтрализации компонентов групповой оценки в структуре значений «литературы» блокируются в ходе указанного процесса и его дальнейшего разворачивания. Содержательные значения понятия универсализируются, но повышенная значимость «литературы» сохраняется и переносится с группы высокостатусных носителей литературного авторитета на совокупность производимых (или оцениваемых) ими же текстов. Тем самым генерализация по-прежнему не выводит семантику понятия за пределы группы легитимных репрезентантов литературной культуры, но наделяет «литературу» теперь уже автономно-эстетическими ценностными значениями 1) искусства (правил) создания произведений «на века» и 2) самого корпуса подобных текстов.

Таким образом, в содержание понятия включены теперь два значения – эмпирическая совокупность произведений и универсализация их значимости (оценка), предполагающая сохранение действия ценности за пределами собственно настоящего момента. Такое расщепление семантики можно интерпретировать как переход от социального, нормативного определения литературы к культурному, высвобождающий литературу теперь уже в качестве ценности (характерен и новый, появившийся к этому времени критерий оценки текстов – их значимость и ценность с точки зрения «будущего»). Выработанное двойное определение «литературы» (дуализм содержательных и формальных характеристик) сохраняется и впоследствии. Это позволяет удерживать в семантике понятия «литература», в традициях его интерпретации и употребления и в самой его метафорической конструкции «аристократические», «высокие», ограничительные коннотаты. Последнее можно наблюдать даже в периоды сравнительной нейтрализации ценностных компонентов понятия, используемого в значении совокупности любых неспециализированных письменных текстов. В таких случаях аффективно-символические коннотаты принимает на себя «поэзия», «лирика», утрачивающая определенность литературного «рода» и обращающаяся в качестве предиката «вымышленного», «условного», «художественного».

Процесс сравнительной релятивизации нормативных значений «литературы» позднее стимулируется просвещенческим и романтическим универсализмом (с их идеями «общей», «мировой», «всемирной литературы»), укреплением позиций исторической школы в гуманитарных дисциплинах, а позднее – позитивизмом с его «отказом» от априорных оценочных квалификаций. Как момент синтеза этих разнообразных культурных интенций и возникают с середины XIX в., как правило, описательные труды по «народной», «тривиальной» и т. п. литературе (с характерной двузначностью подобных квалификаций – «народная» и «литература» и т. п.). В дальнейшем аскриптивные компоненты конституирования литературного материала (привязка к социальному положению авторов или обладателей текста) систематически эрозируются в теории и практике литературного авангарда и «порожденной» им «массовой культуры», создавая перманентные ситуации «кризиса литературы» (либо таких ее полярных по отношению друг к другу эквивалентов, как «роман» и «поэзия»).

С приобретением литературой статуса культурной ценности у понятия, помимо основной и нормативно закрепленной семантики, возникает ореол переносных значений. Здесь стоит указать на употребление «литературы» в качестве метонимического обозначения совокупности (или области) «вторичного» знания о литературе (заглавия учебников, словарей, библиографий, названия школьных и академических курсов и т. п.). Наряду с подобной инструментализацией семантики наблюдаются и противоположные процессы наделения термина подчеркнуто аффективными значениями, фиксирующими отношение к литературе или ее субститутам как к символам отрицательной ценности (ср. верленовское «все прочее – литература» в противоположность поэзии или, напротив, разговорное «ну, это лирика»).

Для дальнейшей разработки данного круга проблем небезынтересно отметить некоторые исторические констелляции, характеризующие этапы семантических трансформаций «литературы». Так, можно установить связь между процессами приобретения литературой и утраты наукой неспециализированных значений «культурного» как «искусного», «интеллектуального» (ср. фактическую синонимичность «литературы», «искусства» и «науки» по крайней мере до XVII века, а в отдельных культурных регионах и позднее). Кроме того, есть основания усмотреть соответствие между процессом становления в рамках автономизирующейся литературной системы представлений о литературе как выражении «реальности», в том числе социальной[38], и, соответственно, выработкой «реалистических» конвенций репрезентации, с одной стороны, и выдвижением литературы в качестве объекта специализированного (в том числе – социологического) знания, с другой.

***

Таким образом, начало существования литературы в ее «современных» развитых формах относится к XVIII в. Эрозия и последующий распад сословного общества, усиление (первоначально экономическое, а к концу века и политическое) городского сословия сопровождаются разрушением жесткого традиционализма механизмов социальной регуляции, дифференциацией и интенсивным формированием социальных и культурных институтов, принимающих на себя функцию восполнения или замены утративших, или утрачивающих, свою силу социальных регулятивных систем. Другими словами, на смену традиционализму с его неизменными типами закрепленных жизненных укладов приходят нормативные и ценностные системы поведенческой (в самом широком смысле) регуляции. Идеальный состав этих новых систем значений охватывается и определяется специфическим понятием «культура». В отличие от иерархического семантического космоса Средневековья, в идею «культуры» как идеала и задачи вошло представление о практическом и теоретическом формировании жизни, подчинении действительности «культурной личностью». Овладение и господство, управление как внешними, так и внутренними природными силами человека, установление разумной власти над стихией «природы», «естественности» (все равно, какого рода) тесно связаны с интенсивными процессами секуляризации, утратой единых критериев и оснований ориентации личности в мире, потерей религиозных санкций Разума, а, соответственно, в системах рационалистических метафизик Просвещения – с утратой монизма, нормативной гомогенности мира, определявшейся авторитетом Высшего существа.

Парадоксальная ситуация, отмечающая констелляцию возникновения культуры, заключается в том, что продукты человеческой деятельности стали собственной критической инстанцией, т. е. единственной легитимной основой оценки. Без сомнения, это явилось следствием того, что значения традиционного миропорядка, определявшего всю систему поведенческих регуляций, подвергались резкой и интенсивной универсализации. Другими словами, прежние предписания определенного типа социального поведения и, соответственно, чувствования, мышления, желания и т. п. (аристократического, благородного, надлежащего) после существенной трансформации и интерпретации мыслителями городского сословия (новой и неродовой аристократии и др.) стали «высокими» образцами «человеческой природы», «естественными», «всеобщими» нормами Разума и нравственности. Утрачивая свой социальный аскриптивный характер, они превращались в совокупность идеальных требований и проекций, представлений о «культивировании» человеческого рода, воспитании и образовании в соответствии с нормами и принципами душевного и духовного благородства и разумности.

Изменение типа регуляции выразилось в замене аскриптивного предписания (содержания традиции) либо обобщенным нормативным, либо ценностным образцом действия, не связанным, по крайней мере формально, с определенным типом его социального носителя. Предпосылкой этого (или, точнее, формой экспликации данного поведенческого механизма системы культурной регуляции) стал «высокий» ценностный ранг подобного культурного образца. Содержательно универсализация образца сопровождалась низкой оценкой социальной реальности настоящего, не соответствующего идеальным требованиям и предписаниям. В условиях общества, только что выходящего из мира традиции, с его репродуктивной в отношении прошлого «культурой», пиететом и благоговением в отношении авторитета стародавнего, издавна сущего, «культурные» значения приписывались прежде всего персонажам, героям и событиям высокого предания, «исторического» прошлого.

«Культурой» (в идеальном смысле) становилось содержание «исторического» фонда традиций, утративших свою силу непосредственного упорядочения социального бытия, ставших «историей», «естественной историей». Структуры прежнего социального взаимодействия превращаются в смысловые и символические структуры культурных значений, в общие, обобщенные образцы действия – представления, идеи, ценности и т. п., – получающие с функциональной точки зрения значительный регулятивный потенциал (по отношению непосредственно к поведению или к необходимости согласования и гармонизации других систем значений). При этом культура и связанная с ней идея «образования» (немецкое протестантское die Bildung – формирования по образу, по подобию), а позже и воспитания, т. е. культивирования человеческой породы или природы, «облагораживания» и рафинирования (у просветителей, в особенности) человеческих способностей и сил, основывались на уже длительное время существовавших механизмах письменности, «письменной культуры»[39]. Последняя содержала в себе многие из сложившихся форм и значений как социального, так и специфического семантического и экспрессивно-технического, т. е. образно-символического, рода, на которых несколько позже будет основываться функционирование литературы. Если средством облагораживания и утончения Разума стало (конец XVIII в.) образование посредством передачи и усвоения всего систематизированного и упорядоченного корпуса знаний – наука (точное значение немецкого термина die Wissenschaft), то культивирование «души», чувств и нравственных способностей было отведено литературе и изящным искусствам.

Формирование «культуры» как своеобразной секулярной идеологии, базирующейся на представлениях о естественных врожденных способностях, идеях и правах человека и, стало быть, общих всему человечеству Разуме, нравственности, инстинктах и проч., предполагает уже полное развитие и экспансию письменности во всех сферах общества, в которых разрушились (т. е. были осознаны в своей практической ограниченности) системы регуляции посредством традиции или обычая.

Усложнившийся характер многократно дифференцирующейся системы социального взаимодействия потребовал формального, фиксированного, внеличного посредника. Место обычая или нерушимого, неспециализированного канона постепенно занимали обобщенные – надличные и ситуативно не закрепленные – правила и руководства (нормы права, в том числе – гражданского права, определяющие многообразные договорные отношения собственности, авторства, рамки свободы, ответственности, денежные обязательства и т. п.), рекомендации, оставляющие значительную свободу выбора или интерпретации действия. Расширение сферы функционирования письменности, письменной культуры[40] трансформировало старые механизмы репродуцирования общественной системы, особенно тех наиболее важных и сложных подсистем ее, в которых фиксированы фундаментальные представления о мире и его смысле[41]. Элементы этих структур со временем приобрели «рациональный» (инструментальный, «технический» или формальный) характер, допускающий свободную оценку по различным критериям и основаниям пригодности тех или иных содержаний традиции. Эти изменения затронули, естественно, и старые формы образной символики и повествования, а также «сценические» формы. Их функциональная роль и статус изменились, поскольку с ними – уже существующими, традиционно-символическими структурами, в которых сохранялись остающиеся высокоавторитетными канонами представления религиозного или архаизированного светского содержания, – создавалась новая сфера форм и значений. Будучи генетически связаны с образцами прежних повествований, литературные конструкции, однако, абсорбировали и адаптировали на свой лад достижения и других доминантных прежде сфер «эстетического», образно-символического выражения. Среди последних можно указать на живопись, повлиявшую на описания «неподвижных» картин или событий, что способствовало рационализации техники выражения и расщеплению тематики и средств изображения; музыку с ее высоким статусом субъективного выражения сверхличных представлений и идей; театр, заложивший организованные формы композиционного построения и «драматической» репрезентации реальности.

Наряду с претензиями на преимущественное представительство «культуры» в ее неспециализированных формах, литература нередко выступала конкурентом или субститутом специализированного гуманитарного знания – философии, истории, этики и т. п.

Освобожденная от обязанностей передачи определенной семантики, литература, как и все эстетические формы в целом, несет компоненты исторических содержаний – традиции, при этом она является исторической и репрезентативной как по тематике, так и по смысловым структурам экспрессивных форм[42], особенно заимствованных или находящихся под специфическим воздействием других эстетических сфер.

Именно «в преемственности» с этими «историческими» содержательными моментами синтезируется, в их перспективе конституируется и осмысливается неопределенное, проблематическое и в силу этого малоценное «настоящее» – прежде всего факты наличного социального бытия, тематизируемые литературой. Определяемое, нормативно-конструируемое из содержательных блоков, помеченных как «стародавнее», «всегда бывшее» (и в этом смысле – «изначальное», «основное»), это прошлое сохраняет оттенок ценностной значимости, близкий или подобный «моральному». Подобный квазиморальный характер культурных универсалий, придающий специфическую модальность указанному выше синтезу, демонстрируется либо как «образцовость» примера (действия, героя, чувствования и т. п. элементов литературы), либо как принудительность признания каких-либо содержаний литературного произведения, следующая из иных, также претендующих на общезначимость правил и норм.

Иначе говоря, изображаемая в литературном произведении «действительность» благодаря этим историческим компонентам приобретает высокое значение всеобщего образца. Последний наделяется характеристиками, исторически универсальными не только в силу специфической – письменной[43], т. е. культурной, выделенности самим фактом изображения, признанного тем самым в качестве подлежащего сохранению и удержанию от бессмысленности забвения, но и благодаря повествовательным формам, имплицитно сохраняющим форму осмысленности исторического процесса, «происходящего», что всегда внутренне роднит литературу и историю. Только потеряв непосредственную силу и релевантность, социальное явление (обратимое, повторяющееся социальное взаимодействие) становится «темой» в культуре. Другими словами, тематизируемое социальное явление актом придания ему ценности (т. е. воспринимая от этой приданной ценности логические и модальные предикаты всеобщности и обязательности) генерализуется, причем этот процесс протекает как «отрыв» от некой изначальной «увиденной», «реальной» и т. п. непосредственной ситуации, генерирующей это взаимодействие[44]. Литературное изображение конвенционально определяется как происходящее где-то и с кем-то, а значит, и с каждым.

Квазиморальное оценивание и включение в состав письменной культуры (и так уже нагруженной сверхавторитетом) объясняет конвенциональный характер культурных норм, не лишенных, однако, в силу важности достижения согласованного порядка взаимодействия (т. е. социального консенсуса), и некоторых моментов принудительности, неформальных, неспециализированных санкций. Их воздействие ощущается, например, в принудительности норм «вкуса» (при всей эластичности диапазона их воздействия). «Вкус», или «такт», определяемый как индивидуальная способность различать эстетически «правильные» и неправильные вещи и оценки, является манифестацией стандартов групповой символики, группового стиля, а значит, и выражением механизмов внутригрупповой солидарности, к нормам которой принуждаются (обязуются быть лояльными) члены данного сообщества. Иными словами, конвенциональность «эстетического» в определенной мере есть система форм групповой идентификации, высокозначимыми и упорядочивающими символами прошлого, т. е. элементами самоопределения группы, задающими осмысленность и непрерывность происходящего, его порядок. Поэтому-то всякие признаки историчности в содержании литературных текстов, любая символика изменения оказывается столь значимой и теоретически интересной для исследователей, получающих в этом случае материал для анализа социальных трансформаций: модернизации, урбанизации, индустриализации и т. п. (старое – новое, деревня – город).

Литература (и искусство) явилась преимущественной формой выражения и в то же время – нормативной стабилизации субъективности (принципа, формирующегося вместе с идеей культуры), т. е. личностного основания манифестации и гармонизирования гетерогенных ценностных значений по нормам «благого и красивого». Содержание этих интегрирующих значений связано с составом «исторического», в том числе – «исторических» образно-символических форм (конвенций, канонов, символов, метафорики, семантики и т. п.).

Образцами, совершенными во всех отношениях примерами, становятся определенные области античного наследия, издавна и традиционно представляющие предмет изучения в «классах». Собственно, в значении «школьного» (относящегося к школе) прилагательное «классический» употреблялось в средневековой Европе, сохранив это значение вплоть до Новейшего времени (классические авторы для Дидро в «Энциклопедии» – это «авторы, которых изъясняют в школах»). Ренессансные гуманисты универсализировали значения «классического» у Авла Геллия, Цицерона и других авторов (как относящегося к высшим рангам – цензовым классам – социальной структуры римского общества[45]), привнеся в него семантику образцовости. Позднее французские классицисты добавляют к ней новые значения: «классическое» интерпретируется ими как характерное для греческой, но прежде всего для римской древности. В манифестациях этой группы понятию задается двойное определение, совмещающее в себе формальные критерии (абстрактное совершенство) и содержательные характеристики (пантеон авторов и корпус их текстов).

Сама идея нормативного ядра античной культурной традиции в его письменно зафиксированном виде восходит к Афинам IV в. до н. э., когда были воздвигнуты памятники «последним великим трагическим поэтам» Софоклу и Еврипиду и подготовлен государственный «обязательный» экземпляр их сочинений. Тем самым начат последовательный ряд предприятий по фиксации, упорядочению и кодификации культурного наследия, крупнейшим из которых стала работа филологов Александрийской библиотеки («канон» Аристофана Византийского).

К XVIII в. в деятельности групп, занятых идеологическим конструированием национальной традиции в ее преемственности по отношению к «древности», становится возможным универсализирующий синтез выработанных ранее значений «классического». Ими вводится представление о «совершенных» произведениях Нового времени, созданных по античным, реконструированным правилам и образцам. В ходе этих трансформаций, сопровождавшихся возникновением и конфликтом оппозиционных по отношению к «античной» традиции литературных группировок (баталии «старых» и «новых» авторов во Франции, «старых» и «новых» книг в Англии и т. п.), предикат «классического» как «совершенного», утратив непременный компонент «древности», был перенесен на авторов Нового и Новейшего времени («наши классические писатели» у Вольтера, 1761 г.). У писателей, сознательно ориентирующихся на античные формы и темы и стремящихся – в рамках процессов формирования национальных государств и выработки символов культурной идентичности нации (литература, язык и др.) – синтезировать традиционализирующие ориентации с современным интеллектуальным движением, возникает понятие «национальные классики» («О литературном санкюлотстве» Гёте, 1795 г.). В дальнейшем семантика «классического» (точнее – классицистического) определяется в оппозиции к «романтическому» (как «подражательного» – к «оригинальному», «старых форм» – к «новым формам»), причем романтизм связывает с «образцовостью» любую древность, наделяя тем самым значениями «классического» как «природного» – «национальное», «местное», «народное» и т. п. и соответствующим же образом интерпретируя греко-римскую (но теперь, прежде всего, греческую) античность как локальный, исторический феномен культуры[46]. В постмодернистическом авангарде дихотомия приобретает вид противопоставления «классического» или «академического» – как общего, правильного и безличного, относящегося к любому историческому прошлому, т. е. собственно традиции, – «современному» (moderne, как метафоре авторской субъективности).

Прослеженную здесь в общих чертах эволюцию семантики «классического» можно интерпретировать как последовательное конструирование «универсальной» культурной традиции агентами литературной культуры (в манифестациях писателей, в литературной критике, а позднее – в рамках литературоведения), осуществляемое в процессах выработки и поддержания собственной культурной идентичности. Семантическая референция к «древности», рассматриваемая в общем функциональном плане организации культуры, является фиксацией пространственно-временных границ истории, культуры и собственно литературы, упорядочиваемых тем самым в своем поступательном и преемственном «развитии»[47]. «Прошлое» в модусе «высокого» становится средством нормативного определения и установления гетерогенных компонентов, различных культурных значений дифференцирующегося социокультурного космоса. Классическая словесность выступает ценностным образцом, основой ориентации для возникающей литературы, мерилом ее собственной продукции, источником тем, правил, норм переживания и интерпретации. Тем самым формирование идеи «классики» служит одним из первых имманентных интегративных механизмов внутри автономизирующейся литературной культуры, а стало быть, и автономной социальной системы литературы, поскольку с возникновением систем собственно литературных авторитетов (а значит, и критериев оценки новых произведений) возникает базирующаяся на них система ценностных ориентаций, регулирующих процессы взаимодействия по поводу литературы. Эффективность подобного традиционализирующего механизма конституирования и интеграции литературной культуры как «культуры в целом» (через поддержание содержательного образца) сохраняется лишь в пределах нормативной литературной культуры (и в соответствующих институтах и группах). Долее всего нормативная авторитетность классики удерживается в системах литературной социализации со свойственным для них дистанцированным пиететом перед «примером» и «образцом», но даже и здесь, и именно в силу отмеченной дистанции, классика лишается характера живой традиции, подвергаясь разрушению в инструментальных процедурах сопоставления текстов, генерализации текстовых значений, абстрагирования критериев анализа от анализируемой семантики и т. п.

В ходе подобной эрозии значимость сохраняют лишь обобщенные и формальные (тематически пустые) характеристики «классичности», совокупность которых образует относительно универсалистскую «культурную форму», эффективно реализуемую в процессах литературной коммуникации теми или иными группами ее участников для различных целей (эти функциональные значения «классики» выступают для исследователя индикаторами, фиксирующими наличие конфликтных групп с их конкурирующими определениями реальности). Так, оценочные формы «классичности», будучи приложенными к различным содержательным значениям, используются группами, устанавливающими и поддерживающими нормативный состав и порядок литературной культуры, в качестве средства фиксации области признанных достижений (и в этом смысле – области непроблематичного) в литературе – совокупности образцов, аккумулируемых в фонде литературного наследия, и прежде всего – «уходящего». Вместе с тем через референцию к классике как символической сфере предельной упорядоченности культурных значений (и их полной осмысленности в рамках этого интегрального целого) литературная критика и функционально близкие к ней идеологические группировки структурируют актуальную литературную культуру, проводя разметку и оценку литературного потока[48]. Наряду с этим, в деятельности специфических инновационных групп исследователь может фиксировать апелляцию к ценностным конфигурациям «классического» даже для парадоксальной легитимации литературных изменений и программирования литературного развития. Из мифологемы ушедшего «золотого века» классика превращается здесь – при характерной смене модуса на «долженствующий быть» – в утопическую, более того – принципиально нереализуемую проекцию «нового мира» в будущее (ср. настойчивые ожидания и требования «нового классика» в переходных ситуациях). Во всех этих случаях обращение к классике сохраняет для социолога свой функциональный смысл основы группового контроля над разнообразными в содержательном плане процессами изменения и дифференциации социальной системы литературы.

Апелляция к классике или аналогичным интегративным субститутам в литературе (каноническим категориям «жанра» или «стиля») может отмечать для исследователя и формирование специфических маргинальных групп, стремящихся таким образом легитимировать свои притязания на ведущие позиции в литературной системе. Последнее обычно для процессов ускоренного развития культурной периферии (ср. соображения Т. С. Элиота об ориентации на античную классику как идеологию самоопределяющейся культурной элиты бывших варварских провинций Римской империи[49]).

Обобщая сказанное, мы полагаем, что социолог вправе сопоставить функциональное значение таких образований различных уровней, как письменная традиция в рамках культуры в целом, литературный язык (т. е. язык «классических» авторов) в отношении всего речевого фонда общества, «классика» («высокая» литература или образцы «высокого» стиля) в пределах всей словесности, архаизмы («высокие» речения, экзотизмы и др.) в границах текста и т. п. Эти региональные аксиоматики литературной культуры (или их дисциплинарные аналоги в специализированных областях – критике, литературоведении) представлены фундаментальными метафорами литературной «реальности». По отношению к подобным символическим образованиям носители всей полноты значений того или иного уровня производят определенными, в большинстве случаев – рутинными для себя техническими средствами традиционализирующую интерпретацию смысловых компонентов в рамках, соответственно, литературной культуры, дисциплины, текста или совокупности текстов. Эти синтетические «целостности» социолог литературы в свою очередь аналитически расслаивает, усматривая в образуемых конфигурациях – в соответствии с общей логикой предлагаемого здесь подхода – различные в модальном отношении типы поведенческой регуляции (нормативной или ценностной).

Социолог обнаруживает в трактовках критики и литературоведения, в использовании ими образований, подобных «классике» (т. е. «методических» средств генерализации и типологизации литературных значений), символические компоненты группового самоопределения. Манипулирование этими конструкциями дает авторитетным инстанциям литературной системы и ориентированным на них слоям публики возможность согласованным образом выстраивать и поддерживать в процессах коммуникации, социализации и т. п. частичные «миры» литературы (конечные области значений «реальности») в качестве тотальностей, консистентных в заданном отношении и гомогенизированных наличными культурными средствами, т. е. в конечном счете – устанавливать и сохранять нормативную структуру и протекание социального взаимодействия. В этом смысле описываемые образования могут быть в функциональном плане сближены исследователем с аналогичными метафорами нормативного порядка (преемственности и изменения) в культуре или ее специализированных сферах, например науке. Так, правомерно сопоставление функций «классики» в литературной культуре с ролью представлений о «наследственности» в естественных и социальных науках, в общественном мнении и художественных текстах Новейшего времени (потенции изменения закрепляются при этом за «средой»)[50].

В указанном аспекте – как средство обоснования собственного видения реальности определенными культурными группами – классика может быть сопоставлена в Новейшее время с идеей «модерности», что, впрочем, демонстрируется в неоклассических течениях авангардной литературы. Групповые ориентации на значения классичности и модерности в своей референции к субститутам трансцендентного в секулярной культуре (фактически, тематически пустой области вневременного) обнаруживают для социолога сходную по интенциональной структуре конструкцию, нормативно фиксирующую определения ситуации. Тем самым оценочно конституируются содержательные значения актуального или прошедшего, причем последнее квалифицируется как более «низкое» (ср. тавтологическую конструкцию такого сочетания, как «классическая древность» или определение Ш. Бодлером современного искусства как «представления настоящего» – répresentation du présent – или даже «воспоминания о настоящем»). Отсылка к временным размерностям в данных случаях не означает рефлексии над протеканием времени или актуализацией фиксированной длительности прошлого. Она используется как средство символической синхронизации гетерогенных культурных значений проблематического настоящего, позволяя через референцию к этим условным и вневременным координатам отсчета устанавливать связанность смысловых компонентов в виде их квазиисторической последовательности, т. е. специфическим, универсалистским образом разворачивать нормативную структуру или иерархию групповых ценностей на единой оси линейного «бескачественного» времени. И «классика», и «модерн» для носителей описываемого типа поведенческой регуляции в этом смысле как бы противопоставлены истории, культуре и любой другой предметности в качестве «метаисторического» и «надкультурного», что предопределяет симптоматическую для исследователя установку таким образом ориентированных групп по отношению к языку как универсальному медиуму традиции. И ценностная предпосылка надвременной незыблемости языковых значений и правил, и претензия на их тотальное элиминирование в акте сиюминутного, точечного, «непосредственного» представления и повествования приходят в конфликт с неотъемлемой историчностью языковых форм и семантики. Характерно поэтому, что герменевтический и культурологический анализ вскрывает в описываемых конструкциях «классического» и «модерного» их историчность и культурность[51].

Утрата аскриптивного характера форм и тем письменной культуры была восполнена в классицизме установлением нормативного характера литературы и литературного языка. Представление о норме литературного образца, ориентированного на исторические формы, и прежде всего – на строго определенные темы, задало динамическую границу жанров, т. е. подчеркнуло нормативно-иерархический характер тематики и стилевых средств выражения – структуры ценностей, лежащих в основе жанровой классификации. Этим же была задана и нормативная дихотомия «высокого искусства» и «неискусства», «нелитературы», или «литературы для народа», «тривиальной», «развлекательной» и т. п. Основание же структуры литературных авторитетов, заново проблематизированное романтиками, вынужденными в полемике помимо воли утверждать и упрочивать статус и необходимость критериев оценки и эталонов литературности (точнее, их формальное и функциональное значение), составило ядро собственно литературной «традиции». «Традиция» определяла устойчивость новой возникающей литературной системы, более того, фиксировала механизмы циркуляции литературных образцов между уже дифференцированными нормативными слоями литературной культуры и самой публики (использование тем, техники, цитация и т. п.). Тем самым были заданы «верхняя» и «нижняя» границы релевантности литературного образца и созданы возможности адаптации высокозначимых компонентов элитарной литературы представителями ее массового производства, что подготовило условия для массового функционирования литературы и превращения определенной ее части в некоторое подобие средств массовой коммуникации.

Отчленение областей массовой словесности выступило при этом специфическим моментом (а для исследователя – индикатором) прогрессирующей структурной и функциональной дифференциации социокультурной системы литературы. Общей культурной предпосылкой этой дифференциации стало разрушение нормативности единого и единственного в своей универсальности и надвременности классицистского канона и содержательных определений литературы в идеологии романтизма, т. е. – в социальном плане – возникновение конкурирующих за авторитет элит и групп. Агентом данного процесса явилась практически первая социально автономизированная, собственно литературная авангардная группировка. Именно для романтиков с их проблематичным, не предписанным статусом в обществе и культуре и преимущественной ориентацией на новацию, т. е. на поиск новых и уже чисто культурных источников авторитетности, инстанций поддержки, способов литературной коммуникации и т. д., «контрлитература» (народная, низовая и т. п. дискриминированная словесность) становится проблемой литературной культуры, а инкорпорирование ее в литературную культуру – собственной проблемой. (В этом романтики могли опираться на отдельные моменты литературной идеологии, оформляющейся на исходе Просвещения или в его маргинальных сферах, – манифесты Гёте, Гердера, Жан-Поля и др.) Заложив основы этоса литературного авангарда Новейшего времени, с настойчивостью противопоставляемого критиками и педагогами массовой литературе, романтики вместе с этим ввели феномены массовой (народной, низовой) словесности в литературную культуру, т. е., отделив ее от элитарной литературы как массовую, конституировали ее как литературу. Само по себе наличие явлений такого рода – популярного богословия, массовых словесных практик – характерно, видимо, для всех письменных культур и этапов существования письменной традиции и отнюдь не составляет специфики Новейшего времени, вопреки идеологиям носителей нормативной литературной культуры в постромантическую эпоху. Однако для кружкового этоса, скажем, Ренессанса, придворного классицизма или Просвещения, эти феномены попросту не относятся к поэзии, истории или культуре – они вне сферы внимания и обсуждения. Представление же (с точки зрения агентов нормативной литературной культуры) о «начале» подобной эрозии литературы как раз имеет своей предпосылкой проведенное романтиками включение массовой словесности в литературу на правах одного из ее уровней или типов. Иными словами, необходимо было лишить авторскую субъективность каких бы то ни было содержательных определений, чтобы носитель подобной субъективности смог усмотреть в любых словесных построениях (хотя бы потенциальную) «литературу», и всего лишь «литературу». В конце концов, важно лишь то, что эти продукты или символы некоей творческой энергии (все равно, трактовались ли они в качестве «духа» народа или собственной воли автора) оказались принципиально лишенными всяких иных характеристик и атрибутов, кроме собственно символичности, конвенциальности. Трубадуры или классицисты (равно как, с другой стороны, клирики или скальды) квалифицировали свою деятельность по-разному, однако ни для кого из них она не могла бы маркироваться (тематически пустым теперь) определением «литература».

Романтиками в данном случае была осуществлена двойная операция – дифференциация социокультурной системы литературы (через выделение в ней статусно и функционально различных групп, уровней, типов и т. д.) и ее интеграция (через экспансию литературы во вне– или долитературные сферы). Сложившаяся в результате этого ситуация позволяла задавать имманентную, т. е. собственно литературную, динамику и вместе с тем поддерживать символическую интеграцию социокультурной системы литературы, систематически втягивая в определения ситуации и творческую практику новых авангардных групп неканонические значения (литературизируя экзотику, архаику, документ, устную словесность и т. п.) и столь же систематически выводя маркированные как уже непроблематичные образцы из авангардной и «высокой» литературы в «массовую». Этот и подобные ему механизмы оказываются чрезвычайно эффективными средствами поддержания целостности и статуса высокой литературы. Носители ее, используя различные в содержательном плане классификации образцов (см. об этом ниже), выделяют своеобразные «резервуары» непроблематичного в культуре.

Типологически это составляет, наряду с «массовой» литературой, такие образования, как «детская литература», «литература в школе» и т. п. Набор конкретных произведений в этих сферах может частично перекрываться; в ряде случаев подобная диффузия производится путем «адаптации» или дидактической переинтерпретации образцов. Характерно в этом смысле, что конститутивные для высокой литературы принципы «оригинальности» и т. п. в данных формах недействительны: образец может адаптироваться или пересказываться (а иногда даже и переводиться) под именем другого автора, что свидетельствует о незначимости авторского права и тех универсалистских ориентаций, которые стоят за ним. (Ср., например, русскоязычные варианты «Трех поросят», «Буратино», романов об Урфине Джюсе и т. п.) Не разбирая специально эту проблематику, укажем только, что корпус «классической» детской литературы в основном образуют – в данном отношении – такие компоненты, как фольклорная и литературная сказка и их переработки (братья Гримм, Ш. Перро, Г. Х. Андерсен), рационалистически-просветительский, дидактический роман (Дж. Свифт, Д. Дефо) или адаптация в соответствующем духе (Ф. Рабле, М. Сервантес), авантюрно-приключенческая литература на историческом и/или экзотическом – «первобытном», восточном и т. п. материале (Ж. Рони, А. Дюма, Ф. Купер, В. Скотт, Пушкин, например «Дубровский»). Все эти произведения, точнее говоря – их типы, отнюдь не предназначались для детского чтения или, по крайней мере, предназначались не только детям (М. Твен, Р. Стивенсон, Ж. Верн).

Принципы подобного отбора и адаптации и реализация их в различных системах социализации составляют специальный предмет социологической работы. Приведем лишь один факт: протестантский дух «Робинзона Крузо», едва ли ощутимый в литературной культуре как секулярной сфере, оказался препятствием для распространения этого романа в католической Испании среди детей и взрослых вплоть до середины нынешнего века.

Собственно, романтики же и реализовали эти выработанные ими механизмы: в их принципиально гетерогенных в содержательном и формальном аспекте литературных текстах нашли себе место на правах пародии или стилизации компоненты низовых словесных практик, элементы до– и внелитературных построений и др. С одной стороны, тематизированные ими ценностные значения и конфигурации, равно как и способы и техники их повествовательного упорядочения оказались авторитетными для последующей массовой литературы. Здесь стоит отметить, что сознательная и, более того, демонстративная адаптация компонентов массовой словесности литературой определенных направлений позднейшего авангарда ведется вполне последовательно, причем она эксплицируется в их творческих манифестах. Сопротивление же процессам массовизации «высокой» литературы осуществляется как раз носителями нормативной литературной культуры в ее наиболее консервативных инстанциях и сферах – в институтах социализации, в близких к ним или ориентированных на них группах литературной критики, литературоведения и т. д.

Группами рутинизаторов романтической идеологии литературы, характерным образом переосмысливших конвенциональные ценности романтического этоса в качестве вполне содержательных норм собственной работы, и были продуцированы первоначальные образцы уже собственно массовой в современном смысле слова литературы (роман-фельетон). Таким образом, установление «массового» уровня литературы (и ее аудитории) было осуществлено (и осуществляется до сих пор), исходя из ценностей элитарной литературной культуры, в соответствии с функциональными потребностями литературной элиты (а также стоящих за ними господствующих групп) и средств «высокой» литературы. Авторитетно удостоверенные (и потому нормативные для авторов и реципиентов массовых текстов) значения предъявлялись уже как «сама действительность» без указания на определяющие ее инстанции и критерии. Тем самым представители «высокой традиции» не только маркировали область «массовой» литературы, но и структурировали ее, через «снижение» и трансформацию своих образцов придавая литературные (и шире – культурные) формы неопределенной, потенциально открытой совокупности внелитературных нормативных значений.

Авторитетность «высокой» литературы для групп рутинизаторов, тиражирующих ее ценностные значения и придающих им при этом нормативный модус, предопределила сосредоточенность массовой словесности на интегративных смысловых образованиях, стабилизирующих эрозию нормативных определений «действительности». Речь идет не только о репрезентируемых социальных конфликтах и напряжениях, но и о самом конституировании повествовательной «реальности». «Высокая» литература, можно сказать, явилась в этом смысле такой же «историей» для массовой, как компоненты традиционной культуры – для нее самой, с той, однако, оговоркой, что «высокая» литература в процессах самоопределения универсализировала радикалы долитературной традиции, тогда как «массовая» словесность, напротив, традиционализировала адаптируемые ею литературные значения и конструкции. Последнее социолог фиксирует, например, в редуцировании массовой литературой многообразной системы фикциональных, субъективно-организованных временных перспектив повествования (игры с субъективными формами времени, многозначностью point of view и т. п.), характерной для авангардной словесности, и, соответственно, в сокращении периода циркуляции «массовых» литературных образцов (а это, в свою очередь, обычно исключает повторное обращение к ним, конститутивное для литературной системы и демонстрирующее ценностный потенциал «классических» текстов).

Нормативность значений и способов их тематизации в «массовых» текстах выявляется и в процессах их рецепции. Среди аудитории популярного романа, мелодрамы и т. п. с их поэтикой как бы «самой» жизни (в ее предварительно структурированных и оцененных литературой формах, т. е. гораздо более узнаваемой и «подлинной») поэтому и сложились характерные для массовых читателей (а ранее – прежде всего читательниц) феномены обыденного и вполне «серьезного» поведения, стилизованного под литературные (и других массовых искусств) образцы, что, в свою очередь, систематически проблематизируется «высокой» литературой[52].

Этот процесс культурной дифференциации был обусловлен формированием во второй половине XVIII в. социальных предпосылок, делающих возможным само существование литературной системы. К наиболее важным из них относится образование социальных структур, гарантирующих писателю культурную (эстетическую) и социальную автономию. Собственно автономность социальной роли писателя, в романтической фразеологии – «гения», семантически обозначена расхожими представлениями о нем как индивиде, ведущем независимый и свободный образ жизни «на границе» повседневного и трансцендентного[53]. Но более важно, что к этому времени складывается развитый книжный рынок, что обеспечивает автору материальную свободу от мецената. Место партикулярной зависимости поэта и писателя от личности обладателя или распределителя власти (как символического посредника между персонифицируемыми значениями всего социального целого и литературой) заступают обобщенные отношения, регулируемые другим обобщенным посредником – деньгами. Это универсальное символическое средство в форме гонорара является генерализацией аффективного признания литературной продукции публикой (а также ее представителями или заместителями). Собственно, только теперь, с появлением рынка, и начинают складываться разнообразные ожидания «публики». Двойственность фигуры книготорговца и издателя, сохраняющего в своей деятельности как императивы культуртрегерской и миссионерской задачи (партикулярную зависимость от массового читателя), так и универсальную, аффективно-нейтральную и анонимную связь с товарным рынком, позволяет ввести в функционирование литературной системы своеобразный момент дальнейшей дифференциации.

Книгоиздательская деятельность делает литературу независимой во времени и пространстве, в том числе – и от автора. Как и возникающая подписка (первоначальная форма коллективного меценатства и коллективного предприятия), она позволяет тиражировать те или иные литературные образцы, а затем задает и иные инстанции литературных авторитетов, выводя литературу из прежнего аскриптивного существования в «салоне» или кружке ценителей и дилетантов, даже за рамки той или иной национальной общности. Она сама по себе производит известное многообразие литературных форм и направлений, допускает даже литературную «войну».

Усиливающийся плюрализм литературных критериев (и, соответственно, умножение литературных канонов) функционально обусловил и появление фигуры эксперта и посредника (критика), с одной стороны, и его академического эквивалента – комментатора, преподавателя и хранителя традиций, держателя высоких образцов (ученого, университетского профессора), с другой. И критик, и академический литературовед маркируют литературную продукцию, но исходя из разных целей, поскольку каждый из них репрезентирует собой ценности различных социальных систем (образование, церковь, государство, буржуазию, аристократию, журналистику, предпринимательский класс и т. п.), что, соответственно, выражается во временных и пространственных параметрах их аудитории и релевантного для них корпуса текстов («объеме» традиции). Критик представляет публичность, общественность и «общество» в целом, а точнее – ту или иную авторитетную социальную группу или даже специализированный институт (например, исполнительные органы государственного или духовного управления – политическую или религиозную цензуру[54]), литературовед же манифестирует ценности собственно культуры и ее специфического сектора – литературной культуры и задает принципы отбора и характер преподавания и изучения литературы. Кроме того, книжный рынок, теоретически представляющий символическую формулу конкурирующих ценностей различных социальных групп (также продукт процессов социальной дифференциации), – позволяет освободить такой тип литературного посредника, как библиотека, от ее аскриптивной связи с социальным «телом» – «государем», аристократией, магистратом или иной какой-то группой, культурный фонд которой она аккумулирует. Возникновение «книжных кабинетов», «платных абонементов» – явление, стоящее в том же ряду, что и авторское право, и профессионализация писательского труда, и формирование литературной критики и проч. Более того, репрезентированные в библиотечных фондах ценности и нормы определенной социальной группы, занимающей доминантное положение в общественной структуре, могут быть использованы как идеологическое оружие, средство аккультурации или обеспечения поддержки в проблематичных зонах социального влияния и господства.

Процесс дифференциации центральных значений культуры, и прежде всего – письменной культуры, обусловленный автономизацией различных социальных подсистем общества и соответствующих ценностно-нормативных образований (что предполагает наличие и институционализацию универсалистских коммуникативных средств), можно проследить на примере становления в Европе библиотек различных функциональных типов с характерным для них принципом публичности. Само существование различных типов библиотек (массовой, университетской, национальной и пр.) при сохранении идеи их «публичности» репрезентирует для исследователя (как и для представителя иной социальной и культурной общности, для которого оно, впрочем, не содержит идеологических претензий) «объективный» характер подобных образований, бытие которых «действительно» уже вне связи с персональным составом включенных в него индивидов. Библиотеки, уже вне зависимости от природы первоначального собрания книг (личного кабинета аристократа, дворцовой, городской или университетской библиотеки), приобретают относительно автономный статус, то есть открывают доступ для всякой публики. Идея «публичности» стоит в ряду таких объективаций, как ценность автономной субъективности, секулярная культура, гражданское общество, автономная литература и т. д. В их социально-исторической констелляции и складываются те типы и значения библиотеки, которые существуют в Европе Нового и Новейшего времени. В этом смысле даже изобретение печатного станка не является необходимым условием для существования библиотек. Так, например, в Китае магический характер письменной традиции, определивший статус гуманитарно образованного патримониального чиновничества, при наличии печатных устройств не привел к появлению библиотек, в то время как греки и без Гутенберга имели свои частные и государственные библиотеки[55].

Утрата целостности и идеального характера культуры в Новое время, выражающаяся в многообразных формах процесса рационализации и секуляризации, сопровождалась постепенным переносом проблематики жизнеустройства с объективного мира на индивида, чье субъективное начало с течением времени становится единственной точкой отсчета и центром упорядочения реальности. За столетие до этого интеллектуальные эксперименты с онтологическими основаниями познания в сферах специализированного исследования (мы не касаемся проблемы мистических традиций) установили принципы новой философии. В литературе экспозиция метафизического плана на уровень человеческого бытия совершалась в принятии художником и, прежде всего, писателем прерогатив творца, создателя – единственного правомочного распорядителя содержания собственного вымысла, судеб своих персонажей. Именно литература в этот период претендовала на статус культуры в целом, так как в сфере неспециализированного знания она – в отличие от изобразительных искусств – имитировала подобие жизненного целого, создавая (в виде произведения, конституированного замыслом и исполнением) воображаемые миры, наделенные характеристиками временной, но замкнутой смыслом длительности. Подобными же формами организации времени обладала лишь музыка, однако ее рафинированная, абстрактная чувственность препятствовала выражению непосредственного многообразия социальных значений, что неизбежно ограничивало – в силу сложности процесса научения абстрактному языку – сферу ее понимания и рецепции, как, впрочем, и ее тематизирующие потенции.

Литература началась с уподобления истории, вырабатывая квазиисторические формы, позволяющие воспроизводить определенные целостности и системы человеческих действий с возможностью контроля их последствий, т. е. некоторые замкнутые смысловые целостности. В этом своем качестве она стала конвенциональным эквивалентом назидательной словесности житий, хроник, зерцал и т. п., т. е. средством выработки «предвидения» или воображения и вместе с тем – самоответственного и рационального отношения к человеческому поведению, к потенциалу ценностных значений культуры. Поскольку другие общезначимые инстанции и неспециализированные формы критической оценки продуктов человеческого производства постепенно все больше и больше теряют значимость, силу и авторитет, то искусство, и прежде всего литература как наиболее универсальный тип репрезентации символических значений, становится адекватной имманентной формой рефлексии и идентификации в культуре. В этом смысле представляются симптоматичными как факт возникновения и укрепления популярности романа (именно в этот период), так и выработанные в процессе становления автономной литературной системы и ролевого самоопределения ее агентов – писателей «нового» типа – конститутивные черты романной поэтики, представляющей собой биографическое и морально оцененное воссоздание целостности индивидуальной жизни частного лица. Значимость романа для современной литературной культуры делает необходимым, как и в случае «литературы», исторический анализ этого понятия.

К истории понятия «роман»

Получающее совокупность своих «современных» значений сравнительно поздно (и параллельно с «литературой»), понятие «роман» имеет длительную «предысторию»[56]. Первоначально (к VIII в.) оно выступает как прилагательное romans, характеризующее устный «народный» язык в противоположность письменной латыни. С XII в., в период сосуществования устной повествовательной поэзии на народных языках и корпуса письменных латиноязычных текстов, представляющих «литературу» (в ее эстетически-неспециализированных значениях), оно относится к текстам, письменно фиксирующим устную повествовательную словесность, и языку, на котором они фиксируются, т. е. указывает (как и обозначение «литература») лишь на языковой и письменный характер коммуникации. Позднейшее (субстантивированное, как и «роман») французское «romancier» («романист») бытовало в эту эпоху в глагольной форме и означало «переводить с латыни на французский», а с XV в. – «повествовать по-французски». «Роман» становится эквивалентом 1) повествовательной словесности на народных языках или переведенной на них, 2) письменного против устного.

Основными группами, сопротивляющимися на начальном этапе становлению романа как автономного и признанного литературного жанра, выступали определенные круги духовенства (янсенисты, иезуиты, кальвинисты) и классически (а позднее – просветительски) ориентированные литературные авторитеты (Буало, Вольтер, Дидро). При этом роман дисквалифицируется в основном по двум критериям.

Роману XVII столетия, т. е. двум его господствующим разновидностям – перерабатывающему куртуазные традиции прециозному (героическому, любовно-пасторальному) и мещанскому (комически-бытовому) – предъявляются обвинения в «порче нравов» (тематизации «низких» по классицистическим канонам или табуируемых в «обществе» областей значений – эрос, преступность, деньги) и «порче вкуса» – экстраординарности вымышленных или гротескности «подлых» ситуаций, грубости или, напротив, вычурности языка (и в том, и в другом случае – жаргонности). Критика претензий романистов на место в «литературе» затрагивает, таким образом, все аспекты поэтики (аналитически разводимые исследователем): воспроизводимые в романе напряжения и конфликты (ценности достижительства, любовь, аномия), способ их представления (неправдоподобие, т. е. отклонение от нормы «естественного» для классицизма и раннего просвещения) и экспрессивную технику («слог»). Примечательна зафиксированная даже гораздо позднее (1826 г.) социальная норма немецких «порядочных семейств» «не говорить о романах при слугах и детях»[57].

Кульминацией этой борьбы культурных группировок с применением социальных санкций является во Франции декрет 1737 г., запрещающий, кроме считаных исключений, публиковать отечественные романы как «чтение, развращающее общественную мораль»[58]. Средством разрешения конфликта стала публикация английских романов С. Ричардсона, Г. Филдинга и др., задавших французской словесности существенно иной образец поэтики, «чужой» и авторитетный в этом качестве для кругов маргиналов. Отличия, в частности, касались объема романа и степени конденсированности действия, развивавшегося хронологически и биографически (в противоположность неограниченному нанизыванию эпизодов – эквивалентов куртуазных «авантюр» – в многотомных прециозных повествованиях об условно-стилизованных античных героях). Это обстоятельство активизировало во Франции жанр микроромана (nouvelle), переосмысляемого под влиянием английского novel – биографического повествования о буднях «бесфамильного» частного лица в современную эпоху. Последний противопоставлялся вымышленному и условно-обстановочному romance, квалифицируемому в Англии конца века уже как устаревший, стандартизированный – например, экзотический, разбойный, пиратский и т. п.[59] – и «низовой» жанр для «прислуги» (см. программное эссе К. Рив «Старинный roman и современный novel», 1785 г.[60]). Кроме того, под влиянием более ранних и по-иному протекающих процессов интенсивного социального и культурного изменения в английском романе со значительным опережением были выработаны значимые для определенных кругов французского общества (мелкой, чиновной, «новой» и т. п. аристократии) повествовательные образцы. В них тематизировались социальные проблемы, выдвигался тип героя – социального «медиатора», сниженного до «обычного человека», были найдены такие модусы литературности, как «психологичность», «чувствительность», «трогательность», универсализирующие социально-аскриптивные характеристики героев до «моральных, душевных качеств» (в чем сказалось воздействие идей англиканства, адаптированного английским романом в ходе секуляризации).

Последующая легитимизация романного жанра идет, естественно, по линии поиска исторических предшественников в восточной сказке, античной эпике, средневековом romans и т. п. Но прежде всего она осуществляется как выработка собственных эстетических конвенций, обоснование реалистической фикциональности и изощрение техники иллюзорного правдоподобия, подчеркивание нравственной полезности романов и их чтения.

Необходимо учитывать, что эти процессы в литературной культуре развивались в контексте интенсивных социальных и культурных изменений. Укажем, например, на повышение уровня грамотности, приобретающей значение средства социальной мобильности. В немалой степени это касалось женщин, что особенно важно для романа, бывшего в ходе различных движений за эмансипацию предпочтительным жанром читательниц и писательниц, более того – для многих образованных современниц «равенство полов» входило в широкий контекст эгалитарных требований, в том числе и «равенства жанров». Кроме того, для этого периода характерны интенсивное становление системы «массовой» журнальной и газетной печати, активизация производства дешевых, «рыночных» (в том числе «пиратских») изданий, массовая мода на чтение «профанной» беллетристики, повлиявшая, в свою очередь, на расширение круга деятельности библиотечных абонементов и т. д., что ознаменовалось позднее (в первой половине XIX в.) образованием относительно развитых и автономных национальных литературных систем и приобретением литературой и романом статуса универсальной культурной ценности[61].

Так, существенное влияние на начинающуюся автономизацию культурного статуса литературы (в ее современном значении) оказали процессы становления национальной культуры и национального языка в Германии, имевшие ощутимый антиаристократический или, по крайней мере, антипридворный оттенок[62]. Одни из первых реформаторов немецкого языка были вместе с тем и первыми теоретиками словесности и литературы, издателями, авторами од, трагедий, поэм и т. п. (от М. Опица до И. Х. Готшеда). Их появление еще в первой половине XVII в. сопровождалось деятельностью различных «обществ немецкого языка», из которых ведущая роль принадлежит «Плодоносному обществу». Благодаря этому уже в XVIII в. было в значительной степени преодолено или как минимум подорвано господство пиетизма и светских интернациональных и рационалистически классицистских вкусов и принципов образования и воспитания, характерных прежде всего для придворных и аристократических кругов. О массовом чтении – прежде всего общеобразовательном, «культивирующем» – можно говорить уже начиная со второй половины XVIII в., поскольку именно в это время отмечается резкий рост городских читателей. Выходят различные журналы, начало которым положено «Немецким еженедельником» Хр. Томазиуса «для образованных лиц из всех сословий, включая женщин». И. Х. Готшед издает «Моральные еженедельники», «Разумные прорицательницы», печатавшие прозу и поэзию. Позднее появляются «литературные газеты», в которых сотрудничают и публикуются А. фон Галлер, Х. Ф. Геллерт, Ф. Г. Клопшток и др. Вместе с ними впервые возникает и литература для детского чтения (типа сборника назидательных историй), и, наконец, первый журнал для детей «Друг детей» Хр. Ф. Вейсе (1775 г.) и последовавшие за ним многообразные «детские еженедельники».

Как сами романисты, так и кодификаторы их творческой практики были вынуждены учитывать данные процессы, что заставляет их обращаться в поисках норм самоопределения к авторитетным достижениям естественных наук, философии, истории, теологии (таков, например, генезис понятий и принципов «реализма», «конвенции», «фикции» и т. п.). Ограничимся здесь лишь общими указаниями на некоторые феномены подобной адаптации. Роман, заступающий для секуляризирующихся групп место религиозного обоснования смысла деятельности в мире как «светское писание», постепенно и через многие опосредующие моменты усваивает – в различных, разумеется, национально-культурных формах – переосмысленные (в особенности – протестантизмом) христианские идеи личности как самоответственной инстанции и ее нравственного становления в рамках жизненного цикла, осмысленного и оцененного из «конечной» перспективы частного существования[63]. Во Франции аналогом этих процессов выступает влияние концепций и проповеднической деятельности янсенизма, адаптированное моралистическими жанрами и оказавшее через них воздействие на романистику А. Ф. Прево и др. (здесь, как и всегда, ситуация проповеди и обучения обострила моменты прагматической, коммуникативной структуры текста).

Тем самым был дан толчок субъективации определений действительности в романном повествовании, значения в пределах которого упорядочиваются через отнесение представляемого к ценностной инстанции личности и, соответственно, – к проблематизации точки зрения, фигуры повествователя, нередко рассказывающего о себе в прошлом из значительной временной перспективы, что задает рефлексивную, в том числе читательскую, дистанцию (так называемый «двойной регистр»). Другим моментом, стимулирующим проблематику самотематизации и влияющим на типы повествования от первого лица, является выработка техник условного правдоподобия, иллюзорного присутствия при происходящем, принимавшая формы фикциональной симультанности чтения и описания[64] («письмо», различные ситуации «подсматривания», фиктивный издатель найденных «подлинных» и частично остающихся зашифрованными документов и др. типы идентификации и дистанцирования читателя). Здесь сказывается влияние как «духовной автобиографии» (исповеди, отчета о духовном «хозяйстве» различных ересей и сект, например методизма), так и «модных» исторических мемуаров и дневников, прослеживать которое в деталях необходимо уже на конкретном историческом материале. Способом нормативной стабилизации этих разрушающих текстовую «реальность» моментов выступают сохраняемые (прежде всего, «популярным» романом, но отнюдь не только им) религиозные по своему генезису и универсализированные до «моральных» оценочные рамки координат описываемого (например, жесткая дихотомизация героев в тех романах, которые находились под влиянием сценической мелодрамы и т. п.)[65].

С другой стороны, в романе дифференцируются и разводятся значения самой «истории», бывшей еще до романистов XVII в. синонимом давних и «высоких дел». «История» (часто вводимая уже в заглавия произведений с характерными предикатами «истинная», «правдивая») тем самым теряет престиж нормативной и самодостаточной реальности равного себе прошлого, «представленного» или, напротив, однозначно интерпретируемого в качестве «эмблематического». Через референцию к будущему как регулятивной инстанции она превращается для романистов и их публики к концу XVIII в. в область определений современного, частного и повседневного, то есть потенциально готовую к любому содержательному наполнению.

Под воздействием естественных наук, просветительского рационализма и укрепляющейся историзации социальных дисциплин проходит и сравнительная релятивизация категории «нравственного» до значений «представляющего обычаи, нравы». Рационализируется (хронологизируется) пространственно-временная артикуляция романного действия, открывая возможности для совмещения и взаимодействия различных ценностных перспектив рассказывания на фоне универсальных мер. Все это ведет к определению романа (novel, roman) уже не через область закрепленных за ним тематизируемых значений социальной действительности (к ним, кстати, относится и «любовь»: ср. еще и современную семантику «романа»), а исключительно через фикционализм норм и техник их текстового развертывания при нерелевантности каких бы то ни было априорных ограничений на предметные сферы тематизируемого.

К первым десятилетиям XIX в. роман осознается уже как наиболее адекватная литературная форма тематизации процессов социального и культурного изменения, что делает его принципиально «открытым» жанром, вбирающим разнородный тематический материал и различные литературные традиции, перманентно разворачивающимся, бесконечно дробимым на виды, подвиды и разрушающим любые содержательные ограничения. В рамках его вырабатываются теперь уже «имманентные» функциональные эквиваленты заимствуемых прежде авторитетных литературных, художественных и общекультурных конструкций (драмы, лирики, живописи, музыки и т. п.). Более того, и само появление «романа» связывается теперь с эпохой радикальной дестабилизации социального порядка («счастлива нация, не имеющая романов», – А. Шпехт, 1834 г.; «революции, эти повивальные бабки романов», – Ф. Шаль, 1839 г.)[66].

«Родословная» жанра ведется от произведений С. Ричардсона и А. Ф. Прево (предыдущее расценивается, так или иначе, как «предыстория»), а роман становится синонимом «современности». Примерно к этому же периоду в ходе дифференциации социокультурной системы литературы роман, а точнее – некоторые типы его построения, вновь маркируется как «массовое» чтение: в 1830‐х годах во Франции возникает и стремительно приобретает популярность и противников роман-фельетон («промышленная литература», по выражению Ш. О. Сент-Бёва). Данная универсализация жанра (в социальном и культурном аспектах) открывает возможность в дальнейшем – исторически, участникам процесса или их исследователю – фиксировать «на фоне» романа едва ли не всю совокупность особенно интенсивно с этого времени дифференцирующихся, борющихся и уходящих социальных групп и культурных традиций, делая его для Новейшего времени синонимом литературы в целом.

***

Сложившаяся в ходе описанных процессов генетическая и функциональная связь идеи творца и независимости художников обеспечила писателю трансцендентальный статус в культуре, точнее, трансцендентальность его «субъективности». Иногда последняя передавалась «личности» повествователя, становящейся уже моментом конституции литературного текста. Смысловые, ценностные, культурные импликации литературного повествования могут, будучи развернутыми, объяснить функциональные ожидания и проекции, связанные с высоким статусом литературы как хранительницы культуры в ее значениях добра, мудрости, гуманности, осмысленности бытия и проч. Особенно это действительно для обществ, где только литература и выступает сферой, в которой легитимно может существовать эмансипированная от той или иной социальной тотальности культурная общность, т. е. где литература становится не только общей, но и единственной областью тематизации неспециализированных ценностных значений, синонимом политико-идеологического, философского и даже религиозного знания (как, например, в России XIX в.).

При этом по широте тематизируемой в литературе социальной проблематики можно судить о характере существующих социальных напряжений. Там, где литература не имеет характера репрезентации культуры в целом (а это связано с высокодифференцированной социокультурной структурой общества), она обычно «литературна», т. е. рефлексивна по отношению к себе самой, если так можно выразиться, «александрична», питается в значительной степени «вторичным» или собственно культурным, «мифологичным» материалом. В других же ситуациях литература тематизирует проблематизированные социальные значения или культурные образцы социального, а подчеркнуто «литературная» словесность расценивается крайне отрицательно и характерным образом квалифицируется (а порою и осознается самими ее авторами) как «чужая», инокультурная (ср. неприятие идей и образцов «чистого искусства» в России второй половины XIX века, резкие отзывы А. Блока о манифестах и практике акмеизма как «нерусском» явлении[67] и т. п.).

Претензии литературы как субститута культуры на то, чтобы выступать потенцией любых ценностных определений, т. е. на обладание способностями к изображению любых аспектов человеческого в целом, универсальны. Однако, как свидетельствуют исследования ценностного содержания художественных произведений, литература ограничивается исключительно сферой общекультурных, неспециализированных значений, ценностей, идей, норм, представлений и т. п. Крайне редко (как правило, в экспериментальной или высокоэлитарной литературе) предметом ее внимания становится какая-то специальная сфера жизнедеятельности (например, ценности рационального познания, религиозные переживания, прямая политическая агитация). Это еще раз, вопреки ее собственным претензиям, свидетельствует о прежде всего идентифицирующем значении литературы, ее в основном интегративной функции в качестве средства тематизации и поддержания смысловых значений, интегрирующих формы редукции социальных или культурных напряжений, в том числе – напряжений субъективного самоопределения.

Репрезентативный по отношению к культуре характер искусства и литературы означает, что они воспроизводят проблемную природу человеческих отношений и самого мышления. Это же относится как к ритуалу или обычаю, так и к художественному полотну, поэтическому произведению, религиозному трактату, философскому или научному исследованию. Специфика эстетических текстов состоит в конвенциях экспликации ценностного конфликта в драматической форме, в «изображении» и «представлении» системы культурных значений через нарушение социальной или культурной нормы. Однако, в отличие от других повествовательных долитературных форм – эпоса, хроники, житий и т. п., также содержащих весь корпус значений отклоняющегося поведения, характерных для того или иного общества, литературное произведение как эстетический феномен предполагает определенный модус репрезентации – эстетическую условность предъявляемой реальности. Репрезентируемая аномичная ситуация (или последовательность ситуаций), представляющая собой нарушение согласованного социального и культурного порядка взаимодействия в ходе или результате выбора какой-то одной из конфликтующих или альтернативных ценностей, не абсолютна. Она внутренне структурирована таким образом, что в саму ситуацию включены элементы ее контроля, упорядочения дезорганизации. Этой гарантией от дезорганизации являются, во-первых, придание изображаемому модуса вымышленного, мнимого, фиктивного[68], а во-вторых, авторская оценка нарушения.

Содержание эстетической конвенции (условности, мнимости, фиктивности) оказывается столь важным в организации поэтического вымысла, что от него зависят все прочие моменты конституирования литературного произведения или даже канон подобной организации (литературная традиция, направление, жанр). С «нормой реальности» (формой и способом репрезентации всех других конституэнт произведения, а стало быть, – с характером содержательной интерпретации общекультурной системы организации значений, действия в самом широком смысле), т. е. с внутритекстовой организацией пространства и, главным образом, времени, а значит, и с характером причинности, определяющим структуру мотивации эстетических фикций, переменных проблематизируемого ценностного значения (детерминизм, случай, судьба и проч.), – связаны литературные направления и течения – например, «натурализм», «реализм», «сюрреализм», «экспрессионизм», «романтизм», «классицизм» и т. п. Связь жанра, а стало быть, тематики, сюжетной организации (ценностной медиации нормативного конфликта) и определенного, в значительном большинстве случаев – стереотипного, набора экспрессивно-технических средств и т. п. с нормой реальности (способом репрезентации ценностей) можно легко показать на примерах «экзотического» или «исторического» романов, а также научной фантастики. Действие во всех этих случаях (сюжетная коллизия, конституированная ценностями современной культуры) переносится в ирреальный план. Последнее позволяет эксплицировать напряжения, существующие, но блокируемые в культуре, поскольку жесткая норма запрещает их реализацию в актуальном социальном действии; кардинальные ограничения накладываются даже на обсуждение возможности их осуществления в «настоящем». Понятно, что в «историческом романе» (берем лишь типичные, массовые случаи) будет исключена субъективная форма повествования (от первого лица), а стало быть, впрямую не указаны инстанции авторской оценки происходящего. Изображение событий приобретает тем самым «безличный», «объективный» характер с однолинейным течением времени и т. п., а оценка ситуаций и героев непосредственно синтезируется с их качествами, предикатами их конституирования (стилизованный язык персонажей, отсутствие дистанции между прямой и косвенной речью, фиксированная ретроспекция и т. п.).

Именно указанная системность организации литературного произведения позволяет изучать его научными средствами. Как бы ни было многообразно богатство воображения того или иного писателя, действительность его вымысла в той или иной, но всегда значительной мере представляет субъективную перекомбинацию или организацию априорных, пред-данных ему (и в этом своем качестве доступных пониманию и анализу) общекультурных констант – размерностей и значений времени, правил мышления и выражения, стандартов этического и эстетического и т. п., – не затрагиваемых и не могущих быть затронутыми рефлексией автора. Этот факт является наиболее общим доводом в пользу возможности аналитического совмещения при изучении литературы когнитивных, экспрессивных и социальных планов текстовых значений, а следовательно, и плодотворности сравнительно-типологического анализа процессов их изменения.

Данная общая посылка открывает дорогу и корректному, т. е. методически эксплицированному, изучению литературы. Так, в частности, можно продемонстрировать основную функцию литературы – посредством тематизации ценностных альтернатив социокультурной системы представлять возможности их осмысления (а значит – контроля) и, таким образом, интегрировать членов той или иной социальной общности – на материале лишь временных размерностей. Претензии литературы, о которых говорилось выше, неизбежно связаны с характером конституирования соответствующих ценностных значений. Время изображения как диапазон значений простирается при этом от «бесконечно исчезающего» настоящего (максимальной проблематизации ценностей, их полной содержательной неопределенности) до предельных «исторических» точек, т. е. культурно-символических объективаций «исторического». Но «абсолютного» предела, значений вечности и связанных с ней трансцендентных (космологических, этических, религиозных) идей, литература, как и искусство в целом, достичь не в состоянии. Модальный статус эстетического обнаруживает здесь свое фикциональное (ограничивающее) значение, и в этом, в частности, раскрывается генетическая структура литературы как института, рожденного в определенной исторической социокультурной констелляции. Художник в иных случаях может наделяться функциями (или претендовать на роль) пророка, мессии, морального судьи или социального реформатора, но исполнить эту миссию без угрозы разрушения искусства и литературы ему не удается. Полноты действительности эстетическая мнимость приобрести не может, и в этом заключаются возможности как саморазрушения литературы (в авангарде, дидактике и т. п.), так и ее культурной адаптации к постоянному социальному изменению.

Кризис в литературе той же природы, что и в науке. В процессе «расколдовывания мира» определенные системы «материальной» рациональности все более интенсивно трансформируются в формальную рациональность. Так, в науке «истина» становится не содержательной догмой, а регулятивной идеей, методологическим принципом, что в целом приводит к невозможности обоснования инструментальным знанием фундаментальных жизненных ценностей. Другими словами, ни одна сфера конвенционального знания и выражения не может быть фундаментом мировоззрения и, соответственно, фундировать проблемы смысла жизни, поскольку оперирует историческими, содержательными значениями истины и красоты, релятивизирующимися в ходе последующей рефлексии. Устойчивыми при этом оказываются лишь их логические (культурные) формы – регулятивные идеи, по Канту – «пустые понятия без предмета созерцания».

История осмысления литературы начинается с первых стадий дифференциации литературной системы – формирования специализированной критики. На первых порах газетная и журнальная критика неотделимы от последующего систематического изучения литературы, ставшего позднее предметом преподавания в учебных заведениях и получившего академический характер в форме литературоведения. Длительное время это истолкование осуществлялось в ходе наблюдений и спекуляций над «сущностью» литературы, ее предназначением и необходимым кругом тем, сюжетов и т. п., что еще крайне близко к литературному манифесту. Неспециализированное сведение норм в замкнутую систему принципов, нормативных основоположений и правил того, что в совокупности составляет ту или иную «поэтику», «стилистику», короче, «канон» литературы («подлинную литературу»), не имеет иных идеологических форм легитимации нормы, кроме социокультурного механизма обычая или традиции, т. е. апелляции к «всегда бывшему» или – уже в эрозированной форме – к прошлому, к «истории». Подобная «история», разумеется, подвергнутая методологической рефлексии, представляет собой не что иное, как проекцию определенной «нормы» или канона на историю, т. е. специфический набор примеров, правил и т. п., подтверждающих значимую норму литературы определенного типа. Суггестивность этих концепций чрезвычайно велика, поскольку других средств методологической и аналитической рефлексии для современников не существует.

По своему логическому смыслу литературоведение представляет собой последовательную рационализацию ценностей, определяющих продуцирование (и, соответственно, оценку) литературных текстов, осуществляемую в процессе истолкования произведения. В соответствии с избранным подходом это открывает перед социологом возможность анализа литературного процесса через призму соответствующих структурных образований литературной социальной системы: институтов литературоведения (если таковые имеются) – исследовательских учреждений, специализированных журналов, академий с соответствующими изданиями и т. п., т. е. всего многообразия институционализированных форм производства, хранения и передачи систематически рационализируемого знания о литературе, в котором осаждаются и кристаллизуются исторически наличные системы знания и идеологий литературы. Понятно, что за каждой из систем стоит определенная социальная группа, претендующая на монополию авторитета, т. е. на специфически определенную, «сущностную» интерпретацию литературы.

Исторические границы подобного процесса рационализации литературы можно определить, фиксируя трансформацию самого характера рационализации – от содержательной к формальной, т. е. от упорядочения и анализа самих репрезентируемых в литературе ценностей к изучению форм их репрезентации, «литературности» как конститутивной характеристике культуры. Это значит, что последним символическим элементом современного литературоведения, удерживающим еще групповую солидарность литературоведов, является методическое единство анализа литературности, раскрываемое как конвенциональность правил легитимного для литературоведа построения («репрезентации») литературного текста – произведения. Или другими словами, специфический предмет современного литературоведения – экспрессивная техника эстетического конституирования текста. Если материальная рационализация произведения – его оценка – вначале была преимущественной задачей философии литературы, то позже подобная практика все больше становится уделом текущей критики или даже публицистики, что является симптомом дальнейшей дифференциации литературной системы. Правомочность философского толкования литературы поддерживалась претензиями литературы на выражении «сути» мира, «духа» времени (т. е. на статус «культуры» по преимуществу, о чем уже говорилось), но постепенно – параллельно с эрозией метафизических оснований самой философии и отказом ее от спекулятивности собственных суждений, от претензий на выражение «подлинных» оснований реальности – ослаблялся и интерес к литературософским толкованиям соответствующих произведений (см., например, критику Г. Риккертом соответствующих претензий философии «наук о духе» и его концепцию «наук о культуре», анализ процессов трансформации современной философии).

Основания, критерии оценки текущего литературного потока, которыми оперирует актуальная критика, могут быть разделены на два типа: 1) собственно литературная маркировка – предоставляемые критике литературоведением принципы первичной селекции литературных образцов, сопоставляемых с образцами литературных авторитетов («классики»), и 2) лежащие вне сферы собственно литературы, репрезентирующие в суждениях по поводу литературы (на литературном материале) иные подсистемы культуры или социальной системы. В этом случае оценка может носить дидактический, моральный, религиозный, социально-политический и т. п. характер, т. е. отмечать или постулировать непосредственно социализирующий характер литературных образцов или идеологические стремления контролировать их, тесно смыкаясь с системой социального контроля (или даже переходя в нее при известных условиях).

Но вернемся к литературоведению, точнее, к границе, после которой аксиоматические основания практики литературоведения все более теряют силу. Если в период предформирования литературы (в том смысле, в каком мы терминологически задаем ее здесь) в классицистских обоснованиях поэзии эстетическая сфера толковалась предельно высоко[69], поэт уравнивался с сакральным авторитетом или священнослужителем, то современное литературоведение – будь то в форме семиотики, структурализма, герменевтики, мифокритики в духе Н. Фрая или «новой критики», – сосредоточено на проблемах правил, структуры построения текста. Характерная ценностная посылка интерпретации: объективирующий взгляд на произведение как на ценностно равномерно наполненный объем, без выделения специфически отмеченных ценностных структурных узлов – героев, ситуаций и т. п. (текст, а не герой, не ситуация является объектом внимания). Тем самым центральными проблемами становятся проблемы анализа легитимной конвенциональности сочленения различных культурных значений в литературной структуре текста, обнаружение системы различным образом определенных норм действительности, фикциональности построения произведения, за которыми стоит демонстрация самоценности авторской субъективности, автономности писателя, с одной стороны, а с другой – выявление культурной обусловленности конвенциональных механизмов репрезентации значений и ее норм, герменевтической историчности семантики конструкций, метафорики. Раскрытие цитатности текста, собирание различных семантических контекстов авторских значений[70], воспроизводит и акцентирует ценность автономной субъективности, представленной позицией как писателя в культуре, так и самого литературоведа. Указание и демонстрация культурности (т. е. соединенности, «сделанности») форм репрезентации действительности обусловлено уже не содержательно, а процедурно – функциональным значением трансцендентального характера существования культуры: модусом ее существования является бытие автономной личности, удерживающей в акте сознания и творчества историческую память общества. Как писал Макс Вебер, «трансцендентальной предпосылкой всякой науки о культуре является не то, что мы определенную или вообще какую-нибудь “культуру” находим ценной, а то, что мы, культурные люди, одарены способностью и волей сознательно занимать определенную позицию по отношению к миру и наделять его смыслом»[71]. Другими словами, в исследовательской проблематике, т. е. подходе к объясняемому материалу, соответственно, в ограничении и отборе данных, а также и в средствах объяснения социолог может видеть теоретико-методологическую проекцию ценностей исследовательской группы литературоведов, определения культурной ситуации ее членами. Специальный анализ методами социологии знания показал бы конкретную обусловленность социокультурных позиций и определений, релевантных в той или иной группе или литературоведческой парадигме и диктующих специфику используемого концептуального аппарата. Однако существенно, что эта культурная ценность субъективности придает эстетически релевантный характер любому, в том числе и дисквалифицированному в иных ситуациях или в другом отношении объекту, вводимому в структуру художественного описания писателем или литературоведом в структуру ее объяснения. (Последнее характерно и для иных сфер культуры; ср. втягивание дизайна, в том числе – промышленного, в сферу эстетики: оценивание индустриальных объектов Викторианской эпохи – цехов, машин, мельниц, шлюзов или детской игрушки, плаката, лубка, низовой литературы, комиксов и т. п. – как эстетических феноменов.)

Аксиоматика литературоведения ограничивается кругом тем и положений, характеризующих функционирование «высокой», «элитарной» литературы (в смысле «лучшей», избранной, отбираемой). Ясно, что в самой характеристике «высокая» или «элитарная» какого-либо качества литературности еще не содержится: оно «привносится» идеологическим суждением той или иной литературоведческой концепции. Единственным операциональным признаком литературы такого класса, принимаемой во внимание литературоведом, становится «оригинальность» выразительности литературного произведения, т. е. «новизна» – тематическая, но, главным образом, – техническая, хотя разделить то и другое качество можно весьма условно.

Характер литературной инновации может быть фиксирован только лишь в сопоставлении с внутрилитературными интегративными стандартами – «классикой», состав которой содержательно постоянно меняется, сохраняя лишь несколько имен – символов, уже не столько литературной, сколько национальной и «мировой» культуры (например, Пушкин, Шекспир, Данте, Гёте и т. п.). Достигнутый консенсус в отношении конкретного набора «бессмертных» полагает подвижную границу между зоной собственно литературоведческой работы и сферой актуальной литературной критики (хотя, разумеется, среди писателей-современников производится селекция, отбор кандидатов, сопоставимых – сопоставляемых – с «классиками»). Точнее, синтезированные критерии разбора и оценки литературного произведения, выработанные на материале канонизированной литературы, переносятся на произведения современных авторов. Соответственно, интегрируют систему литературной культуры, а значит, и структуры ориентации в процессах литературного взаимодействия категориальные структуры определения и интерпретации литературных явлений – категории жанра, стиля, поэтики и т. п.

Ориентация на высокие образцы в анализе, интерпретации и включении в состав литературы влечет за собой ряд следствий, касающихся не только содержания самих образцов, но и характера оценки и техники интерпретации. Прежде всего, в состав высокой литературы попадают образцы определенного тематического содержания, т. е. целые пласты литературы отсекаются как «непроблематичные», как «нелитература». Во-вторых, высокая «эстетическая ценность» литературного образца, идеологически отмеченного литературоведом, предполагает определенную технику его интерпретации и оценки, базирующуюся на постулате «идеального», «адекватного» или «своего» читателя, от имени которого выступает литературовед[72]. Выдвигая нормативную концепцию истолкования (характерна здесь принципиальная невыявленность ценности собственной позиции), литературовед исходит из необходимости прояснения «генезиса» создания произведения, его структуры и особенностей для «лучшего его понимания», т. е. предполагает «единственный» вариант понимания, как бы замещая самого автора. Принцип «адекватного» (или даже «превосходящего» его по полноте) истолкования произведения («адекватного» автору, точку зрения которого апроприирует литературовед) имитирует тем или иным образом «историю» возникновения и создания произведения. При этом указывается либо на характер «влияний» и «заимствований» выделенных мотивов, тем, стилевых особенностей, либо – в более рефлексивной форме – на сферы и специфику культурных значений, идентифицируемых с тем или иным пластом семантики произведения и могущих гипотетически служить в качестве образцов для автора. (Важно, что и эти сферы значений маркируются как «авторские», отмеченные литературными авторитетами.) Но так или иначе, матрицей объяснения и истолкования остается «творчество» автора в качестве онтологической предпосылки, имплицирующей исторический процесс создания произведения и, соответственно, процесс исторического развития литературы. Разумеется, это не означает, что в каждом случае любой литературовед старательно описывает или детально реконструирует процесс написания текста, последовательно истолковывая, исходя из каждой фазы его создания, эстетические особенности и художественное своеобразие всего целого. Принципиально важно, что сами структуры объяснения основываются на герменевтических канонах и категориях, которые все без исключения конституированы регулятивами адекватного («конгениального») прочтения, понимания, переживания и восприятия эстетического качества текста.

Постулируя вневременность «настоящей» классической литературы, релевантность ее для любых эпох или ситуаций, идеология нормативной литературной культуры с необходимостью выдвигает задачу канонической интерпретации и последовательно выявляет проблематичность ее решения. Параллельно с перманентной перестройкой корпуса классических авторов и текстов, правильность и авторитетность каждой новой интерпретации (а смена их обязательна как демонстрация «актуальности» классики), появление которой отмечает для исследователя формирование новой группы или позиции в культуре, может быть обеспечено лишь за счет упразднения предшествующих истолкований. Деятельность подобного истолкователя, прокламирующего свою ориентируемость на традицию и свою обусловленность современной, «исторической» ситуацией, демонстрирует для исследователя-социолога как «структурную амнезию» [73]традиции (содержательного единства литературы и ее истолкования), так и – в претензиях на «единственность», неоспоримость и «верность автору» – отрицание своей историчности, т. е. обнаруживает свой характер групповой идеологии. Понятно, что проблематика исследования рецепции (и ее истории) будет при этом последовательно блокироваться, как и возможности собственно исторической и эмпирической работы исследователя литературы, что обусловливает позднее появление проблематики публики и восприятия в литературоведении и эксплицитное самосознание «рецептивной эстетикой» идеолого-критического значения и потенциала своей деятельности.

Однако, рассматривая логическое своеобразие герменевтических средств и принципов интерпретации, можно с полной определенностью утверждать, что элементы канона являются методическими формулами интерпретации и оценки (т. е. рецептурными предписаниями «правильного» построения текста, а соответственно, его оценки) и не содержат конститутивных признаков или характеристик эмпирического описания текста или его теоретического анализа, т. е. исключают тем самым возможности его эмпирического изучения. Основанием подобной работы могло бы служить либо выстраивание системы генерализованных законов, являющихся предпосылкой причинного объяснения, либо философская концептуализация и систематизация общезначимых ценностей культуры, которые в такой экстрактивной форме могли бы служить эксплицированной предпосылкой индивидуализирующего описания исторических феноменов литературы и сравнительно-типологического конструирования. Но уже первое из названных оснований создает значительные сложности: построение различных причинных рядов для работы историка – крайне трудное предприятие, поскольку требование генерализации означает разрушение идиографического статуса исторического события, его ценности как индивидуального или уникального явления. А второе – лишает литературоведение статуса эмпирического научного исследования. И тот, и другой способ анализа литературы предполагал и фактически означал бы выход за рамки литературоведения, поскольку необходимыми являлись бы в этом случае не только методические и теоретические средства, самим литературоведением не разрабатываемые, но и аксиоматические основания, рационализированные иными культурными сферами и в иных формах.

Таким образом, категориальный аппарат литературоведения является системой герменевтических канонов, правил, формул, фиксированных понятий «жанра», «стиля», «романа», «оды», «целостности» произведения и проч. Последние, в свою очередь, представляют собой не дедуктивные формулы или логические правила, типологические образования, позволяющие в каком-то виде верифицировать или фальсифицировать выдвигаемые гипотезы в отношении содержания или строения текста, а своего рода топику, топические точки зрения, служащие средством достижения согласия в отношении текста, внутрикорпоративным конвенциональным средством интерпретации и дискуссии.

Литературоведческая «истина» не тождественна «научной», а, соответственно, отличается от фактографической констатации эмпирического исследователя[74]. Однако, ориентируясь на идеал позитивной науки, особенно значимой для современного литературоведения, филология декларирует готовность подчиняться требованиям объективности, т. е. воспроизводства тех же результатов при интерсубъективной проверке. Напряжения, открывающиеся в антиномических интерпретациях, свидетельствуют об идеологическом характере подобных форм аналитической работы. Каноны филологического труда являются лишь методическими формулами интерпретации и задают правила истолкования, постулируя необходимость определения «целого» и «частей», последовательности и связи различных переходов и т. п., но не содержат никаких элементов теории, т. е. содержательных, конститутивных признаков дескрипции или структуры объяснения, исходящих из определенным образом проведенного трансцендентального описания реальности.

Функциональным восполнением, аналогом отсутствующей теории в процессах герменевтического истолкования являются постулаты соответствующих идеологических учений (что сравнительно редко) или ценностных представлений, групповых норм литературности, скрыто обусловливающих отбор элементов задаваемых «целостностей» канона и направленность объяснения литературных явлений (устанавливается нормативный предел, к которому редуцируется проблематический феномен). Как и всякое идеологическое образование, представление о литературном качестве (о том, что такое тот или иной факт литературы) обладает всеми признаками естественности, универсальности, «природности» и «самоочевидности»[75]. Таким образом, задаваемая культурная ценность эстетического, приписываемая или «обнаруживаемая» в художественных текстах, может воспроизводиться и в трансцендентальной структуре авторской субъективности (ценность «эстетической автономии»), и в структуре объяснения и истолкования (герменевтические каноны и нормы филологии), и в самом «материале» литературоведения – конструкции и содержании всеобщей (универсальной, мировой и т. п.) истории литературы. Но принципиальные особенности деятельности литературоведа остаются теми же, какой бы уровень литературы ни затрагивала его работа: постулаты «адекватного» прочтения, «высокой» ценности образца, объяснение «из самого произведения», требование указать «генезис» и др. сохраняются. Иными словами, они не обладают никаким содержательным, предметным качеством, а являются методологическими максимами, регулятивными (и в этом, социологическом, смысле – ценностными) предписаниями.

Блокировка самой возможности теории и ее развития, вызываемая подобными аксиоматическими постулатами, конкретное содержательное наполнение которых зависит от действующих идеологий литературы, т. е. от соответствующих авторитетных групп в литературоведении, постоянно находит выход в обращении литературоведа к исторической работе. С логической стороны в этом реализуется давление «генетического» объяснения, т. е. функциональная необходимость причинного объяснения, вплоть до выстраивания династической цепи преемников, являющихся одновременно предками (своего рода «этиологический миф» литературоведения, генеалогическое древо литературных генералов), а с предметной – задается идеологическая легитимация собственной авторитетности в культуре и литературе, производящая посредством бесконечного регресса отождествление собственных ценностных оснований и самоопределений с отдельными историческими формами бытия образно-символических рядов (предварительно выделенных и оцененных), в их разнообразных манифестациях и декларациях, – т. е. опять-таки в «самом материале». Именно в этом и заключается смысл деклараций о «вечных» ценностях литературы, об «эстетических» способностях древних (хотя самому слову «эстетика» лет примерно столько же, сколько и «литературе» в нынешнем ее понимании), а также тех стремлений находить литературу (или такие ее подвиды, как «массовая» и «детская» литература) везде, где только можно. Ею становятся и Ветхий Завет, и сакральные гимны или поучения (например, Ригведа или Дхаммапада), и прославление харизмы вождя, как в саге или былине, и космологические или другие мифы, софистические диалоги, мистерии, тексты заклятий, магических формул и т. п. и т. д., т. е. практически все, на что падает эстетизирующий взгляд литературоведа[76]. Существенно в подобном отношении к материалу – стирание культурного своеобразия соответствующих смысловых структур и определение их как подобных нашим собственным системам значений, что позволяет методологу характеризовать такую ситуацию как не столько «исследование» литературы (и культуры), сколько ее «изобретение», обнаружение или экспансию. (Эта проблематика, знакомая и очевидная, скажем, для культурантропологии, где она систематически осознается и эксплицитно фиксируется[77]).

Возникающие вместе с идеей мировой истории литературы парадоксы историзма (идея «универсального объективирования» прошлого) образуют точную аналогию парадоксов «множества всех множеств», не содержащего самого себя. Это схоже и с конструкцией рабочих процедур литературоведа, отмеченных характерным ролевым конфликтом – «теоретика» и «историка» литературы. Логические парадоксы такого рода оборачиваются семантическими парадоксами, и им отводится соответствующая роль: чтобы быть универсально-историческим, необходимо излагать повествование одновременно с самими описываемыми событиями. Другими словами, решение этих парадоксов требует догматического, аксиоматического, спекулятивного и т. п. постулирования, т. е. введения в структуру объяснения априорных компонентов.

Обычно это предполагает телеологическое или какое-то иное смысловое истолкование развития литературы (например, «эволюцию»). Но поскольку выстроенная история отлична от «возможной универсальной объективации структуры объективирующего воспроизводства прошлого», то неизбежны «характерные трансцендентальные мнимости», эпистемологически осознаваемые как разнообразные содержательные антиномии[78].

Самим литературоведением обнаружение подобных противоречий и опыты их снятия не производятся. Специфический способ трактовки возникающих расхождений или разногласий – упразднение предшествующей «истории» литературы и (как это и должно быть в соответствии с характером идеологических построений) целостное замещение новой конструкцией, представляющей собой очередную содержательную проекцию ценностей группы на интуитивно представляемый ряд социально-исторических изменений и трансформаций, остающихся в этом смысле столь же аморфными и неопределенными. Поэтому и построение «истории теорий» литературы осуществляется таким же примерно образом. Не случайно, что в литературоведении любой опыт теоретизации принимает форму «систематической» истории литературы, равно как и построение историй литературы не мыслится без предиката «теории». Выход из этого «круга» (опять-таки, герменевтического, однако большего объема) для социологии может быть указан в анализе идеологий литературы, точнее, тех групп (смысловой структуры социального действия), которыми устанавливается связность литературных процессов и явлений.

Остановимся только на одном специальном обстоятельстве: символическом значении «теории» (категориального аппарата, герменевтических канонов и их составляющих) для поддержания групповой сплоченности, т. е. поддержания стандартов «группового действия» (и прежде всего – процедур объяснения и интерпретации). Покажем это на двух примерах – категориях жанра и массовой литературы.

После «литературы» наиболее общей категорией не только литературоведения, но и искусствознания является категория «жанр». Именно через нее осуществляется литературоведом первичная процедурная маркировка и тематического, и экспрессивно-технического своеобразия произведения, поскольку тем самым задается известное соответствие тематизируемых ценностей, определений реальности и т. п. Вместе с тем, обычными давно уже стали пени на то, что дать однозначной дефиниции жанру не представляется возможным, так как в практике обязательно найдется ряд значимых примеров, разрушающих границы определяемого. Соответственно, исторической социологией подобный тип проблем (идеологических определений и средств определения ситуации) может быть решен только при трактовке таких значений в качестве элемента группового действия, т. е. устройства, конституирующего смысловую структуру действия.

Проблема жанра в литературе и искусстве (или – в позднейшем варианте – приравниваемых к ним образно-символических форм выражения – ритуал, эмблематика и др., либо даже «практических» средств повседневного взаимодействия – «речевые жанры» у М. Бахтина и Ц. Тодорова[79]) возникает в совершенно определенных ситуациях: необходимости классификации эстетических феноменов. И именно анализ этих ситуаций дает возможность преодолеть как крайности релятивизма по отношению к любой вновь возникающей эстетической группе, выступающей с манифестациями в оппозиции к канонам предшествующего этапа, так и крайности догматического характера различных учений, включая и концепции учебников.

Общим признаком подобных ситуаций является то или иное сознание «кризиса», эрозии традиционной практики образно-символического выражения, вызывающей усилия определенной группы, сознающей эту эрозию, по поддержанию определенной нормы понимания литературы (как правило, выдвигаемые в форме «восстановления», «сохранения»). Интерес к сохранению значимости подобной нормы является стимулом к рационализации, кодификации аморфной, обыденной, рутинной традиции выражения. На этот момент заинтересованности в поддержании или, точнее, установлении нормы указывает прямая оценка форм действующей практики. И в этом смысле положение здесь нисколько не изменилось со времен Аристотеля или Буало.

Нормативная оценка, предполагающая известную иерархию ценностей, шкалу экспрессивно-символических форм, базируется на их замкнутой систематике, а соответственно, конкретная оценка единичного артефакта отсылает к наличной тотальности, целостности априорных канонов, причем каноничность интерпретации осознается при рутинной работе как каноничность «самого» кодифицируемого материала.

Следовательно, эмпирический анализ эстетических проявлений, начинающийся с историзации нормативных систематик и кодификаций, должен дать ответы на вопросы, кому и в каких условиях бывают необходимы законченные, замкнутые классификации эстетических форм, кто вводит, при каких и на каких условиях принимаются согласованные определения эстетической практики, т. е. как складывается консенсус в отношении социальной и культурной реальности и т. д. Соответственно, понимание усилий и действий по поддержанию и заданию нормативного состава культуры (кодификации, систематизации и упорядочению действующих и значимых образно-символических форм, маркировке феноменов и т. п.) может реализоваться только в перспективе конкретного анализа определенных интересов группы – агента и носителя процесса рационализации. При этом осью организации символического состава культуры, как уже говорилось, остаются временные механизмы («традиции»): ценностные ориентации на значимые образцы «прошлого».

Понятно, что категория традиции вводится в данном случае рефлексивно, а дихотомия «прошлое» – «настоящее» является эффективной формой определения актуальной для кодификаторов реальности, т. е. она выступает как проекция ценностных представлений группы, фиксирующей в образцах «прошлого» значения «самодостаточных» авторитетов, иными словами: она очерчивает границы допустимой гетерогенности культуры. Собственно эстетическую специфику образуют такие символические конструкции, в которых функции самодостаточности придаются персонажам, «незаконно» присваивающим себе право на самоопределение, на свободу и автономность поведения, на индивидуально-субъективный произвол действия (например, Эдип, Медея, Макбет), приличествующие лишь богам, царям и року. Символически это выражается как предельно высокий социальный и/или культурный ранг трагических героев.

Устойчивые схемы организации тематизируемых конфликтов ложатся также и в основу формулы интерпретации, образующей целостность жанрового «рода», т. е. в учение о трех стилях, разработанных еще в античности. Они образуют иерархию внелитературных значений (называемую в средневековых трактатах «колесом Вергилия»). Таким образом, начавшийся в подобной форме процесс рационализации, т. е. построения кодификационных и классификационных систематик образно-символических форм, включая и литературные, имеет своим пределом всеобщую культурную легитимацию субъективного самоопределения и субъективного определения действительности, иначе говоря, снятие социальной маркировки (указаний на социальный или сословный ранг персонажа) со значений проблематики личностной идентичности. В таком случае группы кодификаторов (и, соответственно, их высокий статус и авторитетность в культуре) утрачивают свою силу единственных законодателей в этой сфере, поскольку именно подобный статус и коррелирует с высоким социальным рангом лиц, героев, персонажей, репрезентирующих собой проблематику легитимной субъективности в указанной культурной сфере.

Дифференциация социокультурной системы, предполагающая различную степень относительной автономизации литературы, а соответственно, культурный плюрализм современного общества, дифференцированность типов действия и интересов групп творцов и интерпретаторов, делает невозможным (прежде всего – для исследователя) представление какой-либо эстетической классификации или системы как единственно авторитетной[80].

Если в условиях нормативной литературной культуры за создателем символических образцов социального действия (в самом широком смысле) – поэтом или писателем – культурно закреплены функции фиксации (в принятой здесь логике рассмотрения) границ ценностно-нормативной эрозии, степени контролируемой аномии, а значит, и интеграции – через указание ограничений – применительно к культуре в целом, то группа кодификаторов образно-символических структур осуществляет через процедуры систематизации, упорядочения и т. д. интеграцию литературной культуры, точнее – ее нормативного ядра (или же, в отдельных ситуациях, литературной культуры как нормативного ядра культуры в целом), чем и определен, а значит, и ограничен, в том числе и во времени, ее культурный авторитет. Изменение содержания ценности литературы в культуре влечет и изменение статуса ее интерпретаторов.

Фундаментальный характер изменений социокультурной системы Нового времени (конец XVIII – начало XIX в.), отмечаемый как интенсификация процессов дифференциации, исследователь литературы может фиксировать и на собственном материале. Это время перехода от исчерпывающих классификаций экспрессивного и тематического состава «литературы и искусства», от нормативного предписания к аналитической реконструкции норм производства самих «литературных» форм, инновационных элементов, а соответственно, и описания значений, тематизируемых в литературе данных типов. Другими словами, наряду с прежде единственно полномочным кодификатором образно-символических форм, предписывающим ту или иную рецептурную практику, возникают столь же авторитетные и становящиеся все более многочисленными фигуры интерпретаторов (критиков, философов, литературоведов, фольклористов и т. п.), задающих принципиально иное – проблематическое – упорядочение, частичность которого определена их теоретическими или, шире, аксиоматическими, культурными интересами. А это уже значит, что в методологическом плане проблематика «жанра» приобретает постепенно совершенно иной порядок развертывания и функциональный смысл. Для исследователя-эмпирика представляется уже предпочтительным говорить не о «классификации», а о типологии, идеально-типических конструкциях тех или иных выдвигаемых, исторически конкретных систематик, имеющих принципиально открытый характер, поскольку основой их, так или иначе, становятся смысловые структуры исторических форм литературного поведения (прежде всего – авторского, но не только его).

Исследователь при гипотетической реконструкции или анализе типологических структур текста и совокупности текстов вправе предлагать (и говорить о них) лишь известные наборы знаниевых средств и методические правила их сочленения, организации, которые он отбирает исходя из собственной задачи, т. е. в зависимости от характера полагаемого в основу объяснения типа литературного действия (оно, как правило, конституируется через условного или «модального» читателя). Наряду с этим сама структура «теоретических построений» в современном литературоведении делается предметом изучения либо методолога (в аспекте корректности и непротиворечивости построений), либо социолога знания, рассматривающего их в контексте проблематики понимания исторически конкретных мыслителей и систематиков, а также с учетом самих принципов отбора концептуальных элементов, их социокультурной и ситуативной обусловленности и т. п.

Однако нормативные жанровые компоненты литературной культуры не исчезают, а составляют один из пластов многоуровневой организации литературы. Эти элементы в самом материале литературного произведения (метафорике, композиционных особенностях, соответственно, в языке героев и типовых структурах их мотивации и т. п.) или в качестве предмета исследования в литературоведении образуют наиболее консервативную часть культурных значений, обеспечивающих воспроизводство и сохранение стандартов литературной культуры, чаще – особенно во втором случае, в литературоведении – даже в качестве механизмов поддержания организации литературной культуры.

Так, если проблематика жанра постепенно вымывается из обихода критики, то она остается в качестве формообразующего принципа определений реальности в самой литературе, в произведении (это особенно значимо для массовой, тривиальной литературы, которая пользуется, как правило, рутинными, «стертыми» нормами реальности, содержащими компоненты актуальной проблематики элитарной литературы на предыдущем этапе ее развития). Можно это детально проиллюстрировать на примерах обращения с экспрессивно-символическими формами античного «литературного» или «эстетического» наследия.

Приданный античности статус изначальной эпохи, прекрасной поры детства человечества (общее место в классицистских и романтических риторических обращениях к античности), превратил ее в «заповедную» сферу методологизации, т. е. она стала экраном, символическим пространством «беспрепятственной» (поскольку – вполне фиктивной) реализации и проекций культурных интенций авторитетных групп интерпретаторов. Функциональное значение таких референций к подобной «фиктивной античности» в самоопределениях эстетической практики европейского классицизма, Нового и Новейшего времени состояло в маркировании воображаемых пределов литературной культуры (посредством ввода мифологемы «первого» и «последнего» поэта) и интеграции значений, очерченных этими фиктивными границами. Содержание традиции («античное наследие»), будучи трансформировано в призмах различных культурных систем, универсализировалось и последовательно превращалось в образцы, правила, примеры, аллегории и т. п., утратив с течением времени сколько-нибудь содержательную определенность. Тематические образования античной культуры, став до неузнаваемости стертыми формами «высокого» или «красивого», тематически пустыми, превратились в динамические механизмы организации культурного пространства, вроде феноменологических «интенциональных горизонтов», в значимые формы культурной идентификации. Аналогом этого в современности можно считать и такое функциональное образование, как «литературная классика».

Разрушение жесткой иерархии оценок, фиксированной жанровыми канонами и определениями, наиболее последовательно и основательно производилось романтизмом. Романтики, выдвинув в качестве единственной инстанции культурного авторитета метафору авторской субъективности – тематически пустую фигуру «гения», выбили основание у претензий на универсальную значимость образцов классицизированной античности. Вневременности (вечности, бессмертности, совершенству) канона классицистов они противопоставили конструкцию современности, субъективной значимости «настоящего», «мгновенного» (и – в этом смысле – «небывалого» и «неповторимого», т. е. собственно «оригинального»), а общезначимости античности представили альтернативную ценность локального своеобразия любой «древности» (т. е. «почвы» – германской, шотландской, славянской, экзотического Востока и т. п.).

После этого перелома задача интерпретатора все более стала осознаваться как описание и объяснение (в отличие от предписаний кодификатора) распавшегося и тематически и риторически умножающегося универсума значений культурной традиции. Единство описываемого материала после этого задается лишь познавательным интересом интерпретатора и совокупностью методических процедур, эксплицитно применяемых им.

Обнаруживающаяся проблематичность новых эстетических практик (романа и т. д.), каждый раз осознаваемая как «кризис» культуры, единство которой определяется значимостью традиции, обусловливает кодификацию нетрадиционной практики в категориях прежних авторитетных образно-символических сфер (сменяющих друг друга ритуала, эмблематики, музыки, живописи, театра и т. п. для литературы). Более того, сама сомнительность, неопределенность, проблемность новых эстетических практик парадоксальным образом воспринимается в качестве опознаваемого признака, на который ориентируются литературоведы в попытках строить тем не менее содержательную жанровую определенность.

Применительно к проблематике «массовой литературы» внимание социолога прежде всего задерживается на том факте, что в поле литературоведения и даже актуальной критики попадает сравнительно ничтожная часть всего массива вновь поступающей литературной продукции. Выводы социологических наблюдений над тем, что большие организации работают на самих себя, уделяя большую часть средств и усилий на самовоспроизведение, в известном смысле могут быть отнесены и к «высокой» литературе и ее институтам, фиксирующим наиболее существенные механизмы и темы культуры. И это кажется тем более странным, что в реальном чтении, т. е. в общем объеме прочитанного широкой аудиторией за определенную единицу времени, высокая, традиционная и авангардная, элитарная литература составляет несравнимо малую часть.

Обычные оценки, практикуемые в нормальном литературоведении, определяют массовую (она же – низовая, тривиальная, банальная, макулатурная, развлекательная, популярная, китчевая и т. д.) литературу как стандартизированную, формульную, клишированную, подчеркивая тем самым примитивность ее конструктивных принципов и экспрессивной техники. Однако внимательный анализ обнаруживает чисто идеологический характер подобных групповых оценок[81].

Для нас социологически релевантным всегда остается вопрос, кто определяет «избитость», «шаблонность» построения неканонических произведений. Сопоставительный анализ средств «массовой» экспрессивной техники и правил организации реальности, действия и т. п. обнаруживает в ней те же самые принципы, что в высокой и даже в авангардной литературе (более того, те же конвенции фикционального построения экспрессивно-символического ряда релевантны и для еще более «популярных» и «примитивных» форм – комиксов[82]): сложную систему рамок реальности, поток сознания, формы конституирования «я» или реальности, предметности, исходя из различных точек зрения и проч. Очевидно, что имеет место чисто оценочный и идеологический перенос содержательного, тематического момента на систему конструктивных принципов. Низовой массовой литературе отказывается в легитимном праве на проблематизацию определенных содержательных ценностно-нормативных значений в культуре, а именно: тех, что считаются значимыми для функционально дифференцированных и специализированных групп символических «носителей» культуры (в том числе и литературоведов). Однако в силу характерной переориентации современного литературоведения и части критики с содержательных компонентов текста на способы их организации в произведении (о чем см. ниже) дисквалификация массовой литературы проводится по критериям оригинальности экспрессивной техники. Но этот признак является релевантным, собственно, лишь для групп, поддерживающих авторитетность высокой литературы и элитарных стандартов ее интерпретации. (Использование в данном случае именно этих критериев оценки как раз и служит для исследователя-социолога указанием на соответствующие инстанции маркирования.)

Прокламируемая непроблематичность массовой литературы – это непроблематичность только в отношении определенных ценностей и норм (более точно – приемов литературной техники), т. е. это чисто групповая и в этом смысле – идеологическая оценка. Детальный разбор и демонстрация этого тезиса по вполне понятным соображениям «жанра» и объема не могут быть здесь приведены; можно указать лишь на функциональное различие значений, тематизируемых «высокой» (элитарной, классической) и массовой литературой. Если в первой основную проблему занимают механизмы и формы репрезентации и консистентности личностной идентичности, включая ее культурные компоненты и референциальные символы, характеризующиеся предельным культурным универсализмом[83], то в массовой литературе тематизируются прежде всего формы редукции неопределенных значений индивидуальности, персональности, к символам надындивидуальных общностей – символам социальных коллективов, национальной, профессиональной, социальной, политической, религиозной и проч. идентичности. В этом смысле в элитарной литературе (шире – культуре) имеет место процесс деструкции и структурной рутинизации конвенциональных значений и ценностей автономной субъективности. Формирование специфических, более сложных, чем в массовой литературе, типов социокультурной регуляции осуществляется за счет интернализации универсалистских образцов. Ценности личностной автономии вводятся не прямо, а только через новые формы репрезентации внутренних конфликтов личности (используя сократовское выражение – «безмолвным разговором с самим собой»). Поэтому литература является важнейшим, а в ряде социокультурных систем, например в модернизирующихся культурах, – просто единственным механизмом институционализации усложняющейся социокультурной системы. Именно литература в качестве коммуникативного (и предметного) символа всего потенциального многообразия ценностных значений в секуляризирующемся мире представляет собой предпосылку существования центральных символических значений культуры, ее ядерных семантических структур, и именно поэтому она сама означается как «вся культура» в обычном оценочном или бытовом смысле (или «главнейшая ее часть»).

Массовая же литература – в тематизируемых ею формах – редуцирует потенциальные разрушительные, не просто – проблемные, а доведенные до степени аномии («если бога нет, то все позволено») последствия индивидуального произвола, т. е. автономной субъективности, с которой снят ореол «высокой культуры». Поэтому дискредитация массовой литературы (массового искусства в широком смысле, включая кино, рекламу, эстраду, поп-культуру, молодежную суб– и контркультуру и т. п.) указывает пределы и легитимные основания, лежащие в символических объективациях различных социальных общностей. Другими словами, функционально и типологически массовая литература производит то же действие, что и долитературные (дороманные) образно-символические экспрессивные формы (классицистские и проч.). Отсюда же частое заимствование некоторых конструктивных или семантических особенностей, на сходство с которыми обычно указывают исследователи: подобие мелодрамы высокой трагедии, сохранение оды или сатиры в качестве газетного жанра, театральность («пространственная» представленность героев, описательность картин) массовой литературы, точнее, некоторых ее форм, «ложная эпичность», архаизирующая метафорика, мифологические герои-братья и другие формы традиционализации.

Однако дело не в самих этих формах и принципах – в элитарной литературе они применяются столь же часто; дело в их функциональном различии.

Литературность, цитатность массовой литературы не меньшая, чем у высокой, но роль ее иная: «литературностью» (любого рода – языка, стилистики, героев, композиции и т. п.) в этом случае удостоверяется правдоподобие, онтологичность изображения реальности. Явные литературные присадки играют роль метафизических предикатов определений действительности, они – знаки самой «жизни» в ее оформленности и (хотя бы потенциальной) осмысленности (судьба, провидение), указания на подлинность или документальность репрезентации изображения и тематизации значений в тексте[84]. Посылка подлинности изображения является условием значимости репрезентации нормативных регулятивных структур, тематизируемых в том или ином аспекте. Без этой посылки невозможно было бы социализирующее воздействие литературы, поскольку обнаружение фикционалистского плана репрезентации социальных норм, их символического модуса сразу же лишало бы их нормативного характера, конституирующего принудительный или обязательный способ социального взаимодействия. А это значит, что такая литература перестает поддерживать в дифференцирующемся (в ситуациях социального изменения) обществе образцы нормативного действия.

Таким образом, массовая литература «дотягивает» посредством чисто литературных элементов изображения актуальной, современной (и в этом смысле проблематичной[85] для той или иной социальной группы) реальности до ее нормативных определений, до модуса «долженствующего быть». Поэтому смысловой финал в массовой литературе (ее «мораль») помечается непременными чертами традиции: праздничностью, экстатичностью, красивостью, утопичностью (локализацией вне бытового, повседневного, профанного пространства и времени) и т. п. маркировками.

В отличие от массовой, «высокая» литература открыто демонстрирует «литературный» характер произведения; в прямой форме обнаружения цитатности указывает на материал и источники своей «сделанности», т. е. воспроизводит знаковый характер своего построения. (Отсюда интерес семиотиков к анализу этой знаковости.) Демонстрация подобной литературности, т. е. очевидности литературного материала, вторичного использования семантических образцов для построения новых текстовых образований, есть демонстрация культурного характера литературной деятельности, репрезентация самих принципов построения произведения, аналогичных культуре в целом[86].

Поэтому и становятся возможными тривиальные в литературоведении суждения о произведении как космосе, микрокосмосе культуры («Евгений Онегин» – энциклопедия или зеркало русской жизни), подобии определенного жизненного фрагмента и т. д. В значительной степени это, разумеется, оправдано доминантной литературной формой – романом, жанром, воспроизводящим в своей интенциональной структуре отдельную биографию, «судьбу»[87]. Раскрытие способа удержания и синтезирования различных значений – индивидуальное сознание, автономия, личностная воля, культурная память, самоопределение индивида в мире и т. п., т. е. все конститутивные признаки нововременного понятия культуры как идеала и практической задачи «культурного человека», самосовершенного, самопознающего сознания, не имеющего никаких опор вне себя, критически осмысляющего догматы окружающей интеллектуальной среды, – все эти признаки «культуры» (как они были конституированы в немецкой традиции Просвещения в конце XVIII в.) узаконили и эстетическую автономию субъективности, лежащую в основе «высокой» литературы. Гомоморфность литературы этого типа и культуры (в ценностном, социологически не специализированном понимании) – условие разрушения рутинного консенсуса реальности и выработки средств нахождения новых символических образований, обусловливающих перманентный процесс установления личностной и культурной идентичности, т. е. личностную и групповую адаптации к постоянному и интенсивному социокультурному изменению.

Таким образом, производимое литературоведением различие между высокой и низовой, массовой, популярной литературой определяется не конструктивными принципами, а тематическими значениями, или – в строгом социологическом, терминологически закрепленном языке – семантикой типологически различных регулятивных образцов: ценностных (универсалистских) в высокой литературе, нормативных – в массовой. Для каждого типа регулятивных механизмов специфичными оказываются и соответствующие литературные образцы, так что эффективность педагогического воздействия прямо коррелирует с характером значений, представленных в литературе: согласно данным многочисленных исследований, проведенных в разное время и в разных странах, удельный вес обращения к «хорошей» или «классической» литературе в общем объеме чтения крайне невелик[88].

Если ограничиваться только имманентной логикой развития изучения литературы – что в данном случае существенно для нашего изложения – и не принимать в расчет «внешних» культурных и социальных обстоятельств, играющих важнейшую, если не решающую в целом роль в постановке тех или иных проблем, то можно полагать, что внутренний процесс рационализации литературоведения рано или поздно ставит вопрос об эмпирическом изучении литературы. Этот процесс выражается в трех основных формах: рационализация суждений а) о предмете литературного изображения; б) о способе представления тематизируемых значений и в) об экспрессивных средствах репрезентации. К этому приводит давление уже и чисто «логических» моментов.

Формальное рассмотрение истории инструментария при растущей тенденции к вытеснению содержательных телеологий, по крайней мере из сфер специализированного знания, обязывает исследователя для понимания смысловой обусловленности технических средств описания литературного материала обращаться к анализу их общекультурного контекста, дабы обнаружить в нем детерминанты процессов развития собственно инструментальной техники. Это, в свою очередь, вызывает и существенные трансформации методической структуры исследования. Наряду с обычными приемами описательного, индивидуализирующего литературоведения, вводятся генерализующие методы сравнительно-типологического объяснения, понимающие методы герменевтики, принципы структурализма, семиотики, источниковедческие процедуры и т. п., с влиянием которых, кстати, и связываются перманентные ситуации «банкротства критики» в Новейшее время.

Другими словами, историзирующая точка зрения, неизбежная при обращении к эмпирическому изучению литературы в различных культурных контекстах, релятивизирует действующую норму, канон литературы. Новая ценностная позиция, последовательно стимулирующая подобную релятивизацию (т. е. иной метод, если он доводится до известной стадии систематизации и кодификации), зачастую институционализируется в самостоятельное направление, или, как это часто формулируется, образует особую «предметную» сферу изучения.

Исторический подход, тем более формирование историзирующей точки зрения, оказывается чрезвычайно мощным исследовательским приемом, интенсифицирующим дифференциацию сфер исследования в самых разных областях науки. При последовательном развертывании этого подхода (или методической позиции) возникает весь спектр методических, методологических и содержательных проблем эмпирического научного познания. Применительно к нашему материалу можно выделить три решающих комплекса вопросов, возникающих при развертывании этой позиции:

– конкретность и историчность при рассмотрении явлений литературы – анализ смысла литературного поведения с учетом всех действующих индивидов и групп, каким-то образом связанных с функционированием литературы, с литературными феноменами. Это предполагает типологическое изучение как ценностей и норм данной социокультурной системы, так и семантической структуры ситуации, в рамках которой складывается и протекает соответствующее социальное «литературное действие»;

– функциональное значение различных обобщенных образцов «литературного» в определенной культуре и социальной системе;

– релятивизация собственных нормативных представлений исследователя, что возможно лишь как построение эксплицитной методологии, отдельной от принятых или распространенных концептуальных описаний предметной, содержательной реальности (теории). В свою очередь, методология предполагает и требует от исследователя теоретико-методологической саморефлексии, т. е. контроля собственного познавательного интереса и тех ценностей, от которых зависят и структура научного объяснения, и отбор объясняемого материала.

Другими словами, систематическое проведение историзирующей точки зрения является предпосылкой формирования научной парадигмы исследования, содержащей не только концептуальные схемы анализа, но и саморефлексию своего образования и систематического развития. Достижение подобного статуса является гарантией от опредмечивания исследователем собственных – как логических, так и содержательных – представлений, а значит – и от неизбежных тавтологий.

Историзирующий подход открывает в ходе своего применения новые содержательные области. Таковы, например, привлекающие общее внимание феномены неканонической литературы, незаслуженно дискриминированной как «тривиальная», «банальная», «развлекательная» и т. п. С другой стороны, здесь можно указать на комплекс литературно-эстетических образцов и переживаний, не кодифицированных в рамках традиционных («аристотелевских») эстетических категорий – «абсурдное», «ненавистное», «нелепое», «болезненное» и т. п. Именно этим занялись исследователи, объединившиеся вокруг программы «Поэтика и герменевтика»[89].

Историзирующая стадия в изучении литературных процессов и явлений содержательно ознаменовалась появлением проблематики «литература в восприятии читателя» в так называемых «исследованиях рецепции». Начав с описания отношений публики к тому или иному произведению, писателю или типу литературы, это направление постепенно включило в круг исследуемых вопросов «нормы вкуса» различных категорий читателей. Впоследствии оно было вынуждено так или иначе каким-то образом дифференцировать читательскую публику, типологизируя аудиторию уже не только по обычным содержательным параметрам, вроде критериев «оценки» произведения. (Последние имплицитно еще сохраняли ценностную иерархию «высокой» литературы, а определяемая ими нормативная квалификация равнодушия массового читателя к мировым эстетическим шедеврам и рафинированнейшим образцам современной литературы как «дефектного» все разительнее демонстрировала свою эмпирическую нерезультативность на огромной массе культурно и социально «нелегитимных» явлений литературного производства и читательского поведения.)

Однако даже этот, в целом еще только начальный, этап эмпирического изучения литературной системы оказал чрезвычайно сильное влияние на академическое литературоведение, ограничивавшееся прежде лишь сферой «литературного» и в огромном большинстве случаев – уже признанного в качестве «талантливого», «творческого» и т. п.

Новая проблематика, возникшая под этим влиянием, была связана с идеей чисто методологического «перенесения» агентов (и основных структур взаимодействия) культурных и социальных систем в структуру литературного текста. Другими словами, теперь уже ставились задачи определить характер и границы понимания, рецепции, оценки и, соответственно, интерпретации литературного текста, исходя из «внутренних» систем экспектаций автора, его адресаций к некоему набору типов «внутреннего», «имманентного» или «имплицитного», кондиционального, модального читателя. Изощренная техника анализа и реконструкции, развитая в работах представителей рецептивной эстетики и в близких им исследованиях способов репрезентации реальности, касалась не только тематизации форм времени[90], пространства[91], структуры мотивации, характера каузального причисления, но и захватывала опыт герменевтического прослеживания культурных, семантических архетипов и наслоений в компонентах и структурах экспрессивной техники, сюжете, функциональных переменных (героях), формульных схемах построения литературного произведения. Такие новые задачи привели исследователей к необходимости учитывать возможности социологии знания, накопленные ею в изучении социальной обусловленности ментальных процессов и знаниевых форм.

Другим направлением стало изучение социальной системы литературы. Формы литературного выражения, поставленные в связь с условиями своего производства (несомых ими ценностных значений), были подвергнуты в рамках собственно социологии методически корректному и систематическому анализу. Он охватывал как социологическое описание профессиональной деятельности и статуса писателей (среда рекрутирования, формы и системы поддержки и экономической зависимости, профессиональные объединения, условия признания и др.), так и идеологические компоненты литературного творчества – связь и отношение к власти и истеблишменту, производство смыслового консенсуса или, напротив, общественная критика, эвадизм и т. п. В этом же методолого-теоретическом плане развивались исследования систем литературной критики, социального контроля (цензура, издательские стратегии и проч.). Литературный текст стал интерпретироваться как «социокультурное взаимодействие». Выявление ценностно-нормативных конфигураций, несомых и тиражируемых литературной продукцией, позволило оценить литературу как канал социализации, т. е. исследовать ту ее функцию, которой в значительной степени определяется ее место в современной социокультурной структуре общества.

При этом выявлению и анализу «содержания» литературного произведения посвящена едва ли не половина всех исследований. Это и понятно, поскольку именно с характером социализации через литературу связаны основные интересы социальных исследователей литературы. Попытки в этом направлении предпринимались и литературоведами; они постоянно реализуются в текущей литературной критике. Однако из‐за отсутствия контролируемой техники исследования и даже идеи сопоставимости результатов индивидуализирующего анализа «объективность» получаемых результатов была делом исключительно индивидуального исследовательского такта. Это осложнялось позднейшими компонентами легитимации функциональной позиции критика.

В ситуациях ценностного и когнитивного дефицита, характерного для современных явлений культурной дифференциации, осложняющих – вплоть до полной утраты, культурной апатии и аномии – ориентирование индивида в мире, критик, поставленный перед необходимостью личностного выбора и ценностного самоопределения, репрезентирует индивидуальную способность экспрессивного оценивания, причем в весьма рационализированных формах. Он, так сказать, специализированный аппарат репрезентативного «чувствования» по отношению ко всей массе читателей. Разумеется, читателей «профанических», не обладающих ни квалификацией, ни компетенцией, ни техникой рационализации «чувствования». Заместителем их и становится критик, от их имени он выступает, и апроприация их полномочий «дает» ему «право» на аподиктическое «мы» в значениях «общественность», «настоящая литература», «культура» или же «общество» (последнее чаще представлено в форме нормирующей инстанции, например «общественная мораль»). И если поэт дает шифры репрезентации чувствования, аффективные образцы максимальной емкости, что предполагает выход за пределы рутинного, бытового или повседневного языка в особую «поэтическую» речь (особую по своей организации, используемой системе технических средств экспрессии – лексики, синтаксиса, ритмики, эвфонии и проч.), то критик в рассматриваемом здесь аспекте, т. е. отвлекаясь от его определений как квалифицирующего эксперта и представителя систем социального контроля, выступает как «самоистолкователь», культурная ценность которого не меньшая, чем провоцирующего на экспрессию произведения (точнее, она вполне автономна).

Первый опыт сопоставимых объективаций содержания литературы был заимствован из смежной области социологии – социологии средств массовой коммуникации, где сравнительно успешно применялись методика количественной обработки информации – техника контент-анализа, построенная на корреляциях ценностной значимости семантической единицы и частоты ее появления в текстах. Однако опасность неэксплицированных оценок и неявных ценностных посылок, от которых зависит выделение формализируемых единиц сопоставления, ведет к тому, что результаты эмпирического подсчета могут содержать лишь количественное подтверждение бесконтрольных и тем самым гипостазируемых исследовательских проекций. Латентное и связанное с определенной социокультурной ситуацией представление приверженцев контент-анализа о единой и однослойной культуре, фактически элиминирующее за счет статистической техники необходимость в специализированных теоретических построениях и заменяющее их претензией «дать возможность заговорить самому материалу» (апелляцией к норме действительности), налагает существенные ограничения на выводы данных исследований. Но в руках корректных специалистов, сочетающих технику формализации с разработанной теоретической концепцией, контент-анализ приносит важные результаты, вполне надежные в смысле возможностей их верификации, критической проверки, анализа и сопоставимости.

Значительное большинство исследований ограничивается, ввиду сложности и громоздкости статистического аппарата контент-анализа, сравнительно-типологическим анализом содержания. Так, в начале 1920‐х годов Л. фон Визе с группой аспирантов пытался на основе своей теоретической социологии, строящейся на описании форм социальных взаимоотношений, дать социологическую интерпретацию некоторым структурам взаимодействия, составившим содержание литературного произведения[92], но особого успеха этот опыт не имел, как не получили – может быть, пока – систематического развития в данном аспекте подходы феноменологии или этнометодологии[93]. Тем не менее даже этот разнородный и не систематически собранный материал позволяет говорить об устойчивых значениях, тематизируемых литературой как социальным институтом и являющихся предпосылкой ее социализирующего воздействия. Кроме того, постоянные усилия типологизировать эти значения дали в конечном счете определенный набор идеально-типических построений литературных форм – «формул» исследовательского анализа определенных текстов, во многих отношениях близких к традиционным литературоведческим категориям «жанра», но отличающихся от них своим функциональным значением[94]. Подобные формулы образуются проекцией одних и тех же идеологически предопределенных познавательных интересов (т. е. прежде всего – аксиоматикой и ценностями литературоведения), что «проявляется» в материале стереотипным сочетанием репрезентируемых в нем ценностей, способа их репрезентации и рутинной техники художественной экспрессии. Такое предварительное структурирование объекта изучения позволяет применять к его элементам исследовательскую аналогию редуцированного описания или опознания генерализованных приемов множества литературных текстов и идентифицировать их функциональную роль.

Имеющийся на сегодняшний день набор указанных формул подтверждает высказанное выше соображение о том, что из всего потенциального многообразия предметов возможной проблематизации литературой тематизируется сравнительно ограниченный и устойчивый круг вопросов. Набор этих тем связан главным образом с нестабильным характером социокультурных определений реальности, их трансформациями и неопределенностью, возникающей вследствие расширения репертуара значимых социальных ролей, ценностных порядков, предоставляющих избыточное пространство выбора, несколько альтернатив действия. В этих условиях фиксация определенных стратегий действия с выраженным модальным отношением к нему (прямой практической оценкой) является эффективным средством символической стабилизации нормативного порядка и сохранения общекультурного консенсуса, согласования структуры взаимных стандартизированных экспектаций, конституирующих нормальное протекание социального взаимодействия. Поэтому круг тем, служащих основой «литературного» («изображаемого в литературе») мира, охватывает либо символические системы общественных институтов, структур правопорядка, норм «здравого смысла» (common sense), либо символы определенных авторитетных групп, культурных общностей, являющихся в функциональном плане основными интегративными механизмами. Ими будут прежде всего смысловые моменты уходящей традиции или традиционные значения (нормы традиционных сообществ), утратившие свою непосредственную нормативную силу и получившие предварительно оцененный, универсальный ценностный характер. Эти компоненты могут либо быть культурными стереотипами, либо выступать элементами структуры ценностной референции.

Наиболее общими и репрезентируемыми в любом литературном произведении являются представления о социальном порядке[95]. Они, как правило, есть не что иное, как фоновые значения развертывания «сюжетного действия» (т. е. стратегии максимально проблематизированных значений). Поэтому они воспринимаются почти бесконтрольно, как нечто само собой разумеющееся и, в этом смысле, максимально суггестивное по своему воздействию, особенно если социальный порядок «маскирован» исторической, географической, этнографической (или социальной, для определенного читателя) экзотикой обстановки. Социологический смысл репрезентации социального порядка в литературе заключается в том, что он выступает: а) общей схемой представлений о социальной системе общества, однако изложенной таким образом и оцененной или тематизированной так, что она есть б) иерархия (структура) ценностей культуры, нормативный аспект которой является в) общими правилами социальности, т. е. предполагает предписанный и, в этом смысле, контролируемый порядок общения, достижения или реализации этих ценностей или благ, в которых они воплощены.

Поскольку представления о социальном порядке («обществе»), как и другие фундаментальные интегративные символы, структурирующие общекультурный консенсус социального бытия и взаимодействия, в максимальной степени защищены от рационализации общепринятыми оценками, то сам он носит характер «естественности», стало быть, не предполагает или не допускает ни временных смещений, ни альтернативного строя наряду с собой. Он «вечен», так как одновременно «разумен», безальтернативен и «природен». Лишь в определенном типе литературы, а именно: социально-критического плана, составляющем малую часть общего объема литературного производства, смысловые культурные основания, легитимирующие этот строй жизни общества, ставятся под сомнение. Основанием подобной проблематизации может быть либо обнаруживаемый в процессах рационализации и не регулируемый имманентными средствами ценностный конфликт, либо внешняя ценностная позиция, связанная с «инокультурным» или «иносоциальным» явлением. В таких случаях сам социальный порядок репрезентируется в литературном произведении как «иррациональный», «бесчеловечный», «жестокий», «противоестественный» и проч. В таких случаях инстанцией моральной оценки становятся альтернативные (по отношению к репрезентируемой действительности) внутритекстовые структуры или образования – «герой», «повествователь».

Исследователи, анализирующие идеологические или социологические импликации социально-критической литературы, связывают ее либо с резким социальным изменением (вызывающим индивидуальную, личностную девиацию или даже аномию и необходимость для индивида самостоятельно, субъективно определять основания собственных ориентаций в мире и критерии своего поведении), либо с социальной, групповой или классовой борьбой, ведущейся в данной сфере чисто идеологическими средствами, т. е. содержащей компоненты как дискредитации образа общества противника, так и утверждения, внесения собственных, «разумных» и «человеческих» образов мира. Разумеется, речь здесь идет не о прямой идеологической полемике (хотя и это имеет место в сравнительно редких случаях, например у Т. Манна, вполне осознанно выстроившего определенную идеологию культуры в «Докторе Фаустусе»), а о тематизации значимых составляющих определенных образов мира, идеологически связанных с социальным бытием конкретных групп.

Понятно, что наибольшую значимость литература этого рода имеет для той социальной группы, чье структурное положение в социокультурной системе определяется функциональной ролью имманентного производства альтернативных ценностных образцов, контроля и адаптации социального изменения. Ею будет специфическая группа интеллектуалов, гуманитарно образованной части «среднего класса» и интеллигенции.

Небольшая часть литературной продукции тематизирует непосредственно инструментальные проблемы контроля над властью, способами ее достижения или какими-то частными аспектами нормативной реализации авторитета. Подобные произведения охватываются формулой «политического романа» и нередко носят родственные детективу черты.

Основное внимание исследователей содержания проблематизируемых в литературе образцов уделяется все же определенным узлам социальной системы, социокультурным институтам – символам и компонентам первичных культурных общностей. Именно эти традиционные общности, ставшие в культуре основными механизмами интеграции, претерпевают наибольшие напряжения и сами формируются как средства снятия разломов традиционной системы воспроизводства общества. Сюда относятся, прежде всего, изображения семьи (как нормативной структуры предписанного сексуального и межпоколенческого взаимодействия) и символы первичных органических общностей и «естественной» идентичности – нации, деревни, почвы, детства и др.

Нормативное сексуальное поведение как предпосылка нормального воспроизводства социальной структуры является зоной максимального социального и культурного напряжения (а следовательно, и контроля) и выступает преимущественной темой искусства и литературы. Именно на этот аскриптивный порядок накладываются почти все иные анализируемые ценностные определения или проекции – собственно символы семьи (домашний очаг как сфера укрытости, нормальности, традиционности, интимности, устойчивости), отдельные составляющие семейной структуры (значения возрастных ролевых определений, их функциональные зависимости и содержательные наполнения в различных культурных и социальных контекстах). Выше уже говорилось о традиционных элементах социальной структуры, оторванных от своей укорененности в социальной системе, получивших самостоятельное существование в качестве ценностных радикалов и ставших доминантными культурными механизмами упорядочения социального изменения, культурного космоса (например, «молодежь» как агент и субкультура инновации и т. п.). Характерным в этих исследованиях является не только фиксация данных проблематизированных значений, но и анализ их устойчивых связей с определенными литературными формами.

Основные узлы социальной структуры – семья, символические общности, аскриптивность жизненного цикла и его составляющих – все это принудительные фоновые значения, образующие обычное течение жизни, нормальный уклад для проблематизации основных интегрирующих сил личности. В условиях культурного многообразия и многовариантности выбора при отсутствии внешних легитимных инстанций и институтов, обеспечивающих устойчивость и стабильность этических, мировоззренческих и других принципов индивида, функции предоставления образцов пограничных или иных типов ситуаций, на которые могло бы реферироваться индивидуальное сознание в поисках самоопределения, сохраняет только искусство и главным образом – литература, претендуя на полномочия культуры в целом. Более того, для разработки таких вопросов литература имеет возможность опираться на содержательный состав специализированных традиций рефлексивного знания – философии, религиозной мысли, моральных спекуляций и т. п.

В провокации неразрешимого ценностного конфликта, для гармонизации или упорядоченного, культурно приемлемого редуцирования которого не находится никаких средств, литература отмечает границы личностной и культурной идентичности, условия семантической устойчивости культурного космоса и тем самым задает пределы осознания допустимой интеллектуальной и социальной дезорганизации для обыденного, неспециализированного сознания. Цена подобных экспериментов и статус такой литературы чрезвычайно высоки. В ее достижениях закладываются среди прочего и стержневые элементы организации самой литературной системы: на эти экзистенциальные образцы, выработанные носителями признанных достижений, ориентируются следующие поколения писателей и эпигоны, рутинизирующие их до клишированной топики «архетипических» структур.

С определениями границ социокультурной общности связан характерный тип литературного «героя», противоречивым образом объединяющего в своей эстетически-фикциональной структуре ценности различных социальных групп или культурных общностей. Это тип индивида, пограничного для определенных общностей. Соответственно, предельность, двойственность его природы носят значения, выводящие его из базовой группы, причем они могут быть как позитивного, так и негативного плана.

Функциональные значения подобного образования проанализировал Г. Зиммель[96], а позже А. Шютц. Будучи посредником между предельными для сообщества значениями и ценностно-нормативной структурой самой группы, этот герой (т. е. ценности этой утопической конструкции) реализует потенции и силы, контролируемые внутри общности, определяя, таким образом, зону сверхзначимого, экстраординарного, иногда – чудесного или спасительного, иногда – всесилия и «бесконтрольности» зла, его «бесстыдства». Но это в предельных случаях, которые отмечают максимально допустимую маргинальность членов общества. Обычно же изображение «чужака» указывает частичные аспекты границ социокультурной общности, способствуя тем самым усилению моментов группового самоопределения и солидарности. Сюда относятся фигуры, функции которых – через воплощение стереотипов позитивного или негативного – фиксировать с явно ощутимыми эстетическими и моральными обертонами ценности национального – например, изображения инородцев в литературе.

Через маргинала могут манифестироваться значения социально нормального (например, князь Мышкин, Воланд; в этом случае определенность придается характером интерпретации игры с альтернативными ценностями, пределы которой указаны персонажем, его социальными признаками). Для норм консолидации среднего класса это может быть «бедняк» или «больной», для достижительского постпротестантского общества, в котором активизм характеризует только мужские роли, – нонконформистская фигура эмансипированной женщины, а также всевозможные типы суперменов и проч.

В случае высокой проблематичности интегративных символов и механизмов в культуре и в обществе маргинал становится центральной конструкцией, образующей систему литературного произведения и даже специфику отдельных литературных форм. Здесь имеется в виду как сам жанр «плутовского» романа, так и выдвижение маргинала (с добавочным моментом эстетичности плута) на роль «повествователя», т. е. внутритекстовой структуры, ценностная двойственность которой является эффективным средством деструкции рутинных определений действительности и норм консенсуса, что придает гибкость и многоуровневость изображению и оценкам в произведении.

Распределение массива исследований, занятых содержанием литературы, в целом свидетельствует, что основное значение литература получает в качестве средства проявления смысловых структур таких ситуаций, в которых различным образом синтезируются интегративные значения, т. е. в которых литература выступает как культура по преимуществу. При этом тематизируются не только сами значения подобных интеграторов, но и средства тематизации такого рода – инструментальные аспекты проблематизации. В частности, прямое отношение к этому имеет анализ «предельных» ценностей и ситуаций, в которых они раскрываются. В массовой литературе, но и не только в ней, такого рода ситуации помечаются либо как «состояние войны», либо как «насилие», реже – описания антиномий религиозного сознания. Специфический квазиисторический характер литературного построения, создающий иллюзию или фикцию временной направленности смысловой целостности, т. е. законченности индивидуального бытия, выдвигает на первый план неопределенность «предельной ценности». Ее телеологическая структура, бросая «обратный свет» на происходящее, позволяет подвергнуть ретроспективной переоценке какие-то из компонентов конструкции взаимосвязей процесса. Других подобных символических форм репрезентации конечности человеческого существования в культуре нет, кроме, разумеется, музыки, но ее предельно генерализованная символика чувственности не дает возможности предметного, содержательного анализа спектра разложения семантики ценностей.

Характерны уже отмечавшаяся немногочисленность исследований, посвященных представлению в литературе специализированных социокультурных институтов (права, науки, образования), и, напротив, значительное число работ, связанных с выявлением и описанием самотематизации эстетического («образ художника»). Как правило, проблематика деятельности указанных институтов частично обсуждается в тех исследованиях, в которых речь идет о социальном изменении (индустриализации, модернизации) в более общем плане. Конститутивные ценности этих институтов (когнитивная рациональность науки, «естественность» права, содержание образцов, транслируемых в институтах формальной социализации и т. п.), видимо, не могут тематизироваться литературой. Сами же немногочисленные исследования в противоречии со своим заявленным предметом анализируют не функциональные значения институтов и конфигурации институциональных норм (в том числе – институтов и норм литературной культуры), а их массовые проекции – символические образцы и значения в неспециализированной культуре, где «рассеянный профессор» является секулярным чудотворцем, магом и т. п., не «познающим», а «обеспечивающим» (т. е. где на первый план выступает не знание, а инстанции и организационные источники «веры» в него в секулярном обществе – органы прогресса, благополучия, здоровья и т. п.). То же и с другими институтами, например с экономикой, подвергающейся рассмотрению на основе критериев содержательной рациональности (чаще этического порядка) и т. п.

Подводя итог теоретическому анализу состояния дисциплины и ее проблемных сфер, целесообразно отметить хотя бы основные точки исторического складывания социологии литературы[97].

Начальным этапом становления социологического подхода к литературным явлениям принято считать работы Ж. де Сталь («О литературе и связи с общественными установлениями», 1800; «О Германии», 1810) и Л. де Бональда («О стиле и литературе», 1806). Ключевым в этом смысле признается высказывание последнего: «Литература – это выражение общества».

Легко видеть, что сама возможность соотнесения «литературы» и «общества» в качестве подобных «обобщенных переменных» (и, соответственно, суждений о социальных функциях и/или социальных обстоятельствах функционирования литературных феноменов) предполагает своим условием их относительную дифференциацию друг от друга и – в конечном счете, на позднейших этапах социологизирования – аналитическое их сочленение. Тем самым социокультурную ситуацию, в которой данное определение становится логически «действительным» и практически эффективным объяснительным средством, приходится в общем смысле характеризовать как расхождение «социального» и «естественного» порядков, дающее в качестве «побочного продукта» область идеальных значений – культуру и, таким образом, позволяющее при последующей рефлексии фиксировать и систематически соотносить социальное и культурное. При совпадении указанных порядков в рамках целостного «мира», «реальности» и т. п. говорить об автономной литературе и самодостаточном обществе приходится лишь по аналогии с позднейшей развитой ситуацией, поскольку феномены, аналитически кодифицируемые как «литература», функционально не специализированы, включены в жизненные уклады строго определенных социальных групп и ограничены ими. Можно выразить это короче: суждения об абстрактных и автономных обществе и литературе (культуре) возможны лишь в определенном типе общества, а именно – «гражданском» обществе, этапами в рамках становления которого и выступает появление литературы (культуры), а позднее – социологии.

Характерно, что при упоминании высокой ценности литературы акцент ставится либо на социальной обусловленности и/или функциональной прагматике литературных фактов (значение для «общества»), либо на репрезентативных возможностях художественных текстов (важность «отражения общества» в литературе). В последнем случае типы общественного устройства квалифицируют в соответствии с наличием в них литературы и с ее содержательными особенностями (ср. тривиальные в литературной культуре суждения типа: «Что это за народ, если у него нет литературы» или «Лишь на данном этапе общественного развития литература достигает своих истинных высот» и т. п.). Собственно, лишь в ходе процессов денормативизации или деканонизации определений «литературного» и «социального» (расширение понятия общества от «придворного», «высшего» или ««светского» общества до «хорошего» и далее – до «гражданского» общества или даже – всего населения страны) и постепенного превращения «литературы» и «общества» в формальные компоненты генерализованных суждений о соответствующих предметах и открывается возможность их последующего включения в структуру рефлексивного, теоретического знания (науку о литературе и социологическую науку).

Редукция к социальному становится необходимым и достаточным объяснительным средством в той мере, в какой процессы интенсивного социального и культурного развития сопровождаются в Новое и Новейшее время проблематизацией индивидуального самоопределения и гетерогенизацией социокультурной «реальности». Последняя означает эрозию или релятивизацию общих предписанных норм социального взаимодействия и ослабление авторитетности поддерживающих их инстанций. Показательно, что исследования общесоциологической традиции интерпретируют генезис узловых социологических концептов – «община», «авторитет», «статус», «священное», «отчуждение» – и проблематизацию аномии и конфликта (как конструктивных моментов социального порядка и предпосылок его развития) в качестве реакции на субъективную релятивизацию аскриптивных норм и образцов поведения, подчеркивая при этом «консервативный», стабилизирующий потенциальные дисфункциональные последствия, характер социологического определения и объяснения реальности[98].

На начальных этапах этой переориентации философской и политической мысли с критики социальных институтов на условия и формы социального порядка (что, собственно, и знаменует собой появление и становление социологии) универсальной является сама методическая процедура реферирования объясняемых феноменов к социальному. Не к «трансцендентному», не к традиции, не к культуре, а к наличным системам взаимодействия людей, что предполагает и требует «понимания» мотивов их действий во всем их разнообразии. Процедуры «понимания» меняют всю систему объяснения в эмпирических науках. Но на первых порах в этот период символами «социального» (наличных устойчивых или повторяющихся человеческих взаимоотношений) становятся рефлексивно конструируемые, «традиционализированные» культурные характеристики гемайншафтного социального уклада – определения «местного» («нравы эпохи»), «народного» и даже «природного» (климат, раса), в дальнейшем обобщаемые, генерализуемые до «национальных» характеристик общности или их «исторического» изменения. Подобная, по сути метафорическая, конструкция изучаемой «действительности, сочетающая универсалистские (ценностные) элементы с партикуляристскими характеристиками (приписываемыми свойствами отдельных групп, сословий, локальных общностей, народов)», позволяет ухватывать моменты преемственности и изменения. Это, в свою очередь, выдвигает проблему сопоставимости изучаемых феноменов, т. е. вводит в исследование общества и литературы фундаментальный методологический принцип сравнения и стимулирует выработку аналитически фиксируемых единиц сопоставления, универсальных критериев сравнения и различий, установления причинных или функциональных зависимостей.

Коррелятами этой переориентации на специфическое и уникальное выступают нашедшие свое выражение в культурном движении романтизма попытки проблематизации национального самоопределения и предназначения. Учитывая интенсивность идущих процессов формирования национальных государств во Франции и Германии, крайне важным в этих условиях стало «открытие Средневековья», стимулированное романтизмом. Движение в этом направлении релятивизировало авторитет классицистической античности и «абсолютизм» критериев классической культуры и литературы. Рефлексия над особенностями средневекового общества и культуры дала начало «исторической школе» в социальных науках (Ф. К. Савиньи, К. Г. Книс, В. Рошер и др.), стимулировала социологические концепции О. Конта, А. де Токвиля, П.-Ж. Лепле и др. Под этим воздействием сложилось противопоставление «общины» и «общества» у Ф. Тенниса, обобщенные характеристики которых в качестве базовых координат социального изменения оказались удержаны социологией вплоть до настоящего времени (ср. схему стандартных переменных у Т. Парсонса, явно или имплицитно используемую на правах парадигмы в большинстве современных исследований модернизации).

Моментами, ограничивающими область релевантности партикуляризирующих определений «социального» (переосмысленных радикалов романтической традиции), выступают некоторые компоненты традиции просветительского рационализма, удерживающие параметры обобщенной нормы «реальности» в виде уже лишь универсальных принципов референции объяснения к социальным факторам и требований единого, общезначимого языка описания[99]. Так складывается собственно социологический метод переинтерпретации содержательных результатов истории литературы (значений «действительности») в рамках единой теоретической схемы – социологической картины жизни «общества». Тем самым – и логически, и исторически – исследователи все более имеют дело с рефлексивными эквивалентами гомогенного «естественного» порядка в виде методологических постулатов специализированной интеллектуальной деятельности – институционализированными универсальными нормами логической доказательности, теоретической упорядоченности, связности и т. п. Позднейшее осознание этих обстоятельств открывает возможность собственно социологической постановки проблем, в том числе в области социологии литературы, руководящейся в определении предмета, метода, процедуры образования понятий и др. теперь уже не нормами литературоведения, а собственными институциональными критериями.

На эти общие, «логические» условия формирования социологического подхода к литературе накладываются, в особенности в начальный период, ограничения, связанные со спецификой национальной истории, культуры, интеллектуальной традиции. Так, в Англии, где проблематика социального бытования литературы и выражения в литературе социальных идей оказывается – по ряду обстоятельств – актуальной гораздо раньше, чем на континенте, социальные аспекты анализа литературы разрабатываются преимущественно в рамках так называемой «культурной критики». Для последней характерно противопоставление культуры обществу (цивилизации), подчеркивание значимости традиций и сверхполномочий интеллектуальной элиты, моральная критика социальных изменений и т. п. Авторитетность представителей этого идейного направления от М. Арнольда до Р. Хогарта и Р. Уильямса вынуждены учитывать и современные английские социологи, обращающиеся к исследованию литературы.

На европейском континенте основополагающим для развития социологизирующих представлений о литературе признается влияние идей Дж. Вико, адаптированных во Франции Ж. Мишле, а в Германии – И. Г. Гердером. При этом во Франции, с ее устойчивыми традициями этатизма и социального определения национальной и личностной идентичности, социологизация подходов к исследованию литературы получила выражение в преимущественном интересе к механизмам влияния социальных институтов на литературную культуру, формам социальной организации литературной системы, социальной прагматике функционирования литературных текстов. Среди наиболее значительных фигур здесь можно отметить И. Тэна, «культурно-исторический метод» которого, наследующий «исторической школе» О. Тьерри и Ж. Мишле, получил развитие в трудах Г. Лансона и Г. Брандеса, а позднее отозвался в идеях таких представителей социологической эстетики, как Ж.-М. Гюйо и Ш. Лало. В целом для этого этапа характерен подход к литературе в традициях идущего от Ш. Монтескьё критического анализа социальных институтов, опора на «эмпирику», а позднее – на эксперимент, демонстративный утилитаризм редукции литературного к социальному. Функции общей теории выполняет при этом позитивистская философия, что сказывается на известной биологизации социального и натурализации исследуемых феноменов. Разработка методологических подходов, которые позволяли бы фиксировать рефлексивную (и институционально-специализированную) позицию исследователя, ощутимо блокируется в данной традиции жесткой закрепленностью методологических проблем познания за философской эпистемологией (фактор, кстати, определяющий и современную ситуацию во Франции; ср. название специального издания по социологии знания – «Социологическая эпистемология» («Social epistemology: A journal of knowledge, culture and policy»). Дело будущего историка дисциплины – проследить, в какой мере и в каких формах оказались эти факторы определяющими для развития французской социологии литературы ХХ в.

В Германии стимулом для выработки социологизирующих представлений о литературе явились труды И. Г. Гердера, оказавшие – через романтическую эстетику И. Г. Фихте, Ф. и А. Шлегелей – влияние на Ж. де Сталь и Л. де Бональда. Гердеровский сравнительно-исторический подход, последовательно релятивизирующий нормативные определения литературного (и культурного) материала, позволил ввести литературу в контекст культуры в целом, т. е. использовать методологический прием, богатейшие возможности которого реализуются впоследствии преимущественно герменевтикой, но, к сожалению, почти не оценены социологией литературы. Кроме того, внимание к национальной специфике, к «народной литературе» систематически тематизировало «чужой», инокультурный материал, что – в совокупности со сравнительными принципами исследования – с неизбежностью включало в определение литературы и круг внимания исследователей экстраэстетические аспекты словесности. Это, в частности, касалось моментов функционального генезиса и обусловленности литературных форм как общественных феноменов, что противостояло как классицистической апелляции к самодостаточности канона, так и позднейшей романтической идее превосходства творческого акта над его продуктом. Характерно, что именно в этой традиции ранее всего возникает понимание культурной значимости феноменов массовой и тривиальной словесности. Здесь появляются и первые ее эмпирические исследования[100].

Гердеровские идеи получили развитие в условиях становления немецкого национального государства, выработки принципов национальной политики, формирования национальной культуры, что переносило внимание социальных мыслителей на проблемы культурной идентичности нации и на область культуры в целом. Кроме того, здесь необходимо учитывать и влияние со стороны такой значимой интеллектуальной традиции, как философская эстетика И. Канта, Ф. В. Шеллинга, а впоследствии – Г. Ф. Гегеля. Последнее обстоятельство способствовало значительной теоретизации проблематики исследования литературных феноменов при сохранении преобладающего интереса к философской («духовной») значимости литературы и широких культурологических рамок соотнесения литературных фактов. В дальнейшем традиции философской спекуляции и социального критицизма дали различные, в разной мере авторитетные и порою любопытно взаимодействующие филиации в рамках социологического подхода к литературе в Германии. Устойчивая традиция преимущественного внимания к смысловым компонентам действия и последовательная методологизация исследовательских подходов позволили немецкой социологии литературы, усвоившей достижения критики идеологии, социологии знания и социологии идеологии (от К. Маркса до К. Маннгейма), наметить в последнее время в работах отдельных представителей рецептивной эстетики перспективы сближения герменевтически-ориентированного литературоведения и феноменологической социологии знания в широком культурологическом контексте.

Существенным моментом, который необходимо учитывать при анализе исторических этапов развития социологии литературы, является соотнесенность социологии в целом как дисциплины с другими интеллектуальными традициями. Сложность процессов институционализации социологии литературы, на которую здесь приходится лишь указать[101], объясняется необходимостью усвоения (переформулирования, истолкования, критики и т. д.) ею других, более авторитетных интеллектуальных традиций и школ в процессе выработки собственной институциональной идентичности. Дифференциация содержательных типов социологического анализа, конструирование собственной эксплицитной традиции, формирование референтных ориентаций и репертуара институциональных ролей в области социологии литературы проходит во взаимодействии с другими типами специализированных элит и разграничивающих и легитимирующих их полномочия традиций. В данном случае среди них стоит отметить прежде всего то влияние, которое оказывает на интеллектуальную специализацию и ролевую идентичность социолога литературы литературоведение – дисциплина, выступающая преимущественной и полномочной инстанцией кодификации представлений о литературе, поддержания стандартов литературности и рационализации суждений о литературных (эстетических) феноменах. Напряжение между этими дисциплинами во многом и определяет формы и этапы развития социологического подхода к литературе.

При историческом рассмотрении обнаруживается, что идеями, содержащими возможность социологической постановки вопросов, оказались захвачены те области нормативного литературоведения, в рамках которых исследовалась проблематика отражения в литературе тех или иных аспектов действительности, в том числе и социальной. Среди них выделяются работы, рассматривающие: а) проблематику селективного представления в литературе определенных сторон действительности (содержательных конфликтов, тематизируемых литературой), б) факторы, обусловливающие характер подобного отбора. Работы такого плана обычно входят в категорию, характеризуемую как «социологический метод в литературоведении». В первом случае мы имеем дело с большим количеством публикаций, посвященных отображению какой-то определенной темы в литературе того или иного жанра и периода (наряду с традиционно литературоведческими, имеются и работы социологов средств массовых коммуникаций, использующих формализованную технику контент-анализа и т. п.). Во втором случае интерес исследователей привлекают социально-классовые и идеологические характеристики, обусловливающие мировоззрение художника и его «творческий метод». Таковы прежде всего труды Г. Лукача по социологии романа, драмы и т. д., а также работы В. Беньямина и представителей Франкфуртской школы, П. Бюргера[102], Л. Гольдмана и его последователей и др.

В наименьшей мере социологическому осмыслению оказалась доступна проблематика исследования экспрессивной техники, вплоть до настоящего времени являющаяся доменом почти исключительно литературоведов. Это может быть объяснено следующими обстоятельствами:

а) В общей социологии (теории и методологии социологического познания, социологии культуры и т. д.) долгое время отсутствовал развитый и специализированный аппарат анализа ментальных и знаниевых структур в их социокультурной обусловленности. Подобные разработки характеризуют обычно поздние этапы развития любой дисциплины в ее эволюции от предметных интересов к эпистемологическим и методологическим вопросам. Наряду с этим проблематика процессов рационализации в обществе и культуре, чрезвычайно значимая для немецкой социологии начала века, оказалась позднее в силу различных исторических обстоятельств и национальных традиций социологии гораздо менее релевантной в других странах.

б) Помимо общих моментов развития научных дисциплин, нужно отметить еще и тот факт, что специфика «литературного» в Новейшее время все в большей мере квалифицируется исходя из особенностей экспрессивной техники. С частичным вытеснением нормативных компонентов эстетической оценки «техническое» все в большей мере становится синонимом «собственно литературного», а владение техникой и навыками ее специализированного анализа становится конструктивной характеристикой статуса таких агентов литературной системы, как «литературный критик», «академический литературовед» и т. п. Выступая уже в качестве символа «литературного», совокупность экспрессивно-технических средств (и способов их анализа) становится основанием институциональной нормы и в этом качестве включается в процессы и механизмы воспроизводства институтов литературной системы, ответственных за квалификацию литературного потока, экспликацию и поддержание литературной традиции и т. п. При этом общекультурная «сверхавторитетность» литературы в рамках литературной системы находит свое выражение в нагружении технических, «формальных» эстетических конвенций содержательным значением, превращающим их в групповую норму со всеми следующими отсюда ценностными, идеологическими, а стало быть, претендующими на универсальность моментами[103]. Тем самым владение средствами анализа экспрессивной техники становится символом групповой солидарности, легитимности определенных статусов в литературной системе и условием ее стабильности в процессах ее воспроизводства, т. е. моментом, ограничивающим возможности формальной рационализации в данной сфере.

в) В ситуации культурного напряжения между формальным и содержательным аспектами рационализации, в частности, литературоведческих представлений о «художественности» и т. п. категориях релятивизация эстетической («литературной») нормы проявляется прежде всего на «чужом», до– или инолитературном материале (таков, например, подход представителей исторической поэтики, литературоведческого структурализма, мифологической критики и др.). Нередко в этих случаях маргинальный материал «узаконивается» через нагружение его добавочными значениями «архаического», «изначального», «подлинного» и т. п.

Выявления собственно социологической проблематики можно было бы ожидать в исследованиях литературы, сосредоточенных, во-первых, на положении писателя (соответственно, группах поддержки, салонах, меценатстве и т. п.) и, во-вторых, на феноменах массового чтения и «широкого читателя». Однако реализация этих принципиальных возможностей сдерживалась двумя различными моментами (причем и в том, и в другом случае инстанциями блокировки выступало нормативное литературоведение):

1) исследователь-литературовед того периода, когда только и имеет смысл говорить о литературоведении как дисциплине, вынужден считаться с разительными фактами исторического изменения «литературы» – существованием различных направлений, групп и, соответственно, конкурирующих норм литературной реальности, т. е. многообразием принципов нормативного определения текстов в качестве «литературы», что делает проблематичной саму возможность единой нормы литературности. В этих условиях нормальное литературоведение помещает литературу либо в контекст «истории идей», либо в рамки социальной истории – относительно более развитой к этому времени и авторитетной области знания. Все это дает практически необозримое количество литературоведческих, неспециализированных в социологическом отношении работ по социальному происхождению писателей и положению авторов в такую-то эпоху, явлениям аристократического и торгового патронажа, связям писателя и издателя и т. п.;

2) факты массового читательского интереса, чрезвычайно значимые для становления и кодификации наиболее популярных литературных жанров Нового времени, в частности романа, входили в историю литературы лишь на правах маргинального и экзотического материала. Их изучению и теоретическому осмыслению препятствовало, а в ряде случаев препятствует и до сих пор, негативное отношение к ним представителей нормативной литературной культуры, дисквалифицирующих их в качестве «низовой», «пара-», «тривиальной» и т. п. литературы и предоставляющих эту область в распоряжение текущей журнальной и газетной критики.

Впервые эта сфера стала предметом специализированного социологического исследования в работах, ориентированных на изучение средств массовых коммуникаций и осмыслявшихся по аналогии с ними феноменов массовой культуры. Тем самым были созданы условия для анализа литературы как совокупности письменных текстов в целом (уход от анализа отдельного произведения или текста), что прежде всего сосредоточило исследователей на коммуникативной структуре текстов. Подключение в этой предметной сфере методологического аппарата социологии знания проблематизировало в дальнейшем такие комплексы вопросов, как «коммуникативные намерения автора», «внутритекстовый читатель», «эффективность сообщения» и т. п.

Будущий историк социологии литературы, вероятно, отметит, что истоки исследования таких проблемных областей, как социальная роль популярного автора и типы его публики, процессы функционирования наиболее распространенных жанров и стандартов вкуса и т. п., восходят к кругу вопросов, очерченных в наиболее развернутой форме программой Немецкого общества по социологии в лице его ведущих представителей – Г. Зиммеля, М. Вебера, Ф. Тенниса и др., чьи идеи впоследствии были в значительно упрощенном, инструментализированном виде усвоены американской социологией (группа основателей «Американского социологического журнала», а позже Р. Парк и его школа). Так, например, одни из первых работ в области эмпирической социологии литературы – труды Л. Шюкинга[104] и Г. Шоффлера – находились под влиянием исследований протестантизма М. Вебером и Э. Трельчем, вызвавших значительный резонанс. Стоит указать, что практически до 1940‐х годов общих теоретических идей и концепций в социологии литературы выдвинуто не было. В какой-то мере исключение составляют лишь упоминавшиеся работы Л. фон Визе и труды П. Сорокина, исследовавшего эволюцию форм искусства и литературы в их связи с социокультурной динамикой. В основном для этого периода характерно приложение некоторых идей общей социологии, а еще чаще – социальной философии, к конкретному актуальному или историческому материалу. В США это находит выражение в серии работ, исследующих эффективность литературы как средства социального контроля или адекватность выражения в беллетристике ценностей того или иного периода или социальной группы (в большой мере эти исследования, стимулированные бихевиористическими идеями, носят технический характер, используя контент-анализ текстов). В Германии 1920–1930‐х годов создаются образцовые по обстоятельности работы по социальной истории национальной литературы, однако развитие социологии в целом жестко блокируется механизмами социального контроля со стороны нацистского режима. Исследования такого типа характерны в этот период, впрочем, для всех европейских стран и США.

Социологизирующее литературоведение и социальная философия литературы представлены мало специализированными в социологическом отношении трудами В. Беньямина и Г. Лукача, развитие идей которых Франкфуртской школой и генетическим структурализмом приходится уже на послевоенный период. К концу тридцатых годов в общей социологии выдвигается ряд новых теоретических концепций (Т. Парсонс, Дж. Мид и др.), однако спецификация их, так же как и идей К. Маннгейма и др. «классиков», в рамках социологии литературы осуществляется лишь позднее[105].

Заключая анализ, еще раз подчеркнем его основной вывод и сквозной мотив предшествовавшего рассмотрения и предложенного подхода. Функции социального института литературы связаны именно с тематизацией различных ценностно-нормативных структур, служащих образцами, референция к которым является эффективным средством интеграции систем культурных значений и, следовательно, личностной и групповой идентичности, как бы эти значения ни различались содержательно. Их потенциальная релевантность и функциональная результативность в процессах социализации зависит от проблематической структуры групп, которые признают адекватность соответствующих литературных образцов. С определением адекватности такого рода связан, в конечном счете, методически корректный переход в социологическом изучении литературных явлений от собственно литературных текстов к изучению всей сферы бытования литературы, включая и характер ее социализирующего воздействия – исследования читателя, его типов и т. п. Но в теоретическом смысле логический порядок проблемного развития дисциплины должен сохраняться прежним: социология литературы является теоретической предпосылкой социологического изучения читателя.

1981

СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБРАЗЦЫ

(о возможности социологической интерпретации литературы и массового чтения)

Предварительные замечания

Социологические исследования чтения, опросы покупателей в книжных магазинах, проводимые книготорговыми организациями, изучение библиотечного спроса накопили за прошедшие 15–20 лет значительный объем эмпирической информации о читательских вкусах, каналах распространения литературы в обществе и т. п. Число подобных исследований, равно как и самих исследовательских групп или даже центров, осуществляющих разработки такого рода, постоянно растет. Если два десятка лет тому назад это были преимущественно дилетантские опросы читателей педагогами, библиотекарями, позднее превратившиеся в соответствующие библиотековедческие подразделения Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (ГБЛ) и республиканских библиотек, то теперь к ним присоединились и Институт книги при Всесоюзной книжной палате, и социологические отделы при книжных палатах в республиках, подразделения на кафедрах университетов, педвузов, библиотечных факультетов, исследователи Высшей комсомольской школы и многие другие. Масштабы ведущейся работы растут год от года, но понимание происходящих процессов в литературе, динамики читательских предпочтений, их закономерностей и т. п. продолжает оставаться столь же примитивным и убогим, что 20 лет назад.

Причиной такого положения вещей является, прежде всего, ведомственная организация прикладных гуманитарных наук. Цели, которые ставятся перед подобными подразделениями, носят чисто прагматический характер – дополнить имеющуюся государственную статистику – библиотечную, книгоиздательскую, книготорговую и т. п. – рядом показателей, способных повысить уровень управления и эффективность руководства учреждениями культуры. Вопросы теоретического плана, разработки связных концепций читательского поведения, структуры литературной системы, динамики культурных образцов и проч. не просто отодвигались в сторону, но и всячески блокировались как не имеющие практической значимости, сомнительные в методологическом и т. п. отношениях. В результате собственный концептуальный и методологический язык этих довольно широко ведущихся разработок представляет собой мешанину из литературоведческих, психологических, педагогических и социологических понятий, операциональных терминов, вкусовых суждений и определений, рутинных оценок и административных установок.

На том же уровне остается и результативность самих исследований, если не считать результатом сырую и непродуманную информацию, сводящуюся к спискам читаемых авторов и нечитаемых книг, регулярно подаваемым в соответствующие инстанции, где эти данные благополучно ложатся под сукно. Без какой-то интерпретации эти сведения не дают возможности ни понять все целое, ни выработать необходимые политические решения в этих областях. О перспективности работы можно судить хотя бы по тому, что социологи проспали книжный бум 1970‐х гг., затем – журнальный взрыв 1986–1989 гг. Несмотря на всю научную канцелярию, такого рода книжный дефицит вырос в несколько раз и достиг критической точки, а из библиотек только за 1988 г. ушло свыше 3 миллионов читателей.

Нельзя сказать, чтобы эти проблемы никем не осознавались. Необходимость принципиально новых разработок, прежде всего – парадигмального характера, была отчетливо выражена руководством сектора социологии книги и чтения ГБЛ. В то время (конец 1970‐х гг.) этот коллектив являлся головной научной организацией в области социологии чтения и обладал колоссальным преимуществом перед всеми другими подразделениями – в его распоряжении была созданная тогда же всесоюзная сеть базовых библиотек (более 300), которая позволяла регулярно снимать надежную информацию о чтении в стране. Правда, то были данные о чтении «низов», т. е. самом широком и наименее квалифицированном читателе массовых библиотек. Посетители и абоненты библиотек этого рода характеризуются минимальным диапазоном каналов получения литературы и, соответственно, выбором.

Острота исследовательских проблем была тем большей, что ряд масштабных работ, проведенных перед этим, – «Книга и чтение в жизни небольших городов» (1968–1973), «Книга и чтение в жизни советского села» (1973–1975), «Динамика чтения и читательского спроса в массовых библиотеках страны» (1976–1983) и ряд других – не привели к углублению имеющихся представлений о характере и процессах массового чтения, а лишь повторили уже полученные данные (особенно это заметно в отношении повторяющихся замеров «Динамики чтения…»). Обрушившиеся на исследователей громадные массивы информации в известной степени привели к параличу собственно аналитической работы, лишили их способности как-то ориентироваться в ней. Налицо был явный методологический и теоретический кризис, связанный с отсутствием средств интерпретации и объяснения.

Попытки выйти из него, поиски других возможностей привели в 1978 г. в рамках сектора социологии к созданию отдельной исследовательской группы, занявшейся разработкой теоретико-методологических проблем социологии литературы и чтения. Ее исходной задачей стало рассмотрение процессов обращения литературы в обществе в качестве специфического социального института, обладающего своей собственной структурой и ресурсами – литературной культурой (канонами, традициями, авторитетами, нормами создания и интерпретации литературных явлений и т. п.). Методологически работа строилась как синтез проблемных разработок, ведущихся в разных предметных регионах социологии – социологии знания и идеологии, культуры и модернизации, литературы и социального изменения, но основой и материалом стало все то, что уже было накоплено мировой наукой в области социологии литературы. Собственно, исходя из этих общих установок, была составлена, сконструирована проблемная карта дисциплины, опирающаяся на учет более чем 5 тысяч работ в этой и смежных областях[106]. Была начата также и собственно историческая работа, касающаяся динамической структуры литературной культуры, литературной социализации (анализ смены школьных программ по литературе за сто с лишним лет), включая работы зарубежных ученых (М. Дарендорф, А. Марея, Ф. Хебеля, Ф. Дантона, Ф. О’Делл, Р. Штаха, А. Киприотакиса и др.). Анализировались и сами концептуальные подходы и их теоретическая эволюция.

Но первое, с чем пришлось разбираться в этой связи, – рутинная идеология литературы разных групп, анализ противопоставления «настоящей», «серьезной» литературы и «массовой», «низовой», «низкопробной» и проч. Обычные литературоведческие оценки и категории оказались неработающими применительно к анализу массового чтения, поскольку они лишь фиксировали социальную дистанцию между наиболее подготовленными читателями, специалистами-экспертами и широкой публикой. Равным образом, опыт зарубежных исследователей (культурологов, социологов, социальных историков литературы и т. д.) и отечественных ученых свидетельствовал, что не существует каких-либо конструктивных особенностей «массовой» или «элитарной» литературы, что дело заключается скорее в ценностно-тематических, фазовых моментах, в социальном восприятии и толковании текстов, нежели в каких-то качественных принципиальных элементах их организации[107].

Такой вывод заставил пересмотреть и сам подход и аппарат социологических исследований чтения и литературы. Настоящая работа явилась первой попыткой включить литературу в общий социологический (структурно-функциональный по своим методологическим установкам) анализ механизмов социального воспроизводства. Она написана в 1980 г. и легла затем в основу ряда уже собственно эмпирических разработок и исследований по социологии литературы и чтения, каналов распространения литературных образцов и т. п.[108] Кое-что из деталей массового чтения 70‐х годов, на которых строилась эта интерпретация, уже устарело, но основная идея возможности объяснения литературных явлений на базе собственно социологических концепций (модернизации, урбанизации, непрерывной социализации и т. п.) представляется работающей и способной к развитию и дополнению. Да и в общем плане успех последних телевизионных сериалов, вроде «Рабыни Изауры» и т. п. тривиальных образцов, свидетельствует о том, что здесь может быть многое использовано для изучения массовых эстетических феноменов. Статья публикуется с сокращениями.

Город, социализация и письменная культура

Практикуемые в настоящее время исследования чтения, как правило, ограничиваются лишь феноменологическим уровнем анализа: указанием количественных параметров чтения – распространенности, интенсивности, частоты контактов с источниками и т. п. Лишь в редких случаях исследователи ставят перед собой задачи морфологического анализа системы литературы: описания устойчивых структур социального взаимодействия по поводу литературных текстов и выявления ее элементов, ролей, групп, институтов и проч. Как правило, в поле внимания попадают отдельные элементы или аспекты этого взаимодействия: читатели определенного типа литературы, функции библиотеки, потребительский спрос на книги определенного рода и т. п. Такая ситуация объясняется прежде всего ведомственными задачами исследователей, не разделяющих четко аналитические и практические установки при изучении чтения в стране. Более того, собственно теоретические, познавательные цели всегда отступают перед «необходимостью повысить эффективность работы» того или иного учреждения культуры. Это понятно, поскольку тех, кто проводил такого рода исследования, в первую очередь озадачило отсутствие необходимой информации о чтении. Соответственно, и вели их педагоги и библиотекари, связанные профессиональным долгом просветительской и воспитательной работы в массах, а следовательно, весьма оценочно относившиеся и к самим литературным образцам (что отразилось на разработке проблемных сфер и концептуального языка), и к восприятию их читателем. Поэтому ничего удивительного не было в том, что язык описания включал прямые оценки, т. е. был непосредственно связан с задачей развития читательских вкусов, пропаганды книги, а стало быть, анализом восприятия и, соответственно, типов его, начиная от «полного» и «правильного» до «неполного» или «дефектного».

Такая нерасчлененность позиций изучавших чтение специалистов делала невозможным понимание целостной системы функционирования литературы в обществе, поскольку квалифицировала массовое читательское или нечитательское поведение как «неразвитое» в сравнении с нормами поведения группы, к которой принадлежали или с которой идентифицировали себя сами исследователи. Тем самым закрывались и возможные подступы к изучению этих явлений.

Напротив, уже морфологический анализ литературной системы предполагает как выявление роли чтения (литературы) в рамках всей социальной системы, так и исследование структуры самой литературной системы и ее канонов (литературной культуры). Практически до последнего времени не ставилась и задача функционального значения литературы различного типа – изучение способов фиксации и трансляции культурного содержания, представленного в литературных конструкциях самого разного типа.

Цель подобного функционального анализа – установить не только взаимосвязь определенного культурного содержания (ценности, проблематизируемой в литературном образце) и самого способа записи (фиксации образца), но и возможные трансформации этой взаимосвязи или ее виды, а также влияние этих модификаций на организацию социокультурного пространства общества.

В отличие от ставших уже привычными в исследованиях культуры подходов, ставящих целью определение объема и структуры «культурных потребностей» населения, мы хотим предложить в некотором смысле альтернативную схему анализа. Исходным положением при этом является понимание литературы как продукта деятельности специализированной профессиональной группы – продуцирование, с одной стороны, и тиражирование, с другой, – ценностно-нормативных образцов, воплощающих в себе специфическое опосредование альтернативных культурных или социальных норм и ценностей. Последние признаются существенными в «реальном» бытии, в определенном материале – литературных формах. Мы исходим из того, что не наличие универсальных, «родовых», эстетических, познавательных, гедонистических, эвадистских и т. п. потребностей удовлетворяется соответствующей литературой и вызывает ее, а наоборот, литература как совокупность весьма специфических аксиоматических форм, определяющих порядок и условия культурного и социального взаимодействия различных групп, может оказаться адекватным средством упорядочения действительности. Признанная другими группами ее эффективность выражается как «потребность». Исследователю, таким образом, остается описать лишь содержательные структуры и механизмы ценностной редукции, стоящей за этими формами.

В качестве базового социального процесса, теоретическая модель которого в наших построениях будет играть роль объясняющего основания (ею будет удостоверяться «эмпиричность» и вероятность исчисляемых детерминаций изменений или предполагаемой стабильности социальных систем), нами принимаются явления урбанизации[109], т. е. концентрации населения, интенсификации производства и потребления, услуг и развлечений, наслаждений и познавательной деятельности и т. п., вызывающие принципиальные изменения во всей социальной структуре общества.

Переход от деревенского к слободскому и затем к городскому образу жизни не обязательно связан с миграцией, если понимать под миграцией лишь территориально-пространственное перемещение. Более существенным является усвоение негородской средой иных культурных образцов, городской иерархии ценностей, норм дифференцированной социальной системы, что предполагает глубокие изменения структуры культуры и ее функциональной дифференциации[110].

Методологически концепция урбанизации позволяет представить социокультурную структуру общества как синхронное существование и взаимодействие генетически разнородных пластов культуры. Указав на особенности функционального значения основных структурных элементов этих пластов, можно затем определить соответственно и значимость тех или иных культурных образцов для определенных групп или, иначе говоря, границы распространения данного культурного образца в системе различных культурных сред.

Существенной особенностью городского образа жизни («городского» типа поведенческих регуляций), представляющего собой своеобразный продукт длительного процесса урбанизации, является принципиальное изменение механизмов социального поведения. Теоретически это изменение может быть описано как расщепление единого образца поведения на:

– нормативные функции регуляции (с соответствующей системой жестко фиксированных, предписанных ролей, позиций и вполне формальных социальных санкций за нарушение, т. е. формирование социального контроля) и

– открытую систему ценностей регуляции (ее можно назвать также культурной регуляцией – в общепринятом, оценочном смысле слова).

В традиционном обществе аморфный нерасчлененный образец поведения транслируется в процессе устной и межиндивидуальной, непосредственной передачи, т. е. через воспроизведение всего образца действия авторитетным носителем культуры – кем-то из «старших» членов сообществ. Содержательно эти образцы охватывают все аспекты жизнедеятельности локального и «линейного» воспроизводящегося сообщества (например, деревенского): от производственных навыков до кулинарных приемов и форм ухода за детьми. Но уже нормативный способ регуляции требует функционирования иных, дифференцированных формальных институтов и создает предпосылки для формирования ценностной системы регуляций. Именно на этом уровне формирования фиксированного содержания культуры становятся необходимыми специализированные институты социализации. Пласты нормативных компонентов во всей системе образуют свою параллель к одноплановому жесткому иерархическому строю организации и управления в социальной системе. Наличие же ценностных структур, вызывающих в свою очередь глубокую трансформацию нормативных уровней культуры, снимает неизбежную жесткость действия институтов социального контроля, поскольку поведение организуется уже через систему многообразных форм культурных вознаграждений, а это, разумеется, предполагает уже навыки рационализации собственных действий, элементы автономности и самоответственности индивида.

Понятно, что эта схема регуляции имеет не генетический, а скорее логический и эвристический смысл: в действительности в городской жизни встречаются все типы регуляции. Содержательно образец может сохранять все свои значения и смыслы, тогда как его функциональное значение в системе регуляции и организации поведения меняется: норма в бытовой жизни может стать ценностью в рефлексии, в литературном материале и т. д. Развести их можно лишь аналитически, в процессе типологического анализа, реально же все три типа регуляции можно встретить в поведении даже одного человека.

Развитие ценностного типа регуляции соответствует формированию ряда ярко выраженных «культурных» установлений, принадлежащих почти исключительно письменной культуре. Последняя характеризуется универсальным типом воспроизводства, а следовательно, отделена от непосредственного носителя и не санкционирована каким-либо социальным институтом.

Процессу постоянной дифференциации как социальных установлений, так и культурных структур соответствует деятельность культурных агентов и институтов, опосредующих различные ценностные образцы и выстраивающих систему гармонизации конфликтующих значений. Эта медиация может осуществляться либо посредством фиксации какой-то определенной нормы культурного значения, либо интерпретацией его как принципиально «открытого», т. е. допускающего бесконечное многообразие истолкований. Последнее характерно для таких артефактов культуры, которые отмечены как «классические», – философские памятники, произведения искусства и литературы и т. п. Таким образом, компенсация усиления культурного многообразия (и тем самым достижение известного состояния связности, стабильности культурного космоса, а значит, и согласованности, упорядоченности и устойчивости социальной системы взаимодействия) достигается в результате функционирования многочисленных социальных и культурных институтов, в том числе и литературы.

Следовательно, можно утверждать, что потребность в литературе (письменной культуре) наличествует только у тех социальных групп, которые либо а) переживают эрозию традиционных механизмов воспроизведения идентичности, либо б) уже характеризуются ценностно-нормативными регуляциями. Поэтому спрос на литературу может возникать (генетически рассматривая) у второго поколения «мигрантов», поставленных перед необходимостью воспроизведения «нормального» образа жизни. У первого поколения мигрантов таких проблем, как можно полагать, нет, поскольку смысловые основания действительности непроблематичны: они несут их в себе в «свернутом», спорадическом состоянии, и проблемой для них является выработка адаптационных, а не символических механизмов[111].

И только лишь сбой всей структуры адаптации (экономические или профессиональные проблемы), деформирующий рутинные механизмы трансляции культурных образцов и значений, выдвигает на первый план заботы о регенерации авторитетных смысловых оснований, т. е., по существу, заставляет «мигрантов» впервые рационализировать и формировать обобщенные механизмы культурной репродукции. Такого рода вопросы встают при любой ресоциализации, но особое значение этот процесс приобретает в условиях массовой миграции, характерной для нынешнего этапа урбанизации.

В условиях городской анонимности, безличности, формальности и т. п. разорванность традиционных механизмов организации социального консенсуса и семантической однородности компенсируется формированием представлений большей общности, чем традиционно локальные: формированием разнообразных символических единств и прежде всего – представлений о национальном и идеологическом единстве, с одной стороны, и трансформацией символических значений самой органической общности, с другой.

Однако аномизирующее воздействие города на системы традиционной культуры ограничено своеобразными стабилизирующими механизмами (к которым относятся, в частности, и некоторые литературные конструкции). В этой связи прежде всего следует отметить маркированный характер письменной культуры в традиционной или структурно с ней сходной среде массовой культуры: чтение сохраняет здесь некоторый оттенок занятий молодежи, юношества или даже детей. Исследователи давно зафиксировали факт, что именно дети – проводники и лидеры книжной, литературной культуры в консервативной среде преимущественно устной традиции. В такого рода среде (и это документируется целым рядом исследований) после достижений статуса полномочного члена группы объем чтения и значимость литературы в системе ценностных ориентаций резко падает. Переход в статус дееспособного носителя культуры (статус предписываемый, а не достигаемый, т. е. следовательно, защищенный от рационализации авторитетом культурной традиции) предполагает понятие (и принятие) ряда ролей исключительно взрослых: состояние в браке и воспитание детей, материальное обеспечение семьи (наиболее важной структурной единицы традиционного общества). Иными словами, предписанный и регулируемый доступ к высокозначимым и ценимым благам (фундаментальным значениям традиционного сообщества) выражается как: а) нормативное сексуальное поведение, составляющее условие нормального воспроизводства социальной структуры данного сообщества[112]; б) трансляция культурных значений в строго определенной нормативной форме, т. е. воспроизводство культурной идентичности сообщества; в) материальное обеспечение группы (признание необходимой квалификации или наличие какой-то собственности и т. п.).

Оставляя за чтением смысловые моменты молодежного или даже детского (а следовательно, «несерьезного»), структуры традиционных авторитетов блокируют, таким образом, аномию собственных значений, снимают угрозу постоянной их эрозии, рационализации, инструментализации. Новые значения записываются только за определенными фазами жизненного цикла. Иначе говоря, напряжение, возникающее в традиционных средах, главным образом, вокруг очагов изменения социальной культуры (ср. высказывания типа: «Молодежь совершенно разболталась…»), отчасти снимается определенной (чаще негативной или снижающей) оценкой их как нехарактерного, «ненадлежащего» образа действия членов группы.

Таким образом, в процессе взаимодействия различных культурных пластов (т. е. социального взаимодействия, опосредованного рядом специальных институтов) имеет место конкуренция за значимость разных авторитетов и возможность их выражения. В результате определенная часть социальных групп частично вытесняется из сферы воздействия письменной культуры. Поэтому распространенные ожидания, что в будущем все категории населения будут читать больше книг и лучшего качества, вряд ли оправданны. Хотя общий объем чтения и возрастает, однако далеко не такими темпами, как хотелось бы носителям книжной культуры, связывающим со всеобщим признанием ее высокого авторитета легитимность своих позиций в социальной структуре (включая претензии на управление и руководство общественными делами). Едва ли обоснованны и те попытки прогностического определения перспектив чтения и потребления высокой культуры, которые основаны на экстраполяции характеристик читательского поведения учащейся молодежи.

Время в культуре, литературе и обществе: возможности соотнесения

Литературная система может рассматриваться в качестве одного из компонентов или одной из подсистем репродуктивной социокультурной системы, воспроизводя прежде всего устойчивые образцы временных характеристик или параметров социальной организованности. Под временем мы будем понимать определенные последовательности культурных значений, культурных пластов, т. е. те или иные ритмы социального поведения (например, порядок достижения различных благ). Временные характеристики или размерности представляют собой введение ситуативных регуляторов действия, определяющих соотношение между собой норм, ценностей и других образований.

Так, возраст человека представляет собой культурную шкалу принятия определенных социальных позиций, с которыми связан доступ к тем или иным желаемым позициям или обязанностям. Причем занятие этих позиций возможно только строго определенным образом и с помощью ограниченного набора предписанных средств в заданной структуре, ритме, указывающем на условия или последовательность достижения известных благ, их реализацию и потребление. Конкретизируя эту категорию в отношении литературы, можно интерпретировать, например, тему «первой любви» как тематизацию «предписанного порядка» достижения особо ценимых благ (и потому обставленных наибольшим числом табуирующих запрещений) – таких как сексуальное наслаждение[113], особая интимность и душевная близость, при которой только и возможна одобряемая реализация этой ценности – любви и др. Ограничение доступа к специальным формам поведения (эта жесткая предписанность, как правило, и становится социальной основой конфликта, изображаемого и выносимого на общий суд литератором) выражается в адресованных индивиду требованиях обеспеченности, независимости от родителей как первичных носителей авторитета, т. е. принятия на себя их определений и ролей и т. п. Возможность «любить» невзирая на общественное мнение, коллектив, школу и т. п. вызывает всеобщее подозрение в свержении авторитетов и сопротивление тех, кто выступает от имени «общества», держателей общественного мнения (нормы, морали).

Таким образом, определенные фазы (и, в свою очередь, типы) культурного времени представляют собой запись соответствующих позиций и ролей, т. е. фиксацию ценностных и нормативных значений, идеальных представлений, идеологических проекций и клише, культурных архетипов, табу, интересов, как «духовных», так и «материальных», связанных с защитой границ собственной группы или, при известных обстоятельствах, с ее экспансией. Понятно, что развернуть весь текст подобной записи (конфигурацию значений в определенной упорядоченности, последовательности или структуре) можно лишь чисто аналитическими средствами (если вообще возможно). Это, однако, никоим образом не снижает релевантности отдельных ее радикалов.

В зависимости от содержательной структуры ритма можно говорить о различных пластах и типах культуры, поскольку характер ритма определяется соотношением функциональных значений – ценностей, норм или их конфигураций, пластов культуры, с которыми коррелирует бытие соответствующих социальных групп – держателей этих культурных ресурсов. Следовательно, различные типы литературы предстают как различные компоненты временной организации общественных структур (посредством фиксированных ценностно-нормативных значений, конституирующих форм социального поведения и взаимодействия)[114]. В этой своей функции литература и искусство являются секулярными механизмами поддержания культурной идентичности общества. Дифференциации и умножению этих размерностей и направленности временных конституирующих форм соответствуют и различные способы актуализации данных значений: от архетипических образов и структур, принадлежащих фольклорному, мифологическому и т. п. архаическим пластам культуры (но всплывающим и разворачивающимся при определенных обстоятельствах в структуре и организации тематизируемых проблем и мотивов – т. е. в сюжете и в типах героев), до «исторических» описаний «ключевых» событий. Последние являются условием введения мощных интегрирующих символов или же рационально-целевых проекций, нагружаемых особыми значениями и потому приобретающих часто как бы самоценный характер.

Представленные в различных символах, образах, этических или ценностно-нагруженных основаниях суждений, эти метафоры пространственно-временной (а следовательно, и социальной) организации разворачиваются в литературных образцах как отсылки, персонажи, поучительные примеры прошлого. Они и создают препарированную сферу культурного пространства, благодаря которой достигается значительная стабилизация и интегрированность общественных структур и отдельных поколений[115].

Подавляющая часть всего литературного потока представляет собой канонизированные традицией вариации на определенные темы (число их сравнительно ограничено). Устойчивые зависимости между композициями этих вариаций и темами позволяет формализовать литературную продукцию с целью последующего целевого типологического анализа. Попытки такого рода неоднократно предпринимались как социологами литературы, так и литературоведами. Важно подчеркнуть, что типологический анализ, нацеленный в соответствии с индивидуальными задачами исследователя на генерализацию и выявление социальных или культурных особенностей текстов, представленных в них регулярных структур и образований, ничего общего не имеет с жанровыми классификациями литературоведения. Последние предназначены для селекции литературного потока и удержания нормативного, иерархически структурированного состава культуры. В логическом отношении типологический анализ (например, выделение «тематических структур» или «формул», или каких-то иных концептуализированных эмпирических обобщений) никогда не претендует на полноту классификационного ряда, равно как и на адекватность идеографического разбора или интерпретации отдельного произведения. Инструмент социолога – идеально-типологические конструкции, используемые для историко-культурной и сравнительной работы, а также для социально-факторного изучения эмпирического материала. Как правило, это специально отмечается исследователями.

Например, Дж. Кавелти рассматривает «литературные формулы» как «структуру повествовательных или драматических конвенций, используемых в очень большом числе произведений»[116] (выделено нами. – Б. Д., Л. Г.). Сам длительный успех подобных формульных повествований свидетельствует, что фиксируемые таким образом в культуре ценностно-нормативные значения, образцы социокультурной упорядоченности являются адекватными потребностям тех или иных коллективов, т. е. поддерживаются ими в качестве некоторой нормы литературности. С аналитической точки зрения, образования такого рода функционируют в качестве эффективного компонента воспроизводства всей общественной системы. Рассматривая их на индивидуальном уровне (на уровне поведения – например, чтения), можно отметить, что переживания искусственного мира литературных формул представляет собой род «прививки», позволяющей приобрести социально и культурно необходимый опыт символического снятия и решения конфликтов. Причем этот опыт приобретается без угрозы реального ущерба, травмы или страдания. Образец литературной формулы фиксирует наиболее эффективные или по каким-то причинам наиболее приемлемые способы и стандарты снятия напряжений, отбираемые соответствующей группой. Сами эти способы с течением времени закрепляются и поддерживаются, становясь идеологическим или символическим «капиталом» группы. Таким образом, функциональное значение литературных формул заключается в выработке согласованных определений действительности, а значит – и в достижении социокультурной стабильности.

Формулы дают возможность аудитории обнаружить в контролируемых и безопасных границах искусственного пространства действия предел разрешенного, т. е. предвидимые последствия возможного нарушения нормы. Это пространство – Spielraum, если вспомнить старый немецкий термин, – ограничено страхующей социальной дистанцией «эстетической» условности, в чем собственно и заключается конвенциональность эстетических фикций. Развитие сюжетного действия движется от выражения альтернативных ценностей (например, конфликта, противоречия разных социальных норм) до их согласования тем или иным образом (например, достижения санкционированной последовательности их реализации, или их иерархии, или условий законной бесконфликтной реализации). Особое значение при этом приобретают «отрицательные персонажи». Их функция во внутрилитературной организации текста – нести значения, которые а) высоко ценимы, но при данных условиях запрещены (например, при высокой ценности той или иной цели предприняты незаконные, запрещенные средства достижения – грабеж, воровство, насилие, обман и т. п.); б) сами по себе отвергнуты группой как значения чужих (враждебность к символам группы, стремление уничтожить блага и жизненные источники группы, опасность конкуренции за ограниченные ценностные ресурсы и проч.).

В отличие от тривиальной или формульной литературы с четким распределением содержания по определенным формам, стереотипизированной техникой конструирования литературного произведения, незначительная часть литературного потока может характеризоваться как раз противоположными признаками. К ним относятся: отсутствие закрепленного за той или иной формой содержания и, следовательно, отсутствие стабильных инстанций авторитета (фиксированной структуры ценностей). Подобный нормативный «люфт» свидетельствует о специфической («ритмической») проблематизации групповых или институциональных ценностей, норм их сопряжения, что в свою очередь предполагает перманентную интерпретацию и гармонизацию (или даже – требует их). Без процессов выработки подобных интегративных механизмов динамическое и усложняющееся по своему составу общество просто развалилось бы. Литература этого второго типа тематизирует символические механизмы самого высокого уровня – ценностные значения, которые могли бы определить условия упорядоченности и соотнесения альтернативных или конфронтирующих друг с другом ценностей. Только в подобной литературной субкультуре имеет место постоянная выработка новых средств литературной техники, поскольку достижение «адекватного выражения» нового, постоянно нарушаемого консенсуса столь же настойчиво требует новых экспрессивных средств.

Следовательно, условием развития, динамики общества является постоянное поддержание частичной, искусственной дезорганизации, «аномии» существенных культурных оснований. Для усвоения инновации необходима почва ее рецепции, т. е. наличие социальной группы, практикующей частичную и контролируемую релятивизацию конвенциональных, а значит, групповых определений действительности, космоса культуры. Свобода этой деятельности расценивается как условие последующей адаптации социальной системы к постоянным изменениям (характерный модус существования модернизирующихся обществ, тем более, переживающих фазу интенсивной урбанизации). Понятно, что всем набором рефлексивных, когнитивных, методологических, поэтических и т. п. средств выявления и анализа дифференцированных форм культурного текста (пространственно-временной фиксации культуры и общества) может владеть только специализированная группа гуманитариев – философская и эстетическая элита.

Развитие литературной техники как совокупности производственных приемов аккумулируется группой писателей-лидеров. Большая часть их экспериментов с созданием новых экспрессивных средств, сопровождающихся выработкой новых смыслов (этических регулятивов, культурных императивов или, напротив, релятивизирующих точек зрения), как правило, не подлежит исторической рецепции. Информация о них удерживается в культурном фонде замкнутых коллективов – эзотерических хранителей академической литературоведческой традиции. Объем читателей литературы этого типа весьма невелик, хотя положение ее в культуре центрально: оно определяется функциональным значением той роли, которую играет подобная литература в системе социокультурного воспроизводства.

Известная часть такого рода литературы (наименее оригинальная в техническом отношении, если ее сравнивать со всем фондом высокой словесности) адаптируется «вторым эшелоном» рутинизаторов. Несомые ею ценностные образцы попадают в субкультуру последователей, имеющих в качестве референтной ту группу, которая проблематизировала эти значения на предыдущем этапе культурного развития. Собственно литературная динамика возникает из фиксируемого отставания рутинизаторов на один период. Однако упомянутые образцы фигурируют теперь уже не как проблематизированные ценности, а в качестве фиксированной нормы определенных социальных значений. Тем самым происходит известное отсечение некоторых секторов всего возможного или тематизируемого спектра значений, обсуждавшихся на предшествующем временном (т. е. культурном) этапе. В этом смысле рутинизированная в техническом отношении литературная продукция приближается к формульным повествованиям, образуя как бы промежуточные или смешанные формы, но с повышенным потенциалом идеологической актуальности[117].

Характеристики читательского поведения наибольшей в количественном отношении группы будут характеристиками потребителей именно тривиальной или формульной литературы. Литературную критику читают менее 1% читателей – специализированные группы с высокими индексами образования и квалификации. Это – преимущественно гуманитарная интеллигенция, обращающаяся к малотиражной «высокой» и эзотерической литературе, созданной в предельно большом временном и пространственном диапазоне, включая как общемировую классику, так и новейшую литературу. Тираж книг, обращающихся в этой группе, составляет от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч экземпляров (в среднем 25–50 тыс.). Именно такими тиражами выходит литература молодых писателей, элитарная переводная литература, драматургия, поэзия и до недавнего времени книги из серии «Литературные памятники». (Теперь, когда книжный бум указал на то, что эти образцы начали заимствоваться другими, более широкими группами интеллигенции, тиражи книг такого рода нередко достигают 200 тыс. экземпляров.)

Если судить по критериям, с которыми критика подходит к оценке литературного потока, то его можно разделить на две группы:

1) «кандидаты в классики», отбираемые на основе новаций в области литературной техники (признание этого обычно выражается как «поэтическое новаторство» писателя), но с гораздо более ослабленной привязкой достоинств к «требованиям дня» – как правило, обсуждаются проблемы, злободневность которых с точки зрения журнальной критики невелика, т. е. затрагиваются «вечные темы»;

2) «современники», чьим пафосом деятельности становится особая актуальность обсуждаемых проблем, публицистичность и т. п. при незначимости для них проблем технической экспрессивности. Ценностное конструирование и организация литературного материала осуществляются здесь в рутинных формах литературного производства, как технически инвариантный перебор нормативных конфликтов.

Два эти типа критериев (разведение, в общем, чисто условное) могут служить и первыми, сравнительно приблизительными индикаторами успеха и длительности обращения книги в различных группах читателей. Произведения первого типа, как правило, тематизируют (на любом материале) проблематику, связанную с выработкой новых смысловых значений, символического и ценностно интегративного толка, тогда как второго – связанную непосредственно с формами нормативной фиксации значений, поддержания существующего нормативного образца. Соответственно, литературе первого рода обеспечен (при благоприятных обстоятельствах) небольшой, но устойчивый успех на протяжении довольно длительного периода; второй же – массовая читательская популярность с полным затуханием ее через 10–15 лет.

Подавляющая часть популярной литературы оказывается вне поля внимания критики. И это не случайно: критика как институт охватывает и контролирует лишь небольшую часть литературного потока. Ее функциональное назначение определяется двумя моментами:

– не собственно литературное значение: критика маркирует характер проблем, тематизируемых литературой в тех случаях, когда литература («ненормальный» случай) выступает заместителем демократических, политических, идеологических и культурных институтов. Это возможно лишь в силу сравнительно слабой способности критики к рационализации текущих общественных процессов, ограниченной компетенции в вопросах, требующих специальных знаний, экспертизы и т. п. Ходовые оценки литературной продукции: «типично – нетипично», «жизненно – нежизненно», «соответствует времени (эпохе, истории, правдоподобию и проч.) – не соответствует…», «глубоко – поверхностно», «мелко», «сенсационно», «внешне» и т. п. – носят при этом «пустой», чисто регулятивный характер, позволяющий в принципе вместить почти любое содержание. Об этой же идеологичности норм-оценок свидетельствует и их вневременность, всеобщность, «естественность», не допускающая ни рефлексии, ни сомнения. Соответственно, только изучение ситуативного применения этих норм, определение конкретного адресата санкции позволяет говорить об интересах группы, осуществляющей отбор и оценку, селекцию литературного потока;

– собственно литературное значение: введение новой проблематики возможно лишь как открытие новой экспрессивной техники, новых, адекватных ей средств выражения. Лишь эта вторая функциональная сторона деятельности критики отмечает зону «высокой» литературы, образцы «лучшей», «элитной» литературы. Только эта литература гасит векселя претензий на «мудрость», от лица которой узаконивается авторитет и словесности, и культуры в целом. Литература этого рода разрушает рутинную конвенциональность жизненного мира, обыденных определений действительности, деформирует общезначимые правила достижения взаимной согласованности действия[118].

Еще более характерным это является для «классики». В эту группу произведений и, соответственно, авторов попадают исключительно образцы высокой литературы. Сюда могут включаться и произведения, первоначально принадлежавшие к литературе с нормативной структурой конфликта, однако претерпевшие процесс «оценивания», трансформации нормативных коллизий в ценностные в результате значительной временной и пространственной (т. е. социокультурной) дистанции и «вымывания» конкретности исторических реалий, обыгрывания стереотипных, клишированных компонентов определенной эпохи. Появление пространственных и все умножающихся комментариев, разъяснений, примечаний и т. п. свидетельствует о процессе «опустошения», универсализации с выявлением «вечных вопросов» и мотивов (пример – античная драма). В результате многочисленных интерпретаций произведение становится в конечном счете совершенно открытым для любых толкований и аналогий. Подобная «пустая» форма представляется весьма соблазнительной культурной структурой – устройством для идентификации субъективных ценностей и представлений аналитика, интерпретатора, способом самооценивания. Без такого рода конструкций культура не могла бы обрести своеобразной динамики и процессуальности.

Однако этой субъективной привлекательностью роль классики не исчерпывается. Особенность классических произведений – свобода от жестоких фиксированных норм, универсализм ценностных регуляций. Классика определяет:

1) Их центральное положение в литературном процессе, обусловленное способностью классики устанавливать связность и интегрированность литературного взаимодействия при постоянных исторических изменениях. Посредством общей структуры литературных авторитетов («рамок соотнесения») формируются межпоколенческие связи литераторов. Другими словами, складываются общие каноны литературы, сама литературная культура[119].

2) Содержательные эталоны литературного мастерства и аккумуляцию технических приемов и средств.

3) Универсализм социокультурных характеристик пространства и времени, которые обусловливают наиболее общие механизмы воспроизводства общества и культуры (структуру «социально-родовой памяти», что особенно важно в социологическом отношении).

Релятивизация конкретно-исторического содержания классического образца выражается в растущем ценностном потенциале произведения, повышении его культурных акций, предполагает сознание множественности систем времени (а следовательно, и множественность «социальных пространств действия»). Релятивизация, следовательно, классицистских элементов структуры культуры позволяет такому устройству вместить практически безграничный объем информации. А именно эти системы культурной записи делают возможным для всей социальной структуры адаптацию к инновации как перманентному процессу изменений.

В массовой литературе типы предельных ситуаций, через введение в которые достигается гармонизация нагруженных на положительных героев антиномических значений, жестко определены и формализованы. Они и представляют собой конструктивные элементы «формулы»: соблазнение, испытание верности, случайность или катастрофа, перетасовывающая персонажей или срывающая их с надлежащих им мест и т. п.[120] Впрочем, столь же стереотипен и сам набор традиционных средств определения ситуации и ее преодоления, что и позволяет преобразовывать основные коллизии этого рода в типовые переменные формульных повествований.

Напротив, «высокая литература» постоянно ищет новые методические (речевые, стилистические, когнитивные и т. п.) средства релятивизации общепринятых представлений. Для этого, например, вводится авторская ценностная дистанция – «я» автора, «я» повествователя, т. е. указываются конкретные основания для оценки. Непредсказуемость ситуаций «высокой» литературы достигается и введением «нелитературных обстоятельств», т. е. неконвенциональных значений литературных, поэтических, лирических и т. п. тем и ситуаций, за которыми обычно записаны значения высокого, низкого, трагического, драматического, прекрасного и иного. Разумеется, они столь же условны, что и жесты или позы, которые принимает актер на театральной сцене для выражения своих состояний. Но их условность имеет узкогрупповой характер, они еще не стали литературной нормой. В этом отличие «высокой» литературы от формульных повествований, где предсказуемость тем, поворотов сюжета и способов решения конфликта чрезвычайно высока. Оно связано с постоянным разрывом с литературной традицией, с нарушением согласованности достигнутых определений действительности, или, точнее, закрепленных отношений к «литературному» значению. Обосновывается новация тем, что открывает новые отношения, темы, которые существуют «в самой жизни», не упорядоченной «литературной классификацией».

Таким образом, динамическое равновесие в системе базовых ценностей достигается через их условную деструкцию, их сопоставление в критических ситуациях или через выработку релятивизирующей позиции по отношению к сверхзначимым ценностным объектам. Каталог довольно обширен: здесь все приемы «остранения», «отчуждения», «объективации». Те группы в обществе, авторитет которых связан с определением и разметкой перспектив действия, используют эти приемы либо для выработки идеальных систем, способных моделировать структуру реальных конфликтов и через это становящихся доступными для контроля, либо для определения нормативов и ресурсов действия и средств их мобилизации. Последние представляют собой этические регуляторы действия, ограничивающие технически возможный потенциал средств достижения целей и сам набор возможных целей, что, следовательно, предполагает их интеграцию с традиционными представлениями и системой идей. Такова с социологической точки зрения проблематика, например, «Преступления и наказания» Достоевского. Дело не только в возможности контроля, но и в том, что только таким образом может осуществляться специфическая запись конфликтов основных культурных значений (ценностей и норм), не могущих быть в силу тех или иных обстоятельств дублированными другими формами записи. А это значит, что культура транслируется только в такой, только в этой форме, что характерно для модернизирующихся, секулярных обществ, где литературе отводится чрезвычайно важное место, где она политизируется либо сакрализуется.

Именно для литературы такого типа и существует социальная группа экспертов – специализированный институт критики, являющийся симптомом и специфическим продуктом процесса социальной дифференциации. Критике при этом вменяется в обязанность отличать значимое от незначимого в ситуации нормативной неопределенности, нормативного дефицита, отделять подлежащее сохранению от случайного, патологического, «не-объективного», «искусственного», «литературного» и т. п. и таким образом осуществлять и функции социального контроля, и функции поддержания образца в социальном литературном процессе.

Сама высокая литература может быть разведена на ряд типов или видов, среди которых для нас основной интерес представляют два типа: экспериментальная и консервативная. Сегодня в первой, к которой, как правило, принадлежат малые литературные формы: рассказ, новелла, эссе, а также драматургия, поэзия и проч., продуцируются новые литературные формы и средства литературной техники. Обращение к ней, стало быть, предполагает более высокий порог читательской квалификации. Во второй, которую можно было бы назвать словами Т. Манна – «консервы времени», осуществляется хранение и ретрансляция основных форм согласования человеческих действий, ритмов, последовательностей поведения и т. п.

Для всех социальных групп, кроме молодежного авангарда и тех, чье положение связано с гуманитарной специализацией, базовые, фундаментальные, наиболее общие регуляторы поведения не являются проблематичными. Проблемой могут быть средства и формы адаптации к изменяющимся социальным порядкам, взаимоотношения со средой, например характер распределения власти и положение группы или изменение экономической ситуации и шансы группы и т. д. Таким образом, процесс дифференциации литературных форм предполагает дифференциацию культурную и социальную. Нестабильность семантического космоса и множественность (энтропийность) ценностей, не согласующихся между собой, определяют функционирование институтов, связанных с сохранением этих форм и их отбором. В иные типы литературной культуры (прежде всего – массовой, тривиальной) ни критика, ни литературоведение не спускаются. Так, ни средневековая культура, ни народная культура этих посредников не знают.

Типологический анализ социального изменения в литературе

Основные типы литературных (повествовательных) структур были выработаны еще в конце XVIII – начале XIX вв. представителями «высокой» литературы (мелодрама, детектив, роман воспитания и проч.). Прежние высокие стандарты литературы были в значительной степени «опустошены» от конкретно-исторического содержания и реалий ситуации перехода от сословного общества к обществу массовой культуры и затем абсорбированы определенными слоями массовой культуры в качестве устойчивых механизмов стабилизации чужих воздействий и влияний (главным образом, отмеченных в качестве «чужого» и «высокого», но с резкой негативной оценкой). Например, структура мелодрамы[121] в момент своего рождения фиксировала разрывы ценностно-нормативных систем трансформирующегося сословного общества с четко обозначенными культурными границами образов жизни – стиля поведения и потребления, этического кодекса, основных устремлений, демонстративных средств и проч. Но позднее она стала механизмом заимствования и усвоения культурных образцов социально привилегированных групп другими слоями.

Усвоение это, однако, не имеет характера простого дублирования образца. Происходит глубокая трансформация его содержания. Интерпретации подлежат, прежде всего, аскриптивные характеристики (т. е. снимаются «знаковые» значения родовитости, классовой или сословной принадлежности, при негативном изображении самих их носителей. В этом смысле примечательна романтическая фигура аристократа-злодея и соблазнителя)[122]. Ценностные предикаты сословного образа поведения универсализуются до «всеобщих», «природных», «естественных» и в этом своем качестве начинают трактоваться как психологические определения (именно здесь подключаются и проявляются идеологические механизмы и интересы). Сюда относятся такие культивированные аристократией формы социального поведения, как «рыцарство», благородство, личная верность, культ служения, фаталистичность, т. е. принципиальная неинструментальность поведения, бескорыстие, самоотверженность (что для нас может быть синонимом коллективности, сословности этики в отличие от индивидуализма протестантского буржуазного активизма и предпринимательства), неизменность личных принципов в различных жизненных испытаниях, короче, недостижительские признаки идеала. Освобожденные от их социального носителя, эти качества становятся «природными» или «душевными», «психологическими» свойствами идеального образца человеческой природы, безупречного поведения. Это, например, очень заметно в популярных мелодраматических романах А. Дюма, хотя они в общем довольно поздние по происхождению (буржуазность их и мелодраматичность почти затушеваны в сравнении, скажем, с Бомарше). Примечательна здесь регулятивность подобных предикатов – их оторванность от любых конкретных социальных персонажей и масок.

В процессе формирования этих механизмов трансформации аскриптивных определений в достижительские имеет место изменение характеристик системы. Генетическое время родового дерева лишается своей определенности и становится безразлично-линейным, качественно однородным, а благодаря этому – инструментальным, т. е. (в силу универсальности и бескачественной однородности своей) допускающим возможность калькуляции или планирования. В такой форме эти обобщенные механизмы социокультурной организации становятся в модернизирующемся обществе просто неизбежными и педагогически чрезвычайно эффективными. Лежащие в основе мелодрамы ценностно-нормативные «операторы» социального и культурного времени и пространства имеют свои аналоги в приключенческой литературе, отчасти в детективе и других формах, значимость которых, судя по популярности этих типов литературы, не меньшая, чем мелодрамы или эпопеи.

Таким образом, мелодрама работает как система адаптации к постоянному изменению и значима прежде всего для групп, чувствительных к ресоциализации (например, находящихся в состоянии миграции, либо переживающих ее последствия, т. е. рутинизирующихся, либо же «возбужденных» предстоящими трансформациями или же усваивающих на определенной фазе новые социальные роли, как это имеет место в молодежной субкультуре). А также для групп, находящихся в идентичной фазе социализации. Эта идентичность социализируемых структур обычно просматривается, когда характеризуется литература, находящаяся одновременно в чтении детей и взрослых (например, романы Дюма). «Детская литература» – признак идеологической оценки представителями «высокой культуры» тривиальной и бульварной, отчасти мелодраматической романтики, характерной для определенных функционально-эквивалентных стадий социализации в условиях модернизации, захватывающей все уровни.

В качестве центрального узла системы этих механизмов следует рассматривать символическую переоценку представителей различных социальных позиций, благодаря которой сохраняется нормативный порядок вещей. Эта реорганизация оснований социального мира осуществляется в ходе изменения значений предписываемых статусов, трансформацией (или заменой) их в достижительские, во-первых, через положительную оценку самого достижения и, во-вторых, через негативную оценку (выдвижение негативных героев с соответствующими символами) прежних предписанных высоких статусов – аристократического, городского, образованного и др., с которыми произвольно связываются демонстративно-гедонический или праздничный, потребительский образ жизни. (Отзвуки этого доходят и до нас в таком, например, виде, как негативизм к городской культуре у тривиализирующейся деревенской прозы. См. «Воспитание по доктору Споку» В. Белова и т. п. Аналогичные ходы присутствуют и в детективе. См. «Петровка, 38».)

Примерная схема этой литературной конструкции такова: положительный герой (его признаки: низкий начальный статус в соединении с демонстрируемыми нормами традиционной культуры – неформальность, локальность мира и системы общения, партикуляризм норм, проявляемый в ситуациях приверженности символам первичной группы и сексуального конфликта и т. п.) приобретает успех (высокий статус или блага, общее признание и проч.) только посредством использования универсальных средств, связанных с признанием значимости легитимных, универсалистских всеобщих ценностей (труда, учебы, образования, общих символов группы и проч.), и при соответствующем усвоении гибкого ролевого репертуара. Возможен и вариант, когда демонстрируются эти же символы универсалистской культуры и группы, но конструкция строится на примерах борьбы с «чужими». Именно эти коллизии являются ключевыми для самого популярного массового чтения конца 1960‐х и 1970‐х гг. – романов-эпопей Г. Маркова, А. Иванова, П. Проскурина и прочих литературных эпигонов.

Своеобразие больших романов-эпопей заключается прежде всего в том, что они выступают трансляторами мощных интегрирующих символов. В произведениях этого рода тематизируется конструирование новых социокультурных общностей. «Действие» в них начинается с описания разложения «старого» деревенского уклада, распадения рутинных личных связей и нормативных отношений, утраты важнейших оснований деревенской жизни, придававших ей осмысленность, связность и устойчивость, а заканчивается триумфом новых общностей. При этом символы общности синтезируются со знаками коллектива бóльшего, чем прежняя локальная община, – идеологического, политического, профессионального и т. п. Так, двухтомная, трехтысячестраничная эпопея П. Проскурина, например, заканчивается тем, что сын первого председателя колхоза летит в космос.

Симптоматичны культурные категории, посредством которых упорядочиваются ставшие после внезапного социального изменения (революции или принудительной коллективизации) необычными, «иррациональными», неопознаваемыми течение событий и вся система отношений в прежде устойчивом и обозримом мире деревенской жизни. Это все тот же круг понятий и представлений традиционной культуры. Иначе говоря, для осмысления объективированного, отчужденного и незнакомого процесса, вторгающегося в привычный строй и порядок жизни – исторического процесса (коллективизации, индустриализации, войны и т. п.), – используются категории родственных и личных связей и соответствующих культурных регулятивов. Изображение процесса строится как расщепление традиционной семьи: брат против брата, отец против детей или дети против отца, жена против мужа, соответственно, невеста или жених и проч. Культурные маркеры «свое—близкое» – «чужое—далекое» меняют наполнение, хотя и сохраняются в качестве общей разметки социального пространства и позиций. Тем самым, нормы и представления традиционной культуры (система авторитетов, кодекс семейной регуляции, жизненные аспирации и т. п.) становятся основаниями для оценки, опознания и квалификации «безличного и отчужденного» процесса социального изменения.

Если время в традиционной культуре циклично (т. е. в нем отсутствуют «точки» исторической, линейной и направленной системы времени), то социальная трансформация описывается именно как развертывание линейного времени социального строительства в соответствии с принятыми идеологическими установками (как правило, они не выходят за рамки сталинского «Краткого курса» истории партии). Сюжет эпопеи строится как описание втягивания городом деревни в сферу своего воздействия. Локальная замкнутая община переживает вторжение чужеродных влияний, что сопровождается перестройкой рутинной системы производства, появлением формального и централизованного, безличного управления (из района, губернии, области, Москвы) с соответствующими авторитетными значениями, снимающими неприкосновенность и священность родительской власти. Меняется весь уклад семейных отношений: младшие члены семьи вырываются из русла предопределенной извечно, целыми поколениями предков системы регуляции, возникают «жизненные планы» как компонент достижительской культуры: учеба, переезд в город, новая работа (на заводе, в институте), меняется сексуальная модель поведения и т. п. Но все это истолковывается в терминах традиционных отношений (сыновний долг, благополучие семьи, родственная взаимопомощь и поддержка, солидарность символической локальной общины и верность ей – «родина» как метафора национального сознания[123], верная любовь, целомудренность и проч.). В качестве «героев» для романа-эпопеи принимаются фигуры, близкие фольклорному ряду и со схожими характерами нарушения норм (инцест, вражда братьев, недозволенная любовь, тайна рождения, брачное соревнование и проч.)[124]. Однако символический ландшафт, фон, на котором развертываются драматические перипетии, насыщен знаками, приметами и цитациями иной, недеревенской, т. е. уже «исторической», культуры, в виде которой предстает городской образ жизни.

Подобный синтез традиционных и исторических представлений – выработка символических значений большей, модернизирующейся общности – позволяет читателю осмысленно упорядочить системы ценностных ориентаций в условиях ценностной многозначительности культурной городской среды. Рутинная поэтика тривиальной литературы устанавливает нормативную иерархию соответствующих значений социальных ролей, последовательность и предпочтительность (часто исключительно демонстративную) или даже обязательность того или иного порядка действий. В изображаемом, игровом поле «исторических» романов-эпопей о колхозной жизни выстраивается вся структура временных определений, в которые укладывается социальное пространство мигрирующих или социализирующихся групп. Но это становится возможным потому, что именно семья как локус освоенного мира (соответственно, основные компоненты традиционной родосемейной этики, значений, не подлежащих инструментализации или рационализации) переносится на «исторический» фон (проблематизированный порядок, структуру или иерархию социальных отношений). Тем самым, она выступает как целостная, тотальная и обозримая модель, переводящая на себя все прочие значения окружающего мира. Но в качестве нормы мира она сохраняет и партикуляристский, неуниверсальный характер социогенных и социоморфных фундаментальных определений действительности.

Семья и в условиях урбанизации является доминантной первичной структурой, организующей жизненное пространство индивида, его систему координат в мире. Однако содержательное наполнение норм и ролей, организующих внутрисемейное взаимодействие, существенно меняется. Многие выделившиеся социальные институты принимают на себя ряд прежних ее функциональных значений, соответственно, ценностей и большую часть власти, лишая «семью» прежнего ореола незыблемости и авторитарности. Необходимость постоянной адаптации к изменениям, высокая ценность «нового», престиж молодого, установка на оригинальность (что составляет конструктивную особенность непрерывно изменяющегося и развивающегося советского общества) резко меняют всю традиционную структуру половых и возрастных ролей, а также распределение занятий внутри семьи. Зафиксированное социологами изменение фундаментальных ролевых определений пола (что в обиходе называется феминизацией мужских занятий и профессий), перераспределение престижа и власти внутри семьи сопровождаются возникновением открытых напряжений и фрустраций самого различного толка. Эти напряжения представляют собой одну из многих разновидностей «критических точек формирования личности и ее интегрирования в социальную структуру», возникающих при «разрушении барьеров между статусами»[125]. Феноменологически они наиболее ярко проявляются в различных формах социальной аномии, дезорганизации и отклоняющегося поведения (увеличение числа разводов, неполных семей, случаев алкоголизма, юношеской делинквентности, хулиганства и прочее в зонах, захваченных интенсивной урбанизацией). Такова, в частности, эрозия культурных стереотипов мужского господства, которая вызывает различные компенсаторные идеологии, например проекции «идеальной семьи», образец которой отыскивается в прошлом.

Для массовой литературы эта проблематика чрезвычайно актуальна и важна. В формульных повествованиях ценностно-нормативные опосредования осуществляются исключительно через систему нормативных половых определений роли, ее временных (включая возрастные) компонентов и характеристик. Доминантой данного конфликта норм в массовой литературе становится разнообразие форм блокировки усиливающегося процесса инструментализации половых ролевых определений. Рационализация ценностей, связанных с полом, сопровождается признанием ценности сексуального наслаждения как такового, освобождением его от прочих компонентов ситуации. Разумеется, для массового сознания оно обязательно ограничивается действием некоторых культурных норм – наличием обязательной душевной близости, «духовности» и т. д. (Отметим, что для деревенской культуры, вобравшей и сохраняющей многие существенные моменты христианской этики с ее аскетическим вытеснением конкурирующей оргиастики, эти ценности подлежат полному запрещению и табуированию.) Однако это лишь один, хотя и важный момент.

Формализация этой ценности предполагает точное равноправие, а значит, и признание автономности воли каждого из партнеров, равноценности мужского и женского, что противоречит традиционным представлениям о «семье» как жестком иерархизированном социальном взаимодействии. Эти различные определения роли в традиционном обществе однозначно соответствуют предписанным занятиям: глава традиционной семьи непременно должен быть «хозяином», «добытчиком», «мужчиной», «взрослым», производственно-компетентным, собственником, «работоспособным» и т. д. Все это дает ему право быть «властным», «мужественным», «надежным»», «сильным» и т. п. Любая же инструментализация роли или нормы выражается как усиление (иногда полная формализация и универсализация) ее частных содержательных определений. Урбанизация с ее дифференциацией занятий, их формальной специализацией, предполагающей унифицированное всеобщее образование, т. е. профессионализацию, разорвала однозначную связь между компонентами сексуальной роли. Более того, их универсализация лишила половой определенности многие нормативные аспекты социальных ролей. Прежние социальные качества роли получили в настоящее время обобщенный характер – стали «психологическими категориями» и особенностями «характера». Так, можно иметь властный характер и не быть мужчиной, но тем не менее выступать «добытчиком», а стало быть, главой семьи и т. д.

Социальная реальность города постоянно продуцирует эту смазанность традиционных определений, что разрушительно сказывается на традиционных формах общности. Определения половых и возрастных ролей – наименее рационализируемые культурные значения, они в максимальной степени защищены многочисленными запретами на осмысление, инструментализацию, релятивизацию и т. п. Их максимальная ценностная значимость – остаток фундаментальности этих значений в традиционном обществе (прежде всего значений семьи), бывших основными социогенными элементами. Их кризис сказывается в современной культуре и обществе в болезненности этих проблем, частой смещенности их диагноза, «превращенности» их формы. О фиксируемом в массовой культуре напряжении можно судить по гипертрофии демонстрации «мужских» определений категорий успеха в тривиальной, формульной литературе, а также – в ностальгии по утраченной норме, симптомом которой являются временные характеристики сексуальных и семейных отношений, представляющихся «нормальными» и благополучными. «Идеальное» состояние такого рода социального взаимодействия лишено признаков настоящего времени: оно помещается либо в прошлое, либо в будущее, или же наделяется чертами внебудничности, экстраординарности, чудесности («…миллион, миллион алых роз»). Особенно ярко и откровенно радикалы этой нормы проявляются в эстраде, получающей огромную аудиторию средств массовой коммуникации.

Потребность в соответствующей идентификации, таким образом, определяет спрос, интерес и чтение литературы, столь много места уделяющей подобным вопросам. Нормальная сексуальная идентификация – условие ожидаемого вознаграждения в форме социального признания – выражается здесь в усвоении предписанных стандартов ролевого поведения. Инструментализация ценностей, лежащих в основе половых определений, выражается в смене культурных оснований авторитета[126] – превращении аскриптивных определений роли в достижительские, что предполагает интенсивную рационализацию самих ценностей. Общая схема процесса такова: сакральное—ценностное—нормативное—инструментальное. Под нее можно подставить любые содержательные представления, например: божественное – дивное – эстетически-прекрасное – красивое – модное, или: божественно-откровенное – мудрое – культурное – соответствующее высшему образованию и т. д. Тем самым характер доминирования, господства, авторитета, «мужественности» в нормах мужской роли обычно с недосягаемо высоким статусом и рангом связывается (в соответствии с общей тенденцией эпохи) с символами достигаемого успеха (проекция функционального центра культуры), а следовательно, и с рядом занятий, обладающих характерным высоким социальным престижем и соответствующими качествами. Но знаком мужской половой роли, «психологическим» ярлычком социального, прежде всего является достижительность как таковая в ее противопоставлении сохраняющимся предписываемым значениям, по-прежнему являющимся знаменательным компонентом женской роли. Таким образом, подчеркнутый индивидуализм, активизм, преданность делу, успех как таковой и т. п. составляют знаки мужской роли, тогда как пассивность, самоотверженность, верность и др. явные признаки безличного начала (коллективной, родовой, а стало быть, традиционной социальной этики) – соотносятся с женской ролью. Но одновременно эти роли получают добавочные значения – инструментализм мужской роли остается окрашен в цвета повседневности, в то время как значения женского получают модус экстраординарности, праздника, награды для мужского поведения, чудесности и т. п.

Роман-эпопея: некоторые элементы литературной формулы

Если иметь в виду эти признаки нормы, то основная структура конфликта в формульной литературе (в рассматриваемом аспекте) заключается в утверждении нормативной консервации традиционных или данных ролевых определений пола (с чем связаны и определения возраста, но сейчас мы их рассматривать не будем). То, что для «эстетического», элитарного читателя выглядит как безвкусица, неправдоподобная слащавость, неестественность, натянутость и т. п., для массового читателя становится стабилизирующим механизмом поддержания традиционных культурных значений. Проективная сексуальная идентификация в массовой культуре является идеологическим эквивалентом прежней культурной определенности. В массовой литературе тематизируются именно традиционные значения роли, а вместе с тем и сами ценности или их идеологические обертоны – такие (если брать женский вариант), как верность, женственность, эмоциональность, заботливость, мягкость, т. е. пассивность, уступчивость, готовность следовать за «властелином». Либо же в фигуре двойника-антипода тематизируются антизначения (трафаретная эмблематика мелодрамы «блондинка» против демонической «брюнетки», женщины-вамп, вероломной, «хищной», «чувственной» и т. д.). Причем неизбежные модернизационные символы становятся характерными показателями перевода значений, «трансформаторами» или «операторами» (прибегая к механическим аналогиям): достижительские качества (мера признания «мужского», мужской роли и статуса) если и возникают, то «гасятся», нейтрализуются посредством обращения на ценности, интегрирующие группу, главным образом семью. Тем самым подчеркивается сохранение целого за счет частного, индивидуального. Редуцированный случай, паразитирующий на общем правиле и потому подтверждающий его, – приписывание «неполноценной» женщине мужских атрибутов (обычно девушке, т. е. еще только претендующей на статус и права женщины, с чем связано состояние в браке, наличие мужа, детей и проч.; реже – вдове, например «веселая вдова», вариант – вдова – романтическая мстительница) – активности, самостоятельности, достижительства и проч. Вся ситуация при этом маркируется как отклонение (например, Анна у Проскурина, Миледи в «Трех мушкетерах» и т. п.). Отклонение, в свою очередь, либо компенсируется негативной оценкой героини (как в случае Миледи), либо выступает знаком социального изменения, переворачивания символов ранга социальных позиций (как это имеет место в фильме «Москва слезам не верит»). Последнее характерно для случаев, когда характер сексуальных норм столь же жестко предписан, как и характер позиций, так что изменение вторых вызывает трансформацию или эрозию первых[127].

Понятно, что нарушение нормы, тематизируемой в произведении, ненормативное отклоняющееся поведение сопровождается демонстрацией различных санкций (в зависимости от соответствующего определения) – например, отвержением, уничтожением привилегий, отказом в признании права на нормальную женскую карьеру жены, матери и т. д., вплоть до романтической гибели. Сама эта гибель или ее смягченный вариант – одиночество, покинутость, болезнь, сумасшествие, страшная старость и т. п. (так же как и почти хтоническое буйство судьбы, невероятность драматических ситуаций, фатальность их разрешений, сближающие тематизируемые значения с фольклорными и с романтическими) – указывает на остаточное присутствие сил традиционных коллективов, их безличных нормативных систем.

Схематизируя содержание, представленное в наиболее читаемых произведениях (в романах-эпопеях, мелодраматических повестях на «современную тему», «исторических» романах и т. п.), можно говорить о трех наиболее значимых тематических комплексах, репрезентируемых в произведениях с различной организацией литературного материала:

1) деревня и изменение структуры отношений внутри традиционного локального сообщества. Деревня получает при этом значение символической локализации, культурной основы, «почвы», «истока», генерирующего те или иные стабильные компоненты национального сознания;

2) война – центральное, «основное» событие в содержательной структуре послереволюционной истории и культуры, ставшее нормообразующей инстанцией, нормой оценки и осмысления. Война выступает как символическое время предельных испытаний, служащее мерилом или пробным камнем для наиболее существенных интегративных значений социального коллектива, группы, общности. В этой функции она играет огромную рационализирующую роль в высокой литературе и рутинизирующую в литературе второго порядка. В последней «война», если оставить в стороне ее близость к приключенческой тематике с ситуациями ролевой неопределенности, принимает на себя значения поддержания символов национальной общности – единства, самоопределения и др. Но для всех типов литературы общей становится переоценка многих фундаментальных значений традиционной культуры, тематизируемая на военном материале. И, что является самым важным (в данном случае) следствием темы войны в тривиальной литературе, – ее структурогенный характер, конструирование самого порядка «истории», т. е. основных линий культурного времени, порождающих оснований социокультурного пространства-времени;

3) семья – восполнение дефицита ролевых определений, вызванного разрушением образцов патриархального уклада в традиционной семье, тяготением ее к нуклеарной структуре.

Принципом синтезирования этих основных тем в романах-эпопеях становится мелодраматическая организация персонажей с их жесткой привязкой к обозначенным социальным позициям, статусам и ролям. Подобно тому, как мелодрама социальные позиции и значения переводит в план достижительский, т. е. универсалистский, со всеми особенностями и последствиями такой функциональной трансформации, эпопея универсализирует традиционную социокультурную структуру первичных коллективов, локальных партикуляристских общностей. При этом сложная амальгама мифорелигиозных, фольклорных и соответствующих им представлений, рутинных регуляций, обычаев, нравов и т. д. вытесняется, заменяясь секулярной идеей органической, «социально-биологической» природы человека, его сообществ и истории. Этот довольно мистический вариант историософии с характерным подобием позитивистской научности, а точнее – вульгаризованной формой естественно-научного прогрессизма, паразитирует на авторитете науки и, как часто отмечалось в нашей философской литературе, выступает легитимирующей нормой многих идеологических спекуляций. Иными словами, эта разновидность светских форм религиозности обретает чрезвычайную популярность в условиях модернизации и значительной социальной трансформации[128]. (В данной работе, к сожалению, нет возможности подробнее рассмотреть проблемы, связанные с культуроорганизующей ролью всеобщей веры в науку. Наука принимает на себя многие из традиционных определений сотериологических институтов и соответствующих им культурных персонажей.)

Для нас существенно, что в среде, для которой роман-эпопея с его нормой действительности оказывается важнейшей идеологической и культурной формой, имеет место многомерный синтез различных культурных фондов – традиционалистского и модернизированного сознания. Можно указать на эклектическое соединение риторических элементов высокой, преимущественно церковнославянской архаики с социальным биологизмом у «почвеннических» писателей – авторов романов-эпопей (например, у П. Проскурина, А. Иванова, В. Пикуля и др.). Первые «облагораживают» и приподнимают вторые, образуя род «культурной контрабанды» – обстоятельства, известные социологии знания и идеологии. Идеологические фикции такого рода (ср. у Пикуля: «…История – это голос крови…») являются ценностными осями, силовыми линиями организации социокультурного пространства-времени и представляют собой суггестивную основу для фиксации всех последующих социальных значений (прежде всего национальных определений «мы», содержательных онтологических параметров, эсхатологии, а также оперативных определений ресурсов, благ, ценностей).

Не углубляясь в поэтику романов-эпопей, отметим важный для нас элемент: способ репрезентации ценностей – особенности мотивации героев, благодаря которой структурируется временная (через демонстрацию своеобразия казуальности) и социально-пространственная система координат произведения. В элитарном искусстве общая ценностная рамка задается либо через свободное проявление авторского «я», либо через субъективную форму повествования. Благодаря им вводятся разные системы отсчета (т. е. допускаются разные, не единственные критерии оценок и ценностей, вплоть до альтернативных принципов ценностной организации литературного материала и самой действительности). Напротив, в массовой литературе безраздельно господствует «объективистский» принцип изображения. Утверждается единая авторитарная точка зрения на происходящее, представляемая тем или иным административным лицом (секретарем обкома, Сталиным), как у П. Проскурина или А. Иванова и т. п. Суггестивность такого описания чрезвычайно велика, поскольку тем самым устраняются любые основания рефлексивной зацепки и сомнения. Никакой деформации действительности, столь значимой для высокой литературы, здесь не может быть. Стабильность нормативных определений действительности чрезвычайно значима (мы уже говорили об общих функциях массовой литературы).

Однако подобный «объективизм» в силу устранения иных ценностных измерений, систем координат («героев», повествователя и т. п.) делает невозможным и воспроизведение «внутренних» душевных состояний героев, «потока сознания», их мнений и отношений к происходящему. Действие описывается исключительно извне, «сверху», как бы глазами отчужденного наблюдателя[129]. Возникающая при этом столь часто психологическая немотивированность и необоснованность поведения героев, бросающаяся в глаза читателям другой литературы, приученным к общим правилам интеллектуальной техники, логике и постоянной («обоснованной») рационализации героями собственных мотивов и причин поведения, в данном случае не может и не должна восприниматься как авторский произвол, рожденный недомыслием или небрежностью. Есть более важные причины, делающие эти несогласованности при объяснении поведения героев значимыми, более того – демонстративными.

«Иррационализм» мотивации героев (являющийся таковым только для представителей другой группы, например исследователя) представляет собой знак «естественности», или «натуральности», природности героев, их витальной органичности, цельности (двойная означенность их сопричастности к «вечным» – столь же часто встречающийся в авторской речи предикат – силам и «истокам», «земле», «жизни»). Специальный анализ этих ценностных демонстраций мог бы установить, что форма этой витальности и биологизма (вечные темы, вечные конфликты мужского и женского, вечная судьба народа и т. п.), имеющая собственную номинацию – «судьба», реже – «жизнь», представляет собой шифр внеличного (уже и нам можно сказать – «природного») бытия традиционного коллектива, замкнутой и самодовлеющей социальной общины. Точнее, в надличной форме тех, казалось бы, иррациональных сил, которые правят героем, проступают знакомые черты нормативного порядка, анонимной системы псевдотрадиционного или идеологического, но тоталитарного сообщества, от принудительной обязательности и значимости которого герой, оторванный стечением обстоятельств в ходе социальных трансформаций, убежать не может – он социализированный индивид. Образ Сталина-отца (соединение родовых и идеологических компонентов) в таких романах совершенно не случаен. Образцы этой как бы традиционной, патерналистской культуры героем интернализованы. По существу, это смысловые основания для массовой стратегии жизненного поведения – стратегия снижающей адаптации, пассивного приспособления к обстоятельствам.

Двойственность его положения, вызывая в нем необычные напряжения (причина которых – индивидуальная воля как продукт усвоения городских ценностей), могла бы породить своеобразное раздвоение личности. Однако формирующиеся механизмы культурной стабилизации (а именно с этим связана эффективность формульной литературы) переводят и маркируют эту индивидуальную патологию как культурную (не индивидуальную, не личностную) шизофрению, более того, рутинизируют ее, снижая незыблемый ранее престиж традиционного сообщества до неумолимости, фатальности, «иррациональной» судьбы. «Против судьбы не попрешь», «ничего не попишешь», «такова судьба…» и т. п.

Фаталистичность таких оценок снимает с индивида ответственность за последствия собственного поведения, блокирует автономность индивидуального выбора. Фиксация иррационализма выступает как диффузно-всеобщая норма определения действительности (всеобщность неподконтрольности), т. е. является своеобразным средством «редукции комплексности» разнородной действительности.

Эрозия традиционализма, управляемого обычаями и стародавними нравами общины, выражается в явлениях перехода социального в культурное. «Тень» бывшего коллектива становится проблемой культуры, идеологической формой и, уже в сознании специализированных групп, по-разному тематизируется и дифференцируется, выступая наряду с прочими ипостасями и в эстетической – в качестве ценностного элемента литературных конструкций[130].

Вместе с тем, и в неразвернутых оценках литературных произведений, получаемых при социологических опросах, можно установить наличие нескольких смысловых слоев или следов их отложений, формаций. На вопрос: «Чем вам понравилась данная книга?» – чаще всего встречается лаконичный ответ – «жизненно». Это чужеродное в устах массового респондента слово выражает совокупность неопределенных значений, понятий и оценок небытового ряда или плана. В данном контексте оно обозначает не правдоподобие, не объективность и не адекватность изображения известной респонденту реальности, а высокий культурный статус изображаемого, значений, относящихся к повествованию, или представлений, с коими связаны события, о которых рассказывается в произведении.

Литературный материал, его содержание расценивается как нечто чрезвычайное, выходящее за рамки будничного. Хотя чаще всего так оно и есть: стоит только формализовать специальную тематику и коллизии массовой литературы, как начинаешь поражаться нагромождению чудовищных событий, отдаленно напоминающих – что-то вроде вырожденной формы – либо мрачное буйство аномальных хтонических сил в архаическом фольклоре, либо кровожадность и злобность рока в греческой трагедии[131]: инцест, тайна, непримиримая вражда, неверность, вероломство, авантюра, убийства ближних и проч. и проч., по числу своему и брутальности не имеющие аналога в повседневности «эмпирического» мира респондента. И это в романах о колхозной жизни, скажем «Вечном зове» Ан. Иванова! Понятие «жизнь» (от которого производится оценка «жизненно») в данном случае эквивалентно понятиям «судьба», «предопределение» как выражающим «объективный ход» вещей, трагически развертывающееся сцепление обстоятельств, вызванных личным произволом. Здесь «судьба» как надличное определение последовательности жизненных ситуаций и их разрешений еще не атомизирована, не рационализирована до личных перипетий индивидуальной уникальности, но вместе с тем в ней уже отсутствует и симметричная фатальность, неминуемость античного рока. Таким образом, структура этой оценки содержит идентификацию не нормы с каким-либо понятием или представлением о действительности, а рутинно-конвенциональной нормы с нормой же. В качестве последней в данном случае представлено не только нарушение правил поведения в определенной ситуации, но и структура или стратегия ее восстановления, укладывающаяся в диапазон предписанных и известных социальных санкций, что собственно и демонстрируется определенной повествовательной формулой. Другими словами, в качестве нормы принимается соответствующее звено традиционной нормативной системы, однако оценка относится не только к самому этому звену, но и к характеру нормативной значимости и обязательности системы норм и культуры в целом.

Признаком идеальности этой нормы служит (выявляемая только в процессе специфической реконструкции) принадлежность ее «чужому» и, следовательно, «высокому». Об этом свидетельствует характерная неспособность респондента ее рационализировать или вообще как-то истолковать. Ее идеальность позволяет видеть в ней, кроме того, радикал предшествующей элитарной эстетической нормы, к настоящему периоду утратившей свое идеологическое значение инновационной санкции. Утрата эта, точнее, отказ от нее элиты оказывается необходимым элементом установления социальной дистанции в процессе перехода образца от группы к группе с различными рангами и статусами. «Жизнь»[132] как критерий эстетической оценки была особенно в ходу в (новомирской) критике 1950‐х – начале 1960‐х гг., как и несколько более «изысканный» и рафинированный, но относящийся к чуть более позднему времени эпитет – «духовный» (стертый вариант религиозности, православия), который в 1970‐х гг. стал использоваться почти исключительно в конструкциях «почвенников». Можно предполагать в ближайшие годы литературного развития подобное снижение образца и в другие среды.

Изолированность слова «жизненно» от контекста свидетельствует о том, что оно – «чистый» знак отнесенности к «высокому», пустая интенция, демонстративное поведение. Правда, вполне возможно, что его использование спровоцировано ситуацией вторжения чужой культуры в лице интервьюера. В основе подобного демонстративного поведения лежит стремление к идентификации с определенным стилем, образом жизни (т. е. идентификация со стилем носителей высокозначимых позиций). Появление такой ориентации на образцы чужой культуры в среде, до сих пор бывшей весьма устойчивой в культурном отношении, свидетельствует о начале некоторого изменения в структуре основных характеристик этих слоев или групп. Такое соединение традиционной и письменной, книжной культуры – характерная особенность общества массовой культуры.

В процессе длительного социального взаимодействия и культурного заимствования идеологическая форма, выработанная элитарным сознанием в определенных исторических обстоятельствах, получила в других условиях, в других социальных средах свое специфическое содержание. Переход культурного образца, принадлежащего высоким и специализированным уровням социокультурной структуры, в среду массовой культуры с изменениями ценностной организации этой конструкции и может быть назван процессом рутинизации и стабилизации культурных разрывов, т. е. трансформацией некоторых важнейших значений «города» как функционального центра культуры.

Таким образом, тривиальная литература («роман-эпопея», «сельский роман», «исторический роман» и т. д.) представляет собой механизм поддержания в системе культуры совокупности «ценностных» символических образцов. Ее функция – воспроизводить определенные ценности – интегративные символы социальных общностей (идеологические проекции и утопии, национальные фетиши, классовую эмблематику и т. п.), принимающие вид той или иной исторической или псевдоисторической конструкции и обоснования. Однако наряду с этим в тривиальной литературе четко выделяется ряд явлений с определенными типологическими признаками, функциональное значение которых заключается не столько в поддержании символического единства, его фиксации (хотя и это имеет место), сколько в передаче определенного заданного отношения к авторитетным ценностям-значениям (символам). Речь идет о фиксированной норме, безразлично к тому, касается ли это технических аспектов реализации ценности (целедостижение) или символических аспектов (ценностно-рациональные моменты).

В культурных пластах, с которыми соотносятся указанные типы литературы, проблематизирована значимость социальных нормативных средств, прежде всего – универсальных, инструментальных, достижительских (труда, образования, бережливости, «правильного поведения» и некоторых других), с чем связаны возможность и ожидание «надлежащего» вознаграждения. В данных случаях проблематизируется все то, что предполагает блокировку «чуда», иллюзий, необоснованных надежд, ожидания мгновенного присвоения тех или иных благ – важнейших особенностей магического традиционного сознания.

Самой общей предпосылкой подобной элиминации иррационального является калькуляция и расчет. Овладение техникой оперирования временем становится условием всеобщей нормы достижительской культуры. К этим формульным структурам можно отнести детектив, научную фантастику, некоторые виды приключенческой литературы (типа протестантского, повседневного освоения мира в «Робинзоне Крузо»).

Рассмотрим научную фантастику.

Социальные аспекты рациональности: формулы научной фантастики

Отличительной чертой научной фантастики (НФ) может считаться подчеркнутая рациональность и конструктивность. Не случайно уже в самом названии жанра или вида этой литературы подчеркнут ее рациональный характер – «научная» (литература). Ее структуру и основные особенности организации материала образует мысленный эксперимент[133] , в ходе которого проблематизируются нормативные системы того или иного ценностного порядка.

В зависимости от основных тематизированных ценностей можно наметить следующие виды НФ, исторически сменяющие друг друга: утопию – «политический остров», фантастику – экспериментальные испытания техники, и антиутопию – альтернативную модель культуры.

«Политический остров». Возникновение этой интеллектуальной и литературной конструкции приходится на XVI–XVII вв. В процессе ее формирования и развития проблематизируется средневековое, сословно-христианское представление о «сущности» человека и основанного на ней социального порядка. Выдвигается идея универсальной природы – родовой сущности человека. Его экзистенция понимается теперь не как сотворенная божеством, а как природа, обладающая соответственными «естественными правами», структура которых дублирует «естественные потребности». Развитие философских и мировоззренческих оснований идеи человека идет таким образом от религиозного эссенциализма к деистическому, пантеистическому и, наконец, секулярному пониманию индивида как потенциально автономного существа, нуждающегося лишь в просвещении и уяснении собственного естества.

Рационализация, следовательно, выражалась как «опустошение» идеи человека от сакральных значений и замещение их инструментальными представлениями: автономизация личности предполагала просвещение его «естественным светом разума», т. е. его образование и воспитание, его «взращивание» – культивирование его человеческой природы («породы»). Утверждается монада утилитаристского понимания человека, разумного эгоиста, но никак не связанного с социальным окружением, с «обществом», человека, детерминированного лишь сознанием своих потребностей, в пределе (но чуть позже) – «человека экономического».

Этот процесс проблематизировал иерархически-сословный порядок социального, т. е. порядок предписанных статусов, позиций, сословий. На место «права по рождению» выдвигалось право в силу «профессионализации занятий» и «призвания» к ним. Критическое начало выдвижения «естественных и всеобщих прав и потребностей» скрывало за собой потенцию достижительства. Универсальность и бескачественность этой «природы» открывается такому же универсализму познавательных и душевных способностей – Разуму[134], впервые делая возможным исчисление поведения и, следовательно, его организацию по заранее намеченому оптимальному плану (конструктивное планирование).

Гомологическое подобие науки (эпохи Просвещения) и утопии (общие законы Природы и Разума) проявляется и в схожих координатах конструкций литературных утопий: в них принципиальными моментами становятся отсутствие времени, пренебрежение своеобразием историко-этнографического материала, технологический характер представлений о социальной жизни и организации.

Однако утопическая модель «идеального города» как метафора разумной природы и потенций человеческой сущности оказалась действенным средством саморефлексии и экспликации ценностных оснований группы, к которой принадлежит данный интеллектуальный представитель – писатель. Благодаря суггестии как демонстрируемых целей, так и используемых логически принудительных средств (если брать их только в системе культуры данного автора) создается рациональная умственная конструкция в виде пространства контролируемых возможностей. При этом исключаются все нежелательные последствия произведенных действий, все значения, враждебные группе. Модальное пространство эксперимента демонстрируется изоляцией современной автору среды: установлением стены города, непроходимым для кораблей морем, отдаленным от европейской цивилизации месторасположением Города Солнца и аналогичных секулярных раев, искусственной космической средой и т. п. Реализуемая таким способом самодемонстрация группой собственных определений оказывается чрезвычайно мощным интегративным средством. И если в своем чистом виде мирного путешествия в Икарию, на Луну, в Новую Атлантиду утопия фактически не сохранилась в настоящее время как факт нормального массового чтения, то в виде базовой конструкции, основных ментальных процедур, схемы аналитического пространства она вошла во все прочие разновидности НФ. Ближе всего к первоначальному проекту стоят, конечно, «космические одиссеи» любой изощренности, чаще всего оснащенные дополнительным блоком инструментальности – космической, галактической, планетарной войной с пришельцами или, наоборот, завоеванием жизненных пространств, а также принудительным миссионерством и спасением малоразвитых туземцев, которые в качестве «анти-мы» позволяют организацию блистательного гала-парада собственных добродетелей. Помимо «космических пришельцев» можно указать еще на две наиболее распространенные типовые схемы НФ: машина времени и бунт роботов. Нетрудно показать, что, как и в первом случае, базой оценки и конструирования здесь будут непроблематические проекции различных «мы-образов»: меняется только фон «чужих», но структура действия и идентификации остается той же самой.

В литературных конструкциях второго типа НФ – технических утопиях, фантастике – проблематизируется не природа человека (она уже содержательно представлена в конкретных идеологиях, начиная с буржуазно-либеральной), а инструментализация ее культивирования (первые симптомы кризиса, эрозия содержательных значений рациональности или какого-то иного дивергентного процесса внутри самой этой идеологии).

На первом этапе развития этого типа фантастики присутствует позитивная оценка техники как средства социальной организации (в утопии ее нет). В качестве примера укажем на романы Жюля Верна. На втором – тематизируется социальная оценка техники (промышленности) как критерия социальных ценностей, причем возможна даже негативная оценка техники.

Третий тип НФ – антиутопия: техническая оценка социальных ценностей и благодаря этому очерчивание альтернатив социального целедостижения через сопоставление различных достигнутых результатов (Е. Замятин, С. Лем, А. и Б. Стругацкие, О. Хаксли, Дж. Оруэлл и другие).

Итак, общую структуру НФ составляет мысленный эксперимент, в ходе которого те или иные аспекты системы (главным образом, в ее прикладном плане, технологическом отношении; сам предмет технологии – будет ли это дизайн социальный или технологический, индустриальный – безразличен) испытываются и анализируются в отношении фундаментальных ценностей и идеалов данного общества. Возникновение подобной литературы становится средством (и симптомом) обживания, освоения, аккультурации резкого социального изменения, определенные идеологические компоненты которого таким, «эстетическим», образом могут быть проконтролированы политическим или теоретическим сознанием. Но, как и в других случаях, раз возникнув в определенной исторической констелляции, уникальная социальная или культурная форма теряет свое непосредственное исторически-ситуативное значение и принимает более общий характер, чтобы затем, впоследствии, «застрять» в культурах тех групп, для которых значима подобная структура проблематической ситуации. И если первый тип НФ (чисто политическая утопия) в силу утраты актуальности соответствующей проблематики сохраняет интерес практически только для специализированной части исследователей (филологов, философов, социологов, историков – хранителей гуманитарной традиции), то два других типа НФ чрезвычайно актуальны, но функционируют в разных социальных средах, в различных культурных стратах.

Так, например, антиутопия экспериментирует с фундаментальными ценностями данного общества. Посредством предъявляемого набора семантики деструктивных ситуаций (организованного и тотального насилия государства, то есть фиксированной демонстрации ценностных позиций) она определяет границы консистентности и обязательности альтернативных или конфликтующих базовых ценностей и, тем самым, указывает нормативные, пороговые пределы реализации этих ценностей. Эти функции сближают ее с элитарной литературой других типов, произведения которой пользуются весьма ограниченным спросом лишь у специализированных групп, легитимность которых обусловливается продуцированием культурных образцов и для которых этот тип мысленного эксперимента является важной конструктивной чертой образа существования.

Напротив, рожденный Ж. Верном тип конфликта, основанный на взвешивании социальных последствий индустриального развития (А. Беляев, тривиальная НФ и проч.), абсорбирован прежде всего группами, основным конструктивным признаком которых является социализация к технологически модернизирующемуся обществу, к постоянному технологическому изменению, т. е. приобретению интеллектуальных и культурных навыков обращения с техникой как таковой, как чистой инструментальностью. Их идеология основывается на необходимости признать давление принудительной рациональности использования средств (оборотной стороной этой системы воззрений становится ярко выраженный негативизм по отношению к авторитету исторической традиции, представляющейся в этом свете чем-то вроде почтенного суеверия, бессильного консерватизма). Разумеется, эта идеология гораздо шире, чем собственно развлекательная беллетристика. Можно указать на подобное сужение исторического и культурного горизонта в сознании позитивистски мыслящей русской радикально настроенной интеллигенции, скажем Писарева или Чернышевского. Отчетливо оно проступает в утопическом социальном дизайне романа «Что делать?».

Значение этих технических игр заключается в выработке общих представлений о несобытийном времени, времени калькуляции, точнее, калькуляции времени (формальном условии всякого рационального расчета), позволяющей анализировать, рассчитывать имеющиеся в наличии ресурсы. Другими словами, литература этого типа представляет собой формальную схему калькуляции ценностей, т. е. время есть не что иное, как «чистые» ценности – последовательность представлений об иерархии значимостей.

Таким образом, обращение к литературе этого типа становится условием и предпосылкой овладения навыком планирования и проектирования (ярко выраженный вариант социализации через литературу). В условиях модернизации эти проблематичные вопросы могут считаться конструктивными для групп, отмеченных как переходные, маргинальные (хотя сама временность их – устойчивый признак). Имеются в виду прежде всего категории, примеривающие определенные социальные роли: учащиеся и молодежь в возрастных границах от 12 до 22 лет. Этот период связан с рациональным преподаванием естественно-научных предметов в средней и в высшей школе[135].

Если отвлечься от идеологических моментов консолидации группы, которые несет с собой эта литература (они специфичны не только для нее – точно такие же механизмы работают и в приключенческой, экзотической и др. видах массовой литературы), то фундаментальное значение такого рода образований с течением времени непрерывно возрастает. «В современных условиях “поддержание культурного образца” предполагает сохранение приоритета целеполагания, а это последнее служит необходимой предпосылкой самосохранения общества»[136].

Г. Альтов – один из немногих советских исследователей, отметивших фундаментальное значение чтения фантастики школьниками. По его наблюдениям, НФ занимает практически весь фонд времени, отводимого чтению, за исключением того, которое необходимо для книг, входящих в школьную программу. «Фантастика, – пишет он, – стала одним из основных факторов формирования духовного мира школьников. Нам кажется, это обстоятельство еще не попало в поле зрения АПН (Академии педагогических наук. – Б. Д., Л. Г.). Нет ни одного из исследований, посвященного воздействию фантастики на школьника… В учебные программы фантастика не входит – факт парадоксальный и труднообъяснимый»[137].

Для нашего анализа следует отметить два момента, связанных друг с другом. Во-первых, зафиксированный Г. Альтовым культурный консерватизм формальных институтов социализации. Преподавание литературы в школе и вузах строится исключительно на классических (элитарных) образцах, т. е. является трансляцией и поддержанием преимущественно собственных групповых ценностных стандартов и символических значений «высокой» культуры. При этом школа не создает их, а лишь передает самые «бесспорные», т. е. в значительной степени потерявшие свою актуальность, ценностные образцы. Тем самым, подсознательно вводится или, правильнее сказать, навязывается латентное представление об иерархичности единственно мыслимой реальности, не плюрализм миров литературы, а именно соподчинение разных пластов культуры. Понятно, что эффективность усилий по интернационализации этих значений учащимися невелика. Об этом, кроме ведущихся с незапамятных времен дискуссий об улучшении школьного образования, свидетельствует низкий – и имеющий тенденцию к понижению среди городских, т. е. наиболее подготовленных, школьников – процент обращения к соответствующим разделам библиотечного фонда, более того, пассивное, но не прекращающееся сопротивление подобной педагогической практике «прохождения литературы». Во-вторых, заслуживает быть отмеченным формирование структур неформальной социализации, институционально не контролируемых каналов межчитательского общения, по которым «функционирует» «малохудожественная» литература: неканонические детектив, фантастика, приключения и т. п. Неизбежность складывания подобных сетей отношений и их результативность вызваны не столько даже ничтожной в сравнении с другими видами тиражностью этой литературы, сколько ее функциональной адекватностью проблематике социального изменения и модернизации урбанизирующегося общества. Хотя можно констатировать относительное снижение объема чтения литературы этого типа в устойчивых группах ее потребителей и знатоков в связи с идеологическими ограничениями в ее издании (в тематической структуре издательств она составляет 2–3%), нехваткой ее и физически ограниченным доступом к ней (отсутствие этих книг в библиотеках, в книжных магазинах и т. д.), абсолютный рост читателей ее несомненен. Следует высоко оценивать потенциальные резервы читателей этого рода литературы и перспективу общего роста чтения в стране за счет привлечения новых читательских контингентов к фантастике, детективу, мелодраме и проч.

Антиутопия же разделяет судьбу любого жанра элитарной литературы и искусства, т. е. пользуется длительным успехом у численно небольшой группы образованных и гуманитарно ориентированных читателей. Некоторым фактическим основанием для оценки подобной же ее популярности и в будущем может служить пример двух тематических фильмов А. Тарковского «Солярис» и «Сталкер» (как и других его фильмов, обладающих, как свидетельствуют данные кинопроката, стабильной аудиторией).

Город, норма и детектив

Среди других видов литературы, тематизирующих нормативные аспекты культурной системы, выделяется совокупность литературных формул, объединяемых понятием «детектив» (сюда относятся и «шпионские», и собственно детективные истории, т. е. истории следователя и преступления, некоторые военно-приключенческие повести и проч.).

Спецификой детектива может считаться поддержание социально одобряемых инструментальных средств достижения высокоценимых благ или реализации культурных ценностей в условиях деструкции, частичной эрозии или ослабления содержательных (т. е. нормативных) определений самих этих ценностей. Характерная для городской среды анонимность социального пространства, устойчивая или даже растущая анонимность городской культуры и ее нормативной системы обусловливают постоянный дефицит определений конечного набора ценностей. Другими словами, энтропия нормативной системы и ценностный плюрализм в условиях города будут постоянно усиливаться, что делает необходимым выработку соответствующих культурных механизмов, систематически «перебирающих», фиксирующих и акцентирующих значение нормы как таковой при меняющихся конечных ценностных ориентирах.

Доминантная схема детектива заключается в инструментализации некоторого целостного фонда поведенческих мотиваций. Нарушение нормы – преступление – создает замкнутое число героев, многообразие мотиваций, подлежащее рациональному истолкованию, психологической рационализации. Способность и готовность формализовать внешние проявления человеческих действий, исходя из общего культурного фонда – «здравого смысла», ограниченного набора типических человеческих влечений, намерений и желаний, – неизбежные навыки и признаки городского общежития[138]. Никогда не будучи признаваемым в качестве законного жанра литературы (детектив всегда «чтиво», а не чтение) и, следовательно, будучи отмеченным в соответствии со значениями, несомыми им, как низкий, вторичный, периферийный тип литературы, детектив, как и фантастика, никогда не попадает в школьную программу, хотя и является одним из функциональных механизмов системы культуры (таким же, как городские часы на башне, заставляющие калькулировать общий фонд времени). С ним (как, впрочем, и с другими видами массовой литературы) в значительной степени связан успех тонких журналов, постоянно печатающих детективные, криминальные, мелодраматические истории и военные повести («Человек и закон», «Смена», «Работница», «Крестьянка» и др.).

Вместо заключения: модернизация и национальные литературы

Развитие литературы, а следовательно, и чтения в национальных регионах точно так же коррелируется с развитием городов и всем процессом урбанизационной перестройки культуры. В малоурбанизированных регионах отсутствуют свои национальные образцы универсалистской популярной литературы – научной фантастики и детектива. В Средней Азии, Казахстане, отчасти Закавказье, Молдавии и других местах эти виды тривиальной литературы представлены произведениями, принадлежащими универсалистской культуре межнационального русского языка[139]. Такого рода литература (как и литература о войне, экзотические приключения типа Жюля Верна, Майн Рида, Буссенара и т. п.), характеризующаяся позитивизмом конструкций истории, науки, общества, инструментализмом действия, всеобщими нормативно одобряемыми средствами достижения цели, идеей всеобщей родовой природы человека, однородного, универсального и линейного времени и т. п., входит в чтение тех групп, которые в наибольшей степени открыты модернизации. Это прежде всего городская учащаяся молодежь, начиная со старших классов, т. е. включенная в систему институтов формальной социализации со всеми вытекающими отсюда следствиями, а также – отдельные группы ИТР, принимающие рационализированные нормы более широкой и доминирующей культуры, работники управления, системы средств массовой коммуникации, учителя, врачи и др., связанные с необходимостью принятия «инокультурной», «чужой» точки зрения на себя и в этом смысле дистанцирующиеся от представлений и значений собственной культурной «почвы». Понятно, что литература других жанров существует на двух языках – родном и русском.

В массовом чтении национальных регионов доминируют некоторые формульные повествования, имеющие то же функциональное значение, что и в русской культурной среде, – мелодраматические романы и эпопеи, отчасти – исторические повествования, с той только разницей, что в качестве «высокого» и, значит, «чужого» выступают либо признаки высоких статусов прежней социальной – сословной – структуры (в исторических хрониках), либо некоторые значения чужой культуры. Характер ценностно-нормативной медиации остается принципиально тем же.

Иное дело национальная элитарная литература. Структуру конфликта в ней обычно образует конфронтация урбанизированной, городской и универсалистской культуры с культурой локального, национального и в значительной степени традиционного сообщества. Схема этой литературной конструкции либо содержит героя – носителя характеристик партикуляристского образца (ориентация на верность общине, почве, неформальность и т. д.) в среде универсалистской культуры (Ч. Айтматов), либо, что чаще, предполагает противоположные принципы построения: герой – носитель городских систем ценностей и норм в столкновении с патерналистскими структурами, с деревней («Два месяца в деревне» или «Брак по-имеретински» А. Эбаноидзе, «Магомет, Мамет, Мамиш» Ч. Гусейнова и др.).

Такого рода конфликты, тематизируемые в литературе и кино, отражают напряжения, существующие в основных, узловых точках структуры социокультурного воспроизводства и ведущие к аномии нормативных оснований культурной и личностной идентичности. Вряд ли надо говорить, что такая литература, находящаяся под сильнейшим влиянием культуры русского языка, либо создается сразу же на русском языке, либо немедленно переводится на него. Интересно, что элитарная литература в национальных регионах подвергается гораздо более сильному давлению, чем в центре. Об этом писали Ч. Гусейнов и др.

В тех же регионах, в которых сильны и интенсивны модернизационные процессы, возникли все типы литературы на родном языке, пользующейся популярностью практически такой же (или гораздо большей), как и русская советская литература у массового читателя. Примером может служить эстонская проза.

Особую роль в национальных литературах играют, хотя и пользуются при этом ограниченной популярностью, жанры псевдоистории (их можно еще назвать «одиссеей культурного героя») – произведения, описывающие перипетии инноватора, культурного героя, человека, вносящего новые нормы в локальные и консервативные сообщества. Их значительный дидактический и нормативный потенциал ограничивает и зону их распространения. Они попадают прежде всего в систему школьного внеклассного чтения, где особенно подчеркивается «героический» характер универсалистских образцов новаций, т. е. имеет место двойная означенность, интерпретация или получение санкции универсалистского образца через признаки традиционного.

1980, 1988

ПИСЬМЕННОЕ И АУДИОВИЗУАЛЬНОЕ В КУЛЬТУРЕ

Со– или противопоставление письменной культуры (далее – ПК) и массовых коммуникаций (в дальнейшем – МК) предполагает, что исследователи имеют дело с исторически дифференцированными областями или теоретически автономными объектами, которые и соотносят, руководствуясь тем или иным содержательным интересом. Между тем, и взаимоотношения этих сфер в истории, и основания их аналитического соотнесения в исследовательской практике чаще всего остаются непроясненными.

Под «массовостью» (коммуникаций, культуры и т. п.) в данном случае имеется в виду лишь то, что значения фиксируемого, транслируемого и т. д. таким образом культурного текста в рамках конкретной социокультурной системы общедоступны и общезначимы. Насколько подобная массовость реализуется «на самом деле», в принятом здесь аспекте обсуждения не существенно: достаточно того, что она реальна для участников действия хотя бы как потенциальная возможность.

В содержательном плане эти значения обычно характеризуют фундаментальные аспекты социального порядка применительно к неспециализированным («диффузным») общностям предельно широкого охвата – «обществу в целом», нации, «народу» и т. п. Как сами коммуницируемые значения, так и способ их репрезентации (модальный характер их «действительности» для участников) нормативны: они выступают как существующие или долженствующие быть. Соответственно, за средствами и инстанциями их трансляции закрепляются преимущественно интегративные (символические) функции[140].

В сказанном необходимо подчеркнуть три момента. Во‐первых, всеобщность транслируемых МК значений ни в коей мере не означает их универсальности, если понимать под последней так или иначе значительную обобщенность идеальных смысловых образований относительно тех или иных ситуаций взаимодействия, персоналий его участников, их ситуативных референтов, мотивов и обстоятельств. Напротив, массово коммуницируемые значения и образцы по преимуществу конститутивны, а их нормативность для участников взаимодействия партикуляристична. Говоря по-другому, они задают последним содержательное, по смыслу и модусу как бы не предусматривающее выбора определение ситуации в терминах конкретных императивов, выполнение которых мыслится необходимым для существования и самосохранения сообщества и, как подразумевается, с достаточностью обеспечено уже самим тем, что действующие лица осознают себя его членами.

Во-вторых, из «массовости» описываемых феноменов никак не следует, что они охватывают всю социокультурную структуру. Наоборот, они характеризуют лишь один из ярусов последней. Коммуникации, культуру, поведение имеет смысл интерпретировать как массовые (точнее – «отмечено» массовые) только относительно (и наряду с зафиксированным существованием) функционально специализированных подсистем общества, институтов, выступающих в их рамках или от их имени авторитетных групп и т. п. Функциональная релевантность массового «уровня» определяется именно полнотой и дифференцированностью социокультурной системы, в пределах которой он локализуется, только и становясь «функциональным». Сказанное, в частности, относится к выделению центральных функций системы и осуществляющих их групп, институтов и т. д. и подразумевает автономизацию этих функций (и групп их носителей) друг от друга. Прежде всего, это касается обособления символических функций от нормативных и, соответственно, тех и других – от функций адаптации. Не менее важно, наконец, и то обстоятельство, что сами процессы интенсивной социальной дифференциации, обособления и автономизации центральных функций социокультурной системы (как, впрочем, и тех интересующих нас здесь аспектов взаимодействия, которые описываются понятиями «общество», «нация», «народ» и т. п.), формирование, далее, разветвленной структуры специализированных институтов и ролей (в том числе социальных институтов и культурных систем регуляции), в рамках которых осуществляется кодификация апроприируемых ими культурных значений, образцов, традиций, исторически оказались связаны с развитием письменности и становлением ПК.

В рамках оформления последней, ее средствами и по аналогии с ними были выработаны и функционально апробированы универсалистские коммуникативные посредники – специализированные «языки». Их как бы «бескачественный», автономный от содержательных моментов транслируемого культурного текста характер позволял систематически разводить (и, соответственно – эксплицитно фиксировать, упорядочивать) коммуницируемые значения, технику их фиксации, правила смыслоприписывания и модальности смыслозадавания, иначе говоря – открывал возможность рационализации этих дифференцированных аспектов и их взаимосвязей. Тем самым были созданы операциональные предпосылки автономизации и иерархизации культурных значений (слоев культуры) и, соответственно, нормативных функций социокультурной структуры, разносимых по специализированным в этом отношении институтам, группам и проч. Таким образом, культуре оказались заданы «верхний» и «нижний» ярусы (последний и был отождествлен авторитетными носителями письменной традиции с «массовым») и обеспечена возможность циркуляции культурных образцов.

Важно подчеркнуть, что конституирование области релевантности массовых феноменов (культуры, коммуникации и т. п.) было осуществлено, исходя из ценностей-значений ПК, соответственно функциональным потребностям ее носителей и с помощью ее собственных механизмов. На «массовом» уровне оказались при этом сосредоточены (в качестве неспециализированных значений) бывшие традиционными поведенческие образцы, уже тематизированные, оцененные и кодифицированные в рамках ПК, и прежде всего – литературой. Тем самым литература (и ПК в целом) выступила по отношению к «массовому» уровню (и МК, в частности) не только конституирующим, но и структурообразующим моментом, задавая однослойной совокупности гомогенных значений культурные формы (и придавая статус «культуры») через систему тематизированных в границах ПК ценностей и выработанных норм их реализации, наделенных в силу высокой значимости письма повышенной авторитетностью образца.

Более того, массовизация культурных образцов была не только авторизована носителями ПК, но и реализована в ее пределах ее же коммуникативными средствами. При этом она была осознана и использована в качестве специфического момента прогрессирующей дифференциации ПК, групп ее носителей и систем институтов, деятельность которых базировалась на ее значениях и механизмах. Собственно, лишь для подобных групп и институтов и именно в условиях интенсивной их дифференциации выработка новых, культурных оснований легитимности собственных статусов и всеобщей авторитетности, создание дифференцированных форм своей «представительской» культуры и обеспечение ее значимости для других, а соответственно, и производство интегративных значений, образцов и механизмов могли стать (и становились) проблемой и задачей[141].

К таким формам письменной фиксации и трансляции фундаментальных, неспециализированных и нормативных в своей авторитетности значений относится «широкая» пресса (газеты и журналы общего типа, где, собственно, исторически и сложились нормативные образцы массовой литературы – роман-фельетон и т. д.) и функционирующие по их подобию книжные издания, аналогичные МК по несомым ими значениям и способам их организации. Они прежде всего содержат предварительно структурированные и оцененные, «узнаваемые» и авторитетные образцы значений, интегрирующих партикуляристские способы редукции напряжений в узловых точках социокультурной структуры. Объективирующие способы представления конфликтов в них более или менее жестко («предсказуемо») связаны с деиндивидуализированными техническими средствами экспрессии и суггестии. Соответственно, «объективен» и анонимен и их адресат: в принципе это любой член общности, признающий релевантность описания и объяснения своей деятельности в неопределенно-личных формах или терминах аподиктичностного «Мы».

Вместе с тем следует отметить, что в функционирование даже и массовой печати и литературы с неизбежностью вовлечены так или иначе значимые и «понятные» для коммуникаторов и реципиентов специфические содержательные моменты, связанные с высокой культурной ценностью и авторитетностью поддерживающих ее инстанций (показательно тяготение последних к функциональным центрам социокультурной системы). Кроме того, здесь надо учесть и универсализм письма как коммуникативного средства, а также имманентную «историчность» письменного (литературного) языка, с обязательностью задающего и воспроизводящего развертыванием своих временных форм хронообразную структуру общества, культуры, личности и т. д. как «истории». Если последний момент позволяет именно средствами письменности (и литературы) наиболее адекватно выстраивать целостные, смыслозамкнутые и смыслообразные длительности («биографию», «историю» как последовательность становления или реализации идентичности), то первый дает (никогда до конца не редуцируемую) возможность специфической рефлексии по отношению к тематизируемым ценностям, их систематической кодификации, последовательной рационализации и эксплицитного контроля над их опредмечиванием.

Этими обстоятельствами, можно думать, и определяются, во-первых, границы релевантности письменных текстов даже и в форме самых «массовых» образцов. «За» этими границами более эффективным посредником становятся, вероятно, аудиовизуальные каналы с их партикуляризмом способов представления. К последним, например, относятся «наладка» смыслоприписывания в ходе самой ситуации через референцию к ее участникам, конститутивность зрительного акта и нормативность – «очевидность» – зримого, антропоморфная и «естественная» линейная перспектива и т. п. Во-вторых, с указанными же обстоятельствами связаны, можно думать, и феномены сосредоточения массовых письменных образцов прежде всего на нормативных интегрирующих значениях, что в свою очередь, как бы «задним числом», относительно стабилизирует или смягчает универсалистские, рационализирующие и дисфункциональные с точки зрения гомогенного и партикулярного сообщества потенции письма.

Апелляция к образованиям такого рода выступает моментом регрессии к фундаментальным содержательным образцам в условиях напряжений и конфликтов, вызванных появлением «формальных», универсалистских культурных посредников и, соответственно, привносимой ими конвенционализацией определений действительности, обособлением ценностных аспектов регуляции и т. п. Инструментальное использование компонентов ПК – как коммуникативного посредника либо же в качестве «прообраза» – гарантирует МК необходимую авторитетность. Со стороны же носителей ПК эта референция к ее значениям и механизмам выступает указанием на функционально центральное положение письменности и ее агентов в культуре. А это позволяет им сохранять лидерские позиции в процессах культурной диффузии, аккультурации и т. п. В частности, и среди других функций подобная возможность взаимной соотнесенности и «поддержки» образцов этих различных уровней культуры (т. е. культурной интеграции) реализуется, как можно полагать, в кино– и телеэкранизациях, инсценизациях, особенно на начальных фазах развития кино и телевидения.

Значения, сформированные в рамках ПК (и отмеченные ее авторитетностью), при включении их в МК претерпевают существенные трансформации. Нормы ПК становятся регулятивными указаниями на значимость тех или иных значений уровня ПК и их констелляций, которые в процессе подобного «оценивания» приобретают заимствованный от этих ценностей характер всеобщности и общеобязательности, усиленный повышенной авторитетностью письма. Авторитетно удостоверенные и повышенные таким образом до статуса нормы (предварительно выделенные и оцененные) значения предъявляются далее в рамках МК уже как «сама действительность». Указание на смыслозадающие критерии и инстанции становится здесь как бы излишним. Представляется не случайным как то место, которое занимают среди МК видеоканалы, так и систематическое «обрамление» печати изообразами (газета, комикс, фотороман), которые, кроме того, блокируют аффективную нейтральность, «бескачественность» печатного знака экспрессивностью показа. «Зримое» в этих ситуациях предъявляется в качестве как бы самоочевидного и самодостаточного. Последнее, кстати, фиксируется при обычном описании феноменов МК, когда достаточно указать, например, на характер используемого технического средства трансляции (коммуникативный посредник) либо на анонимную и недифференцированную аудиторию, исчерпывающе, как предполагается, охарактеризованную уже этим фактом своей массовости. И в том, и в другом случае смысловая согласованность, гомогенность передаваемых содержательных значений подразумевается «сама собой», а источники и модальности их значимости не тематизируются.

Описанные трансформации можно, в частности, продемонстрировать на изменении характера и функции субъективности как способа организации культурных значений в границах ПК и МК. Тематизация личностного самоопределения и рефлексия над его основаниями в рамках ПК фиксируются в указаниях на конвенциональный характер «действительности». Тем самым, скажем, в литературе задается фундаментальный для ее возникновения и существования проблематический статус автора и читателя (а нередко, в особо сложных и значимых случаях, еще и критика, рецензента и др.). Отношения между этими культурно фиксируемыми и представляемыми, «разыгрываемыми» инстанциями опосредуются фикциональной поэтикой повествования (субъектно-соотнесенной организацией пространства-времени и соответствующим характером поведенческой мотивации «героев», фигурами и модальностями имплицитного автора, повествователя, читателя, их частичными, условными, т. е. функционально обусловленными, точками зрения, перспективами)[142].

Повествование же в МК (например, телевизионное сообщение) строится как бы в «объективной» модальности. Деиндивидуализированными и не конвенциональными чаще всего выступают здесь и «повествователи» (диктор, ведущий, комментатор), сравнительно редко – за исключением содержательно и функционально определенных передач или циклов – бывающие актерами, т. е. заведомо условными фигурами. Способами организации транслируемых значений в условиях МК, существенно трансформирующих и в этом отношении соответствующие моменты ПК, являются «событие» (т. е. экстраординарное и как бы однократное действие или взаимодействие со «встроенной» в его демонстрацию жесткой оценкой, императивность которой определена высотой нарушаемой при этом нормы либо статуса ее легитимных носителей) и «герой» (уже заранее, в других сферах и по иным поводам отмеченный как «звезда»). В действиях последнего подчеркиваются – и мотивировкой его представления выступают – инструментальные (но «отраженно» от направляющих «героя» целей или реализуемых им ценностей оцененные) моменты достижения высокозначимых социетальных целей, обеспечения необходимых для «общества в целом» благ и т. п. аспекты социального дизайна.

Соответственно, и реципиентом повествования подразумевается при этом неспециализированный и анонимный, любой «взрослый» индивид в той мере, в какой им освоены базовые компоненты конститутивной для данного сообщества культуры. Собственно, он (или точнее – интериоризированные в культурной структуре его личности конфигурации определенных значений), как предполагается, и выступает повторяющейся, стабильной «рамкой» транслируемого на массы текста, инстанцией и масштабом оценки данного «самопредставления». Последнее делает «излишним» как научение языку МК (и автономизацию социализирующих институтов), так и функциональное обособление в социокультурной структуре ролей интерпретатора, хранителя и кодификатора традиций описываемого уровня культуры и т. п., которые отведены в ПК критику, историку литературы, преподавателю.

Однако указанная инструментальность транслируемых МК значений и способов их организации носит специфически «производный», «вторичный» характер. С одной стороны, она предполагает, что собственно смыслозадающие функции (производства, фиксации, кодификации ценностей-значений) осуществляются в рамках других культурных подсистем и связанных с ними институтов, деятельность которых базируется прежде всего на значениях и механизмах ПК. С другой стороны, инструментальное обращение в рамках МК с препарированными в ПК, ее средствами или по ее «образу», значениями характеризует поведение «героев», коммуникаторов и адресатов МК как исполнительское относительно нормы собственных действий «с точки зрения» авторитетных представителей ПК. Лишь последние вправе и в силах узаконить эту норму, придав ей от своего «имени» повышенный – обобщенный или ценностный – статус.

Такая смысловая констелляция, например, последовательно провоцируется образованным и «культурным» интервьюером в ситуациях массовых опросов населения, но в имплицитном, нетематизируемом виде содержится, можно думать, и в «нормальном» поведении коммуникаторов. При этом возможны случаи, когда любые собственно регулятивные механизмы и сколько-нибудь содержательные образцы поведения вообще как бы вынесены из социокультурной системы во «внешнюю среду». Точнее, регулятивным моментом в подобных ситуациях выступает «имманентное» представление социального актора о норме собственного поведения по отношению (и в перспективе) обобщенного и значимого «другого» («чужого»). В результате эмпирически фиксируемое действие исполнителя становится как бы и масштабом своей оценки и ограничивается правильным соблюдением этой – рефлексивно сконструированной и оцененной – нормы. Последнее и характеризуется обычно как «демонстративность» поведения реципиентов МК, но в полной мере может быть распространено и на их агентов, «героев» и т. д. Важно заметить, что тем самым в коммуницируемые МК значения привносятся указанные выше характеристики структурности (т. е. наряду с транслируемыми образами вводится и метауровень их обобщенных кодов), а инструментальность ориентаций коммуникаторов на эти значения приобретает при надлежащей отлаженности описываемого механизма как бы самодостаточный, но высоко значимый (оцененный «из перспективы» ПК и потому повышенно-символический, «ритуальный») характер.

Специфические для ПК универсалистские аспекты культуры как субъектно-значимого идеала, индивидуальной проблемы и задачи (и связанные с этим модели «образования» с их специфическими временными размерностями и структурами)[143] в рамках системы оказываются нерелевантными. Соответствующие функции и механизмы закреплены либо за другими социальными и культурными системами и институтами (в том числе и не в последнюю очередь – на личностном уровне), либо за «внешними» инстанциями (иными социокультурными системами). Понятно, что существенно трансформируются применительно к данным условиям и фундаментальные для ПК идеи процессуального «становления». Равнодоступность семантически не дифференцированных (т. е. семантически и модально не специализированных) образцов, транслируемых текстов значительно убыстряет ритм и технизирует процессы воспроизводства системы МК. Широчайший объем одновременной аудитории оказывается жестко связанным с ее гомогенной структурой и предельно сокращенным циклом обращения текстов, их дезактуализации, устаревания, причем коэффициенты этих корреляций могут быть, вероятно, установлены и эмпирически.

Однако интенсификация процессов передачи культурного образца, сокращение размерностей культуры, приближающихся к масштабам универсального физического времени, суть эпифеноменальные характеристики системы. Ни конструктивной неопределенности «точечного» настоящего (и регулятивного принципа «модерности»), ни «историчности» рефлексивно конструируемой, эксплицитно закрепляемой и упорядочиваемой, но постоянно проблематической традиции МК не знают, как не знают и спектра вполне формальных времен, скажем, естественных наук. Временные характеристики феноменов массовой коммуникации и культуры, точнее – значения и формы организации времени их средствами, нуждаются в детальном обсуждении. В качестве предварительной наметки укажем здесь лишь два обстоятельства: сближение временных порядков текста, акта его трансляции и восприятия реципиентом, т. е. как бы снятие соответствующих, «обычных» для ПК социальных и культурных дистанций, фиксируемое как «сиюминутность» сообщения, «актуальность информации», с одной стороны, и жесткую периодичность актов коммуникации, с другой.

Необходимо подчеркнуть, что речь в первом случае идет отнюдь не о формальных критериях оперативного донесения специализированной, «целевой» информации. Не имеются в виду также и те характеристики «новизны», которые указывали бы на предельную проблематичность, бессодержательность ценности, вынесенной интенциональным актом скорее в некое конструктивно-неопределенное будущее и уже из этой инстанции, рефлексивно, отбрасывающей «тень» квазивременной структуры на «предшествующий», в том числе актуально переживаемый, опыт. Ценностные значения и способ смыслозадавания этого проблематизирующего типа образуют в секулярной культуре Нового и Новейшего времени специфический этос культурного авангарда. В случае же МК участниками коммуникативного акта подразумевается, вероятно, как раз обратное. Реципиент вовлекается в предельно-длительный цикл макросоциального времени. Происходит как бы наложение на «физическое» и ограниченное повседневное время коммуниката социетального временного масштаба с характерной для последнего (по крайней мере, с неспециализированной точки зрения) большой протяженностью, если не «безграничностью». Эта синхронизация различных разномерностей, попадание «в такт» социетального ритма и переживается в модальности «сопричастности» (ср. обычную мотивировку обращения к МК: «быть в курсе»), а функционально для членов подобного сообщества выступает фактором структурации времени в фундаментальных категориях данной социокультурной системы.

Сам текст сообщения при этом реципиенту, как можно полагать, известен. Он нормативен по своему характеру и нормативно усвоен им в ходе социализации, т. е., вопреки «очевидности», отнюдь не «нов». Напротив, значимым является именно факт его повторения. Вернее, повторение и указывает на значимость сообщения и придает ему специфический для данного уровня культуры характер безусловного «факта». Значимость и сообщаемость в данном случае синонимичны, что и позволяет участникам коммуникации и/или ее исследователю считать транслируемый текст неизменным, стабильным. Встроенность МК в обиход реципиентов, в их повседневность, но вместе с тем – настоятельно поддерживаемый коммуникатором и воспроизводимый коммуникантом «зазор» между двумя этими временными размерностями (уровнями культуры) задает характерный для подобных ситуаций, хотя и в разной степени, модус необыденности, приподнятости – церемониальной торжественности, «парадности», ощутимый даже в случаях предельной дисперсии соответствующих значений. (Особенно остро это ощущалось, конечно, на начальных фазах приобщения к МК.)

Прикрепленность актов МК к отмеченным точкам «природного» времени (начало и конец дня, недели, месяца и т. п., причем значима здесь и противопоставленность этих точек) сообщает записанному и транслируемому таким образом культурному тексту характер «естественности», «незыблемости» и, в этом смысле, «закономерности», «правильности». Понятно, что более значимые, а в особенности – осевые для данной социокультурной системы, сообщения станут дублироваться по всем имеющимся каналам МК (собственно, это дублирование, повторим, и будет указанием на их сверхзначимость). Каждый из каналов, разумеется, вносит в транслируемое сообщение некоторую техническую и содержательную специфику, что и придает их сосуществованию характер культурного разнообразия (либо видимость последнего). Однако, по крайней мере применительно к «центральным» культурным значениям, эти моменты на данном уровне рассмотрения представляются вторичными.

Последнее, кстати, существенно ограничивает возможности обнаружения функциональной специфики отдельных каналов МК (радио, телевидение, прессы): для этого транслируемые ими тексты слишком слабо специализированы. Тем не менее в определенных исторических ситуациях обертоны сравнительно культурной авторитетности отдельных посредников могут оказаться значимыми, что придает тому или иному каналу дополнительные, не собственные характеристики «доминанты» или даже модного образца. Подобная реактивация или ресемиотизация, скажем, часто характеризует начальные этапы массового освоения или внедрения соответствующих технических средств, явления интенсивной аккультурации, модернизации и т. п.

Поскольку, как уже отмечалось, транслируемые МК сообщения (т. е. как бы единый, фундаментальный для сообщества и не дифференцированный относительно его членов текст) нормативны, то в значительном числе случаев для коммуникаторов и реципиентов достаточно и указания на само наличие акта трансляции. Содержательные значения подразумеваются при этом усвоенными социализированным индивидом и образуют стабильный горизонт его нормативных ожиданий. В подобном качестве незыблемого «фона» они могут в дальнейшем уже не тематизироваться в каждом коммуникативном акте, чем, кстати, и защищены от сколько-нибудь последовательной рационализации. В частности, подобную фоновую прагматику средства МК реализуют, можно предполагать, в ситуациях обращения к ним как «вторичным», «попутным» занятиям (радиослушание «Маяка» и т. п.).

Характерно, что применительно к текстам с более разветвленной и гибкой временной организацией, т. е. выраженно, «отмеченно» дифференцированной семантикой (как правило, это письменные тексты, и прежде всего – относимые к «высокой» или авангардной словесности, не говоря уже о специальных научных текстах), подобное отношение как к известному, фоновому выявляет свою неадекватность. Показательно здесь как то, что жесткие пространственно-временные рамки обращения к ним, в общем, не заданы (чем указывается на универсалистичность транслируемых значений, способов их фиксации и организации), так и то, что именно они образуют относильно стабильный фонд письменной или аналогичной ей по устройству и функциям традиции. Последнее подразумевает неоднократное, но не закрепленное в пространстве-времени (т. е. характеризующее устойчивые, но не аскриптивные ориентации) обращение к текстам. Скажем, повторное их прочтение – феномен весьма редкий, если не вовсе не характерный для индивидов, ориентированных на «актуальность» МК в ее выше отмеченном смысле.

В целом, можно (на весьма, разумеется, обобщенном и требующем всякий раз социальной и исторической конкретизации уровне обсуждения) полагать, что в рамках МК техническими средствами, на правах которых в данной функции может выступать и письменность, воспроизводится «единый», вневременной в своей нормативности (синхронизировано-пространственный, традиционализирующий по своему устройству и функциям) и стабильный по структурно-функциональным характеристикам текст. В «объективной» модальности, посредством «событий» и «героев» он транслирует, в основном, замкнутый набор значений, отмеченных в культуре как «необыденные» (в большинстве случаев коммунитарно-праздничные или церемониально-представительские, но так или иначе – «высокие»). Нетрудно показать, что ценностные значения, связанные с деятельностью специализированных социальных и культурных институтов (наука, экономика, политика, право), либо вовсе не попадают в сферу МК, либо трансформируются в описанном выше партикуляризирующем и инструменталистском аспекте.

Понятно, что изложенные общие соображения требуют известных дополнений, а может быть, и переформулировок в случаях, когда речь идет о той или иной конкретной социокультурной системе и приходится принимать в расчет базовые и исторические особенности ее структуры, культуры, традиций и т. п. Здесь приходится лишь указать на отдельные проблемные точки, «чувствительные» к исследуемым вопросам.

Так, существенное значение для процессов образования и функционирования системы МК имеет, что уже упоминалось, степень дифференцированности и автономности друг от друга центральных функций социокультурной системы и реализующих институтов, групп, обобщенных ролей. При неразвернутости нормозадающих и максимальной стянутости интегративных функций к пространственному центру общества, в условиях функциональной интерференции их носителей, «центр» наделяется повышенной символической значимостью, тогда как «периферии» отводятся исключительно инструментальные функции. При этом возможны случаи интенсивной «миграции» этих последних, а также соответствующих значений, компонентов ориентации в центр. Подобные феномены особенно широко представлены в процессах урбанизирующей миграции, когда инструментальные компоненты поведения едва ли не абсолютно преобладают, по крайней мере у первых поколений мигрантов.

Эти же явления в большой степени связаны и с ситуациями «поздней» и потому повышенно интенсивной модернизации. Речь идет о социокультурной дифференциации, смене господствующих типов поведенческой регуляции, выработке ее обобщенных механизмов и специализированных институтов в обществах, где эти процессы проходят в условиях сосуществования с социокультурными системами, структуру которых можно условно принять за «развитую» и «полную». При этом формирование соответствующих ценностно-нормативных механизмов может в существенной мере подавляться преобладающими функциями адаптации к «среде» (ее содержательные характеристики будут расцениваться при этом как более или даже единственно авторитетные). А это сопровождается внесением в «центр» прежде всего (или даже исключительно) целедостижительских, инструментальных ориентаций. Точнее, ценностно-нормативные, собственно целеполагающие структуры и механизмы как бы выведены при этом за рамки системы, что придает модернизационным процессам видимость «чисто» технологических, но технологичность эта приобретает описанный выше «демонстративный» характер. На правах же сколько-нибудь содержательных смысловых образований «внутри» системы функционируют либо демонстрируются значения исключительно интегративного уровня.

Характерное для подобных случаев сочленение инструментальных и партикуляристских компонентов ориентации, тем острее ощутимое в многоукладных, культурно гетерогенных «больших» обществах, может иметь следствием операциональное усвоение значимости тех или иных моментов ПК без принятия во внимание иерархической семантики и уровней ее текстов, без выработки специфических ценностно-нормативных механизмов, обеспечивающих сознательное и дифференцированное отношение к этим текстам. Соответственно, структурную и функциональную трансформацию претерпевают при этом и МК, выступая в роли технического средства, например, активизации источников и групп поддержки, мобилизации «общественного мнения» и т. п. В ходе своего складывания и развития указанные процессы влияют, разумеется, и на авторитет, функции и структуру ПК. Этому влиянию зачастую оказываются подвержены не только инстанции производства письменных текстов массового назначения и распространения, но и более специализированные области культуры и институты, реализующие ценности-значения ПК («высокая» литература, наука и др.).

Важно, однако, подчеркнуть, что массовость письменных, визуальных и других текстов даже в обрисованных выше условиях отнюдь не обеспечивает «развитой» и «полной» структуры социокультурной системы и ее «нормального» функционирования. Распространенные иллюзии на этот счет являются характерологическим моментом самой описываемой ситуации, индексируя ее для исследователя.

Применительно к обсуждаемым здесь проблемам важно, что в диагностированных таким образом обстоятельствах можно с большой вероятностью ожидать проявления механизмов «культурного бума». Последними, как правдоподобно предположить, будут прежде всего захвачены области значений повышенной и инструментализированной значимости и означенности, обладающие культурным престижем необыденного, а внутри последних – что чрезвычайно важно в условиях ценностного дефицита и монополии на смыслообразование – образцы, предварительно и добавочно отмеченные, оцененные и структурированные. Таковы, скажем, книжные серии, собрания сочинений классиков, «дорогие» и «роскошные» иллюстрированные издания. Другой добавочной меткой может стать даже маргинальность образца – например, его эзотерическая репутация, «шумная» известность или функционально близкая ей иная отличительная характеристика.

Можно думать, что в ходе подобных процессов будут существенно переосмысляться и определенные моменты МК, в частности, характерную символическую нагрузку (т. е. «извне» оцененные значения) станут приобретать их технические аспекты. Однако в наибольшей мере эта «провинциализация центра» касается, видимо, имеющей давние «аристократические» обертоны деятельности коллекционерского типа (и прежде всего – собирания книг). Последнее вносит существенные изменения в престиж и функциональное значение таких институтов, как музей и библиотека, сохраняющих в своих культурных определениях (и, соответственно, ориентациях своих членов и «подготовленной» публики) как универсалистские, так и партикуляристские компоненты.

Для оценки пространственно-временных рамок релевантности возникающего в таких случаях специфического феномена дефицитности важно обсудить и зафиксировать возможности существования в социокультурной структуре таких подсистем, институтов и групп, которые обладают необходимой властью, поддержкой и средствами для использования механизмов дефицитности в качестве специфических регулятивных устройств – субститутов производства культурного разнообразия, способов перераспределения статусов и переоценки престижей, важных и даже выходящих на первый план в подобных условиях.

1978

МИРЫ ЛИТЕРАТУРЫ

(о возможности эмпирического изучения)

Современные исследователи литературы озабочены поисками более широких контекстов истолкования литературного процесса и методов его анализа. С одной стороны, наличный культурологический и исторический материал резко раздвигает границы представлений о том, что считается (или считалось) литературой в различных условиях и обстоятельствах, – с особой ясностью проявилось это, скажем, на нынешнем социокультурном разломе[144]. С другой стороны, собранные данные о массовом читательском спросе в библиотеках и книжных магазинах, опросы читателей свидетельствуют о значительном разнообразии во вкусах и предпочтениях, в стандартах оценки и понимании литературного произведения. Их объединяет, в частности, то, что они разительным образом отличаются от суждений литературной критики и теоретического литературоведения. Более того, сложились весьма мощные и активно действующие каналы функционирования литературы в обществе, находящиеся вне какого бы то ни было воздействия литературоведения и критики. Данные социологических зондажей массового чтения показывают, что художественная литература предлагается, принимается и обсуждается прежде всего во внеформальных и неспециализированных структурах и средах. Отзыв критика или разбор литературоведа фактически не значимы в сравнении с советом товарища или влиянием телеэкранизации. Другими словами, литературная критика и академическое литературоведение имеют собственных адресатов и оказываются в изоляции от реального обращения литературы в широкой читательской публике.

Видимо, неявная тревога по этому поводу, равно как и ощутимое все-таки эхо упомянутых явлений подталкивают литературоведов к тому, чтобы в той или иной форме ставить вопрос о социальной роли литературы и, соответственно, о характере ее восприятия в истории и актуальной современности, выдвигать новые подходы к истолкованию словесности (функциональное литературоведение, обновленные версии исторической поэтики, пробы герменевтического анализа, сравнительно-исторические и историко-типологические разработки, подход рецептивной эстетики и эстетики воздействия и др.).

Однако известное разнообразие аспектов, в которых отбирается и истолковывается «литература» тем или иным направлением в сегодняшнем литературоведении, все же ограничено исключительно интерпретацией авторской воли и поведения. Разнятся же эти подходы по способам, какими интерпретируются фигуры автора и структуры произведения в качестве реализованного авторского замысла. Версии толкования охватывают диапазон от понимания текста как метафоры жизни, общества, истории, среды до трактовки его как демонстрации риторических правил этикетного литературного поведения. Прочие же социальные фигуры, отношения которых, наряду с группами специалистов, собственно и образуют литературную систему общества, т. е. устойчивую структуру взаимодействий по поводу разнообразных «литературных» текстов, во внимание не принимаются, поскольку им отказано в их литературно-эстетической правомочности.

Тем самым из исторического и теоретического рассмотрения, как правило, выпадают такие вопросы, как влияние читательских кругов на структуру и ход литературного процесса, социальная динамика или, напротив, консервация стандартов поэтики и экспрессивной техники, принципов ценностной тематизации, социальная роль книгоиздания в становлении и поддержке определенных литературных движений и типов групповой поэтики, характер литературной образованности (взаимодействие и конфликт самообразования, обучения в школе, влияния ближайшего окружения и средств массовой коммуникации и т. д.).

Дело вовсе не в том, чтобы еще раз подчеркнуть значимость той или иной отдельной фигуры или инстанции. Равно как и не о том речь, чтобы «выбрать» более «правильную» литературоведческую позицию, исключающую все другие. Напротив, понимание социальной роли литературы в ее историческом движении предполагает, как нам кажется, необходимость теоретически осознать значимость каждого из участников литературного процесса и выработать средства эмпирического изучения их взаимодействия, взаимовлияния различных «миров» литературы.

Нельзя сказать, чтобы такая задача в истории теории литературы не возникала. Наиболее систематично эта проблематика разрабатывалась в работах представителей ОПОЯЗа, всегда ощущавших свое место в литературном процессе, остро переживавших историчность «литературных фактов» и потому с особой отчетливостью поднявших вопрос о превращении литературоведения в «строгую науку»[145]. Выделение имманентной эволюции литературных форм в качестве специфического объекта литературоведческой работы позволяло подойти к построению истории литературы методологически корректно. Тогда движение и смена литературных приемов (всякий раз реконструируемые в понятиях участников литературного процесса) соотносились бы – в границах задач конкретного исследователя – с предполагаемыми системами социальных и культурных значений. А последние выступали бы, в свою очередь, в качестве предметных конструкций для специализированной рефлексии в рамках иных дисциплин (философии и социологии культуры и т. д.). Другими словами, негативное – в содержательном плане – понятие литературы у опоязовцев означало признание известной автономности литературной (культурной) сферы, всегда конституированной в ситуациях и актах исторически конкретного литературного взаимодействия, из которых, отметим, оказывались прежде всего значимы структуры внутритекстовой адресации (что и было развито впоследствии культурологически ориентированным литературоведением – констанцской школой и др.).

Тем самым, с одной стороны, очерчивался проект и намечались направления (и границы) строго эмпирического исследования литературы. С другой же – ставилась под сомнение сама привычная возможность понимать литературу как метафорическое выражение жизни, общества, народа и т. п. Соответственно, возникал вопрос о теоретической дееспособности ключевых категорий нормального литературоведения и их функциональной значимости для литературной культуры.

Литературную культуру мы трактуем как принципиальное многообразие воззрений на литературу и тем самым – множественность перспектив культурных персонажей (ролей и их спецификаций), в которых устанавливаются свое знание и своя смысловая проекция литературы[146]. Подобная множественность, наблюдаемая как в синхронии, так и в диахронии литературы, собственно и является предметом изучения и проблемой для социолога культуры. Такие обычные в текущем литературоведении характеристики, как стиль, жанр, сюжет, герой, автор, классика, литература и проч., выступают для него не предметными качествами «самого» литературного материала, словесности, а общими для сообщества литературоведов конвенциями и стандартами группового взаимодействия. Иначе говоря, социолог усматривает в них основу для достижения ценностного согласия в отношении ситуативных значений соответствующего феномена.

Тем самым признается относительная ограниченность, условность, но – наряду с этим – и правомочность каждой из позиций в воззрениях на литературу, сколь бы ни был различен их ценностный статус в культуре. Отметим, что в литературоведении, сфере наиболее рационализированных и систематизированных интерпретаций, фактическое существование подобных персонажей словно бы не отрицается. Однако их культурное значение (типы читателей и издателей, дружеский или литературный кружок, цензура и т. д.) принимается во внимание практически лишь при анализе творческой биографии писателя. Иначе говоря, они не образуют специфических коммуникативных ситуаций. Задача же – в том числе и методологическая – социолога состоит как раз в том, чтобы вернуть эти реальные фигуры в литературный процесс и увидеть литературные факты глазами этих действующих лиц. Отсюда открывается возможность объяснять следствия имевших место литературных взаимодействий, а стало быть, и оценивать специфическую функциональную значимость каждого из компонентов литературной культуры, включая, отметим, случаи их принципиальной незначимости или явления дисфункции (разрушение консенсуса, отказ от коммуникации по инициативе кого-то из участников и т. д.). Рассмотрим в этой перспективе некоторые особенности литературоведения как культурной подсистемы, как одного из «миров» литературы на примере использования в его рамках категории «жанр».

Скажем, филологи ОПОЯЗа, работавшие на переломе социальной и культурной ситуации, неоднократно указывали на неэффективность применения этой категории в целях дескрипции, при описании литературной динамики и актуальной словесности: «…исчезло ощущение жанра <…> жанр понятие текучее»; «баллада как жанр была исчерпана меньше чем в два года»; «все попытки единого статического определения (жанра) не удаются»; «самые признаки жанра эволюционируют»[147]. Характерно, однако, что сходный диагноз относится едва ли не к начальным стадиям существования литературной культуры и сопровождает ее на всех дальнейших этапах. Так, в России, например, уже для Белинского «ода, эпическая поэма, баллада, басня, даже… романтическая поэма, поэма пушкинская – все это теперь не больше как воспоминание о каком-то веселом, но давно минувшем времени»[148]. Современная же ситуация в отношении определенности жанровой системы может быть проиллюстрирована хотя бы фактом издания специального международного журнала «Жанр»[149]: здесь налицо как значимость самой категории жанра для литературоведения, так и проблематичность жанровой классификации, принципиальная множественность, открытость интерпретаций жанровой природы того или иного текста или их совокупности. Устойчивость сетований на неадекватность, скажем, актуальной литературы жанровым предписаниям и, вместе с тем, неослабевающая ностальгия по иерархическому порядку в литературе заставляют социолога поставить вопрос о том, в каких ситуациях и в каком функциональном качестве вообще используются жанровые классификации.

С помощью жанровых категорий литературоведение осуществляет первичную процедурную маркировку и тематического, и экспрессивно-технического своеобразия текста: подобной категоризацией задается известное соответствие его проблематизируемых смысловых моментов друг другу – перспектив развертывания внутритекстового ценностного конфликта (или согласования определений реальности) средствам их конституирования в развитии сюжета, в семантике и мелодике стиха и т. п. Соответственно, и проблема жанра, т. е. необходимость классификации эстетических феноменов, возникает перед литературоведом (и искусствоведом) в совершенно определенных ситуациях. Именно анализ этих ситуаций дает возможность преодолеть крайности как релятивизма со стороны вновь возникающих эстетических группировок, выходящих с манифестами в оппозиции к канонам предшествующего этапа, так и догматической системы различных учений, включая концепции учебников.

Общим признаком подобных ситуаций всякий раз является так или иначе сознание кризиса – эрозии традиционной либо общераспространенной практики образно-символического выражения. Это вызывает со стороны группы, осознающей подобную эрозию, усилия по защите и поддержанию определенной нормы, регулирующей принятую практику. Процесс такого рода оформляется, как правило, в виде предприятий по «восстановлению» или «сохранению» теряющей силу нормы. На момент групповой заинтересованности в поддержании (а точнее – установлении, систематизации и кодификации) нормы указывает прямая оценка форм действующей практики, «современности», в оппозиции к которой ведется «реставрация» прежнего состояния дел. Эта оценка предполагает известную иерархию ценностей литературного и – в неявном виде – их определенную, замкнутую систематику, завершенный и морально оцененный эстетический космос. Однако модальный статус подобной систематики характеризуется не тем, что она есть в наличии либо воплощает эксплицированную систему идеальных правил: в ее основу кладется усмотренная в отдаленном «прошлом» совокупность совершенных образцов, что собственно и является доказательством их систематичности. Аргументами в пользу замкнутой упорядоченности выступают здесь как «прошлость», так и образцовость достижений, совершенство которых – в их завершенности. Иными словами, в семантике предполагаемой систематики содержится идея культурной дистанции: совокупность значимых образцов относится к прошлому чужих литератур, выдвигаясь вместе с тем в качестве программы собственного настоящего, но в еще большей мере – будущего.

Эта ситуация характерна, например, для ранних стадий модернизации культур под лозунгами возрождения «лучших» традиций, когда, по примеру Гердера в Германии, призывают к созданию «новой классики, которая, отказавшись от рабского подражания античным образцам, должна принести собственных эсхилов, софоклов, гомеров, вырастающих на немецкой почве»[150]. Временная ось упорядочения символического состава традиции (ценностной ориентации на значимые образцы «прошлого») выступает для модернизаторов основным механизмом культуры[151]. Иначе говоря, противопоставление «прошлого» «настоящему» является эффективной формой определения актуальной для кодификаторов реальности. Эта дихотомия служит проекцией ценностных представлений группы, фиксирующей в образцах «прошлого» значения самодостаточных авторитетов. Статус подобных образцов, значимость данного пантеона авторов, с которыми, отметим, связываются «высшие» жанры в иерархии, определяются в культурном плане тем, что за ними закреплены произведения, в которых представлены нормативные способы опосредования и снятия конфликтов личностного самоопределения в обществе и культуре на переломе. Иначе говоря, эти эталонные тексты обеспечивают общество нормативно гарантированными и культурно приемлемыми формами редукции субъективности. При этом эстетическую специфику образуют такие символические конструкции, в которых функции самодостаточности приданы персонажам, «незаконно» присваивающим право на самоопределение, свободу и автономность поведения, на индивидуальный произвол, составляющие в традиционной культуре прерогативу богов, царей или судьбы (Эдип, Медея, Макбет или, последний в этом ряду и первый среди новых по типу героев и построений, Фауст).

Символически это выражается в предельно высоком социальном и/или культурном ранге трагических «героев». К ним относятся персонажи, так или иначе экстраординарные, внеповседневные и выступающие субъектами «событий» (в ходе истории литературы и ее интерпретаций исключительность героя может репрезентироваться или даже замещаться исключительностью события, «судьбы» или другими сходными оценочными маркировками). Устойчивые схемы организации тематизируемых текстами конфликтов – социально «снятая» субъективность либо субъективность в поисках культурного самоопределения – и ложатся в основу формулы литературоведческой интерпретации жанрового «рода».

Складываясь на долитературном материале и окончательно сформировавшись в рамках классицистической эстетики, жанр предназначается для оценочной классификации семантического состава культуры и представляет собой определенную композицию культурных значений в качестве жестких границ смысловой гетерогенности и легитимных пределов субъективного самоопределения и определений действительности. Но на этапах существования развитой литературы он (жанр) так или иначе теряет свой рецептурный характер. Однако, лишаясь статуса кода правильного литературного поведения (в производстве, отборе и оценке текстов), жанр вместе с тем не может в полной мере считаться и дескриптивной категорией. Имплицитно содержа в себе идею достаточно жестко отобранного и «закрытого» репертуара принятых форм реализации субъективности в культуре, жанровая предикация выражает культурную оценку представленного в литературе материала (меру его «культурности»).

Иными словами, в литературоведческих интерпретациях жанр все более выступает маркировкой конвенционального согласия в отношении высокой значимости литературы. В сферу литературы при этом попадает для кодификаторов лишь то, что уже отмечено статусом культурности. При достигнутом таким образом – через отнесение к литературе – согласии в отношении «действительности» жанр становится знаком тавтологического описания (и только в этих пределах и смысле может считаться дескриптивной и даже объясняющей категорией). А эрозия, «неработоспособность» жанра означают проблематичность для группы интерпретаторов самого состава культуры в ее важнейшем функциональном аспекте – легитимации форм субъективности, которые в специфически представленном культурном виде выступают в позиции автора, фигуре героя, многообразии определений внутритекстовой реальности. С этой фундаментальной значимостью категории жанра в литературной культуре связано и сознание жанровой новации как литературной революции (по оценке Тынянова, «все остальное – реформы»[152]).

В этом смысле постоянное стремление сохранить элементы жанровой классификации как работающее средство описания и истолкования литературы означает попытку удержать наиболее существенные компоненты литературной культуры, усматриваемой интерпретаторами в культурности словесного материала (языке, метафорике, строфике, метрике и т. п.). Тем самым поддерживается элитный состав литературы как лучшего и репрезентативного в целом культуры. А это позволяет литературной культуре сохранить свою определенность при имманентных и более общих изменениях. Вместе с тем, процедура интерпретации, заданная через отнесение к тем или иным жанровым маркировкам, удерживает и самодостаточность интерпретаторов, сохраняя (хотя бы в уровне притязаний) их высокий статус в обществе и культуре.

Характерно, что литературные образцы, отмеченные наиболее фундаментальными и острыми коллизиями личностного самоопределения (и, соответственно, неоднозначностью героев, образа автора, поэтики и т. д.), представляют, с позиции интерпретаторов, и высшие достижения культуры, которые, собственно, и выступают преимущественным объектом внимания, и наиболее сложную проблему для истолкования. Тогда как предельной жанровой отчетливостью (в любом из перечисленных аспектов) характеризуются как раз произведения дисквалифицируемой словесности, а она, в качестве «беллетристики», обычно не входит в сферу рассмотрения литературоведа. В этом смысле в работе интерпретатора воспроизводится базовый и неразрешимый конфликт между имманентными нормами литературной культуры, с одной стороны, и стандартами более широкой культуры общества в условиях запоздалой и тормозимой модернизации (с негативной оценкой субъективности и нормативной редукцией ее к идеологическим целостностям рода, нации, почвы и т. п.), с другой. В аспекте жанровой квалификации литературного материала это ведет просто-таки к объяснительному параличу. Роман, поэма, драма в таких случаях выступают не в своей родовой определенности, а в качестве манифестации чисто индивидуального своеобразия гениального автора, что неконтролируемым образом меняет направленность, логику и средства интерпретации. Отсюда – характерная теоретическая беспомощность и неспособность выдвинуть генерализованные средства объяснения: роман становится «тургеневским», поэма – «пушкинской», эпос – «толстовским». При попытках же уловить собственно логическую структуру объекта описания и объяснения литературовед принужден ограничиваться демонстрацией примеров (фрагментов), лишь иллюстрирующих выдвигаемое определение. В более общем смысле можно поставить в связь типичные характеристики центрального героя русской литературы как «лишнего человека» – маргинала в столкновении с «чужой» культурной средой – и постоянные маркировки своеобразия русской литературной классики исключительно в негативных категориях – «не-жанра», «анти-жанра» и т. п.

Допустимо заключить, что в логическом отношении жанр выступает сегодня чисто регулятивной идеей организованной целостности культурного универсума. В содержательном же смысле он является апелляцией к целому культуры как к совокупности субстантивно заданных образцов лучшей, избранной литературы. Иначе говоря, жанр используется в качестве интегративного стандарта литературной культуры так, как ее понимает группа интерпретаторов. Жесткость подобного отбора, замкнутость пантеона авторов и репертуара образцов наводят на мысль о том, что в современной ситуации можно видеть в жанре не только «память» литературы, но и механизм ее забывания (тогда коррелятом бахтинского понятия «памяти жанра» могла бы быть «жанровая амнезия»).

Иная конструкция литературы складывается в перспективе литературной критики[153]. Позиция критика задается здесь типологически, случаи же ролевой конвергенции или конфликта критика и литературоведа, критика и писателя, критика и педагога выступают особо отмеченными и должны рассматриваться специально. Если литературоведение типологически представляет собой рационализацию ценности литературы как культуры и, далее, способов этой рационализации – в анализе поэтики, стиля, метафорики и проч., то критика в форме суждений об актуальной словесности дает культурную оценку самой действительности. Она квалифицирует «сырой» материал «жизни» (который, с ее точки зрения, и фиксируется литературой) в категориях культуры. А эта последняя понимается, в свою очередь, так, как она представлена, истолкована и систематизирована в идеологии литературы (или различных ее идеологиях). Это определяет особенности и технику интерпретации и, соответственно, несколько трансформированный – в сравнении с литературоведением – образ литературы в текущей критике.

Поскольку критик, в аспекте его социальной роли, занят (и замкнут) отношениями между «литературой» и «жизнью», то он принужден брать в качестве готовых и элементы интерпретации ценности литературы в литературоведении, и определения действительности в идеологии литературы (и культурной идеологии). Это может быть продемонстрировано, в частности, на обычном характере цитации в литературно-критических текстах. Цитата – указание на позицию цитатора, выявление его системы дистанций и соотнесений: она имеет источник, повод и адрес. Показательно, что цитаты в литературной критике, как правило, приводятся без указания источника, т. е. не предполагается их проверка, уточнение критериев, границ валидности и воспроизводимости потенциальным адресатом (он здесь – объект экспансии и суггестии). Соответственно, отсылка при этом идет либо к авторитетам в области литературной идеологии (или приравненным к ним в качестве «законодателей» престижным представителям наук о литературе – динамику их имен можно было бы специально проследить), либо к оппонентам, каковыми могут выступать и собственно литературоведы, но теперь уже в их пейоративном ролевом определении «специалистов» и т. п. Специфику же работы самого критика образует достигающее предельной отчетливости именно в данной сфере противопоставление классической литературы – актуальной словесности, с одной стороны, и «плохой» литературе (беллетристике, чтиву), с другой. В литературоведении проблема классики не ставится так остро, и соответствующие маркировки не являются преобладающим инструментарием анализа: весь предметный состав анализируемой литературы здесь уже предварительно задан лишь их определением в качестве «высоких образцов». Для критики же «классикализация» становится основным способом квалифицировать литературу как «жизнь». Последняя, однако, трактуется не в своем автономном, содержательно-проблематическом качестве, а в структурном соответствии с основными постулатами идеологии литературы как культуры.

Специальное исследование динамики литературных авторитетов в рецензионных оценках текущей словесности показало, что в целом до половины критических квалификаций содержат в определениях реальности рецензируемого текста отсылки к собственно литературным образцам прошлого либо отобранного и оцененного через отнесение к тому же «прошлому» настоящего. Несмотря на все исторические трансформации, кажущиеся глобальными изменения культуры, социальные коллизии, реальную динамику состава участников литературного процесса, смену поколений и т. п., структура литературной культуры и определяющий ее целостность репертуар литературных авторитетов остаются поразительно устойчивыми, лишь несколько наращиваясь со временем. В эпохи относительного литературного многообразия и неопределенности действие этого авторитарного механизма отчасти слабеет, сдерживаясь различиями в формах литературной социализации, динамикой наличного корпуса авторов, известным разнообразием координат соотнесения для рецензентов, конфликтами групповых самоопределений и другими факторами, но никогда не теряет своей эффективности[154].

Апелляция к обычно не обсуждаемому авторитету исключает рассмотрение (да и саму проблему) поэтики произведения в ее историчности, причем это касается как актуальной словесности, так и классических авторов. Иначе говоря, здесь, как правило, не возникает вопросов ни «как сделано» произведение, ни «когда» оно сделано. Достаточно обратиться к обиходным литературно-практическим интерпретациям впервые публикуемых сегодня текстов, репрессированной словесности, русскоязычного зарубежья или переводной литературы, чтобы убедиться в этом с очевидностью. Горизонт литературного критика задан достаточно сложной, но принципиально не проясняемой в рамках самой критики конструкцией «актуальной современности». Литература же прошлого (его можно было бы назвать «оперативным» или «опытным»[155]) составляет при этом лишь одну из проекций ценностей и интересов современников. Но именно в силу своей функциональной авторитетности она недоступна рационализации «изнутри». А поскольку литературе настоящего и актуального для современности прошлого отказано в фикциональном модусе – в характере семантически разнородного, исторически и культурно обусловленного в своей разнородности построения, – то в этой сфере невозможна и постановка вопроса об истории литературы, не говоря уже об «имманентной истории литературных форм». В представлениях критика не содержится идеи относительной автономности этой области, почему и «прошлое» задано лишь формами «родового» предшествования и наследования. Между литературной теорией, историей и критикой нет функционального размежевания, логических границ и концептуальных переходов. А это значит, что в оценках действительности критика просто воспроизводит постулаты идеологии литературы как культуры: «жизнь» квалифицируется в своей литературной (культурной) определенности. В литературу отбирается только то, что соответствует «действительности», но сама эта «действительность» уже предварительно задана и удостоверена риторическим характером культуры.

Насколько можно судить по имеющимся эмпирическим данным, ни то, ни другое из описанных представлений, равно как и соответствующие формы и техники оценки и интерпретации, фактически не значимы для широкого читателя. Единственным каналом, соединяющим реальное разнообразие читательских групп с идеологиями литературы и средствами их рационализации, в современных условиях является система общей и литературной социализации. Прежде всего это школа – агент производства нормативных компонентов литературной культуры, и притом в наиболее жестко отобранном и препарированном виде.

Однако характер преподавания в школе таков, что литература служит синонимом социальной и культурной истории общества, страны, нации и т. д. И история, и литература (близость норм их представления в школе может служить проблемой и предметом специального исследования) даются при этом вне их собственной, автономной проблематичности и в отрыве от проблематической современности – в нормативной определенности, окончательности и всеобщности. А из этого следует, что даже сравнительно скромный по масштабам и средствам школьный анализ поэтики, стилистики и других экспрессивных средств конституции эстетического качества подчинен единственной инструментальной задаче – донести тематическую однозначность литературы. Так создается положение, когда литература и язык ее истолкования воспринимаются учащимися (и взрослым «массовым» читателем) как «чужие», только лишь «школьные» и незначимые в другом кругу партнеров и ситуаций – весьма, отметим, существенных для адекватной социализации и реального общения индивидов, для их действительной жизни. Воздвигается непреодолимый (поскольку не зафиксированный и не рационализируемый) барьер между «литературой» и «реальностью», чем – вопреки интенциям и императивам сообщества интерпретаторов – окончательно разрушается вся аксиоматическая база представлений о литературе, а с нею – логика и техника ее интерпретации, ролевые компоненты, институциональные традиции и культурный статус истолкователей и т. д. За кризисом «литературы» следует кризис литературоведения, а за ним – кризис литературного образования, массовых библиотек и других подсистем социального института литературы в его тотальных претензиях и традиционалистском виде.

Это подтверждается данными как отечественных, так и зарубежных исследований. Так, в ряде работ западных социологов и социальных психологов показана чрезвычайно скромная роль «школьной классики» в воспитании детей и подростков. В то же время внешкольная («иная», но «своя») словесность, включая средства массовой коммуникации, оказывает на них, по собственным их признаниям, преобладающее воздействие[156].

Тематический отбор и препарирование текстов в процессе преподавания построены таким образом, что воспроизводят авторитарно-дидактическую структуру идеологии обучения. Показательными в этом отношении поучительными ситуациями и назидательными примерами, повторяющими сам «урок» и вырванными из контекста (нередко в виде текстовых фрагментов), и ограничивается демонстрация ценности литературы, подминающая все другие моменты истолкования. С другой стороны, анализ понимаемости текстов школьниками свидетельствует: структура их ожиданий и устойчивые навыки осмысления заданы ценностными коллизиями и поэтикой той самой словесности (или средств массовой коммуникации), которую литературовед и критик считают тривиальной, внеположной литературе. В результате критерии и формулы оценки и интерпретации литературы в школе и в педагогических пособиях если и сохраняют значимость для массового читателя, то в совершенно ином функциональном качестве. Они теряют всякую содержательность, оставаясь самыми общими знаками культурности (и в этом смысле элементами нормативной, «онтологической» реальности), понимаемой как исключительность и внебудничность.

Таким образом, апелляция к читателю, равно как и принятие его в качестве антропологической константы – предпосылки «полноценного» и «адекватного» переживания и понимания образцовых текстов – являются профессионально-идеологическими фикциями текущего литературоведения и критики. Более убедительной и продуктивной представляется попытка систематизировать разнообразные читательские представления о литературе в виде открытого списка типологических формул анализа текстовых построений. Валидность подобных конструкций, обобщающих данные исторической культурологии, может быть подкреплена фактами собственно читательского успеха (или провала) соответствующих произведений (примером такого рода исследований может быть анализ «формульных повествований» в работах Дж. Кавелти[157]).

Показательно, что при таком изменении исследовательской позиции и оценки открывается не только иная в содержательном плане (другие имена и произведения), но и по-иному организованная целостность литературы. При всем богатстве и различии читательских групп и субстантивных определений литературного качества, эта литература не имеет классики, не нуждается в отдельных интерпретациях и, соответственно, в самих фигурах интерпретаторов. Это, в частности, подтверждается тем фактом, что доля читателей, обращающихся к книге под влиянием критической статьи или рецензии, равно как и к ним самим, не превышает, по данным разных исследователей, 1–2% публики, а по объему и составу сопоставима с кругом читателей «высокой» – классической, проблемной или «трудной» современной зарубежной – литературы.

Проникновение в каждый из читательских «миров» литературы возможно лишь при реконструкции образа словесности в культуре соответствующей социальной группы (что и составляет ключевой момент намечаемого нами здесь подхода). Косвенными указаниями на всякий раз особое понимание литературы той или иной публикой могут быть, среди прочего, такие признаки, как релевантность для нее специфически-социальных авторитетов и маркировок текста. К ним относятся, например, издательские стратегии (принадлежность к серии, снимающей проблематику индивидуального авторитета и авторства, или, напротив, отмеченность символами персонального достижения, как в собраниях сочинений), влияние средств массовой коммуникации с их символическими значениями принадлежности к центру общества, державы, культуры, со следами специфического документализма, но и сенсационности, а также другие – чисто социальные, что важно, – значения культуры. Наиболее парадоксальным выражением подобных тенденций является определение литературы через культурную семантику символов дефицита в рамках стагнирующей дефицитарной экономики. Как показано в пионерском исследовании А. Левинсона, проанализировавшего этот процесс на материале «макулатурной серии» книг, они – вне какого бы то ни было прямого влияния культурных инстанций и соответствующих идеологий культуры – образовали замкнутый и упорядоченный универсум литературы[158].

«Симметричная» этому равнодушию читателей к критике литературоведческая дисквалификация публики как правомочной и дееспособной инстанции суждений о литературе ведет к ограничению жесткими критериями отбора и оценки произведений. Это снимает проблематичность значений литературы и актов понимания текста, т. е. фактически элиминирует теоретические вопросы коммуникативной структуры произведения. Тем самым внутренние адресаты текста и конституирующие их культурные значения, соотносимые для писателя с позициями референтных групп, их динамика и схема оказываются, как правило, снятыми литературоведом в биографическом контексте истолкования творческого замысла автора. Незначимы они и для литературного критика, обсуждающего проблемы «жизни» в ее злободневном, «типическом», «глубоком» и т. п. отражении литературой.

В тех же редких случаях, когда подобные системы значений эксплицируются и осмысливаются в их функциональной значимости, они становятся основанием для описания ролевых структур и особенностей литературного взаимодействия в исторически-конкретном контексте, выводя исследователя на проблематику механизмов и структур писательской социализации и профессионализации и требуя для их истолкования более широких границ – обращения к социокультурным процессам, идейным движениям и конфликтам эпохи и другим моментам дифференциации общества. Благодаря этому открывается возможность систематически связывать гипотетически реконструируемые ориентации и ожидания писателя (формы и условия предполагаемой, заданной и фактической карьеры, стандарты планируемой, навязанной или отсутствующей либо разрушенной литературной биографии, учет в этой перспективе институтов поддержки и социального контроля и т. д.) с типами признания и вознаграждения, включая низвержение, нивелировку, подавление, социальную конструкцию одиночества, с одной стороны, и установку на неуспех, отсроченное признание, «друга в поколенье» и «читателя в потомстве», с другой. Далее, эти моменты могут уже быть соотнесены с особенностями поэтики произведения, стандартами групповой стилистики и литературной культуры в их динамике, межгрупповой полемике и диалоге либо, напротив, изоляции и отторжении – рамках формирования групп, становления, конфронтации и институционализации групповых идеологий.

Даже предварительное обращение к литературе, квалифицируемой как массовая или тривиальная, показывает, что господствующие принципы интерпретации писательской роли по образцу «гения» здесь совершенно непригодны. Логическое давление подобных типов истолкования и стоящая за ними культурная аксиоматика заставляют литературоведов сосредоточиваться, например, на таких моментах, как документированная биография или творческая судьба, соотношение оригинального и заимствованного, структура замысла и полнота его реализации. Однако эти символы самоопределяющейся субъективности, далеко не однозначные и в «высокой» литературе (писатель «без биографии», коллаж как принцип поэтики, «открытая структура» произведения), оказываются абсолютно незначимыми для авторов, целых массивов и даже эпох словесности, обычно не учитываемых в школьных и институтских учебниках либо, напротив, навязываемых исключительно педагогической дрессурой. Отсюда, в частности, специфические затруднения литературоведения, возникающие при попытках все же обращаться к подобным феноменам, – например, сложности в работе над «жизнью» и «творчеством» писателей, ориентированных на рынок, для биографического словаря «Русские писатели 1800–1917» или драматические поиски средств организации и концептуального истолкования богатейшего исторического материала, собранного одним из «младших» опоязовцев М. Никитиным в его незавершенной монографии «История русского лубка»[159].

Выдвигая обобщенно изложенные здесь принципы рассмотрения литературных явлений, мы видим в них уточнение и прояснение комплекса теоретических проблем, связанных прежде всего с попытками и перспективами реализации сегодня идей ОПОЯЗа о соотношении собственно литературных и «дальнейших» исторических и социальных рядов – одном из основных механизмов литературной эволюции. Реконструкция и описание его действия образуют сферу исследований литературы в ее историческом движении. Условием эмпирической работы в этой области, которая может вестись самыми разными дисциплинами и, соответственно, при максимальном разнообразии исследовательских задач и подходов, является выход за рамки нормативных определений литературы, что имеет следствием расширение предметных сфер и изучения словесности как совокупности форм литературного взаимодействия. В частности, в этом контексте работа литературоведа – хранителя высоких стандартов литературной культуры и ценностей литературы – проясняется в ее автономном значении и специфическом культурном смысле: удерживать образцовый состав культуры в условиях ее гетерогенизации и распыления, противостоя тем самым как ценностному релятивизму, так и догматическим претензиям культурной идеологии.

Сказанное не означает, что намеченные здесь в предварительном порядке «миры» литературы сосуществуют как совершенно замкнутые и самодостаточные, никак не зависящие друг от друга. Напротив, социолог культуры исходит из представления об их системности и взаимообусловленности, что позволяет ему говорить о литературе как о социальном институте. Этот институт формируется вокруг специфической ценности литературы, указывающей и скрепляющей ее содержательно различные «миры». Наибольшей полнотой осознанности и отрефлексированности в отношении данной ценности характеризуется та группа, для которой она, собственно, и является единственным основанием самоопределения и правом на социальное признание со стороны других групп, – литературоведение. В отечественной традиции эта же группа выступает и носителем определенной идеологии литературы как культуры, проекции которой предуказывают практически любые содержательные истолкования словесности (набор признанных писателей, критерии их оценки, технику интерпретации) во всех других наличных социальных контекстах, образующих литературную систему. Это относится к кругам книгособирателей, преподавателям-словесникам, представителям издательств, библиотечным работникам и т. д.

Однако всей возможной полнотой сознания ценности литературы, свободой владения техниками ее прочтения обладает при этом лишь группа теоретиков и историков словесности. Процессы распространения и усвоения этой ценности иными группами, слоями, кругами всякий раз сопровождаются ее модельными трансформациями и, соответственно, изменениями содержательного состава образцов, представляющих собой литературу как специфическое целое. Сами эти изменения определяются тем особым аспектом идеологии литературы как культуры, который оказывается значим в каждом конкретном институциональном звене. Так, если свобода оперирования техниками интерпретации базовой ценности литературы коррелирует у литературоведов с жизненной открытостью новым содержательным образцам, типам поэтики и т. п., то для групп, принимающих из их рук лишь ценностные марки высокого авторитета словесности, характерны как раз предельно жесткие ограничения состава образцовых авторов и их произведений, стандартов поэтики, экспрессивной техники. Последнее было бы нетрудно показать, введя, например, временные, пространственные или языковые параметры совокупности текстов, которые усвоены той или иной группой в качестве литературы, – скажем, воплощенной в составе массовых государственных или типовых домашних библиотек и др.

Понятно, что очерчиваемые таким образом ресурсы различных групп отнюдь не покрывают всего разнообразия издаваемой, оцениваемой и читаемой словесности. Своего рода негативным средством принять во внимание наличное множество обращающихся в публике литературных текстов является классификация неучтенных образцов в качестве «низовых», «тривиальных», «массовых» и «пара-» феноменов. Однако специальные исследования[160] показывают, что никакого специфического литературного качества, которое как бы предполагается подобной квалификацией, эти явления не содержат. И хотя историкам культуры известно достаточно фактов непризнания потомством некогда бесспорных шедевров и, напротив, возведения в ранг высокой литературы ранее «массовой» или «низовой» словесности, они крайне редко становятся предметом специальной теоретической рефлексии. Иными словами, это обстоятельство представляет собой проекцию ценностей самоопределения литературоведов – установление социальной дистанции. Подобное «суждение вкуса» относят к другим, неспециализированным группам, чьи самоопределения литературы получают вторичные по отношению к эстетическому качеству характеристики (познавательной, развлекательной и т. п. словесности) либо же – маркировки незрелости, неполноценности, иррациональности.

В этих условиях социолог культуры, ставя перед собой задачу учета и истолкования наличных миров литературы в их смысловом своеобразии, вынужден вне зависимости от личных литературно-эстетических симпатий и пристрастий выступать «от лица» тех групп участников литературного процесса, в самопонимание которых не входят задачи литературного манифестирования и самовыражения, поскольку и сами эти действующие лица осознают себя, и социальные партнеры квалифицируют их по иным, не литературным основаниям. Культурное значение подобного «представительства» социолога обусловлено специфическими ценностями социального познания, а не той или иной из действующих идеологий литературы либо их проекций. Теоретическая проработка понимания литературы в перспективе каждого из участников литературного взаимодействия должна обеспечить исследователей инструментарием конкретного исторического анализа социальной роли литературы – специфики восприятия того или иного текста его реальным читателем.

1984, 1990

ТИПОЛОГИЯ ЧИТАТЕЛЕЙ КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ПРОБЛЕМА

1. Задача типологизации читателей ставится в советском библиотековедении последнего двадцатилетия с особой остротой. Более того, появление проблематики типологии сопровождает само оформление общего библиотековедения и является осознанием того факта, что в ходе социокультурного развития читательская аудитория дифференцируется, как усложняется и вся система функционирования литературы в обществе. Соответственно, признание этого факта должно было повлечь за собой обсуждение центральных проблем библиотечной работы и систематизацию ее принципов. Ожидания, которые связывались с построением типологии читателей, выражались в ряде требований к ее характеру. Предполагалось, что она должна быть единой и целостной, научно обоснованной и практически ориентированной. Другими словами, классификация читателей должна была служить объектом возникающей и претендующей на автономию совокупности знания, специфическим представлением действительности в рамках научной дисциплины, реализованным в присущих ей теоретических категориях описания и объяснения. С решением этой задачи связывались перспективы библиотековедения как науки, включая подготовку специализированных кадров в этой сфере, и планы оптимизации практической работы библиотек по руководству чтением.

Примечательны здесь два момента. Во-первых, необходимость теоретической работы стимулировалась утратой прежней определенности, однозначности представлений о читателе и стремлением учесть особенности читательской аудитории в ее социальном и культурном многообразии. Представления о множественности читательских групп и сложности картины чтения, требования изучать и принимать в расчет эту неоднозначность вводились фигурой, сравнительно новой в стенах библиотеки – исследователем-эмпириком, социологом. В этом смысле можно связывать разворачивание эмпирических исследований чтения, с одной стороны, и поиски теории на рубеже 1950–1960‐х годов, с другой (как это бывало и ранее, скажем, у Н. А. Рубакина). Во-вторых, поиски теоретических оснований типологии читателей повлекли за собой осознание сложности, проблематичности и других областей библиотечной работы (типов библиотек, их фондов и каталогов, библиографической работы и т. д.). Последние считались «технологическими», поскольку определялись устоявшимися представлениями о читателе, что, соответственно, потребовало на протяжении последних двадцати лет известной корректировки.

2. Вместе с тем, с осознанием многообразия картины чтения с большей четкостью проявилась структурная организованность библиотековедения вокруг задач воспитания читателя и руководства его чтением. Иными словами, необходимость теоретической работы в данной ситуации оказалась связанной с потребностями оптимизации преподавания, ориентированного на повышение практической эффективности библиотечной работы в условиях читательского многообразия. Соответственно, читательское поведение трактовалось с присущей педагогике нормативностью: категории описания натурализовались в качестве читательских характеристик. Этими обстоятельствами диктовался выбор оснований типологии читателей и понимание ее функций. Собственно теоретическая проблематика, таким образом, не осознавалась в ее специфике: аналитическое построение (типологическая конструкция) выступало в функции эмпирического, наблюдаемого поведения читателей того или иного «типа». Отсутствие средств методологической рефлексии над ценностными предпосылками дисциплинарной работы объясняет усвоение библиотековедением «чужого» концептуального аппарата и методов работы в качестве характеристик «самой реальности», на которую предполагается воздействовать. Возникающие при этом методологические парадоксы можно было бы показать на примере того, как трактуются жанровые и другие классификации читаемой литературы, психические черты читателя или его социально-демографические характеристики, используемые в качестве объясняющего основания, чаще всего причинного характера по отношению к читательскому поведению, точнее к совокупности тех или иных эмпирических данных о читателе, собранных исследователем или актуальных для практика. Одно нормативное представление сопоставляется с другим, тоже нормативным, в результате чего возникает замкнутый круг объяснения.

3. Характер возникающих при этом противоречий связан, как можно предположить, с основным функциональным значением библиотеки как социального института (и библиотековедения как рационализирующего осмысления профессионального знания и целей практической работы). Это функциональное значение определяется в общем смысле задачей собирать, хранить и передавать культурные образцы в форме печатных текстов, создаваемых, интерпретируемых и упорядочиваемых вне данной сферы. Ориентируясь на решение познавательных задач, библиотековедение использует выработанные в рамках иных частных дисциплин, для решения иных, конкретных задач и с помощью иных средств знаниевые конструкции, компоненты концептуального языка и т. д. При этом то, что для исходной дисциплины является проблемой (определение «профессии» или «поколения» для статистики, психического типа для психологии и т. д.), выступает готовым средством для решения собственных задач. Интерпретированные таким образом на «чужом» языке, библиотековедческие проблемы воспринимаются в «натуральном» качестве «самой действительности». Соответственно, участники взаимодействия в рамках социальной системы библиотечного дела получают возможность понимания друг друга в ходе дискуссий, обмена текстами и т. п. Иными словами, заимствованный характер категориального аппарата должен обеспечить «истинность» реальности как научно установленной, объективной и закономерной. С другой стороны, внутри социальной организации библиотековедения сами постулаты о необходимости типологии, требование ее построения, ее – в принципе – упорядочивающие возможности становятся средством объединения членов данного института и всей актуальной для них проблематики собственной работы.

4. Формулировка проблематики читательской типологии в терминах основной задачи библиотечного дела и обосновывающего эту задачу библиотековедения ведет к тому, что участники дискуссий по этим проблемам исходят из единых норм обсуждаемой, изучаемой и предназначенной для преобразования действительности. Поэтому их взаимодействие характеризуется высокой степенью согласия относительно необходимости и функций искомой типологии и, наряду с этим, существенными расхождениями в том, какие именно частичные характеристики могут быть положены в ее основание или быть «ведущими». Однако при всех имеющихся расхождениях представляется возможным выделить два коррелятивных принципа, на которых строятся предлагаемые классификации.

5. Оба эти принципа представляют собой главные направления библиотечной работы и определяют как видение читателя, так и отбор соответствующей литературы для его воспитания. Первый из них может быть назван идеей социализации индивида (ее стадий, особенностей формирования индивида на различных этапах и т. п.). Второй является критерием оценки качества чтения (включая выбор литературы, разносторонность чтения, интенсивность, нормативный уровень понимания текста). Будучи предварительно оцененным, тот или иной принцип кладется в основание классификации. Она представляет собой, таким образом, соотнесение двух классов характеристик: один класс представляет нормы библиотековедческой работы, задающие структуру проблематики, другой – функционально выступает уровнем «эмпирической реальности». К нему относятся отдельные стороны читательского поведения, трактуемые как статичные характеристики или качества личности, ее психики или даже физиологии. Подобная натурализация свойств абстрактного индивида, понимание этой комбинации как сущностной природы человека ограничивает возможности эмпирического изучения читательских действий. Характерно, что подобное видение или стремление к нему неизменно сопровождается оценочной констатацией односторонности любой частной дисциплины, например социологии, «неспособной» ухватить «сущность» явлений, проникнуть в их «природу».

Из-за ограниченности систематической работы методолога оба класса характеристик рассматриваются как непроблематичные, готовые (или, иными словами, нормативные). Специальный анализ, отметим, мог бы показать, что сам их отбор (качеств человека, типов литературы или изданий) при собственно исследовательской работе является теоретической проблемой, а они – аналитическими характеристиками, конструируемыми как исследовательская гипотеза, которая выдвигается для решения той или иной частичной задачи.

6. Вместе с тем ход обсуждения проблем типологии читателей за последние годы свидетельствует о том, что начавшийся процесс рационализации нормативных компонентов библиотековедения выражается в постепенном переходе от оценочных классификаций к типологическим средствам описания исследуемых фрагментов действительности. Специалист исходит при этом из определенной теоретической проблемы, поставленной в конкретном исследовании. Этой смене «технической» задачи соответствует и изменение установки той или другой предполагаемой типологической схемы. От нормативной оценки читательского поведения исследователь приходит к пониманию задач теоретического объяснения материала. А это, в свою очередь, предполагает предварительное концептуальное описание данных, подлежащих анализу. Во многих случаях, однако, это кардинальное изменение методологической задачи не осознается. Все время возобновляющиеся попытки средствами какой-то еще одной «новой» науки или специальной предметной дисциплины решить общеметодологические вопросы свидетельствуют именно о непроясненности самой постановки проблематики типологии. При этом высказываемая критика часто оценивает предлагаемые варианты типов, исходя из собственных задач и оснований. Обобщая, кратко рассмотрим сами задачи и предлагаемые средства их решения.

а) Задача дифференциации читателей тесно связана с вопросами руководства чтением, соответственно, оценкой качества чтения. Формулируемая же как задача изучения читателей, она создает ряд вполне определенных логико-методологических проблем, не решаемых аналитическими средствами, методами исследователя-специалиста. По своим истокам и функциям подобные представления диктуются ценностями и нормами педагогико-воспитательной практики, т. е. исходят из известных, заданных норм квалификации текстов и отношения к ним. В этом смысле эмпирические знания о читателе становятся излишними и пределом упорядочения материала выступает идея классификации читательской массы.

б) Как и любая классификация, классификация читателей в логическом отношении (ее формула – общий род и видовые отличия) представляет собой скрытую тавтологию, поскольку подразумевает, что весь объем информации, весь объем подлежащего упорядочению материала уже известен (законченность, исчерпывающий характер достигается с помощью рубрик типа «другое», «разное», «промежуточная группа» и т. п.). Основания деления на классы и подклассы могут быть в таком случае исключительно внешними по отношению к самому классифицируемому материалу, нормативными в отношении объема натурализованных представлений. Функциональное значение подобной работы определяется требованиями, предъявляемыми к системе готового знания. Иначе говоря, классификация структурирована не исследовательской, а систематизирующей задачей, и адресат ее – библиотекарь, а не другой исследователь.

в) Методологическое же значение типологических методов в эмпирическом исследовании заключается в выработке специализированного теоретического языка описания. Причем в зависимости от характера задач могут быть использованы типы с неопределенной степенью обобщения («средние типы»), предельные (посредством которых образуются ряды сопоставлений), «идеальные» или «конструктивные», предполагающие в качестве оснований смысловые структуры социального (исторического и т. п.) действия. «Средние типы» могут быть использованы и в эвристических целях, для выработки гипотез или построения моделей. Однако в любом случае типологические методы являются аналитическими средствами исследователя, а не самоцелью, типы же – средством описания и объяснения, а не предметной данностью.

7. Поэтому понятно, что любая из типологий заведомо ограничена формулируемыми исследователем задачами и отобранными им для решения аналитическими средствами. Она не претендует на целостность описания самой действительности в ее как бы «собственных» характеристиках. Более того, продуктивным представляется как раз сосуществование различных конструкций описания читательского поведения, задающих множественность точек зрения на чтение и его функции. Можно полагать, что такое видение проблематики является более адекватным для понимания и объяснения современной ситуации, когда читательская аудитория достаточно дифференцирована и продолжает многообразно дифференцироваться, когда те же процессы наблюдаются в литературе и т. п.

Видимо, не случайно, кстати, в настоящее время столь остро дебатируется и проблематика библиотек. Появление нового читателя, фиксируемое библиотековедением и библиотечной практикой, вероятно, сигнализирует о том, что единство задач формирования массового читателя, обусловленное развертыванием процессов культурной революции в Советском Союзе и сделавшее определенный тип массовой библиотеки ключевым для библиотечной системы, в настоящее время сменяется более сложной ситуацией. Она требует разнообразия и гибких подходов к библиотечному строительству, обслуживанию читателей, рекомендации литературы и т. п.

Уже сама множественность точек зрения библиотековедов на проблематику типологии читателей и библиотек указывает на неоднозначность положения дел и позволяет судить о перспективах дальнейшего развития библиотечной системы и культуры в целом. Для социолога культуры именно это многообразие является исходным фактом и основным теоретико-методологическим принципом его объясняющей работы: в иных обстоятельствах ему попросту нечего делать, и до определенного времени надобность в нем не возникает. По отношению к библиотековедению он может как раз не столько предложить общую теорию или концепцию читательского поведения, сколько указать на наличное культурное многообразие и соответственно прояснить структуру проблематики библиотечного дела (в том числе – более общий характер и смысл дискуссии по проблемам типологии).

8. С другой стороны, прояснив методологическую проблематику типологизации читателей, социолог может попытаться очертить основные принципы своего частного подхода к построению конкретной читательской типологии. Выбор самих элементов данной конструкции определяется принятой исследователем задачей. Ее общие рамки определены изучением смысловых оснований читательского поведения. Соответственно, материалом для конструирования типов выступают не те или иные содержательные характеристики (аспекты, качества, стороны) читателя, а мотивационная структура читательских действий. В качестве возможности построения и истолкования структуры читательской мотивации нами используются литературные тексты. Точнее, это тексты, социологически препарированные. В них социолог имеет дело с представленными таким образом возможному читателю ценностными значениями и нормами понимания и поведения, формами определения ситуации и т. п., которые трактуются здесь как регулятивные механизмы. Иными словами, основанием объяснения читательского поведения выступает функциональное значение литературного образца в заданной проблемной ситуации. Анализ текста, соответственно, предусматривает истолкование в единых категориальных рамках способов их предъявления, развития и разрешения (организации пространства и времени, сюжета и мотивации героев, типа условности, точки зрения повествователя и т. п.) и образных средств выражения (метафорики, символики, языковых и стилистических приемов) в их исторической семантике.

Однако в отличие, скажем, от литературоведения, для нас в данном случае литературный текст важен лишь как возможность понимать в определенных аспектах читательское поведение, поскольку именно оно составляет объект социологического анализа. Подобное понимание в общем смысле обеспечивается трактовкой литературного произведения (или, с известными оговорками, другого образно-символического построения – кино, живописи и др.) как специфического, заданного «идеологией» письменной культуры способа фиксации ценностно-нормативных значений. Их поддержание и усвоение обеспечивает как стабильность воспроизводства социокультурной структуры общества, так и – в определенных случаях и аспектах – изменчивость, поддерживает согласованность механизмов социального и культурного самоопределения его членов. Соответственно, адекватность подобных регулятивных механизмов для упорядочения проблематичной реальности теми или иными социальными или культурными группами находит, по принятой здесь трактовке, свое выражение в читательском спросе на литературные образцы того или иного типа. Существование подобных групп (и, соответственно, функциональные типы литературы) связывается с характером социальных процессов, избранных в данном случае в качестве базовых для проводимого здесь объяснения. Теоретическая модель социального процесса (или их совокупности – урбанизации, модернизации и др.) будет играть роль «предельного» объясняющего основания, критерия «объясненности» исследуемых проблем массового чтения.

9. Таким образом, основная мысль, которую авторы стремились провести в настоящих тезисах, заключается в следующем: при эмпирическом исследовании речь не может идти о натуральных типологиях того или иного социального явления, в том числе и читателей. Конструируемые типы в нашем случае захватывают лишь отдельные, изолированные и существенные в отношении наших задач аспекты читательского поведения, которые истолковываются, исходя из норм социального поведения, условно представленных в социально отмеченных («художественных», «эстетически ценных») текстах. Сами же нормы соотносятся нами как с теоретически описанными социальными процессами, затрагивающими указанные нормативные системы, так и с особенностями их демонстрации в литературе. Используемый аппарат в принципе применим и для анализа функционирования литературной классики, «современной» зарубежной литературы, научно-популярных книг, книг для детей и т. п. В заключение укажем лишь на два важных для нашей темы момента.

Первый из них – методологический. Предложенные конструкции представляют собой средства аналитической работы, «чистые» типы. Любое конкретное произведение, как и картину чтения в целом, всегда приходится описывать как остающийся частичным и условным синтез различных компонентов и тенденций. При этом «упрощение» материала в исследовательских конструкциях компенсируется возможным многообразием истолкований, предлагаемых исследователями. Это представляется более адекватным сложности описываемых явлений и процессов.

Второе соображение – содержательное. Поведение читательских групп, обращающихся к тем или иным литературным образцам, среди которых и те, что были типологически представлены выше, связано с протеканием социальных процессов, рассматривающихся здесь в качестве базовых, не только в аналитическом плане. Объем этих контингентов и перспективы их деятельности определяются в немалой степени и тем, насколько образцы литературы такого и близкого функционального назначения будут представлены в книгоиздании, распространении, фондах библиотек. Сложность нынешней ситуации, скажем, в массовых библиотеках СССР можно, в частности, связывать и с тем, что в структуре фондов (и в книгоиздании) литература, пользующаяся наиболее широким спросом, представлена явно недостаточно. Такое положение требует серьезных практических решений и научного анализа в рамках социологии культуры как наиболее общего теоретического языка описания и объяснения процессов функционирования литературы в обществе.

1983

ОБРАЗ КНИГИ И ЕЕ СОЦИАЛЬНАЯ АДРЕСАЦИЯ

(Опыт социологического описания)

В последние 20–25 лет значительное развитие получили исследования коммуникативной структуры текста. Осуществлялись они на довольно пестрой методологической основе – в них были включены и семиотики, и герменевтики, и представители новых «старых направлений», таких как риторика, философия языка, культурологически ориентированная поэтика или история литературы, социолингвистика и т. п.[161] С течением времени оказался накоплен многообразный материал по коммуникативным правилам конституции текста, горизонтам понимания и интерпретации, т. е. конкретный материал анализа авторского и читательского семантического полей, стандартов восприятия коммуникативного события публикой[162]. При этом методически захватывались и описывались нормы и условия, задающие сравнительную однозначность понимания (посредством определенности пространственно-временной и жанрово-тематической структуры текста), изучались генетические трансформации рамок понимания текста, следы прежних канонов интерпретации и воздействия текста (эстетического, идеологического, эвадистского и т. п.)[163]. Однако, как бы разнообразны и остроумны ни были бы сами по себе эти исследования, они редко затрагивали конкретно-исторический, т. е. социальный, характер взаимодействий, возникающих по поводу того или иного текста, поскольку в соответствии с общеметодическими установками культурологии в подобных работах ставились главным образом цели выявления и фиксации общезначимого, общекультурного (а стало быть – универсального) кода коммуникации. Такая задача не предполагала специальной привязки к ситуации взаимодействия, ее толкования или уточнения конкретными участниками текстовой коммуникации. Возникающие отсюда теоретико-методологические антиномии, выражающиеся в невозможности отделить сам предметно-содержательный план описания актов коммуникации от методологической парадигмы дисциплины, становящейся при этом рациональной онтологией, приводили к состоянию тяжелого теоретического кризиса в той или иной области, иногда оборачивающегося снижением научной продуктивности отдельных школ и направлений.

Если зарубежными специалистами вопросы определения или описания социальной ситуации коммуникации еще как-то затрагивались, особенно применительно к специфическим структурам идеологических текстов (например, анализу фашистской риторики, политического языка, межкультурной коммуникации в процессах модернизации и т. п.[164]), то в нашей научной литературе эти аспекты практически не привлекали к себе внимания. Отсутствовал не только разработанный концептуальный аппарат, отсутствовало понимание смысла и значимости подобных проблем. В лучшем случае дело ограничивалось указанием на саму возможность постановки таких вопросов.

В данной работе мы, разумеется, не претендуем на то, чтобы закрыть лакуны такого рода. Задача наша гораздо скромнее – указать на существование специфицированных семиотических, социальных, семантических норм подачи текста, учитывающих различие социальных групп – его адресатов и потребителей. Вместе с тем, мы хотели бы не просто отметить социально-коммуникативный характер того или иного вида книгоиздания, но и установить определенную их систему, предваряющую любое восприятие. Иными словами, система различных типов книгоиздания должна представлять собой совокупность интерпретационных и социальных априори, обеспечивающих согласованность и длительность актов коммуникативного взаимодействия, т. е. в своем роде представлять общество в известном многообразии составляющих его групп. Понятно, что достаточной полноты типологии этих групп, а также ориентирующихся на них издательских стратегий и книжных форм, тем более – их классификации, мы в рамках одной статьи дать не можем. Это дело дальнейшей аналитической работы. Но систематически соединить представления о читательской адресации различных форм книгоиздания в более или менее целостные «гнезда» – такая цель представляется нам достижимой. Однако и теперь мы ограничимся рассмотрением только двух вариантов книгоиздания – разновидностей «подачи» научной книги (гуманитарного плана) и вариаций публикации литературного текста, рассчитанного на разные группы публики. Исчерпывающей полноты здесь достичь невозможно практически, поскольку новые формы книгоиздания возникают непрерывно. Особенно это свойственно западному книжному рынку, опирающемуся на книжный маркетинг и дизайн и стремящемуся (исходя из самых различных намерений – от культурнических и просветительских до чисто предпринимательских) стимулировать книжное потребление. Такого рода задачи раз за разом провозглашаются и национальными и международными ассоциациями книготорговцев и издателей[165].

I

Многообразие форм книгоиздания, равно как и рост числа названий, есть свидетельство усложнения социальной структуры общества. В этом книжная культура лишь повторяет тенденции социокультурной динамики, обусловленной социальными процессами (индустриализации, урбанизации, модернизации и т. п.) и вызванным ими усилением многообразия морфологии – различными механизмами группообразования, структурной дифференциации (профессиональной, ролевой, статусной, возрастной и проч.), возникновением все более сложных и непрямых коммуникативных взаимосвязей. Напротив, редукция социальной сложности и соответствующих опосредующих социальных коммуникаций и обменных форм (информационных систем, экономических систем регуляции, представительских институтов и учреждений культуры, общественных и культурных ассоциаций, разнообразных образовательных заведений и т. п.) быстро оборачивается обеднением литературной и научной жизни, сокращением типов изданий, упрощением культурных форм, социальным и культурным консерватизмом. Само по себе это многообразие книжной культуры, обусловленное существованием различных групп публики, представляет собой специфические формы адаптации подсистем общества, установления отношений взаимозависимости групп и институтов, функциональных взаимосвязей социальных образований. Поэтому и упрощение или уменьшение диапазона форм книгоиздания, сведение их к немногим вариантам тиражирования текста означает отсечение тех или иных категорий читателей, непризнание правомочности их ожиданий или запросов, а стало быть – несуществование их в этом особом социальном измерении, т. е. рост социальной одномерности, компенсирующийся жесткостью административно-иерархической системы регуляции, замещение сложных механизмов самоорганизации прямым распределительным или дидактическим воздействием. Таким образом, методически возникает возможность устанавливать функциональные корреляции между типами и формами книжной культуры, или даже типами и формами издания, и определенными социальными конфигурациями, системами взаимодействия, группами и институтами, обуславливающими характер и назначение текста, его интерпретацию и оценку. При таком подходе уже недостаточно описания культурологических приемов семантической дешифровки контекстов культурного обращения или соответствующих семиотических кодов, а возникает необходимость объяснить, почему выбираются одни коды или системы коммуникативных правил, а другие остаются незначимыми или факультативными, как участниками взаимодействия задаются определения ситуации, обусловливающие выбор кода или отклонение предлагаемых норм коммуникации, разрыв ее, каковы коммуникационные компетенции партнеров, каков общий контекст взаимодействия по поводу печатных текстов, не имеющий «информационных» аналогов.

Исходя из этих положений, можно предполагать, что все разнообразие систем книгоиздания, схем их принципиальной организации заключено внутри шкалы, заданной двумя полярными типами: первая схема представляет собой такое положение вещей, когда система книгоиздания отражает устойчивое равновесие взаимодействия различных социальных институтов, их представительство, пропорциональное культурной авторитетности соответствующего института. Другая схема демонстрирует обусловленность характера представленности какого-то института в сфере культуры (в том числе и книгоиздания) доминирующим социальным институтом, подчинение издательской политики определенным социальным целям. Эта схема охватывает либо резко консервативные социальные системы (например, религиозную цензуру книгоиздания), либо же, напротив, системы, характеризующиеся форсированным развитием, направленной и централизованной политикой, захватывающей и сферу культуры (таково, например, положение дел в странах третьего мира, включенных в интенсивные процессы модернизации, проводимой государством, и т. п.). В этих случаях мы можем говорить о гипертрофии какого-то одного из социальных институтов, подчиняющих себе и систему культурного воспроизводства в соответствии с иерархией целей социальной политики.

Схематику первого рода (а она предполагает систему представительства равнозначных групп интересов или институтов, которое обеспечивается рыночной регуляцией) мы рассмотрим ниже. Сейчас же кратко остановимся на схемах второго рода.

Книжная система в этих случаях (мы, разумеется, несколько огрубляем фактическое состояние, поскольку стремимся представить те или иные варианты книжной культуры и ее развитие в идеально-типической форме; в реальности различные типы представлены все вместе, хотя их удельный вес будет различным в разных общественных системах, установить эти веса – дело уже конкретного социального анализа) построена по образцам либо выпуска учебной литературы (ситуация однократной или постоянной культурной революции), либо функционирования СМК, т. е. представляет собой систему распространения ограниченного числа названий (и, соответственно, формы книжного оформления, комментирования, подачи текста и т. п.) максимально широкому кругу читателей либо последовательно, либо одновременно всем. Отличие такой организации, например, от телевидения будет заключаться лишь в несколько большем интервале действия печатного текста в сравнении с визуальной информацией (временны́ми единицами учета), а не принципом самого социального функционирования: одно значение всей аудитории сразу. Просто в этом случае «сразу» будет означать разные единицы социального времени, меру инерции социального действия. Иными словами, система средств массовых коммуникаций может быть построена на различных таксономических (хронологических или социально-пространственных) элементах, задающих масштабы циклов социального воспроизводства, репродукции основных узлов и функциональных звеньев системы: от интервалов в пределах суток (утренний, дневной и вечерний выпуск новостей или передачи и т. п.) до интервалов в пределах социетальных акций управления (в этом случае имеющих сугубо политико-идеологический характер, поскольку содержательно-информационный состав коммуникации становится здесь субститутом культурной системы), долговременных политических кампаний, рассчитанных в физическом времени на срок не больший, чем два-три года (минимальные единицы макровремени социальных систем).

Соответственно этим временны́м интервалам меняется и социальное пространство воздействия: объемы «массовой» аудитории могут быть самыми различными, но характер ее конституции – формирование самим каналом воздействия – остается неизменным. Формы существования книжного издания соотносятся поэтому либо с временным масштабом цикла функционирования социальных институтов, групп и т. п., либо (модель «учебная литература») с предыдущим состоянием общества, подлежащего просвещению и воспитанию. Примером книгоиздательской деятельности, приближающейся к режиму функционирования СМК, можно считать выпуск массовой просветительской литературы. Она не только рассчитана на определенный, весьма недолгий срок действия (после которого, например, резко возрастают объемы книготорговых «остатков»), но и чаще всего изготовляется в сроки, много меньшие, чем выпуск любой иной литературы (например, художественной, научной, справочно-энциклопедической, учебной и т. п.). Сроки или темпы выпуска подобной литературы – минимальны (в принципе они определяют скорость книгоиздания, вообще достижимую при данном уровне отраслевой технологии выпуска книги, поскольку подчинены действию и контролю или заказу чрезвычайно авторитетных и влиятельных институтов). В наших условиях эта скорость составляет от 3–4 дней до двух-трех месяцев, когда книга или брошюра издается в режиме «молния». Для сравнения можно указать 3–4 года для среднего цикла выпуска научной книги или 7–10 лет для выпуска энциклопедии. Понятно, что и технология и тиражи будут соответственно значительно отличаться от прочих видов книгоиздания: как правило, в самой семантике издания отсутствуют знаки «фундаментальности», «долговременности». Это издания в мягкой обложке или типа «покетбук», бесшивной, клеевой брошюрки, ротационной печати, позволяющей сравнительно недорого производить массовые тиражи (от 100 до 300 тысяч экземпляров). Формат небольшой, допускается резкое, бросающееся в глаза оформление. Само издание, если это только не экспресс-выпуск выступлений государственных деятелей, носит обычно марки серийности (не только название серии, но и определенное единство ее оформления). Социальная формула подобного типа книгоиздания вполне укладывается в схему Г. Ласвелла: кто, кому, по какому каналу, с какой целью – поскольку здесь задан важнейший признак масскоммуникативности – синхронизация передачи коммуникатора одновременно многим реципиентам, не отличающимся друг от друга в характере восприятия передаваемой информации, т. е. аудитории, конституированной, сформированной самим актом обращения или передачи. Поэтому и срок действия подобной литературы весьма ограничен, он, в своем роде, одномоментен. Не случайно, что и в социальных образованиях, близких по духу к этому типу, например в массовых библиотеках, массовая политическая или учебная литература не хранится сколь-нибудь продолжительное время, тем более не накапливается: она списывается спустя определенное инструкцией время – примерно через 3–5 лет (для книг, предназначенных обеспечивать актуальные вопросы текущей политики) и через 10–12 лет для прочих.

Другим примером книгоиздания, соединяющим в себе признаки масскоммуникативности и учебной литературы, можно в определенном отношении считать «макулатурную серию», подробно рассмотренную в работах А. Г. Левинсона[166].

В отличие от них, издания типа специализированных энциклопедий, толковых словарей, академических трудов и монографий, «памятников» классических текстов, содержащих историю создания и рецепции основного текста и редакций, комментарии и проч., всегда имеют прогрессирующий и кумулятивный характер, но именно поэтому адресуются узким специалистам, незначительным по масштабу категориям читающей публики, главным образом тем, кто в состоянии удерживать весь объем точек зрения и интерпретаций данного комплекса проблем в их историческом развитии, т. е. группам, которые являются хранителями и создателями научной или культурной традиции и рефлексивной техники ее осмысления.

Таким образом, система книгоиздания в самом общем социальном смысле характеризуется не столько своим физическим объемом (хотя, конечно, и им тоже) – пространством социального взаимодействия, производимого посредством соответствующего текста, сколько функциональным многообразием форм и типов издания, конституирующих различные социальные связи и отношения, существующие только благодаря книге. Это не просто многообразие книжной культуры, предмет эстетического любования знатоков и ценителей; это прежде всего – многообразие смысловых структур социальных отношений, развитость групповой структуры общества, культивирование и рафинирование духа высококлассной специализации и творческой продуктивности, экономии социальных ресурсов, которая возможна только на основе развитой системы опосредующих социальных связей. Школьник может при необходимости сделать уроки, выучив заданное ему стихотворение по полному собранию сочинений А. С. Пушкина с таким же эффектом, как и по книжкам издательства «Малыш» или «Детская литература». Но эта симметрия невозможна в отношении самых подготовленных категорий читателей: для историка литературы или технолога нужны иные формы. Иными словами, система книгоиздания характеризуется не только степенью многообразия книгоиздательского «ассортимента» (числом названий выпущенных книг), отражающей круг вопросов, волнующих общество, не только мощностью ее, выражающейся в совокупной массе тиражей, обеспечивающих общие массивы включения в книжную культуру, но и многообразием типов издания, т. е. разнообразием читательской адресации, типов социальных групп, включенных в письменную культуру, воспроизводимую и обеспечиваемую путем издания соответствующих текстов в соответствующей форме. Именно динамика типов издания свидетельствует о характере социального воспроизводства культуры и общества в целом: идет ли речь о простом воспроизводстве структуры потребления письменной культуры, обеспечиваемом многократным переизданием текста для новых поколений, или о кумулятивном развитии, т. е. об усложнении социально-культурной структуры, расширении групповой, институциональной или ролевой номенклатуры общества, выражающихся в появлении новых форм воспроизводимого текста (расширенного комментария, текста с вариантами или, напротив, адаптированного для ускоренной социализации подрастающего поколения или включения групп и контингентов, бывших вне сферы действия данной письменной культуры, – например, иностранцев и т. п.) и передаче «старой» формы текста от прежних держателей другим группам, функционально и культурно зависящим от них.

Само по себе количество наименований уже служит хорошей характеристикой национальной книгоиздательской деятельности или какого-то периода книгоиздания, позволяя сравнивать и анализировать специфику книжного обращения в той или иной стране. Но одного этого показателя явно недостаточно, ибо большое число названий может скрывать за собой бедность коммуникативной структуры, однозначность читательской адресации. Так, например, в среднем при более высоком числе названий книг, издаваемых в СССР на всем протяжении 1930‐х гг. в сравнении с 1920‐ми, 40–45% приходилось на агитпроповскую и массовую политическую литературу, главным образом – брошюры, при сокращении и доли, и типов издаваемой художественной, философской, медицинской и даже детской литературы.

Таким образом, с социологической точки зрения структура книгоиздания отражает или сохраняет особенности социокультурной структуры общества, прежде всего – пространственно-временные характеристики социальной организации (групповой и институциональной структуры), накладывая свои особые ограничения и на порядок индивидуального поведения. Эти особенности, разумеется, можно проследить и на собственно текстовом уровне, т. е. в доминировании тех или иных жанров, поэтики, типов героев, тематики и т. п., короче, на всех уровнях литературной культуры (но подобное изменение плана анализа требует иных исследовательских средств – техники и средств социологии литературы). Иначе и быть не может, поскольку книга, ее выпуск – с предложенной точки зрения – не просто «вещь», «произведение» или «текст», существующий сам по себе в пространстве культуры, а своеобразное воплощение или обеспечение определенных социальных или культурных взаимодействий, устойчиво повторяющихся на разных уровнях организации общественной жизни. Поэтому, следуя предлагаемой логике рассмотрения, мы можем фиксировать временные аспекты и размерности социального действия, воплощенного в данном типе издания, его пространственные характеристики (масштаб «территориальности» социального коммуникативного взаимодействия, исходя из оценки его тиража, т. е. объема его группы читателей, языкового пространства конкретного текста и т. п.), механизмы селекции (какой характер взаимодействия создают формы данного издания: открытый, предполагающий любого читателя, или закрытый, предназначенный лишь определенным формализованным группам потребителей), иерархию соподчинений коммуникатора и реципиента или, напротив, их равенство в отношении порядка социальных статусов и проч.

Все значимые элементы конституции социального взаимодействия, воспроизводимого в форме того или иного издания, представлены в различных характеристиках книги, ее вещном оформлении, дизайне, наличии справочного аппарата, библиографии известного вида и объема, предисловии, словаре, указателях, иллюстрациях и т. п. вплоть до наличия фонетических знаков произнесения (ударений, транскрипций, пояснений для произношения).

Полная социологическая каталогизация подобных элементов – дело будущего. Сейчас же мы попробуем рассмотреть их на материале издания научной книги. В таком качестве взяты различные издания работ Макса Вебера (1864–1920) – одного из классиков социологии. Иностранное имя дает нам возможность представить не только более широкий спектр видов издания в сравнении с современными отечественными формами, предложить вниманию читателя отсутствующие у нас формы научной книги, но и проанализировать характер изданий переводов, а также книжные формы комментаторской работы, дополнительные по отношению к основному корпусу текстов. Работы М. Вебера, привлекаемые к рассмотрению, в данном случае значимы не своей содержательной стороной, а лишь, повторяем, как материал для анализа. Выбрано, прежде всего, такое имя ученого, исследователя, чьи идеи не только сохранили всю полноту своей продуктивности и в точном смысле – глубокомыслия, но и дали сравнительно недавно взрыв нового интереса в немецкой, а теперь и в мировой науке (часто называемый «веберовским ренессансом»). Для нас же это важно постольку, поскольку мысли этого социолога находили признание на протяжении длительного времени – с начала 90‐х годов прошлого века по настоящее время, что дает возможность проследить характер изменений в длительной перспективе, т. е. фиксировать фазы социальной репродукции в специальных областях культуры, в данном случае – в науке. После описания веберовских изданий и изданий по поводу них мы перейдем к описанию форм и типов изданий художественной литературы.

II

Итак, Макс Вебер, социолог хозяйства, религии, политических структур и социальных движений, искусства, культуры, методолог и теоретик социального знания. Большая часть веберовских работ первоначально выходила в различных специальных научных или научно-популярных журналах, в редакционной работе части которых он принимал непосредственное участие. По крайней мере, некоторые основные положения будущих работ появлялись именно в виде статей более или менее значительного объема (от 2 до 6 печ. л.). Это были преимущественно журналы, имевшие международный авторитет, или просто даже международные издания (например, «Логос», международный журнал по философии культуры, выходивший на нескольких языках, в том числе и на русском). Иными словами, первоначальный круг его читателей задан аудиторией специального научного журнала, формирующего сообщество ученых, озабоченных актуальными проблемами своей области познания. Социальные образования этого рода – именно «сообщества» в старом смысле слова (в отличие от иерархической державности «государства», «ведомства» или любого типа «бюрократии», представляющих собой структуры распределения власти), автономные объединения (редко формализованные уставом и членством, но все же иногда встречающиеся, например Немецкое социологическое общество) индивидов, основанные на взаимном интересе (в данном случае – когнитивном, познавательном) и соответствующих ценностях. Устойчивое единство равноправных участников познавательного процесса, концентрирующихся вокруг журнала, можно назвать немецким словом «Gesellschaft» или, если брать английский вариант, «society» (русское слово «общество» в современном употреблении утратило прежние значения, и понятие требует соответствующего уточнения: например, «Московское математическое общество». Ближе к нему стоит слово «товарищество», однако оно сохраняет лишь торговые значения этого понятия). Это сообщество в том смысле, что вступление в него не ограничено практически никакими рамками, кроме интереса к предмету и собственных достижений, оно не иерархично, ибо престиж и авторитет определяются здесь интеллектуальными заслугами, а не родовитостью, преданностью или богатством, как в других типах социальных образований (связи, возникающие здесь, не носят аскриптивный характер, т. е. роли участников взаимодействия не предписаны индивиду с рождения, как аристократическая знатность, пол, национальность и проч.).

Поскольку речь в данном случае идет о международном научном сообществе, а не национальном, то оно даже более свободно и открыто, чем национальное, поскольку не связано ни с какими внешними по отношению к научной сфере контролирующими или патронирующими ведомствами, назначающими тем или иным представителям сообщества звания и титулатуру (главным образом, конечно, преподавательскому корпусу, играющему государственную роль). Научная аудитория журнала, в отличие от аудитории других форм книжной культуры, консолидируется значимостью актуального производства знания, т. е. картиной научного развития, современной самой публикации, движению идей, синхронному динамике сообщества. Эта картина воплощается всеми разделами научного журнала – от общего раздела, представляющего постановочные теоретические или методологические статьи, раздела, знакомящего с конкретными частными разработками и изложением промежуточных фаз исследований; дискуссионными отделами, где обсуждаются выдвигаемые положения и оцениваются результаты, подтверждающие или опровергающие выдвинутые тезисы, и до критики и библиографии, рецензионных страниц. Идея настоящего, синхронности картины мира, отражаемой научными разработками, – это главное, что отличает журнал от монографии или сборника, содержащего итог работы, индивидуальной или коллективной и тематической.

Можно сказать, что научное развитие или движение меряется именно журнальными публикациями, это и есть время науки в его событийных членениях, ибо монография дает иную структуру научного знания – систематическую и историческую. Она содержит историю вопроса, обзор возможных или конкурирующих точек зрения на природу обсуждаемого предмета и лишь затем дает изложение собственной позиции автора, ее защиту и обоснование, а также перспективы и планы дальнейшей разработки проблематики. Иными словами, монография в идеале воспроизводит структуру самого научного сообщества в специфической фазе движения научных парадигм: включения систематически оформленного и разработанного этапа в общий фонд имеющегося научного знания, согласования выдвинутых положений со всеми прочими представлениями. Для наших задач в данном случае неважно то обстоятельство, как будет достигнуто подобное согласование: через фальсификацию ранее имевшихся положений и концепций или путем снятия существующих разногласий посредством выдвижения общей теории, более широкой системы координат, в которую прежние теории впишутся на правах частных случаев (если, разумеется, они не оказываются абсолютно неверными). Дискуссионному состоянию соответствует и весь аппарат ссылок на другие работы и источники, изложение методики анализа и методологических принципов, делающих возможным проверку хода исследовательской работы и консистентности предпринимаемых заключений и выводов, непротиворечивости в отношении указываемых базовых аксиом и допущений. Сфера догматического в научной монографии, по идее, редуцирована до минимума, до функциональности «самоочевидного», т. е. социально санкционированного мнения о природе сущего. Именно эта, «внешняя» по отношению к проблематике текущего производства знания, сфера максимально защищена социальными нормами, являющимися соединительными элементами внутренней кухни науки и ее общекультурного контекста, и наименее обсуждаема в отличие от процедурно-методологической стороны, представляющейся наиболее свободной и обсуждаемой. Хотя как раз последние обстоятельства (наряду с полученными результатами) и подлежат чаще всего публикации в журнале.

Большая часть научной продукции М. Вебера при его жизни опубликована именно в виде журнальных статей (хотя иногда они затем выходили в виде книг – «Город», «Протестантская этика» и др.). Лишь в конце жизни он предпринял специальные шаги по систематизации работы. Итогом ее стали тематические собрания сочинений, опубликованные уже его вдовой – Марианной Вебер: работы по социологии религии, «Хозяйство и общество» и другие. Именно в этот период перед ним встали задачи построения принципиально новой социологии как эмпирической науки о культуре, но реализовать этот проект полностью он не успел. Даже гигантская тысячестраничная работа «Хозяйство и общество: Очерк понимающей социологии» появилась в 1921 г. как фрагмент и спецвыпуск журнала. И лишь через год появилось новое, расширенное и переработанное издание, которое легло в основу всех последующих. Дальнейшие издания фактически лишь наращивали комментарии, сохраняя всю структуру работы, указатели и т. п., фотомеханически воспроизводя основной текст или лишь очень незначительно изменяя его (новая нумерация страниц, при сохранении старой, добавление раздела «Рациональные и социологические основания музыки» и т. п.).

Большая часть этих новых изданий выходила в одном и том же издательстве: «Й. К. Мор (Пауль Зибек)» (Тюбинген). Это всякий раз идентично воспроизводящееся очень солидное издание в твердом темно-синем переплете, с тусклым золотым шрифтом обложки, с суперобложкой (исключением является издание 1964 г. в двух томах, но в мягкой обложке, подготовленное издательством «Kiepenheuer & Witsch», с иным оформлением). Графика названия и шрифта сохраняется с веберовских времен, т. е. с 1910–1920‐х гг. Торговая марка издательства удостоверяет академичность и фундаментальность данного издания уже самим возрастом существования фирмы, весьма почтенным: дата основания, включенная в рамку наряду с геральдическим зверем и латинским девизом, указывает на 1801 г. Репутация этого небольшого издательства, специализирующегося на выпуске философской и научной литературы, сама по себе уже гарантирует качество издания, его полноту и надежность, тщательность подготовки текста. Выходящие в нем публикации М. Вебера были подготовлены специалистами самого высокого класса, держателями (не владельцами, а именно исследователями) веберовского архива или руководителями курсов, семинаров по изучению веберовского наследия, например, Й. Винкельманом, который является руководителем Института Макса Вебера (архива) в Мюнхене. Винкельман и по настоящее время является самым авторитетным комментатором и издателем работ Вебера, автором статей о нем, об истории разработки им тех или иных проблемных блоков. После публикаций Марианны Вебер, которая тоже была видным историком, его издания Вебера являются эталонными. В этом же издательстве выходят и наиболее солидные и глубокие академические и аналитические работы о Вебере, монографии или сборники статей. Клапаны их суперобложек всегда содержат информацию о выходе, допечатке или подготовке к переизданию других веберовских трудов, собраний сочинений или работ о нем, сопровождаемую отзывами об этих изданиях крупнейших специалистов или авторитетных научных журналов. При этом отзывы приводятся не в виде анонимных издательских аннотаций (как это имеет место у нас), т. е. рекомендаций тиражирующего института, а отдельными подписными цитатами, удостоверяющими подлинность и авторитетность личным характером высказывания (редко – групповым). Кроме того (что, правда, бывает не всегда), в приводимых описаниях объявленного или рекламируемого таким образом издания указывается цена, весьма высокая по нормам книжного рынка. Иными словами, книжная продукция этого издательства – эталон для других публикаций. Никаких завитушек, ничего лишнего, солидность и добротность, основательность, академичность в лучшем смысле слова. В этом же издательстве вышли и неоднократно переиздавались все основные труды Вебера. Они повторяют по характеру оформления и аппарату издания работ других ученых и философов такого же класса (и примерно соответствуют им). Например, так издается «Гуссерлиана», предпринятая по решению ЮНЕСКО (в этой серии вышли не только все основные труды Э. Гуссерля, но и в дальнейшем – его черновики, варианты, рукописи и наброски, кроме того, продолжая единую нумерацию и оформление, выходят наиболее значительные работы по феноменологии комментаторов и аналитиков, в том числе и критиков Гуссерля; вышло уже более полусотни томов).

Издания подобного типа в первую очередь адресованы самому академическому сообществу, но не в качестве итоговой публикации большого исследования или книги из потока текущей литературы, а в качестве золотого фонда истории науки, ее классики, эталонов эдиционной работы по подготовке основного научного текста. Поэтому столь значителен и объемен здесь справочный и комментаторский раздел, так велики и подробны указатели (например, только предметный указатель к «Хозяйству и обществу» составляет 67 страниц большого формата – 26 × 18 см)[167]. Все описанные семантические признаки оформления и текстологической подготовки указывают на длительный срок и характер действия издания, предельный по своему издательскому назначению. Здесь важны не только добротность и качество издания, но и полиграфический характер воспроизводства текста, его «исторические», чуть ли не «музейные» признаки: старомодная графика шрифта, сохранение изначальной пагинации, сорта бумаги и т. п. Переиздания предпринимаются не только в связи с исчерпанием тиража на рынке, но и в связи с цикличностью или фазами воспроизводства объемов самого академического сообщества в данной дисциплине. Тираж небольшой, не больше 2–3 тысяч экземпляров, но, как правило, не указан, поскольку действует механизм допечатки, а во-вторых, это «не принято»: обычно сведения по объемам тиража – по заводам – указываются только в крупнотиражных массовых изданиях, когда цифра расходящегося издания сама по себе становится рекламой популярности бестселлера, т. е. стимулом дальнейшего спроса – эффект моды, заражения, статусного подражания. Короче, нормы данного типа издания содержат элементы дистанцированности от рекомендаций массового спроса и потребления, а также – соответствующих авторитетов.

Интересно отметить, что вариант единого собрания сочинений, тем более – полного или академического (типа принятых у нас), – вещь гораздо более редкая в западном книгоиздании. Оно характеризует очень высокий статус автора в национальной или мировой культуре, статус мирового классика. М. Вебер получил единое собрание сочинений, хотя и не полное, лишь в конце 1970‐х годов (предприятие это еще не закончено).

Наряду с упомянутым выше типом «тематических» собраний сочинений М. Вебера (всего их 5: по наукоучению, политических, по социальной и экономической истории, по социологии и социальной политике – однотомники весьма значительного объема, примерно по 600 с лишним страниц, подготовленные Марианной Вебер, и 3 тома по социологии религии – также в целом 1416 страниц) существует еще целый ряд изданий, предназначенных для иных категорий публики. Это прежде всего издания типа «Studienausgabe» – учебные издания преимущественно для аспирантов и студентов. Они выходят в том же издательстве (как, например, «Хозяйство и общество» в 1964 г. и 1972 г.), но в мягкой обложке иного, менее «солидного» тона – светло-желтоватого или красного, общего для всей серии «UTB» (о которой речь пойдет чуть ниже), и иного формата. Публикации этого типа практически ничем не отличаются от описанных выше (издание «Хозяйства и общества» представляет собой фотомеханическое воспроизведение 4‐го изд., но без приложения веберовского исследования о музыке. Оно на 45% дешевле основного издания этого же рода).

Существенно чаще отдельные небольшие работы или главы выходят в серии УТБ, издаваемой объединением 15 научных издательств, в которое входит и «Й. К. Б. Мор (Пауль Зибек)». «Объединение карманных книг» (так раскрывается аббревиатура) выпускает значительную часть всей немецкой научной и философской продукции. Здесь выходили важнейшие работы В. Изера, Х. Р. Яусса, К. О. Апеля и других лидеров современной науки, материалы симпозиумов и конференций. Как и научные серии других издательств (например, издательства «Фишер»), это форма «покетбук», мягкая обложка, убористый шрифт, текст набран почти без полей или с очень небольшими полями, весьма лаконичен и экономичен по своей графике. В данной серии из работ М. Вебера выходили «Основные социологические понятия» (Гл. I из «Хозяйства и общества», имеющая общетеоретическое значение. Впервые опубликована в виде журнальной статьи в журнале «Logos» 1913 г. (Bd. IV. S. 253–294), вышло не менее 5 изданий), «Рациональные и социологические основания музыки» и некоторые другие. Реферат на задней обложке содержит историю работы и характеристику данного издания (кем подготовлена, когда впервые была издана, кому предназначена и проч.). Но в отличие от собственно академических изданий, о которых речь шла выше, данная публикация анонимна, т. е. представляется как бы самим издательством (что сближает такой тип издания с нашими научными публикациями, которые удовлетворяются либо научным институтом, представляющим данную работу, либо научным издательством). Иными словами, представление и рекомендация издания носит институциональный характер, а стало быть – предназначены, главным образом, «внешним» категориям специалистов или публики. Последние страницы книги отведены под объявления о выходящих или недавно вышедших изданиях М. Вебера в издательстве «Й. К. Б. Мор (Пауль Зибек)»: дается полное библиографическое описание с характеристикой подготовки текста, указанием редактора, издателя или комментатора, а также цены. В ряде случаев указываются также и другие монографии М. Вебера, выходящие в этом издательстве либо в серии «УТБ» (например, в этой серии вышла монография Й. Вайса «Основания социологии Макса Вебера» (Мюнхен, 1975)).

Выпуски объединения «УТБ», как и ряда других издательств, пронумерованы по сериям (так, описанная выше публикация Гл. I («Основные социологические понятия») имеет порядковый номер 541 в серии «Социология»), что предельно облегчает заказ книги и учет ее расходимости, а кроме того, дает возможность ознакомиться со всем объемом книг этой серии, вышедших в издательстве за последние годы, – обстоятельство, которое мы хотели бы подчеркнуть в этом и в других случаях при описании форм книгоиздания. Такого рода информация представляет актуальное состояние литературы данного профиля, выпускаемой издательством. Например, крупное издательство «Фишер» в изданиях с мягкой обложкой, соответственно, в изданиях с большим тиражом (т. е. предназначенных публике, не пользующейся каналами специальной информации – библиографическими бюллетенями или информацией о новой литературе в специальных журналах) отводит последние 7–10 страниц под информацию о новых книгах, сопровождая (после завершения основного текста) ее следующим приглашением: «Пожалуйста, полистайте эти страницы: мы информируем Вас о ближайших карманных книгах издательства “Фишер”, которые могут Вас заинтересовать». И далее идет по сериям или областям знания библиографическая информация, включающая цену, о книгах или собраниях сочинений отдельных исследователей или философов, примерно по 10–20 названий в каждом разделе, но при сохранении единой нумерации или нумерации внутри серий.

Подобные карманные издания, сохраняющие единое оформление и формат, но самого разного объема – от нескольких десятков до нескольких сотен страниц, со всей попутной дополнительной информацией предназначены более широкому, чем собственно академическое общество, кругу читателей – студентам, специалистам в смежных областях, заинтересованным лицам, не занимающимся научной деятельностью или не полностью включенным в проблематику данной дисциплины или сферы знания. Недорогие и не рассчитанные на длительное время пользования, эти издания предназначены для того, чтобы максимально облегчить доступ к фундаментальным текстам культуры людей, не являющихся носителями ее в данной области, но заинтересованных в расширении своего интеллектуального горизонта. Предельно уважительное отношение к субъекту пользования подобной книгой выражается в предоставлении ему по возможности полной информации, готовности бесплатно или за незначительную цену предоставить ему всю информацию по издательским делам в этой области, но в то же время без всякой фетишизации самого характера книги (отношение к ней предельно рационализировано и утилитарно, можно сказать – инструментально). Последнее обстоятельство чрезвычайно интересно: оно свидетельствует о развитой книжной культуре, отсутствии дидактики и контроля над читателем, ненавязчивости, стремлении предоставить в случае необходимости разные варианты текста и издания, сориентировать читателя в широкой области знаний, а также вывести его на другие виды литературы, т. е. стимулировать его читательский и научный спрос. Фишеровские серии, в отличие от изданий «УТБ», предназначенных все же специалистам, хотя и более широкого профиля, чем представители лишь данной области знания, рассчитаны на сравнительно широкие круги «образованных», интеллигенцию или интеллектуалов, желающих быть в курсе идей или основных концепций ведущих философов или мыслителей, ученых «нашего» времени. Эти издания краткосрочны, они адресованы именно сегодняшней публике и ее интересам, т. е. глубина воспроизводства социальных отношений (в культурном времени) относительно невелика и вряд ли больше одного цикла воспроизводства.

По своему функциональному значению это среда «рецепторов», усваивающих в широком объеме новые культурные смыслы, идеи и ценности, вырабатываемые творческой и продуктивной элитой (интеллектуальной, научной и т. п.). Эти круги – носители и создатели «общественного мнения» – должны быть ознакомлены в более или менее достаточном объеме с некоторыми (отнюдь не самыми значительными и фундаментальными по характеру разработки темы и сравнительно небольшими по объему) работами, доступными широкой публике по типу изложения, но все же сохраняющими принципиальную суть того или иного учения и концепции. Состав авторов при этом ограничен самыми признанными в академической среде именами, более того – это авторы, идеи которых уже длительное время популяризируются тем или иным образом, вокруг которых уже сложился ореол учителей и мудрецов. Таковы, скажем, публикации в этой серии Фрейда, Юнга, Хоркхаймера или Адорно. Так, томик М. Хоркхаймера в серии «Книги знания» издательства «Фишер» (№ 6015) содержит всего лишь 4 его эссе, дающих некоторое представление о характере его идей в целом: «Традиционная и критическая теория», «Материализм и метафорика», «Эгоизм и движение свободы», «Авторитет и семья». Другой томик его работ (№ 6540) представляет речи и доклады 1930–1972 гг. Как правило, подобные выпуски сопровождаются каноническими портретами авторов, что уже одно говорит о характере издания – необходимость персонификации значима лишь для публики, конституированной совершенно иными механизмами и ценностями, нежели научные. Здесь важны даже небольшие элементы (поскольку существует общий стандарт их или канон) аффектированных и эмоциональных связей, физиогномическая информация, позволяющая возникнуть персонифицируемым отношениям, отдаленно напоминающим связь между «звездой» и ее поклонниками, создаваемую средствами масскультуры и средств массовой коммуникации, особенно иллюстрированными журналами.

Характер серии и подбор произведений в них задают отношения, в определенном смысле отличные от отношений равноправных партнеров, существующих между членами академического сообщества. Способ организации текстов, сериальный принцип издания указывают на то, что имеет место передача образцов культуры с высоких ее уровней группе рецепторов, использующих это знание и образцы. Понятно, что в процессе подобной передачи совершаются отбор, препарирование и известное упрощение культурных образцов и их интерпретаций, но лишь в таком именно, адаптированном виде они могут быть использованы в социальном обиходе, т. е. быть включены в последующие отношения данной группы (или социальной категории) со всеми прочими группами, являющимися в социологическом смысле исполнительской периферией. Социальная роль этой группы репродукторов, ее функциональное значение в жизнедеятельности всего общественного целого заключаются в том, что она осуществляет экстенсивное распространение некоторых новых образцов, вырабатываемых творческой элитой, в неинновационных средах, транслируя тем самым импульс динамического развития, адаптируя и пуская в общий оборот новые смыслы, идеи, технические изобретения «разменной мелочью» повседневной публицистики, просвещения, социальной работы, текучкой рядовых событий искусства, культуры, СМК, бытовой техники. Именно эти круги, сами не будучи креативными, творческими, создают определенную интеллектуальную, нравственную и идейную атмосферу образованного общества, а также, что не менее значимо в определенных аспектах, – социализируют новые поколения. Например, поскольку в учебниках для средних школ и гимназий ФРГ соответствующие разделы отведены краткому ознакомлению учащихся с концепциями основных немецких ученых, философов, социологов, политических мыслителей, в частности с некоторыми положениями веберовской концепции бюрократии, «рационализации как судьбы западной культуры» и т. п., то издания типа «Фишер» или «УТБ» должны обеспечить преподавателей соответствующими сведениями и текстами. Эти концепции, идеи, тексты, подчеркнем еще раз, получили свою апробацию в качестве национального фонда культуры, науки, интеллектуальных проектов и идеологических учений. Поэтому и подача их в изданиях подобного «фишеровскому» типа носит, при всей сравнительной широте информации, достаточно нормативный или суггестивный характер, не предполагающий самостоятельной критико-аналитической работы, хотя, поскольку приведены сведения о первоисточниках, допускающий последующее, более глубокое знакомство с основными текстами или текстами иного, критического рода.

От изданий такого типа следует отличать сравнительно недорогие книги для специалистов в мягких обложках. Таков, например, том «Социология права Макса Вебера», вышедший несколькими изданиями в издательстве «Luchterhand» (серия «Социологические тексты», вып. 2; 1-е изд. – 1960 г.). Хотя эта книга и карманного формата (как и вся серия), но ее объем весьма существенен: 453 страницы, что значительно превышает средний объем томиков упомянутой серии издательства «Фишер» (100–200 страниц) или «УТБ». Данное издание отличается также наличием предисловия издателей-редакторов, ведущего специалиста (Й. Винкельмана), излагающего историю разработки проблематики, особенности интерпретации тех или иных сложных вопросов, принципы издания и т. п., поскольку в данном случае речь идет среди прочего и о публикации рукописей или журнальных вариантов и статей. Кроме того, том сопровождают обширные предметные и именные указатели, большой по объему тематический библиографический раздел, критико-текстологические комментарии. (Характерно, что при этом указывается, что издательские права на тексты работ М. Вебера принадлежат издательству «Й. К. Б. Мор (Пауль Зибек)».) Общий объем справочного аппарата в данном издании составляет свыше трети всего объема книги. Клапаны суперобложки содержат цитаты из отзывов и рецензий ведущих научных и специализированных журналов о значении работ Вебера в данной области, характере подготовки и публикации текста. Заднюю обложку занимает портрет М. Вебера, лишенный хрестоматийных черт. Напротив, снимок передает впечатление о человеке, находящемся то ли в болезненном состоянии, то ли в состоянии тяжелого и мучительного раздумья.

Надо сказать, что издания подобного типа воспроизводят этику научной работы – «этику ответственности», если пользоваться словами Вебера, сами принципы науки как «организованного скептицизма», поскольку дают возможность благодаря и большому справочному аппарату, и соответствующей библиографии не принимать на веру те или иные суждения и интерпретации, а проверить их или выработать свое собственное понимание. Иными словами, оно адресовано специалистам-социологам, профессионалам, не занятым непосредственно анализом и изучением веберовского наследия. Вид этого тома – сугубо утилитарный и рабочий. Это относится и ко всей серии, представляющей собой рабочую библиотечку или профессиональный, дисциплинарный фонд основных текстов специалиста. К настоящему времени она насчитывает свыше 250 томов.

Чтобы закончить рассмотрение форм издания научной классики, укажем еще на одну, по-своему весьма значительную: публикации издательства «Alfred Kröner» «Макс Вебер. Социология. Исторические анализы и исследования. Политика» (мы описываем 4-е, улучшенное и заново проверенное издание 1968 г. с введением Э. Баумгартена, также весьма авторитетного комментатора и знатока текстов М. Вебера, и комментариями Й. Винкельмана).

Особенность этой книжной формы заключается в том, что данный том работ М. Вебера предназначен для того, чтобы ознакомить с главными идеями ученого, основным кругом его тем в социально-политическом плане. Это своего рода небольшой компендиум или хрестоматия по Веберу, можно сказать – его научный, исторический и культурный портрет, составленный из отдельных работ и фрагментов. Высокое качество подготовки издания, тщательный отбор текстов, произведенный ведущими специалистами по М. Веберу, большой комментарий, но уже не текстологического или историко-социологического и теоретического порядка, а реальный, культурно-исторический (в духе «истории времени») указывают на характер аудитории данного издания. Оно предназначено не специалистам, не исследователям (хотя бы даже и в смежных с социологией областях знания), а обеспеченным и широкообразованным людям не научного круга. Книга содержит подробную хронологию жизни и работы ученого, библиографию его работ и о нем, включая иностранные (для тех, кто за границей хочет познакомиться с интеллектуальным образом М. Вебера, читать его на языке оригинала, но интерпретационную и дополнительную литературу изучать уже на своем), реальный и энциклопедический комментарий широкого профиля, именной и предметный указатели. Справочно-комментаторское приложение вместе с предисловиями издателя ко всем четырем изданиям и введением Э. Баумгартена занимает также достаточно большой объем (свыше 20% общего объема книги). Фотография на фронтисписе – это снимок не самого исследователя, а его скульптурного портрета (семантический эквивалент помещения Вебера в «галерею славы» или «пантеон» культуры и науки). Издание только в твердом переплете, но с солидной, трехцветной, хотя и неяркой, суперобложкой, на клапанах которой – подробная издательская аннотация, вводящая фигуру Вебера в круг имен мировой культуры, указывающая его ранг и статус в науке, а также его место среди знаменитых собратьев – художников, политиков, философов и т. п. Здесь же отмечается характер и степень распространения идей Вебера в англоязычном мире и лишь после этого – содержательные особенности данного тома. Издания этого рода в издательстве «Крёнер» – серийны: веберовский том имеет порядковый номер 229. Нижняя сторона суперобложки содержит набранный очень мелким шрифтом алфавитный список примерно 150 выпусков этой серии, включающей звезд мировой культуры от Эсхила до Шиллера (Г. Вильперт. Хроника Шиллера), а также ставшие знаменитыми монографии исторического или искусствоведческого плана (например, среди них четыре тома Я. Буркхардта), работы биологов (Ч. Дарвина, к примеру), философов (от досократиков до Ницше), культурологов (Й. Хейзинги и др.), словари и энциклопедии, в том числе и историко-географические и прочие (16 наименований), сборник конституций Европы, тексты радиолекций по самым различным областям – от дорожного движения до футурологии и проч. Иными словами, эти выпуски предназначены стать частью или, может быть, основой домашней библиотеки мировой классики и современности в самых разных областях знания и культуры, солидной, очень добротно подготовленной, хотя и имеющей небольшой – близкий к карманному формат. Изящные и недешевые томики должны составить энциклопедически представленную культурную реальность и кругозор обеспеченного человека по всем отраслям знания (главным образом – гуманитарного). Адресат этого типа издания – «культурный человек» (Kulturmensch) в немецком смысле, или «джентльмен», но не специалист (т. е. не «Fachmann»).

Круг и типы потребительской вторичной литературы о Вебере существенно уже и беднее. Очень грубо их можно разбить на три группы в соответствии с предназначенными им видами изданий, хотя, конечно, эти группы в реальности могут частично и пересекаться. Это издания высокоавторитетных специалистов по истории, теории и методологии социального знания, для которых работы самого Вебера – материал для дальнейшей проработки выдвинутых им проблем, представляющихся центральными для развития дисциплины в целом. Это передний край теоретической мысли, за которым зона неопределенности, подлежащая в будущем осмыслению. «Вебер» здесь лишь форма выдвижения проблематики в специфичности индивидуального исследователя, личностная форма порождения знания и его проблематизации. В качестве примера подобного издания можно привести монографию В. Шлюхтера «Развитие западного рационализма: Анализ истории общества Максом Вебером», вышедшую в издательстве «Й. К. Б. Мор (Пауль Зибек)» в 1979 г. Это типичная аналитическая работа с высоким уровнем теоретической и методологической рефлексии, развитым научным аппаратом сносок, библиографией и указателями (сноски – это и есть форма учета «значимого другого», обобщенного носителя норм и ценностей референтной группы, когнитивного партнера по взаимодействию, внутренне скептического, антидогматического и аккуратного участника «производства нового знания», не позволяющего принимать высказанные утверждения на веру; это условие или готовность к проверке, контролю производимых умозаключений и методологических принципов, выводов на основе данных аксиоматических положений, надежности эмпирических источников). Академичность и солидность монографии с «внешней» точки зрения удостоверена полиграфически: твердым переплетом, фирменными признаками издательства, сдержанным и лаконичным шрифтом, цветом светло-желтой суперобложки (при темно-зеленом ледериновом переплете), таким же, что и цвет изданий сочинений самого Вебера, но в варианте «Штудиенаусгабе». Иными словами, издание сохраняет семантические признаки единства определенной книжной культуры, свойственной академическому сообществу. На клапанах суперобложки – сжатая издательская аннотация, характеризующая основные вопросы монографии и их трактовку в поле современной проблематики социологии. Адресат монографии – академический, сравнительно узкий, высокопрофессиональный состав теоретиков социологии. Выходу этой работы предшествовал ряд статей автора, разрабатывающего темы, систематически представленные в книге. Статьи вышли в различных профессиональных журналах, так что сообщество было уже проинформировано о характере подхода и основных узлах интерпретации, методологии автора и его взглядах, но теперь встречает уже полностью развитую систему аргументации и анализа.

Академическому сообществу может быть адресована и сравнительно небольшая законченная работа (приближающаяся к объему большой журнальной статьи, но имеющая самостоятельное значение). Примером здесь может быть публикация уже упоминавшегося Й. Винкельмана «Общество и государство в понимающей социологии Макса Вебера» (всего 52 страницы), вышедшая в столь же почтенном и авторитетном издательстве «Дункер и Гумбольт» (Берлин). Внешне это издание содержит все признаки квалификации, что и издания «Й. К. Б. Мор (Пауль Зибек)», с такой же цитацией профессиональных журналов, с извещением об издании работ самого Вебера и о нем.

Другим типом вторичной литературы, адресованной гораздо более широкому кругу профессионалов, можно считать издания, собирающие в научных журналах или авторских избранных работах статьи или определенные главы, объединенные темой, но отличающиеся методологическим или теоретическим подходом, принципами интерпретации, ценностными установками и т. п. Задача подобных изданий – дать целостное представление о существующем диапазоне различных точек зрения на обсуждаемый комплекс вопросов или предмет, но не просто любых участников, а наиболее авторитетных представителей различных течений и специалистов в своей области. Приведем пример такого рода издания. Это том, подготовленный Д. Кеслером в связи с разгоревшейся дискуссией о теоретическом значении М. Вебера, возможности использовать его концептуальные ходы и решения для осмысления некоторых кардинальных проблем современной социологии, преодоления позитивистского понимания социальных наук, готовности современной социологии к усвоению Вебера и анализу некоторых сфер социальной жизни. Сборник называется «Макс Вебер. Его творчество и его воздействие» и рассчитан на профессионалов-социологов, но неспециалистов в области истории или методологии социологии. По идее, он должен дать работающему специалисту набор текстов, в которых не только изложена определенная квинтэссенция анализа какой-то предметной сферы (проблематика рациональности, политической социологии, социологии религии и т. п.), но и само изложение ее должно вестись как интерпретация концепции М. Вебера либо полемика с ним. Изложение тематики ведется с различных социально-философских и социологических позиций (здесь представлены и сторонники Франкфуртской школы, и позитивисты, и защитники феноменологической социологии и т. п.), а также собраны работы исследователей, относящихся к разным поколениям (от поколения 1940‐х гг. – К. Левит, Э. Фегелин, Г. Маркузе, до молодых исследователей, начавших в конце 1960‐х, – Т. Лакман и др.). Таким образом, не просто дана цепочка именитых мыслителей и историков (как, например, Ю. Хабермас или В. Й. Моммзен), но и продемонстрировано развитие, трансформация дисциплинарных представлений и стандартов. Иными словами, подобные собрания текстов должны обеспечить рядового исследователя набором элементов или образцов работы высшего уровня, предоставить в его распоряжение эталоны дисциплинарной культуры, способов и техники анализа, а вместе с тем – сделать более гибким и многообразным модельный состав и когнитивный каркас профессиональной работы, дисциплины в целом. Поэтому сборник (он вышел в 1972 г. в Мюнхене) лишен каких бы то ни было признаков солидности и культивируемости книжного оформления, он инструментален (мягкая обложка, черно-белая графика оформления). Средствами книжного дизайна выделена лишь аббревиатура издательской серии и ее расшифровка: «Нимфенбургские научные тексты». В этой серии выходят работы ведущих или представительных социологов, сосредоточенных на какой-то важной и актуальной теоретической или предметной теме. Проиллюстрируем это теми работами, которые объявлены в качестве будущих выпусков серии на задней обложке (а также на последней странице, но уже в более развернутом библиографическом описании): «Конфликт и конфликтные стратегии. Подходы к социологической теории конфликта» под редакцией В. Бюля; «Привилегии и дискриминация в системе образования» под редакцией Д. Шелла; «Токвиль и век революции» Й. Гайсса и др. В объявлениях указаны цены на определенный момент времени, что позволяет точно оценить финансовые возможности приобретения для специалиста. Задняя обложка, помимо перечисленного, содержит аннотацию о характере проблематики тома, его оглавление: авторы и названия статей и разделов, сведения о редакторе-составителе (его учебе, защите диссертации, у кого, где и т. п.). Справочный аппарат издания включает «Введение» от редактора, где излагаются его собственная точка зрения на проблематику, основания издания, история вопроса, принципы подбора материала и авторов для репрезентации позиций, членение предметной проблематики на разделы, а также хронология жизни и творчества Вебера, библиография работ в соответствии с разделами, вторичная комментаторская литература, источники помещаемых в сборнике работ, именной и предметный указатели.

К этому же, второму типу профессиональных изданий можно отнести и обобщающие работы по данной теме на какой-то момент времени. Такова, например, переводная книга американского профессора Р. Бендикса «Макс Вебер. Итоги творчества. Изложение. Анализы. Результаты», дающая относительно целостное (для неспециалиста по Веберу) представление об основных идеях и предметных разработках ученого. (По-английски книга вышла в 1960 г. под названием «Макс Вебер. Интеллектуальный портрет», переведена на немецкий и издана издательством «Piper & Co Verlag» в 1964 г.) На цветной суперобложке помещен вполне канонический портрет Вебера. Книга вышла в твердом переплете. На клапанах суперобложки приводится издательская аннотация, характеризующая место и роль Вебера в истории социологии, специфика работы. На задней стороне суперобложки приведены сведения об авторе, его биография и академическая карьера, его профессиональный статус и место работы, звание, а также сообщается, что данная работа удостоена премии Американского социологического общества. Иными словами, подача текста и его рекомендации в значительной степени внешние, что вполне соответствует языку и манере изложения материала автором: книга предназначена сравнительно широкому кругу специалистов гуманитариев, аспирантам, студентам, и не обязательно социологам, хотя им, разумеется, тоже. Издание снабжено предисловием президента Немецкого социологического общества Р. Кенига (высший ранг авторитетности для неспециалиста). Справочный аппарат примечаний, комментария и указателей составляет сравнительно большую часть (свыше 1/6 всего объема книги). Как и другие серии, данная: «Книги по социологии – избранное», предназначенная составить сравнительно небольшой ряд социологических текстов известных авторов или о них, содержит сведения о недавно вышедших 10 выпусках разного тематического профиля (из них 4 книги младшего брата М. Вебера – Альфреда – по социологии культуры, небольшая работа о Вебере К. Ясперса, две книги известного немецкого социолога Р. Дарендорфа и др.).

И наконец, последний тип научной книги, который мы предполагаем рассмотреть в этом ряду, это сравнительно популярное изложение для широкого круга читателей, интересующихся вопросами социологии. Для примера, чтобы расширить круг издательств и серий, возьмем английскую серию такого рода, издаваемую «Macmillan Press Ldt» и поддерживаемую Британской социологической ассоциацией, в которой вышла небольшая книга о Вебере («Исследования по социологии», 1972, 64 с.). Она называется «Политика и социология в мышлении Макса Вебера», ее автор – Энтони Гидденс, преподаватель социологии Кембриджского университета, издатель упомянутой серии, как об этом сообщается на обложке.

Выпуски данной серии стандартного формата, небольшого объема (примерно 60–70 страниц) с умеренно броской передней обложкой (содержащей аллюзию на зеркально умножаемые образы чиновников, т. е. концепцию бюрократии Вебера). Она знакомит английского читателя-социолога, не специалиста по Веберу, с некоторыми ведущими темами немецкой социологии определенного периода, представленного Вебером и его современниками. В этом смысле она не только научно-популярное издание сложной темы, но и вариант посредника, межгруппового обмена значениями, ценностями, идеями, изложенными сравнительно просто.

Мы до сих пор не касались еще одного вида издания, во многих отношениях весьма важного, а именно: издания исторических или биографических материалов, особенности их подачи, организации и комментирования. Для примера биографических научных работ выберем одну из наилучших такого вида – тщательно подготовленный Э. Баумгартеном том материалов «Макс Вебер. Дело и личность». От обычных, сравнительно беглых биографий (ср., например, серийное издание Д. Ронга «Макс Вебер») рассматриваемая книга выгодно отличается подачей материала, продуманной его организацией. Увесистый том (почти 750 страниц формата 23,5 × 15,5), вышедший в том же издательстве, что и основные сочинения М. Вебера, и так же точно оформленный (разве что заголовок на суперобложке набран крупнее и иным цветом; фамилии редактора-составителя на обложке и суперобложке нет – редактор, а его комментарии составляют весьма значительную часть всего объема, как бы отходит в сторону перед самим персонажем, жест самого старого научного этикета), включает три части. Первая – годы учения Вебера с 12 до 29 лет, воспроизводимые в письмах к родным, друзьям и коллегам. Сам характер текстов должен продемонстрировать постепенное становление мощного исследовательского интеллекта, расширение сферы его интересов, захватывающих все новые и новые области – хозяйство, политику, право, общество и его историю, историю религиозных учений и движений и т. п. Вторая часть содержит экстракты и фрагменты его работ, отчасти малоизвестные или не опубликованные ранее документы, дополняющие и комментирующие приводимые выше письма. Постоянно расширяемый круг тематики иллюстрирует не просто экстенсивное наращивание материала, раздвижение зоны исследования и поиска возможных ответов, но и возникающие при этом новые постановки вопросов, новую проблематику, связи, образующиеся между различными подходами и концептуальными решениями. Документы – не просто экспозиция по истории одной научной личности, они показывают внутреннее сцепление проблематики разных сфер, последовательность обращения (и его логическую необходимость) к разнородному материалу, в котором ищется решение проблем, поставленных на прежних стадиях. И наконец, третья часть содержит результаты различных вариантов рецепции веберовских идей, типичные или особые формы его интерпретации. Таким образом представлены и картина общего движения социальных наук после смерти Вебера, и условия понимания выдвинутых им теоретических положений, ограниченности начальных толкований, все более глубокого их усвоения и постижения. Эта последняя часть принадлежит уже собственно составителю и комментатору издания. Том заключает подробная хронология жизни и научной работы Вебера, реальный комментарий к параллельным историческим и научным событиям, событиям в жизни самого Вебера и его семьи, а также – фотоматериал, касающийся различных периодов его жизни.

Характер подачи биографического материала в данном случае подчинен не обычным канонам «истории гения или звезды», «роману образования», а необходимости показать движение идей, логику их сцепления, не только самого героя, М. Вебера, но и его современников и наследников, научного региона в целом. Иными словами, в центре книги задача воспроизводства академических ценностей посредством осмысления проблематики жизни и научной работы одного из самых продуктивных членов сообщества, отличающихся от прочих лишь особой преданностью науке, познанию, особой «интеллектуальной честностью» и напряженностью мыслительной работы, специфической парадоксальностью, неожиданностью производимых им смысловых синтезов, умозаключений и прогнозов. Специфика осмысления им научной и социальной проблематики, ее острота при этом рассматриваются не как качество «не от мира сего», особая «природная» гениальность, невесть откуда взявшиеся, а как следствие рефлексии над проблемами национального развития, состояния культуры науки, т. е. так, как их видел и понимал сам персонаж книги. Иными словами, издание должно обеспечить максимально доступными средствами воспроизводство не только отдельных, пусть очень глубоких идей и мыслей одного лица, а понимание логики движения культуры, закономерностей развития науки и ее ценностей. Книга не просто еще один элемент профессиональной социализации (то был бы уже учебник). От дидактической литературы, даже расширенного состава, ее отличает введение, во-первых, нового, неизвестного даже специалистам материала, во-вторых, полнота представленных областей и обширность комментирования: это не просто пояснения к тем или иным темам и разработкам, но их анализ, включающий сопоставление и критику различных приводимых концепций и подходов. В итоге работа гораздо шире прикладной биографии (не говоря уже о популяризаторстве): речь идет именно о фиксации черт фигуры национального масштаба, в этом смысле – утверждение еще одного набора ценностей германской культуры, взятой в плане традиционной для Германии «истории идей».

В заключение данного раздела рассмотрим характер изданий М. Вебера в среде другой культуры, в других условиях рецепции: разные фазы перевода и изучения работ М. Вебера в России.

Первые публикации переводов М. Вебера на русский язык были предприняты для политически ангажированной и сравнительно образованной широкой публики, интересующейся общественными и экономическими вопросами, но вместе с тем не входящей в научную среду. Скорее здесь можно говорить о потребности тех, кто занимается самообразованием. В 1897 г. в С.-Петербурге и затем – в Одессе в серии брошюр «Международная библиотека» вышли две работы Вебера о бирже – «Биржа и ее значение» (№ 48) и «Биржа и биржевые сделки» (№ 49). Обе единого формата (чуть меньше принятого сейчас карманного) и оформления, представляют собой популярное изложение темы, написаны им в 1894 и 1896 гг. для первого и второго выпуска «Гёттингенской библиотеки для рабочих», издаваемой Фр. Науманом, одним из левых деятелей христианско-евангелистского социального движения. В этих работах отражаются и результаты интенсивных исследований Вебером биржи, ведущихся им в то время, и заинтересованное участие молодого профессора национальной политэкономии (или «профессора политических наук во Фрейбурге», как стоит в русском варианте) в определенной социальной политике, объясняющее читательскую адресацию и манеру изложения. Это и объясняет то обстоятельство, почему переводчики выбрали данный текст, предназначая его той русской среде, которая предъявляет спрос на популярную и дидактическую литературу такого рода. Это совершенно иной тип взаимоотношений с читателем, чем с академической средой: в принципе открытый, но не равнозначный, иерархический в статусном и ролевом, культурном отношении. Отсюда – и отсутствие имени переводчика, библиографического списка источников, справочного аппарата и комментариев, указывающее на «недееспособность» читателя в области самостоятельной и критической работы, неподключенность к иным институциональным каналам информации и техники рефлексии и, напротив, суггестивно выделенная титулатура автора. Обращает на себя, конечно, внимание оперативность перевода и издания этих работ, заставляющая предполагать внимательное слежение за иностранной литературой самого разного плана, поскольку сама серия ничем особенно не выделяется и стоит в ряду многих других таких же изданий (например, «Русской библиотеки», параллельной отмеченной выше). В той же серии выходили фрагменты работ Г. Спенсера, В. Вундта, Г. Рюмелина и других известных ученых. В принципе мы имеем дело со сниженным вариантом «кренеровской» серии, описанной выше.

Примерно схожими мотивами популяризации обусловлено появление перевода веберовской работы «Социальные причины падения античной культуры» в научно-популярном иллюстрированном журнале «Научное слово», издававшемся профессорами и преподавателями Московского университета и являвшемся журнальным аналогом публичных чтений (среди принимавших в нем участие находим имена В. О. Ключевского, П. И. Новгородцева, Л. М. Лопатина, С. Н. Трубецкого и др.). Перевод вышел под редакцией историка проф. Д. М. Петрушевского.

В период первой русской революции была предпринята попытка издать книгу, содержащую политический и социальный анализ состояния русского общества, но уже ее первая часть – «Исторический очерк освободительного движения в России и положение буржуазной демократии» (Киев, 1906) – была почти целиком арестована цензурой.

Хотя имя М. Вебера до Октябрьской революции было известно в научных кругах историков культуры (о чем свидетельствуют соответствующие сноски в работах), для широкой публики он явно был слишком сложен, а научная элита не нуждалась в переводах. Интеллектуальной же среды, способной оценить его социологическое мышление, не было. Положение меняется сразу после революции, когда, во-первых, пришло в университеты, в науку новое поколение «без языков», нуждавшееся в переводной научной литературе, а во-вторых, среди самих историков, может быть, под влиянием марксистского видения истории, усилился интерес к социологии и свойственному ей способу анализа и объяснения. Поэтому в 1920‐х гг., до наступления «каменных» 1930‐х, началась рецепция Вебера. Наряду с переводами шла аналитическая и критическая работа в самых разных журналах (достаточно здесь указать хотя бы на работы А. И. Неусыхина, учившегося у Д. М. Петрушевского и в известной мере стремившегося сохранить и развить некоторые его теоретические и методологические идеи. Неусыхин опубликовал ряд статей в журналах «Под знаменем марксизма», «Архив Маркса и Энгельса» и др. Можно упомянуть высокую оценку А. В. Луначарским социологии музыки М. Вебера и т. п.). В течение 5 лет вышли три книги Вебера и ряд фрагментов его работ. Они были изданы историками и предназначены для узкой профессиональной группы, точнее, для воспроизводства следующего поколения ученых. Первая из них – «Город» (Петроград, 1923. 135 с. Перевод Б. Н. Попова) вышла под редакцией и с предисловием проф. Н. И. Кареева. В основе книги – журнальные статьи, позднее изданные отдельной книгой и еще позднее образовавшие соответствующие главы «Хозяйства и общества». Данная книга вышла в известном кооперативном издательстве «Наука и школа» в Ленинграде, выпускавшем философскую, социологическую, юридическую и историческую литературу. (Последние чистые листы книги отведены под информацию о продукции издательства, среди прочего объявлено о печатании и выходе трудов Н. И. Кареева «Общая методология гуманитарного издания», С. А. Жебелева «Римская империя» и др.) Тираж – 3000 экз. Справочный аппарат – минимальный, практически весь представлен предисловием редактора перевода, где указываются характер веберовских исследований, кратко – биография, библиографические источники и беглая критика и комментарий. Более основательно издана «Аграрная история Древнего мира» (М., 1925. V, 435 с.) – капитальное исследование молодого (27-летнего) Вебера, «сразу поставившего его в 1891 г., – как пишет редактор, – в один из первых рядов европейских ученых». Титульный лист содержит следующую информацию: «Проф. Макс Вебер. Аграрная история древнего мира, перевод под редакцией и с предисловием проф. Д. М. Петрушевского. С приложением статьи “Римский колонат” проф. М. Н. Ростовцева». (Перевод сделан Е. С. Петрушевской, уже переводившей Вебера в «Научном слове».) Книга имеет тот же тираж – 3000 экз., позволяющий примерно оценить объем ее распространения (с учетом десятилетней перспективы, на которую примерно и рассчитывали тогдашние издатели). Редакторское предисловие содержит самую общую характеристику Вебера (скорее как историка, чем социолога и методолога: социологические проблемы, как у Кареева, фактически остаются без внимания и понимания), предназначенную для «нового» специалиста, а потому здесь указываются и первые публикации, и характер интереса к Веберу историков. «Аграрная история» издана в мягкой обложке, но, как и многие другие подобные дореволюционные издания, предполагающей последующий ее переплет по вкусу владельца (иными словами, включение в сугубо индивидуальный книжный фонд; книга должна стать элементом символического культурного мира будущего или настоящего ученого, но не практического политического деятеля). Книга содержит значительную библиографию по теме. Важно отметить, что эти переводы, как и зомбартовская хрестоматия по социологии, где опубликован фрагмент «Типы господства» (из «Хозяйства и общества»), вышли не в государственных издательствах (которые в то время специализировались на выпуске русской классики, пропагандистской литературы, книг партийных деятелей и пролетарских писателей), а либо в частных (как «Аграрная история» в издательстве братьев Сабашниковых), либо в кооперативных («Наука и школа», «Мысль»). Иными словами, социальное значение подобных издательств в то время – воспроизводить более глубокие пласты культуры, типы социальных отношений, представлявшихся в то время малозначимыми и второстепенными. Исключение составляют опубликованные А. И. Неусыхиным отрывки из «Протестантской этики» в журнале «Атеист» (1928. № 25, 26, 30), но и они в соответствии с профилем журнала имели скорее пропагандистско-идеологическое значение, а не собственно научное (публикации шли без аналитического комментария и справочного аппарата, т. е. были адресованы совершенно иной аудитории).

1930‐е годы и последующие десятилетия – годы медленной катастрофы в гуманитарных и общественных науках. Прекращаются почти все теоретические разработки в литературоведении, истории, философии, закрываются институты демографии и статистики, прерываются криминологические и социологические исследования, замирает культурология и т. п. Закрываются издательства, в которых выходили многообразные труды по этим областям знания. В этом смысле публикации Вебера – своеобразный индикатор состояния общественных наук, отношения к ядру теоретической и методологической проблематики, степени зрелости исследователей, а также, что характеризует уже внутреннюю структуру проблематики исследований, – дифференцированности и многообразия поля задач науки.

Последующие издания работ М. Вебера появились лишь через 44 года. В 1972 г. в ИНИОНе АН СССР вышла первая часть «Протестантской этики» в виде обычных для инионовской продукции сборников рефератов и переводов или обзоров. Перевод был осуществлен ученицей Неусыхина (его студенткой и аспиранткой в ИФЛИ) М. И. Левиной. Таким образом, академическое общество историков начало свою регенерацию, однако, как можно заметить, воспроизводство научных отношений, т. е. элементов самого института науки, осуществлялось парадоксальным образом: личные отношения учителя и ученика, личная культура исследователя и мыслителя явились резервным фондом культуры, поскольку институциональные структуры нормального воспроизводства оказались в значительной степени разрушенными – персональные связи шли от Петрушевского к Неусыхину, от него – к Левиной и т. п. Существовавший, видимо, в начале века кружок ученых, занимавшийся изучением работ Вебера, главным образом историков, распался. Восстановление в форме печатной коммуникации, т. е. регенерации проблематики исследования, носило, однако, существенно иной характер. Структура науки, ее институциональная организация и персональный состав стали совершенно иными в сравнении не только с 1920‐ми гг., но и с временами ИФЛИ. Рассмотрим это на формах издания. Начало веберовских публикаций в 1970‐х гг. – это конец их в 1920‐х, т. е. начали на том месте, где прервались, в этом смысле никакого движения вроде бы и не было. Однако характер собственно книгоиздания показывает существенный регресс или даже деградацию социального функционирования науки.

Как и подавляющая часть инионовских изданий, эти выпуски (в 1972 и 1973 гг., когда вышли в одном выпуске II и III части) распространялись не путем свободной продажи, а по именным спискам или путем учрежденческих распределений, рассылкой по библиотекам. Иными словами, состав аудитории, сообщества, которому адресуется это издание, – замкнутое «научное общество» с системой статусов, барьеров и доступа к информации. (Отметим, что работа, появившаяся в 1906 г., издается в режиме новейшей научной информации, поскольку ИНИОН именно для этого и предназначен.) Члены этого замкнутого социального взаимодействия, закрытого для непосвященных, для «не своих», имели доступ к западной научной литературе. Однако парадокс заключается в следующем: полнота информации концентрировалась у полноправных членов этого сообщества, этого закрытого «союза», по выражению М. Вебера, т. е. «наверху» института науки. Однако именно перевод научной литературы, по идее, предназначен для наименее социализированной в профессиональном плане части сообщества – нового поколения научной или околонаучной публики, словом – «интересующихся», без которых наука существовать не может: отсюда она вербует своих новых членов и через этот слой осуществляет свои отношения с другими социальными институтами (управления, образования, технологического использования и внедрения, общественного мнения и проч.). И та и другая группы – гораздо более широки по объему, чем собственно академический костяк, отсюда и проблема языка как «перевода», «мостика» через культурные барьеры. Для самого же академического сообщества в его нормальном состоянии проблема языковых границ не существует: владение иностранными языками входит в число академических характеристик наряду с прочими инструментальными навыками и техниками (расчета, анализа, поиска информации и т. п.). Более того, это является и конститутивной чертой самого принципа универсальности института науки, его принципиальной открытости: научное сообщество – это одно из редких интернациональных сообществ; и регулирование его членов, и иерархия авторитетов внутри него базируются на полной автономии и открытости сообщества. Перевод же должен сократить профессиональную социализацию студентов, вхождение в круг актуальной текущей научной работы, ее самого сложного современного состояния[168].

Напротив, инионовские издания (переводов) по характеру распространения предназначены именно действительным членам, которые не владеют языками и, соответственно, оторваны от проблематики науки. Речь идет не просто о возникновении партикулярных (в социологическом смысле, т. е. не универсалистских) связей и отношений внутри науки и механизмов функционирования научной информации. Сообщество изменило свою функциональную структуру: утратив доступ к постоянному потоку научной литературы, соответственно, утратив проблематику и технику научного исследования, технику анализа, научную культуру и в смысле физического доступа, и в смысле языкового владения, оно стало зависимым от потока иностранной научной литературы, поскольку целью стала – критика, а не производство нового знания.

Это изменение функционирования науки отразилось и в самом книгоиздании. Смена внутренних задач научной публикации ясно сформулирована в издательских пояснениях к соответствующим переводам, рефератам и т. п. Например, переиздание «Протестантской этики», а перед ним – издание фрагментов веберовских работ по социологии религии стало возможным в рамках подготовки к XVI международному конгрессу исторических наук в Штутгарте (1985). Вопрос: кто же участвует в конгрессе и кто кого готовит – становится очень интересным. К этому времени в СССР накопилась довольно значительная литература о Вебере (порядка сотни названий статей), защищен десяток диссертаций о различных аспектах его концепции и предметных разработках. Но это, по сути, самая молодая и наименее квалифицированная часть сообщества, хотя как раз она оказывается владеющей и литературой, и средством ее анализа. Характерно, что все работы, как вышедшие в 1980 г. две части его «Исследований по методологии науки» (название инионовское, сборник представляет собой сведение некоторых статей из «Собрания сочинений по наукоучению»), изданы все же историками, а не социологами, как это было бы естественным. Социологи же откликнулись лишь критическим анализом процесса рецепции Вебера в современной литературе, но опять-таки лишь по случаю контактов с «внешним миром»: подготовки материалов к участию наших социологов в XI Всемирном социологическом конгрессе.

Таким образом, знание социологической классики не имеет самостоятельной ценности, знакомство с текстом подобного рода служит не для профессиональной социализации, не для углубления анализа характера социологического знания, его природы, границ и особенностей, а для идеологической критики «врагов», возможности реагирования на внешние процессы. Стагнация общественных наук, о которой часто пишут и говорят в последние два года, есть результат подобной организации науки, когда позитивная работа отстает от критической. Это незаметное изменение акцентов, смещение в сторону критико-идеологической работы общественных наук свидетельствует о глубоких трансформациях познавательных ценностей и принципов функционирования института науки, изменении механизмов его воспроизводства – от рекрутирования новых членов до каналов распределения научной информации.

Об этом разрыве в нормальных процессах научного воспроизводства говорит множество признаков уже чисто книгоиздательского толка: а) тираж (первые переводы в ИНИОНе вышли в количестве 550 и 600 экземпляров, издания 1985 г. – 1000 экз.: порядок, в принципе, тот же, что и рассылка авторефератов диссертации, точно так же одинаков сам способ распространения по конкретным адресам, говорящий о том, что эти издания предназначены узконаправленной категории специалистов по критике, а не исследователям или широкой околонаучной публике. Характерно, что реферативные сборники, включающие обзорный материал по текущей литературе о Вебере, имеют несколько больший тираж – 1500 экз.); б) «случайный» или «экстраординарный» характер издания: выпуски приурочены к определенным организационным мероприятиям, а не носят нормальный, рутинный характер систематической публикации научных материалов, они ориентированы на внешнюю идеолого-критическую, а не внутринаучную и предметную дискуссию; в) разрыв времени создания и публикации текста: характер информирования о литературе, вышедшей 60–70 лет назад, указывает на оторванность «специалистов» от актуальных технических вопросов производства знания, перерывы в традициях письменной культуры, сужение проблемного поля исследовательской работы, отсутствие ценностей, аксиологической базы науки, обеспечиваемой циклическим характером воспроизводства «классических» эталонных текстов, соответственно, о «не-когнитивном» профиле функционирования института науки.

Сокращению этих разрывов способствовали уже выпуски рефератов новейшей вторичной литературы («веберовский ренессанс»), в центре которой уже не собственно веберовские тексты, а проблемы, поднятые им, и открывшиеся в связи с этим дисциплинарные и логические перспективы. Кроме того, в планах научных издательств впервые после стольких лет стоит на ближайшие годы выпуск серии «Классики социологии», в первых номерах которой обозначены работы Э. Дюркгейма и М. Вебера.

Таким образом, сам по себе публикуемый текст еще не может дать полного представления о своем назначении, о том, какой социальной группе и для чего или почему он предназначен (какую структуру социальных отношений, какое социальное взаимодействие, исходя из каких ценностей он должен конституировать). Только в соединении с характером и формами издания, их семантикой становится ясной смысловая структура текста, его интенциональность и функциональное значение, поскольку именно в них воспроизводятся социальные структуры, общественные силы, использующие формы книжной культуры как определенный культурный код или систему правил для конституирования или обеспечения длительных социальных отношений и существования социальных образований.

III

Достаточно перевести взгляд с полок, где стоят книги издательства «Наука» или «Мысль», на шкаф с изданиями «Художественной литературы» или «Радуги», чтобы создалось впечатление многообразия, выразительности, яркости, намного превосходящих характеристики научной книги. Ощущение это – результат действия нескольких культурных норм, определяющих социальное функционирование словесности и ее изданий, а точнее – поведение участников этого процесса и итог их совместной деятельности, систему изданий. Во-первых, практически всякая беллетристическая книга Новейшего времени, предназначенная для чтения, броско и оригинально оформлена. Таков, видимо, императив работы оформителя, выдвигаемый им самим или его заказчиком. Иначе говоря, так идеологически формулируется позиция создателя образа книги в книгоиздательской системе – последний отзвук романтической идеи художника, определяющий его место в издательстве как социальном институте и выступающий теперь уже результатом согласования со стандартизированными представлениями внутри этого института, нормами вкуса авторов и издателей, техническими возможностями и нормативами и т. д. В этом кредо, которое можно было бы назвать демонстрацией независимости, соединяются максимы выразительности, т. е. обращения к мыслимому партнеру при специально подчеркнутой настоятельности этой коммуникации, заинтересованности в коммуниканте, и оригинальности – иначе говоря, независимости своих мотивов и действий. Парадокс сосуществования и взаимодействия этих разнонаправленных устремлений является начальным импульсом художественной динамики, эволюции художнических решений. Научная книга, в противоположность описанному, включена в культуру исследовательского сообщества, к разделяемым нормам которого принадлежит, среди прочего, экспрессивная нейтральность – коррелят универсальной доступности и проверяемости знания, предъявленности как его результатов, так и принципов их получения.

Тем, во-вторых, напряженнее, подчеркнутее игра оформителя на визуальных символах высокой ценности, особой значимости данной книги, именно этого издания, умножение знаков его важности для читателей во всей структуре оформления. С данной стороной оформительского искусства, с данными нормами работы художника и вступает во взаимодействие издатель. Его роль состоит в создании условий для обобщения смысла того или иного принятого им к изданию текста, в моделировании аудитории при переходе из текстового вида – в книжный. При этом настоятельность издания для читателя – мера авторитетности издателя и собирательный образ его адресата – отыгрывается на противопоставлении значимости текста (высокой или всеобщей) и его доступности (узкой или широкой). Чем дальше мыслимый адресат текста от группы его создателей и среды первого прочтения, тем подчеркнутее в его оформлении знаки общезначимости, с одной стороны, и принадлежности к «высокой» культуре, с другой. Следы бытования «в узком кругу» становятся конструктивными элементами оформления. Пестрота же и броскость исполнения несут на себе значения широкой адресации. Иначе говоря, в управляющем поведением издателя книг для чтения ценностном остатке просвещенческой программы всеобщности знания, культуры, разума постоянно проблематизируется, подчеркивается и снимается барьер между кругом посвященных (ценителей и знатоков) и «всеми», людьми как таковыми. Чем в большей мере издатель работает на группу первоочередного чтения, тем меньше экспрессивная нагрузка текстового оформления или сопровождения (скажем, таков литературно-художественный журнал, как правило, ограничивающийся самим текстом). Напряжение между установками художника и императивами издателя выступает источником дальнейшей динамики образа книги – визуальным выражением смены воспринимающих текст групп.

Важно при этом, в-третьих, что любое литературно-художественное издание в принципе многоадресно. В тем большей мере это относится к переизданиям: в них контексты заимствования значимых элементов оформления, контексты их адресации и «отрицательной референции», по выражению американского социолога У. Томаса, многократно перекрещиваются и наслаиваются, образуя множественную систему рамок – характерную многоукрашенность, избыточность как знак «культуры» для широких масс, для различных слоев и групп аудитории. (Тогда одностильность оформления будет соответствовать обращению к своим, к ценителям, или стилизацию подобного коммуникативного действия.)

Видимо, можно говорить о «плавающей» адресации литературно-художественного издания как конструктивной черте социальной и идеологической системы литературы. В оформлении книги используются символы как минимум двух культурных групп – создателей и рецепторов (инициаторов и последователей), в каждом же конкретном случае синтетичность образа книги еще выше, что и позволяет ей (и литературе) играть в обществе интегрирующую, символически объединяющую роль, поддерживая в виде переиздания образ постоянства в изменении. Кроме того (и это может стать началом дальнейшей динамики оформления книги или даже оформительского искусства в целом, его стилистики), каждый раз в процессе социальной жизни издания можно обнаружить как минимум еще одну группу, для которой именно данный тип издательского решения – образ книги, сопровождение текста и т. д. – наделяется значениями культуры, предопределяя и трансформацию семантики текста, его восприятие. Например, научное (в отношении издания) принимает смысл всеобъемлющего и окончательного, делая не только терпимым, но даже привлекательным наличие в общем-то совершенно излишних для читателя редакций и вариантов, текстологических и историко-литературных комментариев, занимающих в некоторых беллетристических изданиях «Науки» до 60% объема книги и существенно удорожающих ее. Либо же, скажем, факсимильное, рассчитанное на специалистов издание, продлевающее жизнь оригинала, но уже в ранге музейного экспоната или памятника, своим воспроизведением бесспорного и давнего образца вплоть до сортов бумаги или опечаток становится для групп новоприобщенных к книге читателей с повышенными финансовыми, коммуникативными и другими социальными возможностями эквивалентом роскоши, экзотики, дорогим подарком или домашним раритетом и т. д.

Поэтому применительно к беллетристике анализ предполагаемой адресации в форме издания должен был бы дополняться исследованием композиции типовых домашних библиотек – именно их состава, а не профиля чтения владельцев, почему книги из массовой библиотеки здесь не важны: они обращаются как тексты (читаются), а не как книги или издания. Мы же ограничимся тем, что будем при дальнейшем рассмотрении иметь в виду хотя бы некоторые воображаемые структуры книжных собраний, в замкнутом и целостном (репрезентативном) или открытом и разновременном (кумулятивном) составе которых могла бы занять место та или иная книга. Понятно, что особое внимание должно быть при этом уделено именно знакам целостности домашней библиотеки (сериям, библиотечкам) или ее символическим фокусам, ядерным компонентам, «сверхкнигам» (редкому или старому изданию, миниатюрной книге и т. п.).

И наконец, в-четвертых, издания произведений художественной литературы – и это еще одна характеристика своеобразия, в сравнении с наукой, функций литературы в обществе и самого устройства литературной системы – имеют более долгую и развитую историю – это можно сказать об изданиях текстов того или иного периода в прошлом на настоящий момент во всей их совокупности. Создатели книги вместе с тем куда настойчивее, чем в области науки, включают значения «прошлого» и «иного» в образ издания. Можно напомнить и о фундаментальном значении для литературной культуры образов, отмеченных авторитетностью давнего и иного, эталонов устойчивости среди динамики – наиболее часто и разнотипно переиздаваемой классики, что по напряженности несравнимо со значением классических авторитетов в науке.

Все эти обстоятельства и создают впечатление индивидуальной множественности, складывающейся при общем взгляде на совокупность литературно-художественных изданий, книг той или иной страны или эпохи. Однако типовая структура изданий беллетристики и синхронии – для реального читателя-современника – беднее, нежели разнообразие видов научной книги (или – еще шире – научной информации). Так это, по крайней мере, у нас в стране: ежегодное количество изданий научной литературы выше, чем число названий выходящих беллетристических книг. Среди первых больше и количество серий. Таким образом, множественность образов книги может относиться лишь к единичным изданиям, нас же, как социологов, интересуют типы издательско-оформительских решений и в этом смысле – типовые ситуации взаимодействия в процессе функционирования книги, как они отложились в форме ее издания. К тому же выводу приводят и более общие соображения. Функция литературы и книги – в самом общем виде – интегративная: они синтезируют символы различных социальных и культурных слоев и групп, в особой условной модальности уменьшая порядок их разнообразия. Кроме того, обобщенные значения литературы, структура литературных образцов, нормы их восприятия и оценки в большой мере закрыты от рационализации – дифференциации, продумывания и очищения – изнутри самой литературной системы. В конкретных исторических условиях нашей страны такое понимание литературы усугубилось и особенностями организации книгоиздания на ранних этапах культурной революции в годы советской власти, когда акцентировались прежде всего задачи массового приобщения широких слоев к единому набору культурных образцов и благ. Эти тенденции к массовизации культурного процесса остаются во многом значимы и по сей день. В принципе это требовало бы постоянного перехода от анализа композиции домашних библиотек, о чем шла речь выше, к структуре книгоиздания в целом. Последнюю же необходимо прослеживать в ее историческом движении, отмечая как воспроизводство групп хранителей культурной памяти (лишь для них значима и «видна» история изданий данного текста или автора), так и элиминирование истории и сокращение многообразия в классике «для всех», настойчиво переиздаваемой подростковой экзотике, эксплуатации дефицита и т. п., существенно деформирующих коммуникативную структуру книги и книжной культуры в целом.

Основным материалом для этой части анализа взяты издания произведений У. Фолкнера на русском языке. Это позволяет проследить введение и адаптацию инокультурного образца в отечественную издательскую систему, а тем самым – выявить как ее собственные, причем наиболее фундаментальные, нормы, так и взаимодействие их с традициями и стандартами другой литературной и издательской культуры. Причем сделать это представляется возможным на минимуме исторического времени, т. е. исключив исторически накапливаемое разнообразие переизданий и ограничившись первой фазой усвоения нового образца – от первого с ним знакомства до вершины издательской авторитетности писателя-современника, собрания его сочинений[169]. На этом фоне значимыми для нас будут и те формы издания, которые известны в отечественной издательской культуре или в зарубежной издательской системе, но применительно к рассматриваемому автору отсутствуют или пропущены, – они также будут охарактеризованы вкратце. Специально издания иноязычного Фолкнера не рассматриваются, так же как лишь в отдельных случаях и для примера привлекаются формы издания отечественной словесности. Мы хотели бы по возможности приблизиться к реальной ситуации отечественных читателей Фолкнера, взяв для анализа те издания, которыми они могут располагать, и только на этом фоне – издания, которые отсутствуют, указывая тем самым социологу на отсутствие в обществе соответствующих культурных групп или незначимость их для издательской политики.

IV

Сколько-нибудь широкое знакомство с творчеством Фолкнера началось в 1958 г., когда в Издательстве иностранной литературы вышел в мягкой цветной обложке тоненький сборник «Семь рассказов» (его, отметим, нет в читательском каталоге Ленинской библиотеки). Для отечественного читателя это был фактически новый автор: две-три журнальные или газетные публикации конца 1930‐х годов, конечно же, не создали минимума общественной репутации, которая устояла бы на протяжении трагических десятилетий истории страны. Писатель оставался достоянием узкого круга экспертов, читающих его в подлиннике, условно говоря – будущих переводчиков и интерпретаторов, гуманитарной элиты. Для сравнения скажем, что Ремарк и Хемингуэй в эти же годы начали уже второй виток своей славы после шумной известности 1920–1930‐х гг. Как новый автор Фолкнер и издавался – без всякого уведомления о его литературном статусе (в 1950 г. он получил Нобелевскую премию по литературе), с упором на суггестивную силу мягкой сумрачной обложки. Понятно, что попал он, кроме знатоков, в поле зрения тех, кто вообще читает новых переводных авторов, – не специалистов с гуманитарными интересами, «ищущей» научно-технической интеллигенции, молодежной среды. Это, собственно, и были шестидесятники (за исключением традиционных гуманитариев, читающих на языках) и ближайший примыкающий к ним слой. Разрыва между перечисленными группами в этот период не было.

На эти же круги, но с постепенным расширением адресата и укреплением его (и писателя) авторитетности, были рассчитаны и оба следующих издания фолкнеровской новеллистики – два выпуска библиотечки «Огонька» 1959 и 1963 гг. объемом в 80 и 48 страниц, хорошим по тем временам тиражом 150 000 и 111 600 экземпляров, по копеечной цене (нынешние каталожные цены на книги тех лет могли бы стать мерой иерархического усложнения социальной системы функционирования книги за протекшие годы, показателями воздвигнутых здесь «барьеров и уровней»).

Мягкая обложка – знак ориентации на современность, тираж указывает на масштаб ценящей свое время группы. Установка на дешевизну, открытость читателям, отсутствие барочных знаков нищенской роскоши – резкие черты тех демократических лет. Но важны еще два обстоятельства, связанных уже конкретно с Фолкнером. Творческий и жизненный путь писателя (он умер в 1962 г.) ко времени этого с ним знакомства был уже завершен: в годы, о которых речь, опубликованы романы «Особняк» и «Похитители», все остальное создано значительно ранее и приходит к русскоязычному населению через временной интервал, культурный разрыв, меняя тем самым и культурный статус, а часто – вместе с адресатом – и смысл. Такова вообще издательская идеология в отношении современной зарубежной литературы, и в конце 50‐х – начале 60‐х действие этих идеологических норм было еще слабее обычного. И последнее: знакомство началось в пробной форме, так сказать, «по письмам» – через новеллистику, и не в журналах, объединяющих сообщество тех, кто разделяет выдвинутую той или иной группой лидеров картину мира и объединен со своими современниками признанием актуальности именно этих ценностей и интересов, а в книжицах и брошюрах, которые распространяются в том числе и киосками «Союзпечати» – т. е. в расчете еще и на диффузную, главным образом масскоммуникативную, газетную по своему типу аудиторию. Временное сближение этих разнородных групп – еще одна черта того периода, контрастирующая с позднейшими тенденциями к расслоению, пусть и не всегда явному.

В дальнейшем издание произведений Фолкнера (за исключением переизданий) осуществляется в двух видах – как журнальные публикации и в составе различных серий. Можно наметить такую траекторию движения образцов, их селекции и изменения типа издания: журнал – серия (первая книжная публикация отдельных уже печатавшихся в журнале и некоторых новых текстов) – переиздание (в свою очередь, некоторых из уже печатавшихся в книгах текстов или даже книг в полном их составе, но дополнительным или расширенным тиражом, часто – также в составе серий) – собрание сочинений (наиболее полное издание в масштабе группы, ориентированной на издание как источник рекомендации и канал получения, – тех, у кого нет первоизданий; либо же – как первоисточник – для специализированной академической работы, как памятник культуры для элитарных групп гуманитарной интеллигенции и т. д.).

Начало дальнейшим публикациям Фолкнера дал журнал «Иностранная литература» (1961, «подписные» 9–12‐й номера), руководимый тогда А. Чаковским и усилиями редакции сблизившийся в ту пору с другими изданиями шестидесятников: здесь вышел, быть может, наиболее признанный из зрелых фолкнеровских романов – «Особняк» (характерно, что журнал выдвинул вперед против брошюрной новеллистики именно роман, и роман идейно нагруженный). Публикация в какой-то мере перевернула время вспять, поскольку первым оказался опубликован последний роман трилогии, но книжные издания за два года поправили положение, и читатели получили «Деревушку» (1940, на русском опубликована в 1964 г.), «Город» (1957, русская публикация в 1965 г.) и «Особняк» (1959, книжное русскоязычное издание в 1965 г.). Два романа из трех по-русски вышли впервые. Вся трилогия издана в серии «Зарубежный роман ХХ века» (издательство «Художественная литература»), тиражом в 100 тыс. Издания открываются вступительными статьями ознакомительного характера: в отличие от зарубежных изданий писателя-современника, это не краткие издательские аннотации или рекламные объявления, но и не частное мнение авторитетного знатока или заключение влиятельного журнала, вынесенное на мягкую глянцевую обложку карманного издания, – читателю дана обобщающая и итоговая оценка. Полемики не предполагается: источники цитат не указаны, библиографических ссылок нет, хотя статьи принадлежат профессиональным американистам. Более того, оценка рассчитана надолго: она входит в текст книги, включена под ее твердый переплет. Комментарий отсутствует (скажем, в томах Пруста в этой же серии реальные примечания есть). Черно-белая графика шмуцтитула и титульного листа, элемент которой оттиснут на типизированном бесцветном переплете, стандартно экспрессионистична («суровая манера» 60‐х), характерна для оформления зарубежной словесности в те годы (хемингуэевский стиль), иллюстративна (повторяет мотивы, вынесенные в заглавие романов), неопознаваема по автору – это минимум миниморум образной выразительности, указывающий на принадлежность книги к беллетристике. Одним словом, издание серийно. Но, как это чаще всего бывает при серийном оформлении художественной литературы, книги имеют цветные суперобложки. Совпадая по стилистике и ряду деталей с общим оформлением, суперобложка вносит новый элемент – цвет. Сделаем некоторое отступление от конкретики в сторону чуть более общих сообщений: рассмотрим обе составляющие экспрессивного образа книги – включенность в серию и наличие суперобложки.

V

Серия есть, по определению, некоторое целое (пусть даже «открытое»), консолидированное одним или несколькими обобщенными признаками, которые оповещают «своих», давая им знать о надежном и авторитетном канале поступления литературных образцов. Тем самым в значение вошедшей в серию книги (точнее – в семантику текста) привносятся два немаловажных момента: обобщения, изъятия текста из единичной, локальной и ограниченной во времени ситуации его создания и первого бытования – отрыва, например, от группы первого прочтения, от журнальных читателей и возвышения, трансформации его за счет принадлежности к целому, с одной стороны, и оцененности с определенной точки зрения, с данной содержательной групповой позиции, от лица и в перспективе авторитетов и ценностей группы с расчетом на ее более широкого адресата, – с другой. Рамки и направление оценки заданы, в частности, титулатурой серии. В нашем случае значимо, например, что речь о романе. Для носителей стандартов литературной культуры, ориентирующихся на значения группы культурных новаторов, роман – это неканонический, ассоциирующийся с современностью универсальный жанр, вбирающий в свою панораму едва ли не «весь мир» и через индивидуальную биографию и авантюрную, но поучительную судьбу центрального героя разворачивающий все более широкие контексты его самоопределения – семью, класс, нацию, человечество. Именно таким подходом отмечены крупнейшие достижения литературы двух последних веков, и в этом смысле роман есть «самая» литература.

Для литературного сознания еще более широких читательских слоев роман – тоже синоним литературы: это жанр наиболее массовый, доступный («жизненный», в смысле нормативно структурированный и оцененный) и предназначенный для чтения («интересный», «занимательный»). Значимо, далее, что роман этот – зарубежный. Для группы первоочередного прочтения (в первую очередь – читателей толстых литературно-художественных журналов) это в начале 1960‐х гг. был признак важный: символ нового, только что начавшегося периода общественных перемен, открывшего зарубежную современность, знак подлинности против помпезности и фальши, драматизма, нередко даже трагедийности – против сусального блеска и розового глянца. Для более широких читательских кругов (для них иностранная книга тоже была значима не только тем, что в ней было, но и тем, чего в ней не было) «зарубежный» могло приравниваться ко всему, отдаленному от «никакой», никак не опознаваемой повседневности, обещая экзотику. Тем самым зарубежный роман – не просто захватывающий, но еще и образцовый, «показательный», поскольку – как всякий пример – отстранен; он, стало быть, квинтэссенция романа как жанра, самой стихии романного, или, говоря иначе, всякий роман в какой-то мере «зарубежен». Наконец, он принадлежит текущему ХХ веку. А это уже как бы указывает на читателя как современника, демонстрирует ему, «который час», вместе с тем помещая его сиюминутное время в большую рамку общего для всех, пока еще открытого, но уже подытоживаемого срока («тысячелетье на дворе»).

Все эти компоненты серийной марки перекрывают друг друга, во многом совпадают. Эта тавтологичность обрисовывает авторитетную позицию субъекта оценки – рефлексирующего поверх географических, языковых и временных границ нашего современника, «культурного человека», который притязает на широту, если не всеобщность своих вкусов и мнений.

Серию в плане культуры можно рассматривать как сложную игру со временем, т. е. с соотношением, приравниванием и различением образов индивидуального и общественного, значений личности и иных, более общих – социальных и ценностных, культурных – порядков, так что всякий раз сопоставляются по тому или иному содержательному параметру и воспроизводятся в их различии субъективность адресата (читателя, собирателя) серии и значимый для него «большой» мир в разнородности состава, объема, семантики и т. д.[170] В социальном плане (с позиций ее создателей) серия представляет способ социальной организации культурного нововведения. Она выступает компромиссом между инновационными группами и слоями авторов, программирующими для себя в виде серии (ее состава, формы, адресата) резервы будущего действия, и социальным институтом книгоиздания, сохраняющим в принципах типизации (состава, оформления, тиража) серии возможности своего планового контроля над ситуацией нововведения. Поэтому понятно, что по принципиальному своему устройству серия тяготеет к сплошному последовательному целому без лакун, своего рода монолиту наращиваемого времени, монолиту культуры, в пределах которой индивидуальность отдельной книги или ее автора (как и их адресата) исчезает в пользу целого. Скажем, переплет «Библиотеки фантастики», как и корешок «Современного зарубежного детектива», не содержит авторских характеристик, ограничиваясь обозначением жанра. Время каждого «индивида» (автора, экземпляра, но и собирателя) в серии как бы остановлено, за счет чего наращивается символичность и целого, и включенного в него образца. Принцип серийности – это как бы постоянная институциональная рамка для отсчета движения, своего рода циферблат или часы без стрелок. В этом последнем случае – массовой коммуникации – каждая книга «равна» каналу ее поступления, т. е. как бы синоним целого, но и всех других книг, и любой другой книги[171].

Однако, «уничтожая» время, серия сохраняет (собирает) его знаки: переживание разрыва между каждым уже изданным (полученным) и последующим томом и есть переживание времени как «места» субъективности, сохранение самой модальности ожидания и поиска идентичности, удержание презумпции самости. В этом смысле собирание серии есть в конечном счете самособирание в масштабе, заданном принципами устройства серии. Сходная по своему действию парадоксальная конструкция времени фиксируется датой выхода книги. Она есть знак смыслового отсутствия собирателя как адресата книги, отсылка к «иному», к точке его уходящего и уже опять ушедшего тождества с собой как синхронности с «большим» временем. Собирая самое новое, самое последнее, нынешний книголюб создает прошлое, начинает его счет, полагая границу настоящего и тоже на свой лад ища «истоки», только не в предшественниках (как при собирании первых, «старых» изданий и приурочивании себя к ним, своего рода алиби в отношении собственного «большого» времени), а в самом себе – культурном гомункуле, начинающем отсчет культурного времени[172]. Добавим, что серийные книги внешне одинаковы, как правило, небольшого, удобного в обращении формата: они – дети демократических времен, и средний размер обычно сочетается с большим тиражом, нередко – с бумажной обложкой. Однако обложка эта – пестрая, и здесь мы подходим еще к одному элементу образа книги.

Обобщенно говоря, можно считать черный цвет (или равнозначные ему очень темные тона) символическим воплощением значений «общества», культуры в ее нормативном составе, официальности как общезначимости; белый (или аналогичные ему светлые, но не яркие оттенки) – обобщенным знаком «природы», естественности, исходности, первозданности; пестрые же красочные пятна – указателем значений субъективности (не содержательной семантики конкретного субъекта, а принципиального его наличия как движущейся точки зрения, стрелки отсчета). Характерна обыгрывающая это черно-белая гамма печатного текста книги: скажем, зеленая печать в польском издании стихов Есенина в 1970‐х гг. ощущается как шок – в культурную конструкцию черно-белого – внесения культуры в природу – вдруг как бы вторгается само «естество», «природа» как верховная ценность.

Обложку же в целом можно считать эквивалентом чужого взгляда, обращенности – не только издающих к читателю, но и самого читателя (собирателя) – к авторитетным для него инстанциям и персонам. Включая в анализ этого двойного бриколажа обобщенные значения цветов, формы – живописной или графической, фигуративной или орнаментальной, живописных школ и различных техник, можно гипотетически дешифровать по этим элементам структуры издательских, а далее – читательских (собирательских) ориентаций, описывая тем самым экспрессивный образ книги как символическую конструкцию сложного, разноориентированного культурного действия.

Суперобложка еще более усложняет эту смысловую игру. Исполняя, как и обложка, роль точки скрещения двух взглядов: владельца книги – в сторону авторитета, знатока, который оценит, и в направлении неофита, который поразится (т. е. разыгрывая образ владельца в разных и неравнозначных ролях – хозяина положения и новоприобщенного простака, заставляя проживать сам процесс движения от одной своей роли к другой, ощущать культуру как процесс), она вместе с тем выступает игровым дубликатом переплета. Точнее, здесь выстраивается многосоставная, процессуальная по принципу работы конструкция различных переходов: от обложки и переплета – к тиснению на них, от них – к суперобложке и развороту титула и т. д. Суперобложка среди этих элементов (если не говорить об иллюстрированных, подарочных или раритетных изданиях) – предел экспрессивности, в ней как бы снимается инструментальное, информационное значение текста. Вместе с тем, его смысловому наполнению дается предварительная содержательная интерпретация. Отсюда – значение переплета и суперобложки при выборе книги широким читателем (через анализ эмблематики и техники этих условных изобразительных эквивалентов текста можно реконструировать задаваемые правила его истолкования, стандарты вкуса и критерии оценки, в том числе – на материале одного произведения – прослеживать динамику культурных ценностей и норм в историческом плане[173])[174]. И, наконец, суперобложка окончательно делает книгу как вместилище текста изобразительным знаком, элементом живописной композиции, деталью компонуемого целого образцовой (для того или иного носителя литературной культуры) библиотеки, более того – своими рифменными перекличками с другими такими же элементами создает эту библиотеку как замкнутое на себя, зеркально заворачивающееся целое (лабиринт как образ бесконечности).

В качестве наметки для будущего более детального анализа можно добавить, что сама выразительность и фигуративность переплета, обложки, портрета, иллюстраций и т. п. в сравнении с нейтральностью и неизобразительностью черно-печатного текста характеризует на ранних стадиях существования печатной литературной культуры установки слоев и групп, ориентированных традиционалистски и в принципе противящихся распространению печати и стоящей за ней идеологии универсализма, достижительности и т. д. С одной стороны, таков низкий статус печатного слова среди аристократии, опирающейся на устно-визуальную культуру взаимного лицезрения и представительства (отсюда – превращение печатных текстов в элементы домашнего убранства – переплеты в цветную кожу под цвет обоев и в стиле мебели[175]). С другой стороны, так относятся к печати не приобщенные к высокой культуре беднейшие слои (отсюда – рисованная библия для нищих, пестрота лубочной картинки, затмевающей подпись, которая, в свою очередь, также орнаментируется, изощряется, архаизируется).

Соответственно, «свернутая» в обложке и суперобложке презумпция социальности (социабельность) далее должна раскрываться в конкретике изобразительных знаков переходности текста от группы к группе, с уровня на уровень. Все компоненты образа книги (все, что читатель видит, не прочитав еще ни строчки, – от картинок до места издания и цены) и есть символические «швы» между различными уровнями культуры, следы бытования образца в авторитетных средах как знаки символического преодоления барьера между группами и слоями общества. Суперобложка – самый хрупкий, заведомо недолговечный из этих знаков. Появившись как временная замена обложки для тех, кто собирается делать для книги собственный переплет, она парадоксально соединяет в себе функциональное значение практичности, экономии – защиты и сбережения от истрепывания – с семантикой напряженного слежения за ее неизбежным обветшанием (или сохранения ее нетронутости, недоступности), попыток остановить время – двуединый образ временности и стремления его закрепить и тем самым преодолеть, символ, быть может, самой «культуры».

VI

Возвращаясь к конкретной серии «Зарубежный роман ХХ века», отметим, что серия эта – открытая (но иначе и не может знаменоваться современность). Она знакомит с новой, впервые издаваемой литературой, однако тиражи входящих в нее книг существенно превышают объем группы культурных инициаторов (несколько тысяч или несколько десятков тысяч человек, применительно к разного типа образцам), но не достигают масштабов следующего за их разметкой слоя читателей уже отобранной и отмеченной «настоящей» литературы (не ниже аудитории авторитетных толстых литературно-художественных журналов, т. е. по крайней мере сотни тысяч). Рассчитанные на относительно широкую и неспециализированную аудиторию, современные новоизданные произведения выходят в этой серии в твердых, надолго и солидно сделанных переплетах и выпускаются, в общем-то, единократно (переиздания исключительно редки). Таковы парадоксы адресации этой серии: соединение широкого адресата с умеренной и недорогостоящей солидностью облика книги и расчетом на долговременность – своего рода портрет создателей серии и эпохи ее открытия, интеллигенции 1960‐х. Позже эти установки становятся рутинными нормами издательской работы, задавая образ обычной, нормальной книги. От замысла инициаторов в серии остается, пожалуй, одна не бросающаяся в глаза особенность: в ее томах нет знаков единого и однонаправленного времени, понимаемого как наращивание содержательности культуры, нет ни планов на будущее, ни отчета о прошлом. Адресат, как предполагается, синтезирует целое сам, внешней же по отношению к нему единой точки зрения не задано.

Иначе обстоит дело в двух изданиях, принявших эстафету публикации романов Фолкнера в 1970‐е гг., – «Мастерах зарубежной прозы» («Прогресс», позднее – «Радуга») и «Библиотека всемирной литературы» (далее – «БВЛ») («Художественная литература»). Серия «Мастера…» была создана на рубеже 1960–1970‐х гг. для систематического ознакомления подготовленных групп читателей с лучшим в иностранной литературе текущего века. В редколлегию ее (в томах «Зарубежного романа…» редколлегия не указана) входят представители издательского мира и университетской литературной науки. Обе эти группы объединяются в требованиях от издания известной основательности, о чем шла речь выше, и научной обоснованности, где наука выступает в функции разъяснения для тех «широких групп читателей», обращение к которым – стандартная самохарактеристика издательских работников и их адресации к определяющему тиражи руководству (вышедшая в этот период в Саратове первая монография о Фолкнере также, при тираже в 2 тыс. экз., предназначена для «широкого круга читателей»). Поэтому солидным томам (25–30 печатных листов объемом в твердых однотонных, хотя и цветных переплетах) предпосланы поясняющие статьи специалистов, адресующихся примерно к стотысячному же – стандартный тираж – читателю, которому, скажем, необходимо подсказать национальную принадлежность авторов, гарантировать их принадлежность к мастерам и дать список вышедших в серии книг, но не нужен историко-литературный комментарий (он есть лишь в считаных случаях и отсутствует, например, в исторических романах Т. Парницкого и М. Юрсенар, созданных на античном и средневековом материале, словно это книги Дюма или Пикуля). В большинстве случаев входящие в серию произведения выходят первым книжным изданием – начало пути зарубежного автора к широкому читателю – и нередко в серийном же составе и оформлении переиздаются.

Фолкнеровский том оказался удачным: в этом же составе – открывающий Йокнапатофскую сагу ранний и впервые переведенный роман «Сарторис» (1929), прежде публиковавшиеся повесть «Медведь» и роман «Осквернитель праха» (1948) из того же сюжетного цикла – он был переопубликован еще трижды в следующем 1974 г. в той же серии (опять без объявления тиража), в 1982 г. в расчете на расширившуюся к этому времени аудиторию 200-тысячным тиражом в Лениздате и с характерным повышением ценностного ранга – в «Библиотеке отечественной и зарубежной классики» минского издательства «Мастацкая литература» в 1986 г. Таким образом, вошедшие в этот сборник вещи издавались чаще других фолкнеровских произведений – вместе с собранием сочинений это 5–6 изданий за 12 лет, – представляя для наиболее широкого читателя (около миллиона суммарного тиража) «самого-самого» Фолкнера. В подобном же масштабе воспроизводился дебютный роман писателя на русском языке «Особняк»: 1 млн 3 тыс. четырьмя изданиями за 22 года. Показательны темпы расширения его аудитории: 100 тыс. в серии «Зарубежный роман…» (1965), 303 тыс. в «БВЛ» (1975), полмиллиона в издательстве «Правда» (1982).

В этом смысле 1960–1970‐е гг. можно считать периодом открытия Фолкнера – шесть романов, половина из которых вышла в журналах, за 1960‐е гг.; шесть романов, все, что примечательно, прошедшие через журналы, и самое полное «Собрание рассказов» – за 1970‐е гг., тогда как 1980‐е гг. – временем его тиражирования, расширения и изменения аудитории при характерном изменении «статуса» писателя до классика (2 новых романа в журналах и 7 крупнотиражных – три полумиллионника издательства «Правда» – переиздания плюс собрание сочинений). Собственно говоря, статус классика Фолкнер стал приобретать в русскоязычной литературной культуре уже в 1975 г. с выходом его семисотстраничного тома в «БВЛ» (в 1976 г. вышли и две солидные монографии о писателе, до того бывшем объектом анализа лишь в малотиражных – до 5 тыс. – книжках в мягкой обложке: обзорная работа Н. Анастасьева и представительская биография Б. Грибанова в авторитетной серии «ЖЗЛ», тиражом соответственно 20 и 100 тыс.).

Издание 200-томного собрания этой «Библиотеки» – крупнейшая и характерная акция 1970‐х гг. Во-первых, это «библиотека» – закрытое, внутренне упорядоченное состояние мировой классики на конец ХХ в. с точки зрения отечественных издателей. Задача эта воскресила и специфическое словоупотребление, с особой силой зазвучавшее в отечественном обиходе в 1930‐е гг., когда позднепросвещенческая и предромантическая идея всемирности стала все чаще встречаться как в текущей прессе, так и в литературной науке. Гердеровско-гётевское видение культуры в мировом масштабе, обозначившее специфическую группу лидеров в ситуации ускоренного развития патриархальной Германии, вновь нашло себе время и место в условиях сверхускоренной государственно проводимой модернизации социального и культурного развития страны: именно в эти годы по инициативе М. Горького был создан уникальный научный центр – Институт мировой литературы (с 1933 г. выходит журнал «Интернациональная литература»). Была, соответственно, воскрешена и задача вписать отечественную словесность старого и новейшего времени (а также ее последователей в странах социализма, Азии, Африки и Латинской Америки) во всемирный литературный процесс. Группа инициаторов серии составила ее редколлегию. Сюда вошли крупнейшие представители национальных литератур, академической верхушки, генералитет издательского дела. Собственно же готовили книги специалисты – историки литературы, переводчики, которым оказался предоставлен огромный объем квалифицированной и высокооплачиваемой работы. Ввиду весьма высоких тиражей не обошлось без борьбы клик, редакторской неразберихи, погони за количеством и давления сроками. Соединение нескольких, разнящихся по возможностям влияния, культурным нормам и представлениям о литературе групп (обозначим их предельно обобщенно: ведомственная власть – литература – наука) воплотилось в аппарате и облике вошедших в серию книг, умножая и без того синтетический образ книги для широких масс. Вступительная обзорная статья, как правило, принадлежала символическим или социальным авторитетам; состав же и комментарий готовили представители либо науки, либо литературы (скажем, профессионалы-переводчики). Обращение готовивших книги групп к различным предполагаемым адресатам предопределило и многосоставный характер оформления. Солидность и расчет на долговременность (сорокалистовой объем томов, высококачественная бумага № 1, неброские твердые переплеты, обширный – до двух с половиной листов – комментарий) соседствуют с символами официального представительства (серебро и золото тиснения на переплете, впервые появившаяся здесь издательская марка) и знаками массовости, доступности и праздничности (комментарий – реальный, адресованный во многих случаях читателю-подростку, не располагающему ни знанием культурного фона эпохи, ни подручными источниками его пополнения; пестрые суперобложки; цветные вклейки, дающие изобразительный колорит эпохи; портреты авторов с подчеркнутым значением символической экспрессивности).

Фолкнеровский том «БВЛ» характерным образом составили дебютный, уже апробированный «Особняк» 1960‐х гг. и опубликованный «Новым миром» в 1970‐е гг. «Свет в августе». Тираж был на этот раз самый большой из всех, что давались книгам Фолкнера, да и вообще зарубежным авторам-современникам (303 тыс.).

Теперь, в конце 1987 г., когда прошло 10 лет после завершения серии «БВЛ», стоит отметить, что она осталась действительно уникальным памятником эпохи, как по составу своему, так и по виду и объему. Для социолога в этом важно одно: соединившиеся на этот момент группы со своими различающимися образами мира и типами ориентации в дальнейшем значительно разошлись и в столь тесном сотрудничестве не работали. Отчетная апелляция издателей к своему руководству, а через него – ко всему цивилизованному миру, обращение науки к специалисту и знатоку и адресация представителей литературы к самому широкому на этот момент (ни бестселлеры «Правды», ни «макулатурная серия» еще не набрали высоту) читателю, которому за умеренную цену давался одноразовый, компактный и образцовый набор лучшего в истории мировой культуры, – вся эта парадная акция почти сразу же отошла в прошлое. Она совпала с началом обострения дефицитности книг – и была, можно думать, одной из причин дефицита, израсходовав разом громадные запасы бумаги и полиграфических мощностей. Кроме того, читателем была немедленно произведена собственная пересортировка «Библиотеки…», и считаные нужные в столь широких масштабах тома европейской и русской классики в образцовых на то время изданиях для массовых собирателей домашних библиотек отделились от не обладающих для владельцев «БВЛ» символическим авторитетом авторов из развивающихся стран, стран социалистического лагеря, республик Советского Союза. Предполагаемый адресат не совпал с покупателем серии, и ее реальные владельцы отказали многим составившим серию книгам в литературности, а всему собранию – в качествах всемирности и библиотеки. Книги «БВЛ» стали лидером сдачи букинистам в 1970–1980‐е гг. Этот процесс ускорился в ходе своеобразной социокультурной динамики тех лет – иерархической дифференциации доступа к культуре: серия была отмечена знаками прошлости, получив немыслимый для современной книги коэффициент удорожания (одна из пересортиц последнего времени!). Отдельные тома (а уровни цен и фиксируют ценности и стратификацию возможностей, означая плату за доступ к привилегии) на протяжении десяти шагов, отделяющих подписной отдел от букинистического, вырастали в цене вдесятеро. Дублирование же и без того не раз издававшихся текстов «БВЛ» последовавшими за ней «Библиотекой классики» и «Классиками и современниками» (часто и более тиражными и дешевыми) довершило размежевание спроса и оценок читательских слоев с самоодобрительской практикой издателей. Примерно тот же процесс можно наблюдать и на обеих других упоминавшихся нами сериях: литература одних и тех же типов и регионов быстрее всего уходит на букинистические полки и лежит на прилавках магазинов. Во все большей мере создаваемые взглядом на себя свыше и извне, они не обладают ни внутренним единством, ни собственной динамикой. Отсюда и их собирательская и читательская судьба: разъединение и пересортировка, которую вынуждены производить читатели, поскольку издание было, вообще-то говоря, рассчитано не на них, и издательства, книжные магазины и т. д. работающие не в рыночной системе, а в режиме распределения.

Среди изданий, опубликовавших новые для отечественных читателей произведения Фолкнера, остается отметить особый случай: «Собрание рассказов» в серии «Литературные памятники». Особенность его уже и в том, что книги современных авторов издаются в этой серии крайне редко. Ее временные рамки и вместе с тем подробности видения в отечественном книгоиздании не знают себе равных. Литературный (и шире – любой письменный или записанный) текст понимается как памятник своей эпохи, истории и культуры человечества и в этом смысле должен быть сохранен, описан и изучен во всей данности и полноте. Карта обеих полушарий как бы дается в масштабе двухверстки и притом постоянно уточняется и делается все более детальной. На нынешний день это предел пространственно-временной широты рамок понимания литературы, жанрового, тематического и др. многообразия в наших условиях. В титулатуре серии не случайна метафора памяти как устройства самоорганизующейся целостности – истории, пережитой и осмысленной лично, постоянно находящейся в поле активности бодрствующего сознания, иначе говоря – метафора исторического человека, человека истории. Адресат серии не ограничен временем и пространством, он задан лишь языковыми (отметим, чисто культурными) границами – это ближайший к ее создателям, хранителям исторической памяти, узкий и динамичный слой культурных инноваторов, ведущих в рамках и при поддержке науки (не случайно серия выходит в издательстве «Наука») активный поиск и синтез новых смысловых оснований со значениями и направлениями актуализируемых традиций. Количественный объем попадающих в эту аудиторию групп невелик, и попытки стотысячных тиражей текстов, не отмеченных значениями самоопределяющейся субъективности (назовем для примера «Кудруну» или «Фламенку»), – досадная неточность адресации, ненужная попытка форсировать свой авторитет. Вместе с тем аудитория этого издания – диахроничная, поскольку она – не массовая: существенность несомых им значений, как и функциональная роль группы его создателей, рассчитана на длительное время и сохраняется, пока остается значимой общая историческая рамка человеческого существования и самоосмысления. Понятна отсюда и притягательность серии (особенно репрезентативных для нее и для идеи культуры как личной памяти томов, скажем, Монтеня и Сенеки, Марка Аврелия и Данте) для более широких кругов интеллигенции, ориентированной на поддержание базовых ценностей письменной культуры и стремящейся расширить рамки осмысления повседневности.

В этом смысле книги данной серии суть воспроизведение памятников письменной культуры: они воссоздают в максимально адекватном виде не только ту или иную книгу, но и само ее издание как факт истории культуры. Можно сказать, что наиболее всеобщими значениями здесь наделяется индивидуальное, неповторимое, своеобразное. Фолкнеровский том воспроизводит составленный самим автором сборник 1950 г., имея тем самым значение авторской воли и замысла (завершения, соответственно – подлинности, собственноручности); не случайно книга открывается фотопортретом зрелого писателя на суперобложке и молодого – на фронтисписе. Суперобложка притенена, тонирована желтым, также неся семантические оттенки документальности, едва ли не архивности. Этим же принципом продиктован выбор иллюстраций – перед нами семейные фотографии, черновики и рисунки автора, все, что сохраняет значение индивидуальности. Это не иллюстрированная история успеха, как в томике «ЖЗЛ», не работа современного художника-иллюстратора, как в серии «БВЛ» (художник В. Горяев), не монтаж изопродукции в стиле эпохи, как в некоторых других книгах «БВЛ», скажем, Констебль и Тернер в «Поэзии английского романтизма» или испанские мастера нашего столетия – в томе «Испанские поэты ХХ века».

В объемистом для автора-современника Приложении – не только обзорная статья специалиста по американской словесности, но и подготовленный им путеводитель по романному и новеллическому миру Фолкнера – своего рода словарь-справочник героев писателя и связей между ними. Это придает героям статус документированного существования, возвращая права своеобразной реальности миру культуры, рукотворному, выдуманному. Иными словами, культура становится реальностью исторического действия – не единственным для всех, нормативным содержанием книги, но процессом и результатом создания смысла в исторических обстоятельствах порождения, бытования и восприятия текста (собственно, лишь это делает реальным – необходимым, потому что конструктивным – читателя, разных читателей, порождающих и трансформирующих смысловой мир произведения в процессе своих действий и взаимодействий, – альтернатива такому процессуальному и творческому существованию культуры есть смысловая однозначность единовременного сообщения для всех, не содержащая характеристик времени и поэтому безавторская). Собственно же примечания, соответственно, документируют обстоятельства написания и публикации книг и отдельных рассказов, дают пояснения исторических и местных реалий: понятно, что их знает и сообщает специалист, из справочников общего типа их не получить. Завершающие корпус книги «Основные даты жизни и творчества Фолкнера» как бы перекликаются с только что прошедшими перед нами биографиями его героев, так что весь том получает единство сборника документов по культурной истории американского Юга XIX–ХХ вв. (скажем, к такого же типа однородной смысловой реальности отсылают примечания М. Л. Гаспарова в томике древнегреческой лирики, когда от строки Пиндара идет ссылка на Гомера). Добавим, что для включенного в процесс порождения и передачи культурного наследия специалиста или знатока разбираемая книга представляет собой еще и антологию нескольких поколений отечественных переводчиков-американистов от основателя школы И. Кашкина до современных мастеров В. Муравьева, А. Кистяковского и др. Тем самым памятник американской культуры становится памятником культуры отечественной, сохраняя свое функциональное место в системе культуры, поскольку вводится аналогичной по своей роли культурной группой. Ориентация на ее ценности и масштабы предопределяет и скромный тираж (25 тысяч на фоне несколькосоттысячных тогдашних тиражей) и высокую цену – в два-три раза выше средних затрат на книгу. Подчеркнем, что с такой же обстоятельностью изданы в серии и другие авторы ХХ века.

Последующие издания писателя, редко знакомя с новыми текстами, укореняют его в отечественной культуре двумя разными способами и в расчете на две разные аудитории. Одна тенденция – повышение ценностного ранга, укрепление собственно литературного авторитета Фолкнера. Среди таких изданий, ориентированных на длительное воспроизводство избранных ценностей культуры, а не на одновременное расширение их доступности широкой аудитории, – шеститомное собрание сочинений, начатое в 1985 г. издательством «Художественная литература». Его тираж, на фоне полумиллионников, рассчитан на группу ретрансляторов культуры и действие во времени (100 тыс.). Этими же соображениями продиктован и характер издания, образ книги: черный переплет с неярким и золотым тиснением узких печатных букв, плотные, но собранные тома, на форзацах которых – карта «фолкнеровских земель», Йокнапатофы его романов и рассказов, обязательный комментарий, характеризующий издания текстов в оригинале и на русском языке, дающий историко-культурные пояснения. В том же русле будущего приобщения к литературному наследию лидирующей группы – издание автокомментирующих текстов писателя в серии «ХХ век. Писатель и время» (М.: Радуга, 1985). Титул серии достаточно распространен в современной культуре и вниманием широких читательских кругов не пользуется, как и состав книги: статьи, речи, интервью, письма – все, что обычно входит в последние, столь неохотно выкупаемые массовым владельцем и рассматриваемые как обременительная нагрузка тома собраний сочинений. Внесенному в титулатуру серии счету времени на века соответствует оформление книги: темно-зеленый твердый переплет с золотым тиснением имени и фамилии писателей по-английски и по-русски воспроизводит и снимает значение инокультурности, но вкупе с серийной маркой и тоном переплета задает семантику строгости, добротности, специализированной работы, чему способствует и обстоятельный аппарат – предисловие о творческом пути и послесловие об эстетике писателя, комментарии и указатель имен и названий, упоминаемых в книге (в монографии Н. Анастасьева и томе «ЖЗЛ» такого указателя нет). Тираж – в масштабе ретранслирующей группы – нижняя граница возможного для беллетристики: 50 тысяч.

Иное направление фолкнерианы последнего времени – расширение одновременной аудитории уже известных и апробированных текстов писателя. Его ведет издательство «Правда» (примерно в этом же русле действует Лениздат и ряд республиканских издательств – минское, кишиневское и др.). В последние десять лет оно взяло на себя миссию массового тиражирования текстов избранных произведений авторов, составляющих мировую и отечественную классику. Результат – библиотека в несколько сотен книг, распечатанная в количестве от 500 тысяч до 3–4 миллионов, самый большой, наряду с «макулатурной серией» этого же издательства, одновременный тираж в современном книгоиздании. Понимание авторитетности писателя здесь достаточно широкое: библиотечка включает имена, которым вряд ли привелось бы встретиться вне этих рамок (скажем, Шекспир и Данилевский). Однако исключаются как чисто историко-литературные мотивы отбора – влияние со стороны группы творцов и хранителей литературной памяти, так и давление чисто социальными силами со стороны ведомств или сановных современников. Поэтому здесь нет секретарской литературы, но нет и эзотерических раритетов – это, как правило, хорошие имена и вместе с тем добротный материал для чтения. Значение классики для широких масс сохраняется в типографском исполнении и оформлении текстов, которые, впрочем, далеки от любой последовательной программы. Чаще всего это газетных сортов бумага, целлофанированный переплет, соединяющий один из учебных образцов шрифта и орнамента с двух-трехцветной картинкой (стилизованным портретом автора или композицией «в стиле эпохи»). Его воспроизводящий значение любующегося взгляда глянец как бы скрадывает изображенное и написанное, «ослепляет» зрителя – своего рода недорогой эквивалент драгоценного (при, напомним, скверной бумаге, бледной черной графике внутритекстовых иллюстраций и совершенно средней – но не низкой – цене около двух рублей с колебаниями на полтинник в ту или другую сторону). Справочный аппарат не обязателен, хотя иногда и в небольшом объеме бывает (это книги для чтения всех, барьеры понимания здесь не отмечаются и не комментируются, время отмечается не внутри тома, а в ходе переиздания). Тексты, как правило, печатаются по другим изданиям (не всегда указывается каким), предисловие или послесловие (тоже не всегда присутствующее) зачастую переносится также из другого издания. Характерна здесь сама эта непоследовательность в соблюдении норм литературной культуры, своего рода небрежность: широта одновременной аудитории приобщения подразумевает кратковременность коммуникации, изъяны которой до известного предела при такой «скорости» не существенны. Обязателен же портрет автора: отпечатанный чаще всего с известного или дагеротипного образца, нередко с повторением полного имени писателя под ним вместе с датами жизни, он представляет эквивалент музейного портрета, с одной стороны, рассчитанного на неосведомленного зрителя, с другой – уподобляющегося официальному заключению, документирующему экспонат. Таких изданий Фолкнера три: «Особняк» 1982 г. и два издания в «Библиотеке зарубежной классики» (рассказы: «Медведь», «Осквернитель праха»), оба – 1982 и 1986 гг. – тем же тиражом в полмиллиона.

Если подытожить три десятилетия книжной судьбы Фолкнера по-русски, можно заметить, что срок общего признания в его случае – время между первой книгой и собранием сочинений – это возраст одного поколения, действующего в обществе и культуре. Такова временнáя глубина социальной системы литературы, и нужно в буквальном смысле «положить жизнь» на то, чтобы нововводимый культурный образец прошел ее от вершины до дна – от группы первоочередного прочтения до самого широкого круга еще только включающихся в письменную и литературную культуру читателей. К этому «шагу признания» и мере динамики литературной культуры стоит в данном случае прибавить еще полтора-два поколения жизни культуротворческих групп, благодаря усилиям которых писатель появился по-русски для читателей первой книги, отстоящей от дебютной книги самого писателя на тридцать лет. К моменту общего признания сложились, собственно, два русскоязычных Фолкнера со своей средой бытования: наиболее переиздаваемый в виде книг автор «Сарториса», «Медведя», «Особняка», с одной стороны, и журнальный автор «трудных» романов, дольше других книг ждавших своей русскоязычной публикации («Шум и ярость», «Авессалом!», «Святилище»), с другой. Собрание сочинений соединяет два эти образа, но воспроизводит их в масштабе более эзотерической группы ретрансляторов. Границы признания обоих типов отмечаются отсутствующими (пока?) формами изданий.

Нет, например, Фолкнера в «Народной библиотеке» и «Школьной библиотеке», тиражирующих для самой широкой подключаемой к письменной культуре аудитории самые жестко отобранные и признанные образцы – своего рода прожиточный минимум литературной культуры, представительный для истории страны и человечества. Поскольку же воспроизводится он для воспитуемых масс в качестве пособия (или самоучителя), то форма издания фиксирует позицию воспроизводящих и оценки носителей знания и полномочий судить. Объемом, форматом и мягкой обложкой – это постоянно переиздаваемая брошюра или книга карманного формата, снабженная знаком беллетристичности – гравюрой в верхней части обложки. Нижняя же ее часть официальным шрифтом дает выходные сведения об авторе и названии книги. В эмблематике серии (серийном знаке, рамке) повторяется символика учения (факел, колос и т. п.). Модальность отношений коммуникатора и адресата может несколько меняться, но принципиальный характер их односторонних иерархических отношений, построенных на авторитете, остается неизменным. С ним связан и однозначный характер интерпретации смысла текста. Цена таких изданий – сугубо символическая, «никакая», они почти бесплатны. Тиражи – сравнимые с правдинскими и еще выше.

С другой стороны, нет роскошного, неповседневного Фолкнера не для чтения – скажем, иллюстрированного или миниатюрного, подарочного. При некоторых различиях такие издания в совокупности как бы противостоят прямому использованию книги по назначению, противополагаясь тем самым инструментализму и универсалистичности, бескачественности и всеобщности значений и норм письменной культуры. Коммуникативная прозрачность текста (точнее – презумпция его постигаемости) подавляется экспрессивностью изобразительного ряда, разрывая процесс чтения как господства над текстом, информационного его использования и превращая коммуникативное действие в рассматривание, созерцание, любование книгой, своего рода поклонение ей. Текстовые компоненты книги приобретают сопроводительный, едва ли не орнаментальный характер, что нередко отражается в выборе шрифтов, оформления заставок, красных строк. Особенно явствен этот подчиненный характер текста в случае энного переиздания сверхавторитетного произведения (а иллюстрированные издания, тем более с работами крупных мастеров, только с общеизвестными текстами и имеют дело). Соединение семантики отрешенного созерцания с активностью разглядывания (но не целевой, а самостоятельной) создает обобщенное значение праздника, иного мира, – эта модальность обычно и задает для широкого читателя и зрителя представление о культуре. Всем этим подобные книги заведомо выделены и в домашней библиотеке: они отделены от основного корпуса и как «самые-самые» книги, и как уже «почти не книги», а чистые знаки культурности и высокого статуса их владельца. Сходным символическим потенциалом наделяются и миниатюрные книги: они изъяты из естественного книжного окружения и вообще из разряда «естественных» предметов своими размерами: это реликвия или курьез книжной литературы. Понятно, что такие книги могут быть лишь особым, внеповседневным и игровым дубликатом «настоящей» (в смысле серьезной) книги. В целом это разыгрывание значений самой книжности, роли «человека книжного», но еще и повышение культурного статуса хозяина (как во всяком игровом отношении): он может позволить себе отношение к культуре как всего лишь игре, и не случайно миниатюрная книга предполагает манипуляцию ею как игрушкой, соединение изданий по чисто игровым, «формальным» параметрам – величине, цвету[176]. От такого игрового отношения к книге, характерного лишь для узких групп культурных маргиналов-авангардистов (прототип их сообщества – клуб), следует отличать социальную (ролевую) игру в принадлежность к книжной культуре со стороны новоприобщенных владельцев с неограниченными возможностями доступа. Если в первом случае это обыгрывание самой игровой ситуации, то во втором – разыгрывание жесткого и внешне установленного текста роли. Наконец, еще одну группу собирателей таких книг диагностирует отношение к ним как памятникам истории и культуры – о них мы уже говорили применительно к серии «Литературные памятники».

Наконец, нет «академического» Фолкнера. Том в «Литературных памятниках» – ему не замена, хотя и близок по некоторым характеристикам. Для того чтобы оценить различия (о сходстве говорилось выше), сравним фолкнеровский том, например, с «Письмами русского путешественника» в той же серии. Различие первое: данное издание Карамзина существует одновременно с другими, более широкими по адресации изданиями и на фоне их, «Собрание рассказов» Фолкнера в книжной культуре уникально, их можно прочесть в этом виде лишь в данном издании. Иначе говоря, на нем сходятся самые различные по объему и установкам читательские аудитории. Или, говоря социологически, ценности группы инициаторов образца оказываются не поддержаны другими группами и слоями, которые обращаются к другим изданиям того же текста, а законсервированы, контролируемы через определение тиража, формы издания и т. д. (что, собственно, и создает дефицитность книги). Этого расширения авторитетности Фолкнера (и выдвигающей его как один из своих символов группы) нельзя, отметим, достичь простым увеличением тиража «Литературных памятников». Позволив себе игру слов, скажем, что тиражи Толстого в «Науке» должны быть ближе к тиражам «Науки», чем к тиражам Толстого. Для дефицитных же томов серии нужно не увеличивать тираж (или делать не только это), а готовить другие и разные издания.

Различие второе: в томе Карамзина приведены печатные варианты. Тем самым текст представлен не как готовый, неизменный и однозначный результат, а как процесс создания его смысла и формы (в сопровождающих текст статьях указаны и истолкованы фазы и направления этого процесса, раскрыт их культурный смысл). Эквивалентом в фолкнеровском случае могли бы быть различные переводы одной новеллы (как это делается в стихотворных томиках серии) – разными переводчиками или в различных изданиях. Либо же комментированный Фолкнер на английском, подготовленный отечественными филологами. В принципе этот подход должен был бы доводиться до уровня рукописей – черновых вариантов и т. д., но с авторскими рукописями отечественные зарубежники не работают. Результат – понимание литературы как «готового продукта», отсутствие текстологического «сознания» и текстологической работы (соответственно – проблем критики и реконструкции текста и др.). Между тем стоящий за текстологией тип отношений к культуре определяет работу современной филологии как науки и крупнейшие достижения отечественной русистики последних десятилетий, уровень подготовленных и осуществленных специалистами публикаций и т. п.

Различие третье: в примечаниях к Карамзину вводится богатейший контекст интерпретации книги – отечественный и зарубежный исторический материал, открытие, обнародование которого – авторское достижение Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского. При публикации зарубежных авторов подобные моменты вводятся, как правило, в реальном комментарии на полузаконных правах и часто в зачаточном виде. Расширение этой части издания авторитетных текстов значило бы опору на не столь широкие, но устойчивые и существенные в культурном отношении группы способных оценить подобные знания и проявить добрую волю к их освоению и переработке. Однако всегдашняя ориентация на более широкого читателя ограничивает возможности привлечения такого историко-культурного материала в сколько-нибудь значительном объеме (вплоть до вступления в силу издательских нормативов на объем справочного аппарата). В-четвертых же, – и это лишь частично намечено в аппарате карамзинского тома, но развито в других работах его комментаторов – в сопровождение такого рода изданий все чаще входит развитая история восприятия публикуемых произведений. Пока лишь начатая у нас так называемой функциональной школой в литературоведении, эта практика, укрепляющаяся за рубежом (рецептивная эстетика, эстетика воздействия), пока вовсе не коснулась работы отечественных зарубежников.

Видимо, эта сфера нашей филологии либо не дошла в своем развитии до соответствующей фазы движения науки, либо идет в другом, ориентированном на поясняющую деятельность в расчете на массового среднеподготовленного читателя, направлении. Тем самым возникает вопрос о нормах научной работы в данной области, критериях квалификации и стандартах подготовки специалистов и – шире – о контексте их деятельности, всей сфере взаимоотношений специалистов, издателей и читателей, связанных с бытованием переводной словесности. Ориентация на «среднюю норму» трудности текста, вида его издания, тиража и т. д. показывает, что деятельность эта все более приобретает характер воспроизводства, т. е. обслуживает отношения между группами ретрансляторов культуры и широкими слоями новоприобщенных читателей и книгособирателей (да и эта работа находится в плачевном состоянии). Видимо, не случайно большая часть этих процессов проходит вне толстых литературно-художественных журналов, как не случайна и уникальность единственного журнала, отведенного зарубежной литературе. Общие тенденции к массовизации издания переводной словесности, как и книги в целом, слабая дифференцированность типов издания и узкий их репертуар, систематические «ошибки» адресации под влиянием рутинных норм функционирования системы, превалирование сверхтиражей ограниченного набора авторов и книг при невысокой в целом доле переизданий в структуре книжного выпуска – все это должно стать предметом специальных исследований.

1987

ПАРАЛИЧ ГОСУДАРСТВЕННОГО КНИГОИЗДАНИЯ: ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИКА

Сегодня уже абсолютно ясно: в издании и распространении книг, как и в других областях жизни, административно-отраслевое управление привело к монополистической стагнации. Поскольку никаких иных реально действующих сил и механизмов здесь не было, вся ответственность за случившееся лежит на руководстве книгоиздательским процессом, а если взглянуть шире – на структурах социальной организации общественного производства. Материалы исследований, читательские письма, печатные выступления специалистов, писателей и ученых убеждают: в книжном деле сложилась и продолжает обостряться кризисная ситуация.

Эпикриз пациента

Растет хронический разрыв между объемами и структурой спроса на книги у самых различных категорий населения, с одной стороны, и пропорциями и масштабами книгоиздания, с другой. В условиях безнадежно деформированного рынка, при многолетнем отказе от обеспечения читателей даже наиболее спрашиваемыми изданиями любая единовременная оценка потребности в книгах оказывается искаженной, поскольку исходит из предельно ограниченного набора самых неотложных требований – так называемых «лидеров неудовлетворенного спроса». Практикуемые в последнее время силами отраслевой социологии зондажи массовых предпочтений суть поэтому не более чем перевернутое отражение принятой книгоиздательской политики.

Становится все более очевидным, что связи между работой отрасли и динамикой развития других сфер общественной жизни – образования, науки, техники, культуры, литературы, искусства – чрезвычайно слабы, если вообще существуют. Так, за последние 25 лет читательская аудитория со средним специальным и высшим образованием в стране увеличилась в 6 раз, тогда как производство бумаги – лишь в 2,5 раза (бумаги для письма и печати мы изготовляем в 13 раз меньше, чем США, отставая и по потреблению фактически во всех развитых странах мира). В сравнении с 1939 г. читательская аудитория выросла более чем в 15 раз, тогда как приходящееся на нее количество изданий – меньше чем вдвое.

Общепринятый в мировой практике показатель развитости национального книгоиздания – число названий выходящих в стране книг в расчете на 1 млн населения – в СССР вдвое меньше, чем в США и Японии, втрое – чем в ФРГ и Великобритании, Испании, Нидерландах, в четыре и более раза – чем в скандинавских странах. По числу названий издаваемых журналов в расчете на 1 млн населения разрыв еще разительнее: находясь на шестнадцатом месте после всех развитых стран Запада и большинства социалистических стран, СССР выпускает 5,5 издания против 1142,7 в Бельгии, 904 в Финляндии, 408 во Франции, 250 в США, 196,6 в Болгарии и т. д. – за ними следует КНР, где в том же 1984 г. на миллион жителей выходило три журнала.

Особенно катастрофично положение с научной литературой. Отечественное книгоиздание концентрируется здесь на книгах по прикладным дисциплинам. В итоге по названиям они составляют более трети книгопродукции, тогда как в странах с более развитой структурой книгоиздания эта доля в два–два с половиной раза ниже – около 19% в Великобритании, около 16% в ФРГ. При этом доля названий книг, издаваемых, например, по философии, в Великобритании в полтора, а в ФРГ – в два раза выше, чем у нас в стране и продолжает расти более быстрыми темпами (характерно, что в ФРГ, с ее давней философской культурой, тем не менее в год переводится примерно в полтора раза больше книг по философии, чем в Советском Союзе – об уровне и качестве этих книг приходится молчать). Еще хуже положение по тиражам: средние тиражи литературы по философии, истории, географии, искусствоведению, фундаментальным наукам у нас ниже, чем в странах Совета экономической взаимопомощи и развитых странах Запада. Книг по социологии в СССР выходит по тиражам в 15 раз меньше, чем по военному делу, и примерно столько же, сколько в Польше, втрое меньше, чем в Португалии, в 10–12 раз меньше, чем в Японии.

Современные динамичные цивилизации не совместимы с любой формой замкнутости общества – идеологической, политической, информационной и проч. Поэтому доля переводов составляет значимую характеристику любого национального книгоиздания. Между тем в СССР, лидирующем по общему количеству переводных изданий, лишь 24% из них переведено с основных языков зарубежных стран, тогда как более ¾ представляют собой переводы «для внутреннего пользования», т. е. преобразование информации, а не ее прирост. Характерно, что переводы в СССР не превышают 8,9% всей книжной продукции страны, тогда как в Швеции они составляют 28,8%, в Испании – 21,8%, во Франции – 17,6%, в ГДР – 15,9%, в ВНР – 11,7% и т. д. Для большинства развитых стран характерна сегодня тенденция к увеличению количества и доли переводных изданий.

Разрыв с «внешней» средой книгоиздания сопровождался и сопровождается сегодня рассогласованием всех звеньев хозяйственного механизма. Фактически отсутствует единая обобщенная связь между деятельностью различных подразделений, ответственных за издание и распространение книг. Многократно указывалось на полную независимость работы издательств от реализации конечного продукта – расходимости книг. Но еще важней, что за нею – нескоординированность издательских планов и назначаемых тиражей со структурой читательского контингента, с динамикой общественного развития, объемами и запросами различных групп общества. Кроме того, существующая система расценок на полиграфические работы стимулирует интерес полиграфистов (а за ними и издателей) лишь к сулящим прямую выгоду видам издания, большим и постоянно растущим объемам и тиражам книг, год за годом удорожая их: с 1976‐го по 1985 г. цена одного экземпляра выросла на 91%, а в последние годы растет значительно быстрее. Это существенно обедняет и в конце концов подавляет развитие видовой и качественной структуры книгопродукции, блокирует динамику стоящих за нею общественных интересов. Наконец, работа этих звеньев системы освобождена от необходимости взаимодействовать с книготоргами. Прямым давлением внеэкономического порядка последним навязывают издания, обреченные на нерасходимость, вместе с тем отказывая в требуемой ими ходовой литературе: в среднем обеспечивается лишь половина их заказов издательствам, по художественной литературе – одна треть. На этом же уровне стоит сейчас удовлетворение книготорговых (а стало быть – читательских) заказов на детскую литературу, а в прошлые же годы показатель снижался здесь и до 10%. Репертуар детской книги скудеет, отсутствуют целые ее разделы – история культуры, науки и техники, быта и образа жизни, издания игрового типа, биографии, энциклопедии и справочники. Уже не удивляет, что в структуре неудовлетворенного спроса книги для детей неизменно занимают одно из первых мест. Общество, неспособное воспроизвести во времени даже самые фундаментальные ценности, знания и навыки, воплощенные в детской книге, неминуемо распадается.

Хищнической эксплуатацией материально-техническая база книгоиздательства доведена до катастрофического состояния. Реальные стимулы к технологической реконструкции и модернизации оборудования отсутствуют. Система живет хроническим перенапряжением имеющихся мощностей, а это фактически лишает ее каких бы то ни было резервов для книгоиздательского маневра. Специфика капиталовложений исключительно в сверхкрупные объекты и полиграфические комбинаты снижает эффект модернизации и амортизации основных фондов, вместе с тем сокращая возможности для развития мелкотиражного производства, наиболее оперативно и гибко реагирующего на новейшие явления в промышленности, науке, культуре. И хотя после определенного уровня концентрации производства и капитала дальнейшее укрупнение перестает давать экономический эффект, руководство продолжает настаивать на своем: тенденции издательской деятельности, растущей профильности издательств и устранения, под видом борьбы с дублированием планов и распылением средств, всяких начал многообразия и соревнования в подходах и оценках с 1930‐х гг. все более укрепляются.

Многолетнее сдерживание инициативы и предприимчивости оборачивается разительным снижением профессиональной компетентности, квалификации издателей и редакторов. Уровень подготовки рукописей и полиграфического исполнения книг падает строго пропорционально усилению внутриведомственного контроля за редакционно-издательским процессом. В завершение появляется класс издателей, которые вынуждены спрашивать у публики: «Что издать в первую очередь?» – и подают это как образец демократичности.

В организованной таким образом системе руководство защищено от оценки и критики со стороны любых социальных групп и общественных организаций, а они в свою очередь лишены возможностей это сколько-нибудь систематически делать. Достаточно полной и доступной статистики книгоиздания, как и других форм публичной регулярной отчетности, столь развитых, скажем, в 1920‐х гг., сейчас не существует. Короче говоря, не сложился отработанный порядок установления ответственности всех звеньев системы – редактора перед автором и читателем, издательства перед общественным или «попечительским» советом, руководства отраслью перед обществом в лице представителей разных групп творческой интеллигенции.

Анатомия дефицита

Итоговым выражением этих процессов стало возникновение и укрепление дефицита[177], превратившегося в последние 15 лет в основной механизм регуляции деятельности отрасли – от распределения бумажных ресурсов до лишения определенных творческих групп возможности публиковаться. Рост негативных явлений – коррупция на всех уровнях системы, возникновение книжного черного рынка и разнообразных форм спекуляции, вытеснение из книжной культуры многочисленных групп малообеспеченных читателей (пенсионеры, многодетные и неполные семьи, школьники и молодежь, жители нецентральных и сельских районов)[178], замедление темпов экономического, социального, культурного, технического развития – прямые следствия подобной организации книжного дела. Как показывает настойчивая блокировка кооперативных инициатив в издательском деле и даже обсуждения их в печати до самого последнего времени, ведомство фактически и сегодня является единоличным корпоративным собственником ресурсов и средств производства, пытаясь не допустить в сферу своего влияния никакого партнерства и конкуренции.

К нынешнему дню книжная торговля в том виде, в каком она существовала по крайней мере до начала 1970‐х гг. (наличие известного выбора книг при сравнительно доступных ценах), фактически разрушена. По данным всесоюзного исследования ВЦИОМ (сентябрь 1989 г.), лишь у 14% читателей нет проблем с выбором книг, поскольку они могут «достать любую». Эффективность действующих каналов приобретения книг распределяется следующим образом (в % к числу ответивших):

Таким образом, обычными книготорговыми каналами к населению поступает сегодня не более четверти всех книг, которые реально интересуют читателя, важны для него и представляют собой предмет целенаправленной покупки. Прочее же – всего лишь навязанная замена. При этом 10% книг приобретаются с двойной переплатой, 7–8% – с трехкратной, 3,5% – с переплатой в 4–5 раз, 1,5% – с переплатой в 6–10 раз и свыше, 1% – с более чем 10-кратной переплатой.

Иными словами, более трех четвертей книжной продукции не пользуется особым спросом, а потому в дальнейшем и не участвует в системе реального потребления – сложных и взаимосвязанных структурах перераспределения, перепродажи и т. п., т. е. всем том, что собственно и составляет сферу деятельности книжной публики.

Этот вывод заставляет перепроверить и общие декларации о наличии совокупного фонда книг, находящихся в домашних библиотеках страны. Ответственные лица из Госкомпечати СССР, постоянно выступающие с докладами об успехах отрасли, называют разные цифры: и 60 млрд книг, и 55, и 40 и т. п. (в последнее время чаще других приводится цифра 35 млрд экз.). Все это сопровождается нравоучительными пассажами и сожалениями о неразумном поведении читателей, гоняющихся за модой, но практически не читающих приобретаемые книги. Важно понять, как получена эта цифра. Способ ее выведения достаточно бесхитростен: складываются все тиражи начиная с 1918 г. и отсюда высчитывается книжный фонд государственных и общественных библиотек (это дает примерно 65 млрд экз.). Все прочее – чистые рассуждения и прикидки.

Исследования ВЦИОМ позволяют дать гораздо более точные данные о наличии книг в семейных собраниях. Результаты этой работы говорят о крайне тяжелых социальных и культурных последствиях, к которым приводит сегодня монополизм соответствующих ведомств (и центральных, и республиканских). Размеры потребляемой книжной продукции оказались в 3–4 раза меньше, чем те, которые приводятся чиновниками. Общий объем книг у населения составляет не более 14–14,5 млрд томов (примерно по 50 книг и брошюр на душу, включая младенцев). Это означает, что ¾ всего книговыпуска за годы советской власти (главным образом, конечно, начиная с 1960‐х гг., когда собственно пошел массовый поток издательской продукции) в лучшем случае стало макулатурой, в худшем – просто выбрасывалось в помойку.

Доля же книг, реально включенных в динамику книжной культуры, не превышает, как уже говорилось, четверти всего книговыпуска, а в стоимостном выражении оборот ее перераспределения равен примерно 1,2–1,5 млрд рублей (примерно 55–65% всей суммы отраслевой книгопродажи). Черный рынок в собственном смысле составляет лишь часть этой системы: на него приходится примерно 50–54% всего объема переплат за книги. Иначе говоря, его объем в стоимостном выражении равен 0,6–0,8 млрд рублей.

Если учесть, что подавляющее большинство книг, попадающих в структуры неформального распределения, вышло не ранее 1980 г., то все сказанное собственно и означает полный развал всей государственной издательской системы и механизмов ее управления. Фактически система Госкомпечати СССР в условиях кризиса последних лет не нашла ничего лучше, как частично включить в свою деятельность элементы спекулятивного и чернорыночного перераспределения и тем самым – узаконить их. Реального эффекта для населения эти меры не дали и дать не могли, поскольку они, с одной стороны, лишь расширяют сферу дефицитных отношений и теневого потребления, стабилизируя структуры черного рынка, выступающего своеобразным биржевым механизмом ценообразования, а с другой – адаптируют систему (включая собирателя и читателя) к вновь выходящим книгам, не определившимся по действующему курсу. Иными словами, включение элементов теневой экономики спасает ее и продлевает ей жизнь. В отношении же динамики собственного культурного процесса это ведет к культурному мародерству издательских монополистов, паразитирующих на прошлом за счет выпуска книг ранее не издававшихся писателей, лишая этим нынешние творческие группы необходимого им будущего.

Результатом многолетней дефицитной политики в книгоиздании стали жесточайшее социокультурное неравенство, дискриминация отдельных групп и слоев, далеко зашедшая деформация культурного наследия.

Сегодня менее 7% семей обладают более чем 40% всех книг (5,7 млрд томов). Другие 28% семей владеют еще половиной совокупного книжного фонда (7 млрд томов). Итого, на полках 35% семей сосредоточено свыше 90% всех имеющихся на руках у населения книг, тогда как почти две трети семей владеют лишь 10% книгопродукции (в основном это учебники, школьная классика, справочная литература). Если говорить более детально, ситуация выглядит так:

Потенциал сопротивления и источники динамики

Объем личного (семейного) культурного достояния варьируется по национальным регионам страны. Дело не только в том, что различны их культурные традиции – разнится степень их социальной и культурной независимости от гнетущего диктата центральной власти. Последний наиболее истребительно сказывается в славянских регионах – на Украине и особенно в Белоруссии, накапливает глубинные конфликты в Средней Азии, существенно слабея в Прибалтике и Закавказье. Сравним ситуацию в центре с национальными окраинами, добившимися сравнительной культурной автономии от центра (данные в % по вертикали):

Но нынешний уровень сопротивления ведомственному диктату центра и соответственно иммунитет, жизнеспособность национальных культур от региона к региону различаются (отсюда и разное выражение этого в национальном книгоиздании). Возьмем два принятых в мировой практике показателя – число названий книг и брошюр на языке основной национальности в расчете на миллион коренного населения (степень разнообразия культурной продукции) и число их экземпляров в расчете на одного человека, принадлежащего к коренной национальности той или иной союзной республики (доступность текстов для чтения). В 1988 г. (а эти данные на протяжении последних лет не менялись) два наших показателя равнялись (в порядке убывания):

[179]Будь это данные только о книгоиздании, мы бы здесь увидели явственную тенденцию к подавлению национального своеобразия, вытесняемого государственно-идеологическим монополизмом. Но стоит наложить эти цифры на карту национальных конфликтов последних полутора лет, как становятся очевидными далеко не случайные, не локальные и крайне опасные, кровавые последствия подобной политики. При этом насильственная русификация не означает приобщения к наиболее сложным и глубоким, этически богатым традициям русской культуры – напротив, это нищенский набор школьных сведений и идеологических догм, разрушительных по отношению к ядру традиционной культуры и морали. Опыт социологических исследований свидетельствует, что разрыв между массой и интеллигенцией в зонах национальных конфликтов (в Казахстане, Узбекистане, Киргизии, Азербайджане и др.), в частности, обусловленный книжной политикой, приводил к наиболее жестоким формам межнациональных столкновений. Противоположный пример цивилизованного обсуждения проблем и задач дает Прибалтика.

Но подавление национальных традиций чаще всего идет рука об руку с попыткой вытравить общечеловеческие тенденции развития цивилизации. Это можно показать на нескольких примерах книгоиздания для детей. Возьмем две наиболее различающиеся между собой точки социального и культурного развития – Казахстан и Эстонию (различия были бы резче, если взять образ жизни только коренного населения – в Эстонии оно составляет 2/3 населения республики, в Казахстане – менее 1/3). В Казахстане нет детских книг дома у 22% семей, в Эстонии – у 9%, тогда как домашние библиотеки свыше 1000 томов есть у 15% опрошенных в Эстонии и 2,5% в Казахстане. Характерно, что структура запросов на жанры и темы детской книги в Казахстане практически совпадает с общесоюзной (это прежде всего сказки, приключения и фантастика), тогда как в Эстонии это энциклопедии и словари (их хотят приобрести 46% при среднесоюзных 29%), книги для любительских занятий (56% при средних 25%), о природе и животных (43% при средних 29%). Иными словами, можно говорить о разных формах цивилизационного процесса: первичной – в одном случае, развитой, европейского типа – в другом. В последнем случае ведущими становятся ценности, связанные с рационализацией повседневного поведения, культивированием практических умений и этических навыков, интересом к общей и национальной истории и т. п.

Конвульсии аппаратного приспособления

Описанная ситуация в целом не может быть принципиально изменена, пока центральные позиции в книжном деле принадлежат самому издающему ведомству, а судьбы книг решают редактор, типограф, работник книготорга, представитель аппарата. Решения последних коллегий Госкомпечати по-прежнему направлены на сохранение привычного положения дел. Выдвигать на первый план фигуру редактора, аттестуя его «опытным», – это значит фактически проводить ведомственные интересы контроля над культурным процессом силами «среднего звена» в условиях, когда по обстоятельствам приходится, увы, сокращать «верхние этажи». Однако непомерное разрастание объемов работы сотрудников этого звена вызывает с их стороны лишь сопротивление переменам, поскольку при нынешнем положении они нимало не заинтересованы в интенсификации и повышении качества труда. Расширение же редакторских полномочий вплоть до превращения редактора в «соавтора», сколько ни именуй его подход «творческим», неминуемо сказывается на уровне публикуемых текстов, снижая его до средней нормы.

Этой же стабилизации и даже еще большему окостенению существующего порядка содействуют, как ни парадоксально, предпринимаемые в последнее время кадровые перемены. Поскольку они остаются передвижками фигур из той же коробки шахмат, сокращенные работники управлений Госкомиздата лишь спускаются на один социальный «этаж» и проводят ту же политику ущемления книжной культуры, скажем, в планово-финансовых отделах редакций и издательств на местах зам. директора или главного редактора. При этом прежние установки на единообразие и массовидность издательской деятельности реализуются под лозунгами экономической реформы: сокращение количества планируемых к выпуску изданий, увеличение тиража и объема изданий диктуются теперь уже требованиями самоокупаемости работы каждого редакторского звена, прибыльности каждой книги.

Вообще в последние годы тасуемое руководство отраслью заметно усваивает жаргон перестройки и реформы. Однако эта бюрократическая гибкость ни на йоту не сказывается на долговременных тенденциях всей системы книгоиздания. А их можно свести к трем характеристикам: год от года сокращается число изданий и растет их средний тираж (массовизация уже отработанных и апробированных образцов сопровождается подавлением нового, наиболее творческих и продуктивных групп); книги в среднем все толще (рост объема книги отражает не уровень работы или фундаментальность издания, а прямолинейную логику планирования и учета, что в свою очередь затягивает сроки подготовки и тем самым замедляет культурный процесс); книги делаются все дороже, т. е. за политику ведомства платит потребитель. Поясним эти моменты.

За последний год общее число изданий еще раз сократилось на 6% (а если сравнить с пиком разнообразия, достигнутым в 1974 г., то на 12%). Однако руководство обещало провести это сокращение исключительно за счет общественно-политических пропагандистских поделок. Реально же число названий ОПЛ сократилось на 7% (средняя величина по отрасли), тогда как основной удар пришелся на книги по науке и технике – их число за год уменьшилось на 17%. Сравним: в США число изданий по науке и технике удваивается каждые 6 лет, в мире это происходит каждые 10–13 лет.

В сравнении с дореволюционной эпохой средняя отечественная книга стала толще в три раза, в сравнении же с предвоенным 1940 г. – в два раза. И это при том, что в мире средний объем книги составляет 7–8 печ. л. (среднему объему книги соответствует высокая оперативность выхода и низкие цены при чрезвычайно дифференцированной ценовой политике). У нас же только центральные издательства системы Госкомпечати СССР ежегодно и практически бесконтрольно повышают цены на свою продукцию в среднем на 8–9%, на художественную литературу – на 15–20% (напомним, что речь в данном случае идет о номинале, читатель же вынужден платить 2–3 номинала). И инициатором повышения цен являются именно издательства Госкомпечати СССР, республиканские и ведомственные издательства лишь тянутся за ними, существенно отставая по срокам.

Директивное назначение цены, т. е. фактическое выражение монополии, позволяет в собственных целях манипулировать доступом читателя к нужной ему книге, перекладывая издержки от выпуска одного вида литературы (например, идеологически выдержанной массовой политической – она наиболее дешевая) на другую – научную, справочно-энциклопедическую, художественную. Именно поэтому только у нас возникает абсурдная ситуация, когда дороже всего стоят книги, которые больше всего спрашивают. Опять-таки лишь в подобной ситуации ведомства, не печатавшие прежде по соображениям идеологического целомудрия Набокова и Бердяева, Фромма и Франциска Ассизского и проч., ныне ставят на них или вынуждают назначать немыслимо высокие цены. 5 рублей стали начальной ценой сегодня любой хорошей книги, даже если объем ее не превышает 100 страниц.

Выходом из кризиса на уровне организации книжного дела в целом может стать лишь сознательная политика и система последовательных мер, направленных на децентрализацию социально-экономической структуры и управления отраслью. Необходима своего рода антимонополистическая стратегия и даже «антитрестовая» политика. Из отечественной истории, а также из практики социалистических стран и опыта развитых государств мира известно: оптимальные условия развития производства и рынка обеспечиваются таким соотношением крупных и мелких производителей, когда крупные фирмы или концерны выпускают порядка 35–40% всей товарной массы, а 60–65% ее создается на средних и мелких предприятиях и фирмах. Крупные производители составляют при этом основу для ускоренного оборота потребительской массы товаров, снижения цен, финансирования стратегических разработок новых видов номенклатуры, новых направлений в технологии, постоянного движения самих потребительских групп. Более мелкие же – образуют гибкую систему реагирования на растущий диапазон запросов дифференцированных групп покупателей. Изменение подобных пропорций в любом случае ведет к замедлению развития и в конце концов застою. Такова самая общая посылка преобразований, необходимых в книжном деле. Однако прежде чем ее конкретизировать, стоит остановиться на некоторых соображениях принципиального порядка.

Тотальная педагогика как идеология монопольной власти

Как показал опыт ранее проводимых или планируемых реформ в обществе и его подсистемах (прежде всего в экономике), их проекты в очень слабой мере сопровождались анализом расстановки различных социальных сил на момент и в перспективе реформ. Какова наличная композиция социальных групп и институтов, чьи интересы и представления будут неминуемо затронуты предполагаемыми реорганизациями, – этот вопрос чаще всего даже не задавался. Соответственно, редко когда осознавалось как проблема и фактически учитывалось возможное открытое или пассивное сопротивление переменам, а характер и направленность задуманных изменений именно с данной точки зрения практически не оценивались. Между тем здесь скрыт целый клубок проблем.

При доминирующем единомыслии, приведшем помимо прочего и к атрофии социальной аналитики (а она – в отсутствие собственно экономических механизмов обмена – должна была бы представлять разнородность групп и институтов, их интересов и ценностей), за рамками проектов оставалась вся сложность социокультурного устройства общества. Отсутствовало ясное сознание того, что различные социальные общности располагают разными идеологическими, культурными и ценностными ресурсами. Разнится их самопонимание, а стало быть – характер оформления и воспроизводства их ценностей в системе общественных институтов. Различаются их традиции и представления о социальном целом, о человеке, о группах, с которыми они вступают во взаимодействие. Длительное господство партийно-государственной бюрократии с ее идеологической максимой социальной однородности на стадии собственного бесконтрольного господства привело среди прочего к катастрофическим для выживания общества деформациям социальных связей, их разрыву, разрушению образов иных, партнерских социальных групп, уничтожению механизмов, которые могли бы представить их интересы. Единственным средством социальных коммуникаций стал язык административного управления, что с течением времени породило своего рода стратегическую «глухоту» управляющих в отношении других социальных сил, к кризису общества и самих фундаментальных навыков жизни в нем, базовых социальных умений. Однако и вызванные необходимостью реконструировать «обратные связи» реформы и реорганизации вынуждены по сей день использовать столь же бедный арсенал социальных представлений, что и прежний управленческий набор идеологических стереотипов. Поэтому одна из главных задач социальных наук сегодня – вернуть в игру всю многомерность общественной реальности, сделав доступными для анализа особенности мотивации различных действующих лиц, их представления о себе и других, структурах их ориентаций и балансе гратификации поведения.

На нынешний день достаточно ясно, что центральный момент реализации программы «перестройки» – это эффективный контроль над бюрократией. От ответов на вопросы, как аппарат понимает реформу, что он вкладывает в это понятие, под действием каких конкретно интересов идет в нормативных актах и инструктивных документах рабочая интерпретация важнейших положений программы, лозунгов политического руководства, зависит и результативность планируемых изменений, и тактика политического блокирования бюрократического сопротивления. День за днем опасность того, что реформа выльется в чисто карьерную перегруппировку аппарата с вытеснением отдельных консервативных и одиозных фигур номенклатуры, фазовым омоложением состава, но без принципиальных и глубоких, структурных социальных преобразований, становится все реальней.

Поскольку эти моменты сил действуют сегодня практически в любой сфере жизни общества, необходимо хотя бы в самых общих чертах уяснить себе идеологию аппарата, диктуемые ею выбор средств и направления, по которым идет усвоение и рутинизация политических решений.

Важнее всего, что инициатива реформы принадлежала политическому руководству страны. Идейный состав программы выхода из кризиса, конечно же, вобрал в себя весь опыт дискуссий между представителями различных интеллектуальных течений последних как минимум двадцати лет. Но этот факт в данном случае не столь значим, как то обстоятельство, что именно политическая власть, а не исполнительский аппарат и не распыленные группы интеллектуалов стали побудительной силой, начальным толчком социальной динамики. Здесь обнаруживается устойчивость всей характерной для нашей фундаментальной структуры социокультурных традиций и организации политической культуры, которую можно было бы условно назвать идеологией модернизации (или форсированного развития). Еще Пушкин, размышляя над особенностями политической истории русского общества, парадоксами громадной империи, сравнительно недавно пережившей резкое изменение структуры, писал: «У нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения»; «Правительство все еще единственный европеец в России»[180].

Именно программа «просвещения», достижения в будущем более высокого благосостояния, культуры, здоровья и благополучия населения становится основной формой узаконения власти при слабости традиционных ценностных оснований, которые санкционировали бы социальный порядок. В стране, где сильны традиции имперской полукрепостнической бюрократии, где исторически слабо развиты представительные демократические институты, где, соответственно, отсутствуют или почти не выражены собственно политические структуры, корпоративные или сословные образования (включая церковь), автономные общества и союзы, где в интеллектуальной культуре чрезвычайно значимы идеи популизма и народничества, – здесь подобные программы интенсивного ускорения в развитии полудеревенского общества, а также сопровождающие их идеологические обоснования неотложности перемен и требования поддержки со стороны всех без исключения социальных сил, разовой и тотальной мобилизации становятся важнейшими политическими составляющими идеологии власти в ее поисках всеобщего признания. Эффективность реализации заявленной программы есть в этих условиях основной критерий законности притязаний власти, ее «легитимности». (Это в полной мере относится и к ведомственной власти в ситуации кризиса, когда ряд атрибутов центрального политического руководства переходит к различным могущественным ведомствам.) Мало этого – степень принятия этих идеологических постулатов или их, напротив, эрозия оказывают важнейшее и вполне самостоятельное воздействие на общество, сами становятся динамической составляющей социальных процессов, укрепляя или ослабляя общественные силы, взаимосвязи различных институтов.

Периодический кризис общества или переломные моменты развития страны всякий раз связаны именно с проблемами усиления культурных обоснований власти как главной структурообразующей силы общественной жизни – с поисками укрепления легитимной базы, попытками мобилизовать иные социальные и культурные силы для определенных целей и стратегий развития. Понятно, что опора при этом ищется уже не в инструментальных структурах аппарата, а в культурных элитах и других группах, нередко выдвигающих собственные контрпроекты развития. Важно, что это группы с автономными ценностями и самоопределениями, более того – группы инновативного характера, продуктивные в культурном и социальном плане, выступающие потенциалом общественной динамики. Но диалектика формирования и привлечения этих сил поддержки каждый раз осложняется тем, что чисто инструментальные структуры, исполнительский аппарат, созданный под реализацию предыдущей программы, периодически присваивает господствующие позиции и связанные с ними источники материальных и культурных ресурсов, сохраняя свою значимость, поскольку различные системы социальной организации (законодательная и исполнительная власть, экономические и контрольные механизмы) остаются по-прежнему не расчлененными. Так складывается противодействие сил ускорения и механизмов торможения социальной динамики.

Отметим, что и сама идеология форсированного развития вовсе не обязательно становится рабочей стратегией действия. Более того, для точности социального анализа эти моменты необходимо всякий раз тщательно разводить, поскольку функции данных представлений и опирающихся на них в своей деятельности сил различны. В одном случае это культурная легитимация власти, в другом – характер господства и авторитета, основанного на определенной исполнительской стратегии осуществления власти.

Однако в наших условиях обычно такое присвоение власти, когда программы развития превращаются в средства удержания господства, а планами на будущее отчитываются за прошлую работу. Возможность достигнуть некоего искомого состояния в перспективе превращается в претензию уже сейчас взять командные высоты, удержать руководящие или по крайней мере контролирующие позиции над всей системой воспроизводства и распределения (это относится и к главному обстоятельству в сохранении власти – кадровому контролю). Следуя за классическим определением М. Вебера, можно сказать, что господство в повседневности выражается именно как массовое управление. А потому особенности культурного обоснования авторитетных позиций имеют самое прямое отношение к складывающейся специфике социальных связей уже в широком плане – к представлениям руководства об особенностях общества, субъектах социального действия, границах их правомочности, условиях социального порядка. Тем более когда – как это характерно для отечественных условий – управляющий аппарат берет на себя осуществление всех важнейших функций общества – от хозяйственных до воспитательных.

При подобном тотальном и единообразном контроле и управлении действия ведомств, опирающихся на исключительно дидактическую идеологию, имеют следствием постоянное и необратимое ограничение многообразия функционирующих в обществе традиций и образцов. Это и понятно: ведь культуре, в ее ведомственной трактовке, задана единственная функция – доводить исходный «человеческий материал» до однозначной нормативной кондиции. Поэтому фонд и содержательный объем культуры принимают здесь вид типовой учебной программы. Отсюда – неистребимые из ведомственной идеологии представления об обязательном «ядре» (неважно, массовой библиотеки или торгового ассортимента), единственно верном учении, подлинно научной – читай, первой и последней – концепции развития того или другого и т. п.

Любое взаимодействие при этом рассматривается по образцу коммуникативных контактов однонаправленного, командного типа, которые выстроены по оси господства: вышесидящий задает цели, средства и алгоритмы действия, нижестоящий их просто исполняет. Собственно, исполнение становится ведущей признанной и работающей формой социального действия и взаимодействия. Впрочем, отметим, что здесь мы имеем дело скорей с исполнительством исполнения, «исполнительностью», которую специфическим образом демонстрируют представителям власти. Те же, в свою очередь, предъявляют соответствующие властные характеристики и атрибуты. Каждый разыгрывает норму собственного поведения в представлении партнера. «Вне» подобной замкнутой на себе и единой для всех ситуации ничего и никого – других по типу участников, целей и ценностей – нет. Она в этом смысле непродуктивна и есть, по сути дела, процедура удостоверения власти, с одной стороны, и зависимости, с другой. А потому и восприниматься она должна как «вечная» вещь: ведь кроме некоторых кадровых перетасовок и тактических кампаний с их сменой лозунгов и вывесок в «главном» и «по-крупному» ничего не будет и не может быть.

«Двоемыслие», «вторая (черная, теневая) экономика» и т. п. феномены – обязательные спутники и «естественное» развитие описанной ситуации. Представления о равноправном – любом! – партнере, чьи действия не умещаются в рамки господства и подчинения, авторитарной дидактики и школьнического послушания, изгоняются как неэффективные, культурно недопустимые или даже социально противозаконные, но возвращаются «с черного хода», делаясь теперь резервом для маневра в условиях тупика, запасом для лавирования одного из участников. Важно, что ситуацию при этом нет нужды изменять: напротив, принципиальная структура господства над нею даже укрепляется, поскольку есть возможность слукавить (как противоположной стороне – «сачкануть»), закулисно и бесконтрольно воспользовавшись добавочным ресурсом власти, дополнительным средством усилить свои позиции для власть имеющей стороны и способом самооправдания или компенсации – для стороны зависимой.

Столь же «логично» подобное доминирование рано или поздно завершается созданием (через сосредоточение в одних руках практически всех жизненных ресурсов) дефицитарной ситуации, будь то в производстве, торговле, информационном обслуживании, культурной коммуникации. Можно сказать, что дефицит, воплощенный, с одной стороны, в очереди, а с другой – в отделе спецобслуживания, составляет «свернутую» базовую формулу реальных (а не идеологических) общественных отношений и социальной организации ведомственно-командного типа. Ограничение доступа к ценимым благам и манипулирование доступом к ним представляют собой способ осуществления власти и ресурс ее существования. Исполнительно-распорядительная активность (нарезание и раздача паек) выступает функциональной заменой смыслозадающей, творческой, собственной культурной деятельности. А уж дефицитаризация общественных отношений «автоматически» влечет за собой образование по этой единой матрице подобных по устройству структур кланово-, клико– и мафиеподобного типа. Так подавленная социальная динамика и дифференциация общества выступают в формах должностной коррупции и уголовного преступления.

Поскольку перед ведомством стоит задача обеспечить себе долговременный, стратегический ресурс господства и послушания, то оно не может не ориентироваться и не опираться на все менее обеспеченные (соответственно, все менее самостоятельные) группы и слои общества. Воспроизводство по преимуществу их усредненных установок и стандартов во всех видах деятельности – от промышленной технологии до выпуска книг и телепрограмм – как раз и становится этим искомым средством самоувековечения, дающим возможность заблаговременно консервировать развитие ради сохранения командных полномочий и систем. Так что вытеснение культурогенных групп из сферы печатных коммуникаций в кружки устного общения – не просто автоматическое следствие массовидной социальной и культурной политики монопольной власти, но прежде всего превентивная и целенаправленная деятельность аппарата по парализации возможных, но нежелательных источников общественной динамики (своего рода профилактическое «подрезание связок»). Легко понять, что сам аппарат все больше рекрутируется из тех же слоев, составляющих его социальную базу, а культуропроизводящие группы вводятся в замкнутый, партикуляристский режим существования: они составляют еще одно «теневое» общество со своей «второй» культурой[181].

Именно поэтому как исследователю, так и практику планируемых реформ в любой сфере общественной жизни и культурной активности необходимо различать те представления о человеке и образы общества, которые кладутся в основу программ контролирующих ведомств, с одной стороны, и выдвигаются социальными группами инновативного плана, держащими все многообразие культурного наследия и обеспечивающими общественную и интеллектуальную динамику, с другой. Для операциональных целей здесь можно крайне схематично выделить два доминирующих представления об обществе.

Начнем с ведомственного. Общество тут есть система административно-отраслевого управления всем социальным целым. Она опирается на рационирование и распределительную экономику, соответственно – директивное планирование и централизованную координацию, распределение ресурсов и кадров, жесткую иерархию целей и социальных приоритетов. Социальное целое представляется такому сознанию как бы гигантской фабрикой с функциональным распределением и однозначно определенным характером труда. Соответственно и индивид трактуется здесь исключительно как субъект общественного воспроизводства с минимальными техническими навыками в исполнении извне заданного объема и характера деятельности. Его идеологическая вменяемость тождественна способности принять смысл существующего социального порядка и свою роль в нем. Сами антропологические характеристики сведены, с одной стороны, к известному разнообразию человеческого материала «на входе» (природные свойства и задатки), а с другой – к репродуцированию способностей к исполнению заданных функций (воспроизводству закрепленной структуры рабочих мест, регулируемых мобилизационных потоков): они равны сумме «общественно необходимых потребностей». Иными словами, общество здесь – это наследие, проходящее «трудовую школу», а потом «трудовую армию», с вынесенными вовне подсистемами постановки и выработки целей, обеспечения согласованности действий, их опосредования и т. д. При неизменном характере целей – воспроизводить программу форсированного развития, приобретающую свойства рутинизирующейся идеологии, – функции политической власти фактически сводятся только лишь к необходимости контроля над поддержанием статус-кво. Говоря по-другому, в социальной практике лозунги единого рывка и мобилизации всех сил оборачиваются тенденцией к консервации общественных отношений. Идеология развития сталкивается со структурой власти. Модернизацию такого типа правильней назвать замещенной или подмененной.

Другое представление об обществе складывается вокруг идеи социального союза – саморегулирующейся и самовоспроизводящейся системы взаимодействий, в которые включены различные, самоценные и потому равнозначные социальные партнеры, группы и институты. Понятно, что эта система основана на иных началах воспроизводства, нежели первая структура ведомственного типа, – на собственно «культуре». Так понимаемое общество функционально дифференцировано, обладает механизмами конкурентного выбора программ развития и путей их реализации через оценку инновационной деятельности специализированных групп. Соответственно, оно располагает иной по составу и устройству системой культурной памяти, набором символических посредников, фондом репродукции: действие этой системы опирается на универсалистские и обобщенные механизмы письменной культуры.

Различие самих идей и принципов этих разных социальных образований, скрытое за обычно не проясняемым словом «общество», крайне редко осознается даже в профессиональной среде, не становится предметом научных дискуссий. Скажем, выдвигаемые в последнее время специалистами проекты экономических реформ и социальных преобразований содержат в качестве базовых и, как правило, не обсуждаемых предпосылок представления о рационально действующем индивиде, рассчитывающем средства достижения цели, осознающем четкую мотивацию поступков и т. д. Неявно полагается, что достаточно предложить разумные схемы действия, как рациональный экономический либо социальный субъект примется за их исполнение. Почему бы, на самом деле, ему отказываться от дальнейшей оптимизации своего положения и поведения? Не станет же он поступать во вред самому себе.

Тем более неожиданно воспринимаются явления и факты, со всей определенностью свидетельствующие о том, что тщательно продуманные и выстроенные проекты и программы не работают (а потому с течением времени становятся достоянием архивов или предметом упований).

Представления о человеке, лежащие в основе такого рода проектов, дополняются соответствующими императивами демократизации производства, управления, процессов принятия решений, максимального приближения их целей и результатов к непосредственно действующему социальному субъекту. Между тем о природе и определениях этого субъекта и ведутся основные споры. Чаще всего он понимается как натуральный носитель «объективных» социальных качеств и свойств – образования, квалификации, дохода, положения и т. п. с однозначными мотивациями, детерминированными этими качествами. Легко видеть, что эти свойства представляют собой проекцию на «нейтральный» человеческий материал совершенно определенных представлений об обществе. Оно понимается как дифференцированная система взаимодействий, которые осуществляют правомочные индивиды в своих взаимодополнительных ролях, чье поведение диктуется общими ценностями и согласованными нормами – достижения статуса, повышения эффективности своего труда, соответствующего вознаграждения и т. д. И вот весь этот массив представлений вводится в социальную действительность, которая на всей временной глубине, где еще сохраняется ее равенство себе, демонстрирует свойства совершенно иного устройства и функционирования. Тем самым сближаются два генетически различных типа социально-антропологических представлений: во-первых, образующие программу авторитарно-административного аппарата уплощенные радикалы «просвещенческого» рационализма, а во-вторых, базовые элементы потребностной идеологии прикладной социальной работы, составляющие идейную основу для консолидации обслуживающего корпуса социальных наук. Они восходят к тем же истокам, но восприняты уже через плоско понятый функционализм или позитивистский социал-органицизм.

Но ведь в отличие от административной идеологии управляемого «нашего человека», идея рациональной экономической мотивации – «человека экономического», которая лежит в основе проектов реформ, предполагает совершенно иной социально-культурный контекст. Мы о нем уже говорили: он воплощен в идее общества как союза, динамической целостности, саморегулируемой системы. Эта формальная конструкция допускает любые ценностные и содержательные наполнения. Иначе говоря, работа с ней требует конкретно-исторического социального анализа того, какие культурные рамки определяют смысл соответствующих экономических или социальных действий. Тем самым ответы на вопросы, какие именно содержательные мотивы, регулятивные идеи, ценностные представления скрыты за данным типом экономического поведения и его субъекта, определяются всей совокупностью традиций и норм, соотношением групп и социальных сил, образующих данный социокультурный порядок. За необсуждаемым постулатом рационального поведения стоят структуры господства, по видимости принявшего «объективную», «самоочевидную» форму принудительной реальности.

Подытоживая сказанное об идеологии монополистического господства, подчеркнем, что всеобщий и единообразный характер власти имеет своим идейным коррелятом программу экстренного развития социального целого. Именно чрезвычайностью задач узаконивается сосредоточение управления в руках одного лица при поддержке ограниченного исполнительского аппарата и экспроприации всех имеющихся социальных и культурных ресурсов во имя предполагаемого общего блага и в общих интересах. В длительной исторической перспективе ясно, что присвоение и практика власти, основанной на подобной программе идеологии как культуры, имеет следствием периодический кризис общества. Он развивается в форме бюрократизации собственно политических структур, завершаясь бюрократизацией любых видов институционального взаимодействия – стагнацией, застоем. Выход из него всякий раз осуществляется как поиск верхними эшелонами руководства опор за пределами и поверх аппарата. А это, соответственно, влечет за собой частичное усвоение или полное принятие культурных программ инновативных социальных сил, слоев и групп. В этом смысле перестройка политических структур только и позволяет включать как таковые экономические механизмы и межгрупповой, и межинституциональной регуляции.

К свободе инициатив

Именно в силу этих обстоятельств отдельные чисто экономические преобразования (введение полного хозрасчета и др.), наталкиваясь на противодействие административно-приказных структур, либо целиком парализуются, либо до бессмыслицы трансформируются («кое-какой хозрасчет»). Необходимая радикальная перестройка общественной, хозяйственной, культурной жизни требует прежде всего реформ систем управления – совокупности организационно-политических и опирающихся на них экономических и правовых изменений, итогом которых должна стать децентрализация управленческого устройства. А она, чтобы дать желаемый эффект, должна опираться на понимание различий между двумя принципиальными способами организации общественной жизни, о которых речь шла выше, – различий между идейными программами, между выдвигающими и поддерживающими их социальными силами и группами.

В рамках книжного дела это означает функциональное разделение издательской системы на два типа образований:

– совокупность издательств, связанных с подготовкой и выпуском текстов любого рода, которых в книгообороте ранее не было. Это могут быть впервые созданные, впервые подготовленные к печати, впервые составленные в таком виде издания. Их общее функциональное значение – введение новых идей, информации, образцов, видов издания, входящих в конкуренцию с другими новинками. Подобные предприятия предусматривают известный издательский риск, допускают возможность неуспеха, что должно было бы гарантироваться частичной дотацией – своего рода авансированием развития;

– совокупность крупных типизированных издательств, объединений или даже синдикатов, связанных с воспроизводством или комбинированием уже получивших признание текстов, ротационным тиражированием классического или нормативного состава письменной культуры (науки, литературы, искусства и проч.).

Именно к этому последнему типу издательств тяготеют нынешняя система Госкомпечати СССР и ведущее направление его книжной политики. Поэтому активнее всего в ведомственной прессе обсуждаются проблемы издательской деятельности подобного направления, хотя наиболее серьезные вопросы и задачи связаны как раз с реконструированием издательств первого, инновационного типа. В силу ряда причин подобные экспериментальные, малотиражные предприятия были в конце 1920‐х – начале 1930‐х гг. практически уничтожены (а между тем вся нынешняя научная и литературная классика ХХ в. впервые публиковалась именно в них). С ними же оказались устранены и все возможности опосредованного воздействия различных общественных групп на книжное производство и потребление. Восстановлению этих звеньев сейчас препятствует прямое сопротивление отраслевой бюрократии, демагогически отождествляющей задачи удержания власти с интересами общества в целом, отстаивающей свою некомпетентность сокрытием информации о положении дел в отрасли и апелляцией к самым широким слоям не обеспеченных книгой ранее и потому малоподготовленных читателей.

Чтобы устранить нынешний губительный для книжной культуры в стране монополизм руководства, следует предоставить максимальные возможности для самого широкого развития сети издательств, независимых от централизованного государственного управления (как прямого, директивного, так и косвенного – через кадры, распределение ресурсов, контроль над темпланами и прочее). В нее должны входить:

– автономные издательства научно-исследовательских институтов и вузов, включая региональные;

– издательства творческих союзов и культурных обществ, включая местные;

– журнальные издательства и их объединения;

– система кооперативных и частных издательств, не только литературных, но и научных, историко-культурных, справочно-информационных, вплоть до журнально-газетных, имеющих различную структуру и тип организации и наделенных возможностями арендовать или выкупать производственные мощности госсектора;

– хозрасчетные и кооперативные, частные и акционерные фирмы, магазины, склады и базы, обеспечивающие прямые договорные взаимосвязи издательств разного типа, от государственных до частных;

– смешанные акционерные объединения советских издательств разного типа;

– смешанные предприятия с зарубежными типографиями и издательскими фирмами, с привлечением капиталов из‐за рубежа;

– различные формы кредитования книжного дела, включая банк для финансирования частных, кооперативных и смешанных издательств, типографий и экономического контроля над ними;

– различные фонды для поощрения определенных видов долгосрочных и культуроемких изданий (энциклопедий, серий и т. п.).

Только издательства этого рода способны взять на себя весь риск и наиболее трудную часть экспертизы, апробирования и селекции того нового, что создается инициативными группами общества. Тогда как освобожденные от поиска авторов, чтения и сортировки потока поступающих текстов крупные издательства государственного подчинения (собственно – госсектор в издательском деле, типа прежнего Госиздата) сконцентрировались бы на качественной подготовке крупных и дорогостоящих проектов, которые обеспечивали реализацию общенациональных культурных программ, непосильных для средних и мелких фирм, – выпуск книг по системе госзаказов (прежде всего для коллективного адресата – государственных же массовых библиотек, школ, вузов и т. п.), собраний сочинений отечественных классиков, национальных энциклопедий и библиографий, солидных серий и т. д. В целом это были бы уже не нынешние 240 издательств-гигантов, типизированных и профилированных, а несколько тысяч издательских фирм, независимых от идеологического диктата, от казны, от ограничений по тому или иному типу собственности. Их деятельность регулировалась бы исключительно экономическими механизмами, способными опосредовать любые социальные взаимосвязи.

В этом случае система собственно Госиздата строила бы свою работу на планировании и учете потребностей в уже апробированной литературе со стороны точно известных социальных групп и демографических контингентов. Именно при переиздании и воспроизводстве централизованное планирование становится достаточно эффективным инструментом управления, поскольку вопросы прогнозирования спроса переводятся в плоскость точно сформулированных маркетинговых задач.

Отказ от тотального планирования и контроля над всей книжной продукцией фактически упразднил бы в ее нынешнем виде и «Союзкнигу». Сегодня она выступает тормозом книгооборота и дополнительным механизмом удлинения сроков и удорожания издания, прибавляя к году редакционного процесса и году типографских, переплетных и т. п. работ еще год деятельности рутинно-бюрократической системы сбора заказов и определения тиражей даже там, где это вполне могло бы быть предоставлено прямым связям небольших издательств с потребителем. Существование множества автономных издательств, автоматически – в силу действия экономических факторов – обслуживающих свои, определенные сектора тематического рынка, позволит гибко приспосабливаться к запросам дифференцированных групп потребителей. Поскольку эти издательства малотиражны, им достаточно картотек постоянной клиентуры и не нужны системы сбора информации по стране.

Потребности динамического развития книжной культуры требуют на уровне издательства исключить фигуру редактора в том смысле, в каком она была принята на ранних этапах «культурного строительства» в стране и в крайне архаическом виде сохраняется сегодня. Ключевыми фигурами издательского процесса должны являться автор (для впервые выходящей книжной продукции любого содержания) и читатель (для литературы, подлежащей переизданию). Цензура и контроль над содержанием полностью исключаются, поскольку в основных параметрах регламентированы соответствующими юридическими документами и институтами (в первую очередь Законом о печати, а также законом об авторских правах и интеллектуальной собственности, который должен вскоре появиться). В остальном обеспечение издательского процесса разделяется между тремя специалистами. Редактор принимает на себя функции эксперта и несет за это исключительно экономическую ответственность: в его задачи входит главным образом привлечение и организация перспективных авторских сил, за качество же и содержание рукописи, за приводимый материал и т. п. отвечает автор. Подготовка рукописи к печати – функция технического редактора. И наконец, необходим агент-посредник (функции которого узурпировал сегодня ВААП, однако он абсолютно не способен даже и при желании их осуществлять), который оперативно и на взаимовыгодных условиях обеспечивал бы готовому оригиналу оптимальные условия продажи, полиграфическую базу и соответствующие рынки.

Передним краем социальной и культурной динамики выступает, как показали несколько последних лет, периодика[182]. Журналам следует предоставить финансовую и экономическую независимость от сегодняшних их «хозяев», переводя их на полный хозрасчет (включая копирайт на впервые публикуемые произведения или данные, которые, отметим, только и имеют ценность на реальном сегодняшнем международном рынке). Они должны быть признаны полноправными хозяйственными и юридическими субъектами, наделенными правом заключения договоров на полиграфические работы необходимого объема и качества с теми типографиями, где это им выгоднее, в том числе по договорным ценам за сменность работы. Тем самым деятельность журнала сама стала бы подчиняться экономическим механизмам: цена номера, штатное расписание, распределение прибылей (их вложение в производство, в стимулирование новых форм или на благотворительные нужды и проч.), покрытие убытков – все лежало бы на самой редакции. Перспективными представляются самостоятельные объединения ряда журналов с общей программой, типа журнально-газетного консорциума или акционерного общества, создающего единую полиграфическую и хозяйственную базу (таким был, например, созданный М. Кольцовым «Жургаз», от которого остался сегодня только «Огонек»). Следуя за процессами дифференциации интересов подписчиков и углубляя ее, при журналах в форме различных приложений к подписке, абонементов, собраний сочинений, специальных выпусков могли бы оперативно создаваться продолжающиеся серии, выходить сборники лучших вещей из опубликованных в журналах. Фактически продолжая сложившуюся внутри журнала структуру разделов и опираясь на сформированную за ряд лет аудиторию, можно более гибко реагировать на меняющиеся и усложняющиеся запросы читателей, а кроме того, и развивать их, дополняя круг привычных материалов сборниками публицистики, исторических и философских работ, актуальных научных трудов, получивших общественный резонанс и т. д.

Единственным регулятором отношений с такого рода самостоятельными журналами, как и с издательствами в целом, должны стать не директивные задания и отчетные показатели, не новые препоны развитию в виде госзаказов и экономических нормативов, а прогрессирующий налог, устанавливаемый в соответствии со стандартами мировой издательской практики (т. е. не превышающий 35% прибыли) и взимаемый вне зависимости от формы собственности на средства производства. Однако налоговая политика должна иметь строго дифференцированный характер: размер налоговых отчислений не должен превращаться в фискальный насос, откачивающий у населения «лишние» средства только потому, что казне этого хочется или у нее «дырка» в бюджете, вызванная бездарным управлением. Размер налога должен расти в соответствии с объемом тиража, блокируя монополию и вал, т. е. не давая паразитировать издательствам-монополистам, и снижаясь до минимума или даже совсем отменяясь для вновь возникающих мелких издательств или имеющих некоммерческий характер, т. е. ориентирующихся на выпуск малотиражных или пробных изданий – литературных, научных, имеющих культурные или благотворительные цели и проч. В этих случаях наука и культура могли бы кормить себя сами, не нуждаясь в дотационных вливаниях и нищенских подачках от соответствующих ведомств. В любом случае налог не может быть удушающим, чрезмерным даже для издательских гигантов, с тем чтобы не блокировать нормальный ход развития и обновления. Разумеется, налоговая практика должна учитывать и возможности поощрительного обложения, если фирмы и издательства, типографии или склады начинают вкладывать часть прибыли в совместные фонды для научно-технических разработок и технологических инноваций для отрасли в целом. Короче, делать то, что не способна делать сегодня разлагающаяся и парализованная Госкомпечать СССР, отдавшая все свои регулирующие и координационные функции на средний уровень – уровень самих издательств и их объединений (о чем свидетельствует появление издательских ассоциаций) и оставляющая за собой лишь право запрета на образование типографий отдельным группам и частным лицам. Но и это уже не надолго.

Фактом нашего общества, нашего умственного и политического развития становится понимание того печального обстоятельства, что действовавшая с 1930‐х гг. модель отраслевого централизованного управления, каким является Госкомпечать СССР, привела книжное дело (а стало быть, и развитие науки, культуры, литературы, образования в тех аспектах, которые имеют отношение к издательским и печатным формам) к развалу и острому кризису, стала причиной некроза интеллектуальной динамики, а значит, и фактором торможения социальных реформ, социального развития страны в целом. Эта система отношений подлежит незамедлительной ликвидации, срочному оперированию, пока не наступила еще фаза патолого-анатомического анализа и объяснения причин катастрофы и гибели всего общественного организма. Лишь переход к сугубо рыночным, экономическим отношениям может дать реанимацию нормального культурного и социального процесса, обеспечить нормальный ход технологической модернизации, формирование у работников устойчивой мотивации к повышению доходности и рентабельности своего предприятия путем не наркотического повышения цен, а оптимизации производства, в частности экономии непроизводительных расходов (сегодня слишком больших), максимизациии использования журнальной и книжной площади и т. п. Эффективнейшим стимулом развития этих социально-экономических процессов может явиться выход на мировой рынок в любой форме – вплоть до возможности печатать тираж за рубежом, если это представляется выгодным и рентабельным.

Реальностью реформа книгоиздательского дела станет лишь с образованием оптового рынка средств производства и материальных ресурсов, с переходом от фондированного распределения сырья и оборудования к его продаже издательствам любого типа. Но начинаться оптовый рынок, строго говоря, может лишь с оптовой торговли готовой издательской продукцией и авторскими правами, а не продажи ресурсов – бумаги, техники и т. д. Только в этом случае деньги потребителя будут работать в качестве кредита под выпуск реальных товаров (в данном случае – издательской продукции, книг, журналов, альбомов и проч.), а не ведомственных суррогатов спроса. Основным критерием эффективности производства, а стало быть, и социального признания его результатов должна считаться рентабельность предприятия – движение цен, а не привилегии, обеспечиваемые принадлежностью к тому или иному сектору общественного производства. В случаях же проведения издательскими средствами определенной культурной или идеологической политики издержки ее должны компенсироваться инициаторами.

1989

ЖУРНАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ[183]

1. Введение

1.1. Предварительные замечания

Данная работа является первым в нашей стране социологическим исследованием журнальной структуры, ее динамики, обусловленной крупномасштабными социальными процессами. Даже систематическое слежение за состоянием книгоиздания и журнального дела, свойственное инициативному и компетентному руководству отрасли в 1920‐х гг. и представляющее резкий контраст с подходом нынешнего начальства, все же не касалось собственно социальных, тем более социологических аспектов функционирования периодики. Отчасти это объясняется слабой теоретической вооруженностью тогдашней социологии и отсутствием необходимых кадров, а в известной мере – высокой профессиональной культурой тогдашнего издательского дела, возглавляемого широко образованными и опытными специалистами, умными, способными к выработке гибкой и весьма результативной культурной политики организаторами. Особенностью книгоиздательской жизни 1920‐х гг. был не только постоянный анализ книгоиздательской деятельности в стране, но и изучение опыта дореволюционных издательств (Сытина, Маркса и т. п.), а также состояния дел за рубежом (дореволюционная Россия была на втором месте в мире по выпуску книг, то же и в 1920‐х гг.; несмотря на периодические кризисы, СССР приближался к первому месту, конкурируя за него лишь с Германией, ведущей книгоиздательской страной мира в те годы).

Наше обращение к изучению роли журналов было обусловлено выводами, сделанными в процессе исследования состояния книгоиздания в стране в 1970–1980‐е гг. Оно характеризуется резким ростом дефицита, неспособностью к решению крупных культурных и политических, можно даже сказать – стратегических, задач, окостенелостью системы управления и ее оторванностью от происходящих в стране процессов. В поисках выхода из этого положения наша исследовательская группа обратилась к изучению опыта 1920‐х гг. и положения дел за рубежом. В результате обнаружилось, что в развитой структуре книжного дела огромная роль должна принадлежать периодическим изданиям журнального типа.

В первую очередь это связано с возможностями ускорения выхода книжной продукции к потребителю. В 1920‐е гг., а тем более в дореволюционное время, так же как и сегодня за рубежом, книгоиздание характеризуется чрезвычайно высокой оперативностью и небольшими сроками редподготовки. Например, в ФРГ срок редподготовки в среднем не превышает 4–6 месяцев (разумеется, исключением являются большие энциклопедические издания, но и там сроки несопоставимы с деятельностью издательства «Советская энциклопедия»), поскольку он ограничен необходимостью дважды в год на сезонных книжных ярмарках представлять новую продукцию. Примерно так же обстояло дело и у нас в 1910–1920‐е гг.: средний объем издаваемой книги был весьма невелик (4–5 печ. л.), в отличие от сегодняшних 18–20 печ. л., а также 3–5-летних сроков подготовки; к тому же развитая система издательств, торговых контор и магазинов позволяла очень оперативно готовить и распространять книги. Кроме того, существовало множество переходных форм между собственно книгой и журналом: в 1910‐х и особенно в 1920‐х гг. при каждом сколь-нибудь успешно действующем журнале имелась система абонементов (не считая оттисков, переизданий отдельных номеров и проч.), подписок и приложений, доходящих иногда до 5–8 типов), что позволяло очень гибко приспосабливаться к разнообразным запросам читателей, прикреплять их к своим периодическим каналам в качестве уже покупателей книжной продукции, т. е. не только стабилизировать и планировать спрос, но и формировать его, развивать структуру запросов своего читателя[184].

Изучение всех этих обстоятельств заставило нас обратиться к анализу роли журналов сегодня. Как выяснилось, при достаточно развитой социологии печати в 1960–1970‐х гг. журналами практически никто не занимался и опыта их изучения не было. Единственное указание на исследовательские лакуны этого рода было сделано в 1978 г. в методическом анализе имеющихся исследований печатной продукции, предпринятом О. М. Масловой. Отсутствие работ по журналам объясняется ведомственной разобщенностью социологических исследований: социологией чтения занимались главным образом библиотечные работники (а в массовых библиотеках к журналам обращается очень небольшая часть читателей, характеризующаяся высоким показателем образования и интенсивности чтения, не специфичными для читательской массы в целом).

Бедность и склеротизация книгоиздательских возможностей, обусловливаемый этими обстоятельствами дефицит, а также сам характер читательского поведения наиболее подготовленных слоев указывали на необходимость более гибкой системы обеспечения читателей, возможностей «шунтировки» закупоренных участков культурного процесса какими-то иными средствами и формами. На это же указывало отчасти и изучение читательской почты, в которой все чаще встречается иной принципиальный выход из дефицита: индивидуальная подписка на журналы, в отличие от книжной подписки и макулатурных талонов, близких по ряду функциональных признаков. Отличие от книжной подписки на собрание сочинений или предварительных заказов состояло в том, что здесь подписчик гораздо легче мог быть обеспечен изданием, а во-вторых, он точно не представлял себе (до 1987 г.), что он в результате получит. Он должен был с гораздо большим доверием отнестись к самому каналу, т. е. предварительно быть гораздо больше включен в книжную культуру, лучше ознакомлен с положением дел в литературе, чем обычный рядовой читатель. С другой стороны, и сами журналы, свободные в своей содержательной работе от чрезмерного бюрократического контроля Госкомиздата и от неуклюжей системы «Союзкниги», не нуждающиеся в согласовании тематических планов, могут гораздо оперативнее откликаться на происходящее в науке и литературе, не говоря уже об актуальных событиях в общественной жизни.

Все эти соображения заставили весной 1987 г. обратиться к анализу журнальной деятельности, к существующей сети периодики, а также к ретроспективному изучению журналов. Наш выбор подкрепило и то обстоятельство, что к апрелю 1987 г. стал ощутим начавшийся рост интереса к периодике в связи с идущей перестройкой. Изменение тональности материалов и наполнения журнальных страниц почувствовалось с конца 1986 г., что постепенно выразилось в начавшихся с июня 1987 г. затруднениях в розничной покупке периодики. Работа начиналась и первоначально велась как сверхплановая, но с января 1988 г. была включена в плановые задания Отдела социологии Института книги Всесоюзной книжной палаты.

1.2. Цели и задачи

В исследовании намечено:

1. Изучение социальной роли журнальной периодики в системе книгоиздания в целом.

2. Общий анализ существующей структуры журналов, особенностей ее функционирования как целого, выявление лакун.

3. Общие характеристики аудитории отдельных журналов или типов журналов, среды их распространения и факторов, определяющих динамику их тиражей (без обращения к специальному анкетированию или опросу).

4. Описание динамики тиражей в связи с социальными процессами, идущими в обществе.

Характер работы. Поскольку никаких аналогов подобного подхода до сих пор не было, приходилось содержательные проблемы совмещать с поиском аналитического и теоретического инструментария исследования. Притом что преимущественный акцент делался на теоретической работе, основную часть времени занял собственно статистический анализ материалов. При отсутствии технического персонала и помощников среднего звена вся работа от выписок данных до обсчетов проводилась авторами отчета.

1.3. Источники информации

В качестве базы информации использовались картотеки Отдела периодики и статистики Всесоюзной книжной палаты (ВКП) (находившиеся в период работы в состоянии переезда и потому не всегда полные). Надо отметить, что состояние статистического анализа в ВКП и ведение текущего учета, если судить по возможностям использования их результатов в работе, крайне удручающие. Фактически этой работы не ведется, кроме установления самых общих рубрик. Использовались также и данные «Союзпечати», представляющие общий натуральный свод машинного учета индивидуальной, розничной и ведомственной подписки по всем изданиям за 1987 г. и январь 1988 г., выходящим в Советском Союзе. Кроме того, эти сведения дополнялись просмотром «де визу» журналов и других периодических изданий за прошлые годы в Государственной библиотеке им. Ленина. Здесь же осуществлялся контент-анализ публикаций за 1986–1987 гг., а также анализ текущей критики и публицистики. Были использованы также русские и советские библиографии периодики и зарубежная национальная статистика книгоиздания и печати, данные ЮНЕСКО, а также материалы анализа деятельности отрасли в 1920‐е гг. Исследование опиралось также на материалы различных опросов Отдела социологии, проведенных с 1986 г. по март 1988 г.

Трудности получения и обработки информации носили как организационный характер (ограниченность доступа к статистическим данным), так и чисто технический (обсчету подлежал массив сведений, явно превышающий возможности коллектива исследователей). Тем более что материальная база предельно убога: считать было практически не на чем.

Основной массив данных был сведен в 300 с небольшим исходных таблиц пообластного распространения периодических печатных изданий, подлежащих перегруппировке и выборочному корреляционному анализу. Из-за ограниченности времени и технических возможностей для содержательного анализа были выбраны прежде всего 130 периодических изданий – «толстые» литературно-художественные журналы Москвы и Ленинграда, республиканских и областных центров (а также аналогичные издания на языках народов СССР), массовые издания, научно-популярные журналы, академические издания по общественным и гуманитарным наукам, ведомственные издания по культуре и искусству, детские, общественно-политические, партийные, молодежные журналы. Для сравнения в тех или иных аспектах, соответственно, к ним добавлялись и другие издания. Таблицы динамики тиражей даны в Приложении.

1.4. Общая характеристика журнальной структуры

По данным справочника «Печать в СССР в 1985 г.», в настоящее время в СССР выходит свыше 1524 журналов. Точное количество определено быть не может из‐за различий отнесения к «журналам» других типов изданий (библиографических, информационных, рекламных и других бюллетеней, а также включения сюда закрытого или полузакрытого типа журналов для зарубежного читателя и т. п.): колебания составляют порядка 30 названий. Распределение по типам их назначения выглядит следующим образом (база – 1553 названия).

Таблица 1

Более развернутая характеристика распределения структуры журналов, выходящих на всех языках в 1985 г. (структура практически не меняется, так что данные по этому году можно распространять на весь период 1980‐х гг.), может быть представлена таким образом. Всего (на всех языках) – 1569 наименований. Из них в открытую подписку поступает 1301 название (83%). На русском языке выходят 1035 (66%); на языках народов СССР – 385 (24,5%); на иностранных языках – 149 (9,5%); реферативных журналов – 158 (10%). По тематике они делятся следующим образом:

Таблица 2

С начала века средний разовый тираж выходящих журналов вырос в 16 с лишним раз, что указывает на рост «толщины» образованного читающего слоя:

Таблица 3

По средним тиражам в расчете на душу населения мы приближаемся к развитым странам. Так, например, в ФРГ средний разовый тираж журналов составляет 38 тыс. экз., а с учетом размеров населения это будет примерно равняться нашим, т. е. перерасчет дал бы примерно 180–190 тыс. экз. С другой стороны, у нас явно недостаточна и бедна сама журнальная структура, в результате чего на некоторые, сравнительно немногие журналы определенного типа (не только литературно-художественные, но и массовые, научно-популярные и т. п.) падает основная часть аудитории. Иными словами, журнальная система характеризуется крайне слабой дифференцированностью.

По числу журналов мы отстаем от подавляющего большинства развитых стран, а также – в абсолютных цифрах – от журнальной сети, существовавшей в нашей стране в 1920–1930‐е гг. Даже в 1937 г., когда террор административно-авторитарного режима достиг одного из своих максимумов, число журналов было еще сравнительно высоко: в 1927/28 г. выходило 1675 журналов, в 1937 г. – 1880 названий. Это несколько меньше, чем планировалось к концу первой пятилетки по оптимальному плану – свыше 2000 названий. Согласно тогдашней концепции издательского дела, вполне, впрочем, согласующейся с современной зарубежной практикой, журналы должны были расти опережающими темпами. В сравнении с ведущими развитыми странами сеть журналов у нас крайне неразвита. Так, от США мы отстаем на порядок (какую систему учета мы ни избирали, даже если учитывать все периодические издания журнального типа, включая бюллетени).

В СССР, даже если включить сюда продолжающиеся издания и бюллетени, т. е. учитывать по максимуму (что неверно, но иногда делается из ложно понятых государственных, престижных соображений), число названий некнижного и негазетного типа не превышает 5493.

Таблица 4

* В сравнении только с теми по типу журнальными изданиями, которые выходят в нашей стране, – 12 000.

При этом число названий журналов растет главным образом за счет ведомственно-отраслевых информационных или реферативных изданий, подчиняясь прежде всего давлению научно-технического прогресса, дифференциации научно-производственной сферы: в 1970 г. выходило 1204 названия, в 1980 г. – 1428, в 1982 г. – 1471, в 1983 г. – 1490, в 1984 г. – 1516, в 1985 г. – 1524. Но если откинуть ведомственные, отраслевые и технические журналы, а взять те типы общественных изданий, которые мы включили в список для анализа тиражной динамики, то получится совершенно иная картина: из 130 журналов 126 не претерпевали существенных реорганизаций, поэтому каждый из них можно считать одним и тем же изданием, а не разными журналами, выходившими с одинаковым названием. Из них 121 начал выходить в советское время, четыре возникли еще до революции («Вокруг света», «Работница» и др.). Из этого 121 издания 40,5% начали выходить в период 1922–1935 гг. В последующие 15 лет появился еще 21 журнал (17,4%). В первое послесталинское пятнадцатилетие (1950–1965 гг., собственно с 1954 г.) родились еще 29 журналов (24%). На вторую половину 1960‐х гг. и 1970‐е гг. падает время образования еще 19 новых изданий (15,7%). И за оставшиеся семь лет (1981–1987 гг.) появились еще 3 издания (2,5%).

Что же получается? Если за три года (1922–1925) – наиболее интенсивный период социального строительства, сопоставимый по культурной и научной продуктивности лишь с Серебряным веком 1901–1916 гг., появился 21 поныне существующий журнал, то все 1980‐е гг. породили лишь четыре журнала, три из которых упорно теряют популярность у читателя с момента своего возникновения (из них рекордсменом падения читательского уважения становится «Трезвость и культура», потерявший свыше четверти своего тиража практически лишь за первый год существования). Исключение составляет перешедший в 1986 г. из статуса альманаха в ранг журнала молодежный «Ровесник», устойчиво набирающий аудиторию (в 1987 г. – прирост 15,4%, в 1988 г. – 60%).

Для сравнения опять же укажем динамику журнального образования в начале века: за первые 15 лет (1901–1916 гг.) зафиксирован постоянный выход 9713 названий, не считая еще свыше 4,5 тыс. изданий, которые по самым разным причинам – цензурным, финансовым, редакционным, издательским – не пошли дальше первого номера.

Иначе говоря, существовало большое, но в целом ограниченное число весьма авторитетных и устойчивых, успешно функционирующих журналов, но одновременно с этим шла непрерывная ротация, возникали и исчезали самые разнообразные журнальные формы. Имело место непрерывное эдиционное и социальное экспериментирование, призванное опробовать варианты и пути социального развития, представлять растущее многообразие социальных и культурных позиций, групп и образований, их интересов и идей. Ежегодно за этот период обновлялось примерно 25% всех выходящих периодических (не газетного типа) изданий. Примерно такая же динамичность социальной жизни была характерна и для 1920‐х гг., особенно их первой половины: об этом говорит усиливающаяся потребность во все новых и новых журналах. Нужно подчеркнуть, что интенсивность социальных и культурных процессов была гораздо выше, так как надо учесть, что эти процессы происходили в гораздо более тонком культурном и образовательном слое. Тиражи большинства тогдашних журналов с нынешними просто несопоставимы: в 1920‐х гг. большая часть журналов имела тираж от 500 до 3000 экз., причем значительная часть имела тираж ниже 500 экз. (см. табл. 6 на с. 388). Крайним исключением был лишь кольцовский «Огонек», единственный журнал, имевший тираж 450 тыс. экз. Даже популярные журналы, типа «Вокруг света», имели до 1935 г. тираж порядка 8–15 тысяч. (Только начиная с этого момента тираж стал выше 25 тыс. экз.) Литературные журналы в 1929 г. – примерно столько же: «Октябрь», «Звезда» – 3 тыс. экз., «Молодая гвардия» – 15 тыс. экз., «Новый мир» – 21 тыс. экз., даже «Роман-газета» имела только 150 тыс. экз.

Сегодня, т. е. за период 1970–1987 гг., доля новых журналов составляет лишь 1,4% от общего числа выходящих периодических изданий.

Более развитая и аналитическая статистика 1920‐х гг., отражающая и более высокий уровень компетентности тогдашнего руководства, большую дифференцированность и специализированность его запросов, не позволяет проводить сопоставление с сегодняшним состоянием дел с необходимой детальностью, хотя бы просто потому, что в существующей открытой статистике нет соответствующих данных. Но даже беглое сопоставление указывает на гораздо более развитую и дробную сетку тогда выходящих журналов, более гибкую систему периодичности их выхода и т. п., а также характер социального распределения.

Значимым также является соотношение выпущенных книг, газет и журналов, позволяющее оценивать весь объем печатной продукции и письменной культуры по степени разнообразия. Отметим, что в 1987 г. впервые объем периодики превзошел книжные издания (3,8 млрд экз. в сравнении с 2,8 млрд экз. книг). Книги в общем объеме печатной продукции в последние годы составляют всего 16–18%. Чтобы не утяжелять отчет, приведем только сопоставление нынешней фазы с дореволюционным периодом и 1920‐ми гг. Сравнение журналов с другими СМК и книгами важно, поскольку за разными каналами, их объемами и интенсивностью стоят разные социальные образования, характеризующиеся разной глубиной и структурой перспективной и стратегической социальной памяти, т. е. типом социокультурного воспроизводства. Если действие СМК описывается принципом: информация одновременно «многим всем», то журналы предполагают одновременную групповую или стратную однородность, а книги – разнородность, индивидуальность и избирательность потребления.

Таблица 5

Таким образом, соотношение книг, газет и журналов было тогда 33 : 1: 2, в 1920‐е гг. – 47 : 1 : 2,5 (сейчас эта пропорция составляет 55 : 6 : 1). Это соотношение сегодня в ФРГ – 44 : 1 : 6, т. е. близкое к тому, что было у нас в 1920‐е гг.

Таблица 6

Распределение журналов по типам тиражных групп

Таблица 7

Книжная и журнальная продукция Германия в 1920-е гг.

(число названий в тыс. ед.)

Таблица 8

Число названий журналов на 1 млн населения

* В сравнении только с теми по типу изданиями, которые есть у нас, – 50.

Иными словами, по степени развитости журнальной структуры, отражающей характер социального развития общества и его социальный и культурный потенциал, мы принадлежим к третьему миру, находясь среди развивающихся, модернизирующихся стран с тяжелым колониальным наследием – былой имперской периферии.

Таблица 9

Журналы, книги и газеты в ФРГ (1984 г.)

(Число журналов – 6817, газет – 1248. Выпуск книг – 51733)[185]

Таблица 10

Тематическая структура журнальных изданий ФРГ (1984 г.)

2. Журналы как тип социальной коммуникации. Социологический комментарий

Из трех видов печатной продукции, обеспечивающей процессы общественного воспроизводства (средства массовой коммуникации (СМК), журнальная периодика, книги), журналы могут характеризоваться преимущественно как средство межгрупповых коммуникаций, обеспечивающее передачу образцов одной группы другой, а также как устройство для воспроизводства групповых структур или отдельных институтов. СМК обеспечивают репродукцию ценностей и информации на уровне массового общества в целом, интеграцию социетального уровня, а книги – преимущественно групповую, ролевую или индивидуальную структуру социальных взаимосвязей.

При всей условности подобного разделения, не принимающего во внимание смешанных или переходных типов, оно дает основание для понимания основной специфики действия той или иной подсистемы печатной и письменной культуры. Соответственно, объем разового охвата и степень разнообразия той или иной формы печатной коммуникации обратно пропорциональны друг другу: избирательность индивидуально-групповой структуры коррелирует с максимально возможным объемом универсалистских ценностей и значений научной и литературной культуры; передача же по ТВ или газетное сообщение несут в себе максимальную по разнообразию и временным характеристикам социальную информацию, т. е. имеют чисто оперативный характер (глубина памяти не превышает объема актуально происходящего). Взаимодействие между этими разными формами коммуникативных взаимосвязей должно обеспечить не только общую интегрированность общества, но и его динамику: взаимосвязь между самыми глубокими и фундаментальными ценностями, которые транслируются книжной культурой (соответственно, с характерными для нее пространственно-временными размерностями), и злободневностью, отражаемой функционированием СМК.

Если книга как тип издания представляет собой долговременную социальную память (особенно фундаментальные труды по науке, литературные памятники, энциклопедии и т. п.), то журналы в своей деятельности соединяют индивидуальный уровень достижения с групповым или институциональным, т. е. вводят в действие фундаментальные книжные пласты культуры, транслируемые через индивидуальное усвоение. Они, соответственно, обеспечивают в процессах социокультурной динамики реализацию следующих социальных функций: селекцию инновационных достижений, их оценку и первую интерпретацию (научные и толстые литературно-художественные журналы, характеризующиеся максимальным тематическим диапазоном).

В принципе в динамическом обществе они должны были быть окружены множеством небольших или узкоспециальных малотиражных изданий: авангардных литературно-художественных группировок и объединений, научных направлений и школ, философско-публицистических кругов, политических или дискуссионных клубов и т. п. У нас эти субструктуры фактически не развиты, из‐за чего общество нашего типа испытывает значительные трудности с возможностями реализации инноваций и механизмами постоянного обновления и развития. Частично это компенсируется самодеятельными изданиями и самиздатом, результаты деятельности которого с большим трудом и фазовым запозданием, частичной адаптацией и неполным «усвоением» легализируются, как легализируется сейчас весь набор идей и ценностей нонконформистского, неофициального, диссидентского или оппозиционного самиздата 1960–1970‐х гг. Социальное ускорение последнего времени в том, что в последние месяцы 1987 и 1988 гг. идет интенсивный процесс возникновения неформальных и неофициальных, независимых от ведомственно-бюрократической организации общества журналов: в марте выходили 48 подобных журналов (данные по 5 крупнейшим городам: Москва, Ленинград, Свердловск, Львов, Киев), в апреле их было уже 56. К ним следует добавить многочисленные молодежные субкультурные издания, о которых, например, писал журнал «Аврора». По данным за последние годы, устойчиво выходили 23 издания, но возникли они, конечно, раньше, в начале 1980‐х гг. Данные заведомо неполны, поскольку, по другим сведениям, только в Ленинграде выходило 29 изданий.

Таким образом, воспроизводство различных частей, структурных элементов литературной, научной и мировоззренческой культуры обеспечивается специфическими в функциональном отношении образованиями. Это различие заключается в том, что конституируемые ими отношения имеют свои особые социально-пространственные и социально-временные характеристики (срок появления, периодичность, объем информационного канала, серийность и т. п., размер аудитории, задаваемый тиражом, зоны социального и регионального распространения и т. п.). В этом смысле книга и газета представляют собой крайние точки как во временном, так и в пространственном измерении социальных процессов, а книга и журнал – полярные точки в процессах функционирования научной и литературной культуры.

Журнал, если рассматривать его в самом общем виде, берет на себя функции оперативного представления литературного, научного и культурного процесса, движение которого возможно только как групповая деятельность или межгрупповое взаимодействие. Этому соответствует и характер подачи самих материалов – научных и публицистических статей, беллетристических и литературно-критических публикаций современных авторов, активных участников текущего научного, литературного, культурного, а также политического процессов. Соответственно, аудиторию этих журналов составляет группа «первых» читателей, «первого прочтения», образуемая теми, кто в состоянии дать оценку и интерпретацию новому материалу, что, в свою очередь, предполагает чрезвычайно высокий уровень квалификации, компетентности, длительности образования и активного участия в самом процессе. Иными словами, эти группы образуются из самих участников культурного и политического процесса либо из групп и среды непосредственной поддержки участников. Поэтому огромную роль в деятельности журналов играет программа, реализуемая его редакцией, она становится типообразующим признаком этих изданий. Поэтому журналу присуща ведущая роль в динамике развития культуры, событиями в журнальной периодике разного рода оно измеряется (не случайно журнал – это «дневник», хроника интеллектуального, социального, политического процесса, мера культурного времени).

Последующая публикация текста в форме книги, в общем смысле, знаменует расширение числа адресатов, увеличение аудитории и возможную ее дифференциацию. При этом все большее расширение и дифференциация аудитории сопровождаются извлечением из потока журнальных публикаций «избранного», но уже в иной форме, в виде книги, а далее – серии книг или библиотечки либо же собрания сочинений. Эти различия в форме заслуживают всяческого внимания: в каждом случае перед нами иное целое, в рамках которого представлено и должно быть осмыслено то или иное конкретное произведение. Для социолога эта смена формы и контекста данной вещи есть изменение ее отправителя и получателя, сигнал подобного изменения, т. е. в конечном счете некое социальное движение. И если обычная журнальная публикация указывает движущуюся «точку современности», объединяя на этом различные контингенты единоверцев и, соответственно, разъединяя несогласных, то переход ее в книгу, а затем – книгу переиздающуюся все больше отодвигает текст к иному функциональному состоянию. Произведение как бы становится знаком прошлого (пусть еще недавнего) в настоящем, знаком его присутствия в современности, тоже движущейся мерой глубины настоящего. Постоянно это присутствие до тех пор, пока произведение переиздается, т. е. отношение к нему как значимому для тех или иных контингентов «издателей» (инициаторов издания) и их публики воспроизводится, иначе говоря, пока воспроизводится само это отношение, диалог (как правило, заочный) этих издателей с этой публикой. Если представить себе, условно говоря, все на сегодняшний день книги данного типа издания (например, конкретного издательства или серии) как своего рода совокупный культурный фонд группы инициаторов этих изданий или обрисовать подобные же фонды различных групп читателей (скажем, их коллекции вырезок из журналов и газет, их домашнюю библиотеку), то можно судить о глубине и объемах актуального прошлого, прослеживать историю идеи прошлого, разнообразие представлений о наследии, памяти, хранении культуры. Актуальность этой проблематики сегодня очевидна, средства же ее исторического осмысления пока что отстают от пафоса злободневных выступлений.

Отметим, что своего рода переизданием является журнальная публикация «забытого» произведения: она становится культурным фактом, лишь сохраняя некую двойственность – сопряженность с настоящим (связь с контекстом всего публикуемого в данном журнале, с наполнением конкретного номера, с программой редакции) и отодвинутость от него, след прошлого. Этот зазор и есть временные рамки, в которых ведется осмысление всего существенного для данных издателей и поддерживающей их публики. Они могут быть более или менее широкими, но всякий раз важно это коллективное усилие воли к наделению смыслом именно этого текста вопреки обстоятельствам и инициаторам его забвения. Если этого волевого усилия и живого понимания контекста его творческой и печатной судьбы нет, перед нами обыкновенная редупликация, изготовление партии копий данного сочинения – деятельность, не лишенная смысла, но по функции своей иная, журналу внеположная. Особенно если при этом используется в иных условиях и иными людьми, по иным поводам и с иным смыслом созданный неоспоримый авторитет сочинения, перепечатываемого ныне лишь в качестве самоподдержки и для самоодобрения. Таков, например, социологический казус с журналом «Москва», публикующим на протяжении 1988 г. «Историю» Карамзина.

Все множество журнальных изданий можно разделить на ряд типов, имеющих различное функциональное значение. Это прежде всего толстые литературно-художественные, академические, ведомственные, массовые (семейного или возрастного плана) журналы, издания массовых общественных организаций, функционирующих как государственно-бюрократические учреждения, детские журналы, партийные издания. Специфика их аудитории обусловлена функциональным характером этих изданий: одни журналы лишь по видимости являются собственно журналами, приближаясь по особенностям конституирования аудитории к тому или иному каналу печатных СМК (это массовые семейные издания, детские журналы, отчасти даже ведомственные), другие – конституируют сообщество, воплощая в программе своей деятельности те ценности, которые объединяют аудиторию журнала как самосознающее целое. В этом случае журнал выступает как орган конституирования группы или какого-либо иного социального образования, саморегулирующегося и самоналаживающегося (пример – издание научного общества, вроде «Математического сборника», выпускаемого Московским математическим обществом). Эти два случая – групповой журнал и детский или семейный – полярны по отношению друг к другу. От них следует отличать ведомственно-институциональные издания, играющие роль органа, объявляющего официальную точку зрения того или иного социального института или по ряду текущих вопросов, во многих случаях в этом плане сближающегося с бюллетенем (близки к ним партийные издания). В каждом подобном случае описывать аудиторию и характер деятельности журнала следует через функцию, т. е. через особый характер конституирования аудитории, установления социальных связей и образований, обеспечиваемых деятельностью журнала.

Иными словами, характеристика журнала может строиться на структурно-функциональном анализе позиции журнала и его функции в системе социального воспроизводства общества, репродуктивной роли данного печатного издания. Понимание этих обстоятельств важно прежде всего для описания взаимоотношений издания данного вида с книжной культурой, в том числе для практических задач руководства и оптимизации управления издательской системой.

Те издания, которые могут осуществлять инновационную роль в культуре или науке, соответственно, консолидировать творческие или репродуктивные группы, имеют преимущественное отношение к последующему воспроизводству части своего содержания в книжной форме. Этим они резко отличаются от журналов, функционирующих по образу СМК (передачи информации одновременно от коммуникатора всей аудитории, создаваемой актом передачи). Напротив, собственно журнал как вид издания или коммуникативного средства работает с уже созданными или ранее возникшими социальными образованиями, опосредуя таким образом внутригрупповые и институциональные структуры.

3. Журнал в структуре социокультурного воспроизводства общества: типология изданий

Следовательно, для социологии появляется возможность связать объем, регулярность выхода журнала, характер его материалов (наличие фото– и другого материала, рекомендации, реклама), его тиража и т. п. с социальными функциями, которые журнал осуществляет в процессах социального воспроизводства[186]. Шкала здесь задана от тонких еженедельников массового назначения[187] до толстых ежеквартальников (предельный тип академического периодического издания), воспроизводящих цикл событий в научном мире. Более редкая периодичность (раз в четыре месяца или полугодовая регулярность) в большинстве стран уже не считается свойственной журналам – это скорее то, что идет у нас под названием трудов, продолжающихся изданий – сборников, ежегодников и проч.

Тонкие массовые журналы функционируют как каналы массовой информации, т. е. формируют свою собственную аудиторию самим фактом издания, самим обращением коммуникатора (так же образуется аудитория передач радио или ТВ). Напротив, толстые журналы, тем более ведомственные или академические, опираются на уже сложившиеся помимо них социальные структуры – ведомства и институты либо институты и поддерживающие их или связанные с ними социальные группы. Поэтому баланс их тиражей и видов подписки отражает характер социального признания редакционной программы.

Проиллюстрируем эти обстоятельства только на одном примере. До момента укрощения гуманитарных наук в начале 1970‐х гг., обозначившего начало периода застоя, большая часть академических журналов по общественным и гуманитарным наукам имела восходящую траекторию роста тиражей. Пик приходился в разных дисциплинах на разные годы, но сам период апогея продолжался сравнительно недолго – два-три года: 1972/73 г. у журнала «Вопросы философии», 1975 г. – у «Вопросов литературы». Тираж «Вопросов философии» в этот момент составлял 41 тысячу (то же примерно и у «Вопросов литературы»). Профессионально же работающих в области философских наук (преподавателей общественных наук, работников академических институтов, социологов и т. п.) на этот момент было 12,5 тыс. человек. Иными словами, журнал существовал как междисциплинарный орган, значимый и интересный для представителей смежных дисциплин, наук и специальностей. Таким он и был в то время, до того, как разогнали его редакцию, отстранив от руководства и ведения дел крупнейших и активно работающих специалистов. К 1987 г. тираж упал до 25 тыс. экз., хотя численность специалистов этого профиля увеличилась почти вдвое (22 тыс. чел.). Следовательно, сегодня журнал стал распространяться как узковедомственный, почти циркулярный вид издания среди профессионалов догматически скованной области знаний. Здесь интересны два момента: импульс послесталинских изменений, данный литературными журналами, перешел на издания других типов, сохранявших инерцию движения уже тогда, когда цензура в литературных журналах его подавила.

Такая же картина и с другими изданиями. Как журналы академического плана эти издания на сегодняшний день потеряли свой статус и значение. Не случайно среди философов или академических социологов из ИСИ почти нет имен, которые бы стали пользоваться тем же авторитетом лидеров перестройки, что и другие специалисты (скажем, экономисты или историки типа Ю. Н. Афанасьева). Та же картина с вузовским изданием по философии, например «Философскими науками», или истории. Обратный пример расширения аудитории академического издания, точнее – академического лишь по принадлежности к ИСИ АН СССР, дает журнал «Социологические исследования». С момента образования у него устойчивый рост тиража. Однако сам журнал ведется в профессиональном смысле крайне слабо. На его страницах чрезвычайно скупо обсуждаются внутридисциплинарные проблемы социологического знания, его истории, теории. Журнал имеет своими адресатами партийных пропагандистов (приближаясь в этом смысле к «Блокноту агитатора») либо приобрел функции элементарного пособия по социологии для начинающих социологов, преимущественно заводских. Особенно показательными в этом смысле, указывающими на рост непрофессионализма, стали последние публикации П. Флоренского, М. Булгакова, выступления церковных деятелей и т. п., говорящие о стремлении к оживляжу, желании привлечь непрофессиональную публику (наряду с устойчивой ориентацией на методический ликбез среди начинающих социологов). И действительно, анализ данных по среде распространения свидетельствует о том, что волна интереса идет на периферии быстрее, чем в столицах и сверхкрупных городах. И это при том, что весьма велик удельный вес ведомственной подписки в тираже (в целом в 1988 г. – 29,3%, но в столицах – 34%, в 1984 г. было 53%, на периферии в городах-миллионерах гораздо выше: 1986 г. – 58,5%, в городах с населением свыше 500 тысяч – 54, 8%; в 1988 г. в связи с сокращением ведомственной подписки этот показатель несколько упал – соответственно 41% и 36,6%). Иными словами, журнал идет в значительной степени через вузовские и заводские библиотеки, парткабинеты и т. п.

Чтобы было яснее это обстоятельство, приведем данные по академическому журналу наиболее чистого типа: издание весьма профессиональное и высокого класса редакционной работы – «Вестник древней истории», который также увеличивает свой тираж, хотя ориентируется преимущественно на специалистов. Удельный вес ведомственной подписки в целом – 15,6%. В тех же регионах распространение имеет такой вид: 1986 г. – 18%, 22,3% и 22,1%; в 1988 г. – 14%, 11% и 14%. Иначе говоря, основные потребители этого научного журнала – индивидуальные подписчики. Доля научных библиотек относительно мала.

Массовые журналы, приближающиеся по типу функционирования к СМК, живут почти исключительно индивидуальной подпиской, рассчитанной на немедленное посемейное потребление. Фактически они не образуют сколько-нибудь значимого информационного потенциала, подлежащего накоплению и хранению (в отличие от толстых или академических журналов, домашние подшивки тонких журналов за прошлые годы – редкость, такая же как газет или ведомственных журналов по искусству или культуре). По этим же причинам они незначимы в отношении книжной культуры. Их функция – рутинизация, адаптированное распространение того, что выработано в других сферах общественной жизни. В этом смысле их потребителей и читателей можно рассматривать как нижний предел систематического распространения книжной или литературной культуры. Дополнительные исследования указывают на то, что вкусы и запросы читателей массовых тонких журналов наиболее рутинны, диапазон их невелик, они сближаются в этом отношении с базовым посетителем массовых библиотек и самым широким покупателем в магазинах. В принципе это читатель того же типа, что и потребитель макулатурной серии, и отличается от него только тем, что макулатурный эксперимент распространен не везде.

Крайне невелика поэтому у журналов такого рода ведомственная подписка, поскольку издания этого вида потребляются посемейно. Например, ведомственная подписка на такие издания, как «Здоровье», «Крестьянка», «Работница», составляет менее одного процента (0,6–0,9%) и меняется в зависимости от региона распространения. Столь же стабильна и велика доля этих журналов, идущих в село; несколько больше она, естественно, у «Крестьянки» – 38,8%, у других – от 24,6 до 27,3%, что в принципе отвечает социально-демографической структуре населения. Иными словами, структура аудитории здесь соответствует в общих чертах структуре населения. Поэтому социальная среда распространения этих изданий обладает превосходной диагностирующей силой и может служить основанием для прогностической оценки масштабов массового чтения, его тенденций и стандартов. Все три эти издания совершенно не идут в розницу, что само по себе важный фактор не только устойчивости аудитории, но и постоянного и равномерного ее роста (действует лишь фактор лимитирования подписки). В принципе, если бы сегодня были сняты лимиты на них и часть тиража была пущена в розничную продажу, они дали бы еще значительное увеличение – на 1–2 млн экз. – и дальше бы не росли, поскольку наступило бы насыщение (колебания определялись бы лишь скоростью демографических процессов). Если же взять только два однотипных и различающихся частично лишь средой распространения («Работница» в большей мере идет в города, а «Крестьянка» – в село и небольшие города), то в сумме они дадут практически больше половины всех семей (38,6 млн экз. совокупного тиража при числе семей в 74 млн), т. е. обеспечат почти полный охват русскоязычного населения.

Рост тиражей этих журналов идет пропорционально распространению в пределах русскоязычного региона общедоступного уровня городской культуры, степени интегрированности в общественные события. Фактически этими журналами создается единая урбано-государственная официальная цивилизация с примерно одними и теми же потребительскими и поведенческими, ценностными стандартами. Характерно, что и темпы их роста очень близки: с 1960 г. их аудитория выросла почти одновременно: «Работница» – в 8,2 раза, «Крестьянка» – в 9,4 раза (несколько отличалась база 1960 г. – 2,4 млн экз. и 2 млн экз.). Сейчас они составляют почти одинаковый объем – 19 750 тыс. и 17 900 тыс. экз. Таким образом, это журналы тотального охвата, что соответствует их интегративной функции. К ним по характеру близок и журнал «Здоровье» (аудитория которого за этот же период выросла больше чем в 22 раза), но по стратегии распространения он несколько более высокий, им охвачена и часть интеллигенции, поскольку в его деятельности отражаются общие процессы рационализации быта, образа жизни, техники воспитания, сексуальных отношений и, главное, – повышение уровня требований к состоянию индивидуального здоровья, большая озабоченность и «технологичность» отношения к нему, связанные с городской, рациональной и технизированной, культурой. В принципе этот журнал несколько больше, чем два предыдущих, распространяется в средних и малых городах. Тираж его в 1988 г. – 16,8 млн экз. (см. Приложение, табл. 5).

Он репрезентирует в опосредованном виде рационально-технологический дух и утилитаризм отношения к здоровью, быту, обществу, характерный для позитивистской периферии культуры, носителем которой является провинциальная во всех смыслах интеллигенция и ориентирующиеся на нее или примыкающие к ней группы. В этом плане журнал – символ рациональной, нормативной упорядоченности нации, урбанной культуры, символического значения динамики более сложных современных центров, адресующихся своей периферии и значимых только для нее.

К журналам такого типа, развитие которых определяется общими факторами – повышением уровня образования населения и урбанизацией, примыкают и некоторые другие массовые издания, дающие такой же профиль распространения и траекторию роста. Это либо аморфные в социально-ролевом отношении журналы (типа «Крокодил»; под этим названием выходит 4 журнала, основной из которых имеет тираж 5,3 млн экз.). В период застоя, как и вся сатирическая линия в культуре, он фактически стагнировал: после быстрого роста в 1960–1970‐х гг. с 1,4 млн экз. до 5,740 его тираж почти не менялся до 1980 г. – рост всего 60 тыс. экз., а к настоящему времени он потерял 8,5% тиража. Устойчиво растут тиражи массовых изданий, ориентированных на дом, быт, дачное хозяйство или досуг. Например, журнал «Приусадебное хозяйство» – приложение к журналу «Сельская новь», имеющему меньший тираж, – дает ежегодный прирост 8,4% (в 1988 г. тираж – 4 млн 850 тысяч). Или более яркий пример – судьба журнала «Рыболов», бывшего приложением к издаваемому Госагропромом СССР журналу «Рыбоводство» (тираж последнего до его закрытия в 1987 г. составлял 110–120 тысяч, тогда как «Рыболов» рос очень бурными темпами – он начал выходить в 1985 г., а в 1986 г. уже имел 692 150 экз., в 1987 г. – 910 тыс. экз., в 1988 г. – 1,1 млн экз.). В данном случае очень наглядна социальная значимость факторов, обусловливающих траектории отчетно-ведомственного издания, с одной стороны, и журнала, опирающегося на интересы любителя, с другой.

Ценности семьи, дома, интимности, воспитания детей, любви и т. п., которые многие годы в нашей стране дискриминировались, не учитывались или подавлялись, сегодня в значительной степени определяют массовое поведение и соответствующий спрос, в чем бы он ни выражался – в спросе на нормы образа жизни, вещи, принадлежащие к этому кругу представлений, или издания. Заметим, что этих изданий крайне мало. В результате подобный спрос частично компенсируется потреблением иного типа литературы. Например, журнал «Общественное питание», в принципе предназначенный для освещения вопросов работы общепита, экономических и организационных аспектов их деятельности, получил гораздо большую популярность с момента, когда он, отвечая на неявные запросы такого рода, стал давать материал о быте, этикете, советы, как сервировать стол, публиковать домашние кулинарные рецепты, короче, заместил собой отсутствующие издания типа «Дом», что через довольно небольшое время обеспечило ему тираж свыше 1 млн экз.

Массовые журналы важны для определения некоторых принципиальных параметров книгоиздательской политики. Они в динамике своих тиражей указывают направление спроса и его предельную величину (даже без учета данного уровня цен). Допустимо с очень высокой степенью уверенности говорить о том, что пределом роста безлимитных подписок может служить тираж (совокупный или ординарный) массовых журналов, которые всегда указывают динамическую нижнюю границу книжной, в буквальном смысле – литературной, культуры, порог письменной грамотности. Ибо границы эти, во-первых, будут определяться не социально-экономической, административной и т. п. структурой населения, а параметрами распространения книжной культуры в пределах языкового ареала (что при подготовке выборок для социологических исследований должно учитываться прежде всего). Во-вторых, поскольку эта среда характеризуется в функциональном отношении воспроизводством давно отработанных, рутинных и потому общепринятых культурных стандартов, ценностей и авторитетов (получая значение исполнительской периферии социокультурного центра – научной, литературной и др. элиты), то степень разнообразия проникающих на эту периферию образцов во всех отношениях минимальна. Здесь всегда будут тиражироваться значения культурного минимума (школьная программа, бывшие модными к настоящему моменту стертые образцы, бытовые справочники и календари, ограниченный набор классики, дешевое чтиво – развлекательная и мелодраматическая литература, детективы, песенники). Иными словами, сюда входит все то, что требуется в сравнительно большом объеме, в том числе литература, о которой мы говорили выше, – о доме, любви, воспитании, садоводстве и т. п. Важно, что здесь нет спроса на новое, сложное, оригинальное.

Таким образом, важнейшей характеристикой журнала в ряду других изданий этого типа являются его социально-временные и социально-пространственные параметры – способность сохранять свои функции воспроизводства социальных отношений (институциональных, групповых, ролевых и т. п.) на длительных фазах общественного репродуктивного цикла. Если все виды СМК, включая тонкие журналы, практически не образуют средних глубин социальной памяти, ее носителей или устройств группового или личностного уровня, т. е. либо функционируют в оперативно-потребительском режиме, либо консервируются в качестве документов официального архива (это относится даже к ТВ, не говоря уже о газетах или журналах), документальных свидетельств эпохи, как история государства, то уже научно-популярные издания сравнительно часто, особенно в провинции (прежде всего на социальной периферии, которая включает категории и группы, не связанные с ретрансляцией смысловых структур, с инновациями, чья деятельность носит чисто исполнительский, репродуктивный характер – преподавание в средних школах и техникумах, конструкторская работа, служба в армии и т. п.) образуют подобие книжной культуры, давая кристаллизацию материалов, имеющих больший цикл воспроизводства, чем собственно оперативно-журнальные публикации. Как правило, это либо публикации беллетристики с продолжением, либо документальные вещи, растянутые на несколько номеров, либо практические советы и рецепты, энциклопедические сведения, кроссворды и развлекательные тесты, т. е. все то, что оседает для досугового или домашнего пользования (задавая и структурируя ожидания читателя и тем самым формируя коммуникативный канал и его аудиторию). Сюда в некоторых случаях могут входить элементы учебных программ и курсов (так называемые «трудные задачи» из циклов «Занимательная наука»). Такого рода публикации поневоле компенсируют отсутствие переходных устройств от журнальных к книжным формам, ригидность и неповоротливость нашей издательской системы. В принципе, эти материалы должны были бы ежегодно издаваться в качестве бесплатных или льготных приложений к журналу, но уже в форме конволютов или дайджестов. Но именно эти формы указывают на специфическую оруэлловскую «беспамятность» управляющей системы. Характерно, что журнальный дайджест «Спутник», выходящий на зарубежную аудиторию уже много лет, по-русски издается лишь с 1987 г.

Разумеется, эти книжные «осадочные» формы гораздо более значимы для толстых и академических журналов. И там, и здесь временные параметры циклов очень значительны и особенно (по идее) – у академических журналов. Так, по крайней мере, поставлено дело за рубежом, где можно приобрести и годовой комплект журнала (причем с существенной скидкой) или же том статей и материалов дайджестного типа.

3.1. Функциональные фазы существования

Можно выделить три фазы существования толстого журнала. Первая – длящаяся для основной части аудитории толстого журнала не более 4–6 месяцев (а обычно и короче) – это фаза актуального прочтения журнала читательским ядром его аудитории. Поскольку постоянную аудиторию программных толстых журналов, особенно сегодня, привлекает не столько беллетристика, сколько публицистика и дискуссионные разделы журнала (мемуары, полемика, критика, документалистика, письма – т. е. те моменты программы журнала, которые работают на создание динамического образа современности, связаны с идеологическими вопросами, столкновением разных партий и позиций, с участием в борьбе за влияние), то временная размерность публикаций, и так, конечно, чрезвычайно затянутая в сравнении с западными порядками[188], не может быть слишком большой – она определяется размерностью «актуального времени», т. е. возможностями участия в настоящем. Бессмысленно во времена интенсивной социальной жизни говорить о настоящей полемике или дискуссии, если ответ на опубликованную ранее статью, возражение или мнение приходит почти через полгода или даже год. Поэтому первая фаза цикла «работы» журнала, реально и постоянно присутствующего в сфере интересов читателей, таких как «Огонек», «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», не может быть больше 3–4 месяцев. Эта фаза – представление читателю инновационных материалов, идей, результатов научной работы, новых произведений, материалов исторического исследования. На этой фазе осуществляется селекция из всего представленного на суд общественности. Отбор осуществляется не одной инстанцией, а рядом их. В принципе, чем более развита система селекторов, тем более динамична и богата социальная и культурная жизнь обществ. Напротив, когда значимы лишь одна-две инстанции признания (ситуация, характерная для тоталитарных режимов не только периода 1930–1950‐х гг., но и нашего общества эпохи застоя, а отчасти и сегодняшнего периода), тогда речь идет о безоговорочном контроле над интеллектуальной, нравственной и культурной жизнью общества, о «паразитарной кастрации» или стерилизации общественной жизни бюрократией (принимающей вид хранительницы всеобщих интересов «партии—государства»), т. е. о стагнации или репрессивном идеологическом подавлении и как результате – параличе, апатии общества. Объем того, что отбирается сегодня из журнального потока «на будущее», не так уж велик. Если взять только «толстые» центральные журналы двух столиц, Москвы и Ленинграда (и «Огонек», поскольку публикационная страничка стала частью новой политики его обновленной редакции), в которых главным образом и осуществляется селекция новаций, разметка литературного и интеллектуального процесса, действуют внутренние механизмы организации литературной и иной культуры, то на страницах этих 15 изданий за полтора года (с января 1986 г. по июль 1987 г., т. е. с момента фактического начала перестройки) появилось всего 2025 новых литературно-художественных текстов и публикаций. Примерно таковы параметры «нового», «нормальный» объем для самых разных периодов общественной печати; колебания здесь крайне невелики и зависят от глубинных течений социокультурных процессов, от динамики ядра общества, структуры его авторитетов. Это та доля всего публикуемого в журналах, которая вводится примерно за такой временной промежуток (фактически это чуть больше, из‐за публикационной тактики в «Огоньке»).

За такой отрезок литературного процесса (предел того, что можно считать «современностью», даже для эпохи медленного времени, какой был период застоя) из всего литературного потока значимым фактом стали лишь 178 публикаций, т. е. 8,8%. Это те произведения, которые отмечены читателями и обсуждаются критикой. Преимущественно они принадлежат авторам, уже получившим ранее известность, тем, за чьей работой следят и каждую вещь прочитывают, будь то новый роман, маленький рассказ или даже отдельное стихотворение. Но есть и несколько новых, принципиально новых имен (таких, как Т. Толстая, С. Каледин, В. Пьецух и др.). Вот ради этих 8–12% (величина год от года колеблется, отражая частоту дыхания литературной культуры), собственно, и существует литература. Через еще один период, т. е. через 5–7 лет, список имен такого рода сократится на 2–3 десятка, а еще через 20 лет – фазу литературного поколения – от него останется лишь несколько имен и произведений, которым предстоит войти уже в историю этого периода или историю отечественной литературы в целом.

Отдельный разговор в связи с «публикационным бумом» нужен о том, что, кем и с каким успехом вводилось в качестве «публикации», как и кем создавалась ее дальнейшая судьба. Для такого рода «оперативной истории» небезынтересно, что уже сейчас можно говорить о времени публикаций В. Ходасевича и Н. Гумилева, В. Набокова и М. Булгакова, А. Платонова и В. Гроссмана; это время отмечено, и довольно широкий круг в несколько миллионов современников именно так его оценит и оценку такую разделит и поймет. Вместе с тем для этой же аудитории едва ли столь же наполнено прозвучит, например, сообщение о публикации М. Пруста или Р. Музиля, Х. Л. Борхеса или Г. Броха, томов поэзии или эстетики немецких романтиков, двухтомника Ф. Г. Лорки и еще многих трудов, отмеченных несомненной удачей замысла и выполнения и составляющих открытие, новую страницу для отечественной культуры, ее литературных традиций и самого языка.

Стало быть, в этих случаях речь должна идти об иной группе инициаторов литературных новинок, о другом масштабе их значимости, об иной аудитории (а это, в свою очередь, возвращает к вопросу об инициаторах «пробойных» журнальных публикаций). Взаимоотношения между этими группами, подвижки в этих взаимоотношениях вполне могут быть показаны на материале печатных судеб нескольких десятков авторов и произведений, что составит интересную страницу истории отечественной литературы, истории общества. Пока же отметим несколько фактов, значимых для разговора о том, чтó есть публикация как литературное событие.

Сколько бы мы еще ни вспоминали блистательных изданий зарубежных авторов, мы, во-первых, почти не найдем их в журналах. Они, как правило, издаются сразу книгой – либо как «классика» (тогда лишь в определенных издательствах и видах издания, с комментарием и т. п.), либо как «чтение», «чтиво» (так, скажем, зачастую выходят детективы, фантастика, приключения и другая остросюжетная литература). Иными словами, более или менее устоявшиеся группы инициаторов литературной динамики при этом не затронуты. Редкие исключения относятся к публикациям зарубежных авторов журналами с программой (или, как называет их, вспоминая XIX в., Ю. Буртин – «с направлением»). Случаи такие крайне редки, тенденция же – превращать зарубежного автора и его произведение в героя и событие отечественной словесности при публикации в «неспециализированном» журнале – весьма устойчива. Напомним Э. М. Ремарка в «Новом мире» 1960‐х гг.

Стало быть (первый вывод) мы имеем в данном случае дело с группой инициаторов, иной не только по своему составу, но и по функции в литературном сообществе и в обществе как таковом.

Вторая группа фактов – тиражи зарубежных новинок того уровня, о котором речь. Сто тысяч – предел (это издания М. Пруста, Ф. Г. Лорки, Х. Л. Борхеса), как правило – пятьдесят, а для поэзии и эстетики – 25–30 тыс. экз. В целом это обычные тиражи первоизданий, но на этот раз – авторов и книг, уже ставших классикой, правда, в более широких историко-литературных, культурных, языковых и т. п. рамках.

И отсюда второй вывод: у этих книг иные сроки жизни и каналы поступления, другая, соответственно, и аудитория – во многом те, кто собирает книги (от «жучков» до специалистов и библиофилов). Отсюда – путь к разговору о группах читающих в подлиннике и т. д.

И, наконец, третье. Сколько-нибудь развернутые отклики хоть на одну из перечисленных книг в популярном литературно-художественном журнале – рецензия, обзор, полемика, статья-персоналия – практически отсутствуют. Нет их и по телевидению. Им не посвящают свое внимание известные критики и литераторы (вне круга специалистов-зарубежников). И, наконец, их не балует отзывами единственный русскоязычный журнал, отведенный всему, что связано с зарубежной культурой (от текущей информации и справок об авторах до зарубежного театра и кино, от современного детектива до древнекитайской лирики).

Поэтому последний вывод: у данных произведений и авторов иные группы и формы поддержки, иные «условия литературного существования». Социологи литературы знают, каким четким дифференцирующим признаком является обращение читателей к иностранной литературе в целом, к переводной поэзии в частности, что такое в социокультурном разрезе зарубежный детектив или фантастика.

Встает задача проверить эти знания в нынешней меняющейся ситуации, уточнить и развить их.

Сегодня список значимого представлен прежде всего тем, что называется «публикационным бумом». Подобные феномены имеют очень важное значение, не только прямое, но и по их последствиям: введение нового, возвращение забытого и вычеркнутого или даже удаление из литературы дутых авторитетов, вторичных или второстепенных писателей, занимавших высокие посты (типа Фадеева, Федина, Симонова, не говоря уже о длинной гряде всяческих лауреатов – Бабаевского, Кочетова, Софронова и иже с ними). Но даже в этих исключительных случаях объем кандидатов или полноценных «классиков» не превышает 3%, что, опять-таки повторим, является нормальным ежегодным «медосбором литературы». Сегодня это главным образом произведения и авторы, которым был закрыт в литературу путь по идеологическим причинам.

По шесть публикаций за первые полтора года цензурных послаблений было только у четырех авторов – М. Булгакова, Н. Гумилева, В. Набокова и В. Ходасевича. Отметим также, что их стремительное возвращение в литературу было бы невозможно без длительного периода деятельности групп хранителей, публикаторов и интерпретаторов интеллектуальной культуры, действующих вне зависимости от того, какой климат стоит на идеологическом дворе, какого мнения придерживаются руководящие «товарищи». Сама полнота и нарастающая интенсивность публикаций авторов указывает на ценностный ранг, в который вводят подобные имена эти группы – подлинные создатели исторической шкалы ценностей, а не номенклатурной табели о рангах, которыми руководствуются чиновники в литературных, министерских и партийных инстанциях. Отметим, что публикации большей части сочинений всех названных, кроме Булгакова, все еще впереди. Пять публикаций за этот период было у И. Северянина (в том числе «юбилейных»), 3 – у А. Ахматовой, по две – у Г. Бёлля, В. Высоцкого, О. Мандельштама, А. Платонова, М. Цветаевой, Б. Пастернака, В. Шаламова.

Объем возвращаемого в литературу, при всем ощущении радикальности изменений, как видим, ничтожен и лишь в малой степени, через силу поддержан издательской системой. (Что еще раз говорит о ее коллективной бездарности – жалком уровне культуры, утрате реальной шкалы ценностей, консерватизме, склонности к рутинно-идеологическому и бюрократическому контролю и нажиму.) Издательства по большей части выступают либо органами сопротивления инновации, либо культурными паразитами, существующими за счет творческих и инновационных групп.

На следующей фазе узкий круг прочтенного группой наиболее активных читателей и отобранных из «всех» журналов экспертами-профессионалами и знатоками становится в качестве «бестселлера» или «бестридера» достоянием более широких читательских слоев. Здесь читают то уже немногое, что читают сегодня «все»: это аудитория одного романа (скажем, «Детей Арбата»), одной статьи (допустим, «Авансы и долги»), даже одного письма (например, «Письмо исторического оптимиста»[189]). Нередко этот отдельный снискавший сверхпопулярность журнальный материал на данной фазе меняет форму своего существования (поскольку меняет аудиторию) – воспроизводится средствами подручной репрографии и даже машинописи, собирается любителями в самодеятельные конволюты, включается издателями в тематические сборники, отдельные книги автора, серии и т. д. Эта фаза, на которой материал еще связан со всем контекстом данного журнала, длится максимум год-полтора. Затем комплект журнальных номеров функционирует уже как печатный памятник, своего рода «археологический слой» в истории общества и культуры (годовые подписки «Нового мира» времен Твардовского, «Иностранной литературы» 1960‐х гг. и т. п.). В таком качестве, на правах исторического первоисточника они уже входят в собрания специалистов-историков и внеинституциональных хранителей памяти, помнящих и поддерживающих иную – в сравнении с учениками и хрестоматиями общепризнанного – историю общества, культуры, литературы.

***

Несколько отличающимися (в сравнении с семейными или женскими журналами массового распространения) являются «мужские» и «подростковые» популярные журналы, типа «За рулем», «Радио», как и некоторые другие «ролевые» издания. Их рост – свидетельство стабильного расширения ценностей технической культуры, среда распространения – технически ориентированная молодежь (главным образом молодые мужчины до 35 лет), дифференцированная лишь в соответствии с уровнем квалификации. Примечательно, что интерес к автомобилю как символу городского образа жизни сравнительно более широко представлен в сельской местности (туда идет почти половина тиража «За рулем» – 49,6%, что существенно выше, чем доля сельского населения в целом). Журнал лимитирован, что, как и в других случаях, оказывает отрицательное воздействие на все состояние автомобильного дела, безопасность движения из‐за слабой грамотности водителей, ремонтных служб и технического состояния дорог. В принципе журнал такого типа должен иметь при себе несколько приложений для более адекватной дифференциации аудитории, адекватной в отношении силовых линий – структуры ценностных интересов и запросов. Крайне необходимым представляется сдвиг издания в сторону молодежной проблематики автодела и к сопутствующей этому субкультуре.

Следующим типом журналов, непосредственно примыкающим к профильным и ролевым, но сохраняющим молодежный, семейный или женский характер, являются научно-популярные журналы. До самого последнего времени наблюдался устойчивый рост, обусловленный рядом обстоятельств, о которых пойдет речь ниже. Здесь же отметим, что большая часть из них представляет собой естественно-научную популяризацию для не научных, хотя и не гуманитарных кругов (семей инженеров, учителей-естественников, техников и т. п.), т. е. фазовую передачу и трансляцию знания, адаптированных общетеоретических сведений и прикладных советов от специалистов-ученых к прикладникам и конструкторам. Однако, вместе с тем, чрезвычайно большую долю площадей журналов занимают материалы общегуманитарного плана, следующие сразу после основных тематических разделов по степени важности для читателей и популярности. В годы застоя долгое время здесь проходила та информация, которой был перекрыт путь в общегуманитарных и литературных изданиях. Таковы журналы «Наука и жизнь», «Химия и жизнь» (печатающая фантастику, детективы, статьи по истории и методологии науки, истории культуры и т. п.), «Знание – сила» и др.

В некоторых отношениях эти журналы можно рассматривать как издания, альтернативные догматическому официозу и ведомственным журналам по соответствующей области знания. Например, устойчиво растущий журнал «Семья и школа» за 10 лет увеличил тираж в 2,4 раза (с 1,3 млн экз. до 3,095 млн экз.). В отличие от официального курса руководства школой, этот журнал не только поддерживал все это время эксперименты учителей-новаторов, но и захватывал гораздо более широкий круг проблем – в частности, вел постоянные, очень профессиональные и компетентные, психологические консультации ведущих детских психологов и психиатров (А. Добровича, В. Захарова и др.). Высокий уровень обсуждения проблем и специфическая значимость психологической проблематики и внутрисемейных напряжений (озабоченность, характерная лишь для определенных слоев, прежде всего интеллигенции) обусловили среду и возможности этого рода, журнал компенсировал и отсутствующую психологическую службу семьи, и отсутствие соответствующей консультационной литературы для матерей. В принципе должен был бы выходить ряд профилированных изданий для семьи, прежде всего матерей, по различным вопросам детского и подросткового воспитания и образования, по взаимоотношениям в семье.

Журналы этого плана отходят от собственно масскоммуникативного функционирования. Они переживают «свое» время и весьма часто комплектуются в библиотечки, что вообще характерно для журнала как издания. Комплектуются не только годовые комплекты полностью, но и выдирки, обладатели которых часто обращают их в самодельные конволюты. В книгоиздательском отношении этот момент чрезвычайно важен – здесь начинается путь оседания материалов уже в книжной форме (ежегодников, энциклопедий, сборников психологических упражнений, тестов, советов, рецептов, полезных сведений либо публикуемых с продолжением романов и повестей, документальных прозаических вещей разного жанра и формы).

Большая часть этих изданий росла пропорционально росту молодежных контингентов в структуре населения, ибо основное назначение этих изданий – опережающая или предшествующая социализация к ценностям и культуре технической рациональной цивилизации. Рост наблюдается почти у всех журналов, за исключением тех, кто «выбрал» свой контингент полностью, как это произошло с «Вокруг света» и близкими по читательским характеристикам и объему аудитории изданиями типа «Науки и жизни», которая, имея в 1960 г. 206 тыс. экз., после снятия лимитов дала быстрый рост – к 1965 г. 1750 тыс. экз., а еще через 5 лет вышла практически на свой сегодняшний устойчивый уровень – 3106 тыс. экз. С некоторыми колебаниями (в 1986–1987 гг. тираж составлял 3,4–3,45 млн экз.) он держится и в настоящее время – 3,23 млн экз. «Вокруг света» в 1960 г. имел тираж 173 тыс., к 1970 г. – 2,7 млн, который держится сегодня (1981 г. – 2,8 млн экз., 1985 г. – 2,7 млн, 1986 г. – 2,8 млн экз., 1988 г. – 2,9 млн экз.). Можно говорить о пределе насыщения аудитории изданием такого типа. Дальнейшее развитие может идти только как расслоение аудитории – дифференциация издания, выпуск приложений и библиотечек. Характерно, что в 1940 г. журналы имели тираж соответственно 35 и 100 тыс. экз. Перелом, наступивший к началу 1960‐х гг., отражает изменение в социальной структуре населения, резкий урбанизационный взлет, сказавшийся и на обращении к журналам такого типа

Некоторое снижение интереса к научно-популярным изданиям произошло только в последние два года, но как тенденция это снижение можно было бы предсказать по отдельным видам и раньше. Так, общий зажим и идеологические разносы в начале 1980‐х гг. сказались и на некоторых перетрясках редакций журналов и изменении их политики. После этих событий они приостановили рост или даже теряли читателей, хотя ранее это были успешно действующие издания («Химия и жизнь», «Знание – сила» и другие). Перелом для них, как и для толстых журналов, наметился в 1981–1982 гг. То, что они пытались донести в полуоткрытой форме на своих страницах, сегодня гораздо более определенно говорится в широкой печати, неизбежно перехватывающей у этих журналов читателя. Поэтому даже успешно растущие и гораздо более умеренные по своим программным установкам научно-популярные журналы в последние год-два несколько снизили свой тираж. Это касается даже такого журнала, как «Изобретатель и рационализатор», впервые за время своего существования потерявшего за последний год 11%.

Собственно резкое расширение за двадцать пять лет аудитории научно-популярных журналов, имеющее скачкообразный характер, никак не отражено в книгоиздании: нет ни соответствующего роста числа названий, ни видов издаваемой литературы. Вся проблематика молодежи как социально-процессуального явления оказалась необеспеченной. Молодежь – это не столько возрастная, сколько социальная категория, т. е. контингент, испытывающий резкий сдвиг ролевых определений, задержку фиксированного принятия роли, контингент, культура которого охватывает проблематику и темы кризиса идентичности, переходности, постоянной, перманентной социализации. Отсюда резкое расширение и даже неопределенность возрастных рамок, понижающих сегодня (ранее они вполне обладали квалифицирующей и различающей силой) возможность жесткой социальной демаркации.

Неспособность административно-отраслевой системы управления общественной жизнью видеть глубинные трансформации и процессы предопределила и грядущий кризис общества. С этим же связана и невозможность социализировать и адаптировать значительные контингенты населения – отсюда не только рост социальной патологии (молодежной преступности, девиации всех видов – от наркомании до проституции и отказа от одобренных моделей жизненной карьеры), но и разрастание социального инфантилизма, кризис основных ценностей общества.

Следует отметить также острую чувствительность молодежной аудитории к демагогии и фальши, широко распространенной в период застоя. В принципе рост интереса молодежи к «своим» изданиям, к специфическим ценностям и информации, транслируемым этими журналами, вполне очевиден, но там, где сохраняются ложная патетика, консерватизм и т. п., там тиражи заметно начинают падать или стоят на одном уровне. Это наблюдается почти во всех республиканских изданиях, за исключением рижского «Родника» и армянского «Гарун». Но чуть контроль ослабевает, как в последние два года, так тут же становится живее работа редакции, начинает захватывать, пусть даже частично, реальную жизнь молодежи, сразу же начинается общий рост. Такова траектория «Ровесника», «Студенческого меридиана» и других.

4. Структура и динамика журнальной аудитории. 1981–1987 гг

Для выборочного обследования динамики читательской поддержки были взяты 130 журналов. Из них 5 оказались с фиксированным тиражом, не менявшимся на протяжении ряда лет («Мода», «Модели сезона» и другие). Среди оставшихся 125 большую часть составляют литературно-художественные журналы (центральные, республиканские и областные). Кроме того, в выборку входят массовые, молодежные, научно-популярные, академические и ведомственные издания (журналы Министерства культуры, Министерства просвещения, Госкомиздата).

Лучше всего за исследуемый период дела обстояли у массовых и молодежных изданий. Все они существенно расширили круг своих читателей. Так, тираж «Работницы» вырос на 32%, «Крестьянки» – на 68%, у молодежных журналов – «Смена» – на 13,5%, «Сельская молодежь» – на 12%. Постоянный рост их авторитетности объясняется крупномасштабными и долговременными процессами в жизни страны – постоянным повышением уровня образования и общей культуры населения, распространением городского образа жизни и т. п.

Те же тенденции к росту аудитории характерны и для научно-популярных журналов. Рационализация и выравнивание условий повседневной жизни различных категорий населения требуют доступной широким кругам населения информации, постоянной консультативной помощи по таким комплексным проблемам, как воспитание детей, психологический климат в семье, семейное жилстроительство, сложная бытовая техника, досуговые и любительские занятия и т. д., вплоть до психологических и медицинских советов. Так, аудитория журнала «Человек и закон» выросла на 103% (а за последние 10 лет – втрое), «Семья и школа» – на 26%, «За рулем» – на 38%, «Здоровье» – на 27% (а за 20 лет – почти в 7 раз), «Русская речь» – на 22% и т. д. Подчеркнем, что аудитория этих журналов не ограничивается в них материалами основного тематического профиля: читателей в немалой степени интересуют рубрики истории, культуры, общественных и гуманитарных наук, где соответствующие темы и проблематика обсуждаются оперативнее, свободнее и включаются в более широкий междисциплинарный и общекультурный контекст, чем в собственно академических или специализированных изданиях.

В сравнении с этими типами изданий состояние академических журналов по гуманитарным и общественным наукам чрезвычайно тяжелое. Именно на научных журналах этой категории ощутимее всего сказались механизмы торможения, годы рутины и застоя, догматизм, отсутствие притока новых идей. В результате из 12 важнейших изданий 9 потеряли от 1/5 до половины своей аудитории.

Таблица 11

В последнем случае снижение тиража, если отсчитывать от пика (1972–1973 гг.), составляет 37%.

Из журналов этого ряда расширили свою аудиторию лишь «Вестник древней истории» (+31%) и «Социологические исследования» (+23%).

Столь же значительно снижение читательского интереса и к ряду ведомственных изданий, связанных с деятельностью учреждений науки и культуры. Журнал «В мире книг» потерял 43% тиража, «Детская литература» – 27%, «Искусство кино» – 11%, «Советский экран» – 10%. Журнал «Театр» терял до 15% своей аудитории, но сумел восстановить прежние позиции в 1987 г. (за счет публикаций Булгакова и других запрещенных авторов).

И без того невысокий прежде у читателя престиж литературной критики в годы насаждаемого единообразия снизился еще больше. Так, единственный журнал рецензий и актуальной критической оценки «Литературное обозрение» потерял четверть своего тиража, а обращенная к литературной молодежи «Литературная учеба» – одну пятую.

«Толстые» литературно-художественные журналы Москвы и Ленинграда, делающие литературную политику и задающие качественный уровень современной словесности, за исследуемые годы достаточно резко поляризовались по своим принципиальным установкам в отношении аудитории (см. Приложение). Расширили круг своих читателей журналы двух типов. Наиболее резкий рост своего тиража дала такая журнальная политика, при которой редколлегия стремилась ориентироваться на несколько разных, но в равной мере активных и важных читательских групп. Примером такого синтеза может быть журнал «Аврора», печатающий молодую городскую прозу, В. Высоцкого и В. Пикуля, В. Ходасевича и Ж. Сименона, материалы по молодежной музыкальной культуре и т. д. Это дало рост тиража более чем в три раза за один полный год.

Другой тип увеличения аудитории представлен так называемыми «журналами с направлениями». Обладая резко выраженной программой своей политики, они, соответственно, острее ставят актуальные проблемы, смелее обращаются к «трудным» авторам настоящего и прошлого, придают особое значение целенаправленной литературной критике. Это и обеспечивает им успех у достаточно широких кругов научно-технической и гуманитарной интеллигенции. Речь идет об активных группах населения прежде всего столиц и крупнейших городов: именно они составляют центр общественной и культурной жизни последнего времени и в этом смысле – базу перестройки, процессов демократизации. К таким программным изданиям относятся прежде всего «Новый мир» (рост на 40%, причем постоянный, на протяжении всего времени начиная с 1960‐х гг.) и «Знамя» (рост на 63%, падающий целиком на последние полтора года работы обновленной редакции).

Ряд журналов по крайней мере сохранили престиж и круг своих читателей (например, «Юность») или даже несколько расширили последний («Звезда» – рост тиража на 21%). Большая часть центральных литературных журналов год за годом теряла аудиторию. Особенно это касается «Молодой гвардии» (–27% тиража, что составляет 230 тыс. экз. – величина средней аудитории центрального журнала) и «Нашего современника» (–34% тиража, падение на 113 тыс. экз.).

Потеря авторитетности журналов у наиболее активной и квалифицированной аудитории ощутима сейчас тем болезненнее, что важнейшие функции центральных журналов – задавать структуру литературного потока, отбирая среди наличных авторов в центре и на периферии (а также писателей прошлого) тех, кто заслуживает особого интереса. Именно через подобные журналы литература представляется суду экспертов и рецензентов с тем, чтобы впоследствии войти в литературную культуру на более или менее длительный срок и сохраняться, воспроизводясь уже в книжной форме, в составе различных библиотек, серий, собраний сочинений, вплоть до школьных программ и кандидатов в классики советской литературы. В принципе эта цифра не выходит за пределы 10–12%, что и составляет ежегодный объем значимых литературных событий. Доля же собственно «трудных» авторов составляет в общем потоке лишь 3% (т. е. 66 публикаций – от отдельного стихотворения О. Мандельштама до романа А. Рыбакова и т. п.).

Поскольку обращение к наиболее широкой и подготовленной аудитории обеспечивается центром, где сосредоточены и максимальное число журналов, и наиболее квалифицированный авторский состав, и наиболее взыскательная читательская аудитория, именно центральные издания и издательства становятся решающими в организации литературной жизни страны. Этот процесс был особенно характерен для последних десятилетий, чем и объясняется сложное положение в этот период журналов, выходящих в республиках и областях. Подавляющее число журналов на национальных языках потеряло значительную часть аудитории (Приложение, табл. 2). К ним относятся все издания Украины, Белоруссии, Молдавии, Казахстана, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана, Азербайджана. О существенном расширении аудитории можно говорить применительно лишь к нескольким республиканским изданиям на национальных языках: журналам Грузии, Армении, в несколько меньшей мере – Латвии, Киргизии, некоторым журналам автономных республик и отдельных национальностей, где рост журнальной аудитории отражает увеличение национальной интеллигенции (адыгейский «Закошныч»: +19%, чувашский «Ялав»: +17%; ташкентский журнал крымских татар «Йылдыз»: +29%).

Среди журналов, издающихся в республиках на русском языке, тираж увеличился всего у трех изданий (см. Приложение, табл. 3): рижской «Даугавы» (на 119%), «Литературного Киргизстана» (на 53%), ташкентской «Звезды Востока» (на 51%). Не теряет своей аудитории «Таллин» и алма-атинский «Простор». Все остальные русскоязычные журналы потеряли значительную часть своей публики – от 19% в Армении до 37% в Грузии.

4.1. Изменение тиражей газет и журналов. 1987–1988 гг

Тиражная динамика газет и журналов на протяжении полутора-двух последних лет достаточно точно отразила ход перестройки в различных сферах общественной жизни. На протяжении 1986–1987 гг. выявилась резкая дифференциация журналов в зависимости от их принципиальных программ, отношения к наиболее актуальным проблемам, историческому наследию и стратегиям развития страны. Выражению позиций способствовало и устранение жесткого цензурного контроля. В 1988 г. это привело к заметному взлету одних периодических изданий, сохранению аудитории других и ослаблению или падению интереса к третьим. Тенденции эти проявились с максимальной четкостью, поскольку в течение подписной кампании 1987 г. были сняты искусственные ограничения на одни издания, равно как и специальные стимуляторы и «нагрузки», поднимающие тиражи других.

Подчеркнем, что линия водораздела между изданиями с различной тиражной траекторией проходит даже не по тематическому наполнению или функциональному назначению журналов, а по последовательности выражения и проведения принципов «перестройки» их редакционными коллегиями и кругами отбираемых авторов. Причем на сегодняшний день это относится прежде всего к изменению взглядов на широкий круг общественных вопросов – исторических, правовых, литературных, культурных в целом, т. е. проблем демократии во всех сферах жизни.

Рассмотрим эти моменты более внимательно. Все данные приводятся на январь, хотя часть журналов продолжала расти, на некоторые в конце января и в феврале вернулся лимит и ограничения подписки («Новый мир», «Дружба народов», «Москва» и др.). Почти все журналы, кроме части партийных и отраслевых, исчезли из розничной продажи. Большая часть журналов академии наук дала в новых условиях прирост подписчиков. Среди академических журналов наиболее резкий рост тиража у «Философских наук» (+45%), «Социологических исследований» (+42%), «Вопросов истории» (+20%). Остальные стабилизировались («Вопросы экономики» – +4,7%; «Вопросы литературы» – +4% и др.). В «минусах» сравнительно небольших (от 3 до 7%) оказалось здесь лишь три журнала – «Русская литература», «ЭКО» и «ОЛЯ».

В условиях резкой дифференциации по принципиальным программам прежде устойчивая и равномерно растущая роль «популяризирующих», «ознакомительных» многотиражных журналов общего и естественно-научного профиля значительно ослабла. За исключением трех общесемейных массовых журналов («Работница», «Крестьянка» и «Здоровье»), которые пока сохраняют прежний постепенный устойчивый рост тиража, все прочие, кроме молодежных, начали терять свою аудиторию. Застыли на «нуле» столь популярные недавно «За рулем», «Крокодил», «Мурзилка», «Природа», «Радио», «Человек и закон», «Вокруг света», «Юный натуралист» и др., а такие издания, как «Знание – сила», «Наука и жизнь», «Химия и жизнь», «Техника – молодежи» и др., сократили тиражи до 1/5.

Потенции к устойчивому и даже значительному росту продемонстрировало большинство общесоюзных и республиканских молодежных изданий (за исключением «Сельской молодежи»). Это прежде всего латвийский русскоязычный «Родник» (+66%), «Ровесник» (+60%), «Смена» (+54%), «Аврора» (+42%; следует учесть, что этот журнал в прошлом году уже дал рост на 204% и, видимо, выходит на свою собственную аудиторию, становясь просто литературно-художественным журналом для различных возрастов), рижский «Авотс» (+35%), украинский «Днипро» (+32%) и др. Эта тенденция к росту тем более заметна на фоне наиболее тиражного молодежного литературно-художественного журнала «Юность», который исчерпал свой социально-демографический контингент и сейчас устойчиво воспроизводит сложившуюся аудиторию.

Среди партийно-пропагандистских изданий более или менее сохраняют свою аудиторию «Новое время» и «Коммунист», потерявшие лишь 10 и 40 тыс. подписчиков (8 и 5% соответственно). Прочие утратили от 10 до 23% тиража. Эта же особенность характерна и для партийных газет («Правда» – 3,6%). Также потеряли часть своей аудитории газеты «Сельская жизнь» (–1,1%), «Экономическая газета» (–10,4%), «За рубежом» (–1,1%). Стабильны «Комсомольская правда» (+3,5%) и «Труд» (+3,3%). Наиболее активно росли читательские аудитории «Советской культуры» (+12,8%), «Социалистической индустрии» (+16,1%), «Литературной газеты» (+22,6%), «Учительской газеты» (+42%), активно выступающей за проведение ряда реформ в системе.

Ситуация с республиканскими изданиями находится в общей связи с процессами активизации общественной жизни страны (отсюда – в целом стабилизация падения тиражей у большинства журналов и тиражный взлет у ряда изданий, находившихся в предыдущее семилетие в неблагоприятном положении), а потому на нее влияют прежде всего факторы центрального уровня – развитие условий демократизации, обстановка возрастающей гласности. Вероятно, именно поэтому заметнее всего изменение тиражей русскоязычных литературно-художественных журналов союзных республик, в меньшей степени – изданий этого типа на национальных языках (здесь заметно выделяются литературные журналы).

Из русскоязычных республиканских журналов фактически лишь белорусский «Неман» продолжает сокращать свой тираж (–9% при –21% за семь предыдущих лет). Ряд изданий как стабилизировали прежний рост («Даугава», «Звезда Востока» – лидеры роста в предыдущее десятилетие – теперь замерли близко к нулю), так и затормозили прежнее падение («Кодры», «Литературная Грузия» и «Литературный Азербайджан» – прежние лидеры снижения тиражей – даже пошли немного вверх). Очевидно, ситуация начала меняться и на Украине. Несколько изданий, пребывающих в упадке, круто пошли вверх (украинская «Радуга», «Литва литературная», «Ашхабад», «Памир», «Таллин»). Лидирует же здесь один из прежних лидеров – «Литературный Киргизстан» (+217% при прежних +52% – рост, вполне сравнимый с лучшими из центральных изданий).

Среди журналов союзных республик, выходящих на национальных языках, перемены коснулись как головки лидеров (они фактически полностью сменились), так и «хвоста» остальных – темпы снижения их тиражей выглядят в большинстве случаев более ровно, чем в предыдущее семилетие. Лидируют по темпам роста тиражей теперь несколько регионов: прежде всего Украина (журналы «Жовтень», «Витчизна», «Всесвит», к которым можно прибавить молодежный «Днипро»; напомним также рост русскоязычной «Радуги»), Белоруссия («Полымя» – при упадке других журналов, включая молодежный), Прибалтика и Киргизия.

Журналы автономных республик, за исключением органа крымских татар, выходящего в Ташкенте журнала «Йылдыз», чей тираж, как и в предыдущее семилетие, растет (+8% при прежних +29%), сокращают свою аудиторию, в лучшем случае сохраняя стабильность.

Областные же и краевые издания практически все замерли на нуле. Исключение – лишь якутская «Полярная звезда»: ее тираж несколько увеличился и в предыдущее семилетие (+11%), теперь же за год вырос наполовину.

Коротко говоря, растущая социальная активность интеллигенции столичных центров влияет – хотя и в разной степени – на соответствующие слои населения других городов, национальных республик. Прежде всего это относится к нескольким наиболее динамичным регионам – Украине, Прибалтике, Киргизии, Туркмении, Таджикистану. При этом Прибалтика и Украина дают рост тиражей журналов как на русском, так и на национальных языках, в среднеазиатских же республиках динамичными оказались только русскоязычные издания.

Посмотрим, какие читатели стали фактором роста журнальных тиражей. Отделим для этого индивидуальную подписку от ведомственной (организаций, учреждений, библиотек различного подчинения), с одной стороны, и городскую (и прежде всего столичную и крупногородскую) от сельской. Тиражи лидерам подняли прежде всего индивидуальные подписчики, и более всего – в крупных городах. Скажем, подписка на «Дружбу народов» в союзных республиках выросла в сравнении с 1986 г. вровень с тиражом – на 485%, а в Москве и Ленинграде – в 17,43 раза. Ведомственная же подписка в центре сократилась с 38,5% всего объема подписки (очень большая доля, такая была тогда у «Огонька», а также у «Звезды» и «Октября») до 3%; в республиках же – с 26 до 8%. Если в 1986 г. в центре расходилось лишь 6,7% тиража «Дружбы народов», то в 1988 г. – уже 22,7%. Рост республиканской подписки на «Знамя» тоже сопоставим с общим ростом тиража (плюс 123% при росте тиража плюс 80%), а в Москве и Ленинграде подписка выросла в 4,6 раза, и теперь расходится среди подписчиков почти 22% тиража при прежних 9,4%. У «Нового мира» остается теперь в двух столицах 40,7% тиража. Вместе же с крупнейшими городами-миллионерами это составляет больше половины всех экземпляров выпуска. И это при резко (с 26 до 6,5%) уменьшившейся ведомственной подписке на «Знамя» в центре и с 19 до 11% – в республиках. А «Новый мир» в центре вообще идет целиком по индивидуальной подписке (меньше 2% в ведомства), упала ведомственная подписка и в республиках – с 11,5 до 6%.

Итак, основной поддержкой журнальной динамики стала возросшая активность жителей крупных и сверхкрупных городов – промышленных, научных и культурных центров страны. Но дело не только в этом. Если судить по траектории роста подписки на журналы разного адреса, с различающейся программой, к обсуждаемым этими изданиями-лидерами проблемам, фактам и оценкам не то чтобы приобщаются новые круги и слои населения – нет, идет более полный, в принципе всеобщий, охват контингента «одного этажа». Именно поэтому преимущественными темпами процессы эти идут в центре, где концентрация данного контингента выше. Происходит сплочение сил прогрессивной, критически настроенной интеллигенции, части более квалифицированных рабочих и техников, групп активной молодежи. Вполне понятно как стремление самих инициативных журналов опереться на эту достаточно подготовленную и весьма немалую по объему аудиторию (4–5 млн ее только активной «головки», первых читателей журналов, их семей и самых близких друзей и знакомых, кооперирующихся на подписке), так и тяга этих читателей к прямому выражению ценностей и идей передовых культуротворческих групп в универсально-печатной форме – по возможности вне долгосрочного контроля, согласования и селекции всякого рода инстанций и ведомств.

Мы не хотим сказать, что процессы расширения гласности вовсе не выходят за означенный круг. Это не так. Во-первых, ими в разной мере охвачены практически все печатные органы. А во-вторых, очередь на эти журналы-лидеры движется и не иссякает и в библиотеках различных систем и ведомств, наиболее глубокие и острые публикации действительно становятся практически всеобщими, расходятся даже в кругах пусть и далеких от очагов инициативы центра, но не вовсе же потерявших их из виду. И все-таки активизация социальной жизни и культурного поведения прежде всего и преимущественно охватила «нервные центры» общества.

И вот одно из доказательств. Если у лидирующих по темпам роста тиража столичных изданий ведомственная подписка в несколько раз сократилась и колеблется в центре на уровне 2–6% всего объема подписки (исключение – 13% у «Октября»), то, скажем, у «Звезды» эта доля достигает 20%, примерно так же обстоят дела у «Молодой гвардии» (21,5%), «Москвы» (18%), «Нашего современника» (18,8%). В республиках же соответствующий показатель, например, у «Звезды» (29,6%) и «Нашего современника» (19,7%) еще выше. Добавим, кроме того, что значительная доля подписки «Молодой гвардии» и «Москвы» идет в село – соответственно 16,7% и 22,2% всего объема подписки. При этом ведомственная подписка за последние два года увеличилась в республиках у тех же «Звезды», «Иностранной литературы», «Молодой гвардии», «Москвы», «Нашего современника», в центре – у «Иностранной литературы». Доля сельской подписки несколько возросла у «Нашего современника», почти не изменилась у «Москвы», тогда как у других журналов понижалась, у лидеров – в несколько раз.

Иными словами, социальная опора деятельности литературно-художественных журналов сегодня различна, а разная динамичность их контингентов определяет и разные траектории тиражной динамики, перемен в подписке.

Подчеркнем еще раз: речь именно о программных литературно-художественных журналах, изданиях мировоззренческих, органах самосознания интеллигенции. В иных типах периодики, с другими задачами, другой адресацией, картина совершенно иная. И резкого, в несколько раз за год, взлета тиража и подписки ни один из них – ведомственно-отраслевых, академических, массовых, семейных, научно-популярных и молодежных – не дал. И академические, и отраслевые (по ведомству культуры) издания в подавляющей степени опираются на подписку организаций – в том числе своего же ведомственного подчинения.

Возьмем основной рупор Госкомиздата, журнал «В мире книг». За 1980‐е гг. под руководством ныне консультирующего руководство отраслью Ю. Идашкина он благополучно утратил более 40% тиража. Почти три четверти подписного объема в двух столицах уходило в 1986 г. через ведомственную подписку, в 1988 г. – несколько меньше, две трети. Но в союзных республиках доля ведомственной подписки на него возросла – с 53 до 62%, увеличилась с 27 до 31% и сельская подписка.

Похожая ситуация у единственного в стране журнала актуальной критики «Литературное обозрение»: он теперь более чем наполовину распространяется через ведомственную подписку, и доля ее, как и сельской, в общем подписном объеме растет. Журнал оперативного литературного реагирования во многом держится школой, массовой библиотекой, клубом или домом культуры – учреждениями, кампании проводящими аккуратно, а в остальном неспешными, работающими с материалом отстоявшимся. Если у резко поднявших популярность журналов ведомственную подписку приходится подрезать, сокращая, скажем, возможности доступа к ним библиотечных читателей, то журналам указанного типа анонимная официальная поддержка и страховка, напротив, гарантированы.

Такова же ситуация и в отечественной академической науке. Как шли «Вопросы философии» в центре более чем наполовину через ведомственную подписку (устойчиво теряя в последнее десятилетие тираж), так и теперь 44% расходится через этот канал. Еще показательнее пример «Вопросов экономики» – через ведомства расходится от трех четвертей подписки до половины в союзных республиках. Но в принципе можно было привести и другие примеры «Вопросов…», «Исследований…» и «Наук…». Лишь история Древнего мира осталась единственной сферой, не удушенной контролем аппаратных чиновников от науки, опирающейся на индивидуальные достижения и профессиональный авторитет специалиста, на сумму значений, охватываемых словами «история» и «культура»: тираж «Вестника древней истории» год за годом устойчиво растет и исключительно за счет индивидуальной подписки.

И, наконец, совершенно иная судьба у журналов массовой адресации. Их постоянно растущий тираж обеспечивается исключительно собственным выбором семьи или индивида: доля ведомственной подписки здесь не превышает нескольких процентов, а для многих изданий – нескольких десятых процента. Причем больше половины подписки на такие журналы, как «За рулем», «Крестьянка», «Сельская молодежь», «Человек и закон», «Работница», «Семья и школа», уходит в село. Напротив, молодежные издания – преимущественно столичные и крупногородские: почти девять десятых подписки на «Ровесник», «Смену» и особенно «Студенческий меридиан» идут в города. Приближаются к ним в этом и «Наука и жизнь», «Техника – молодежи», «Знание – сила».

Если обобщить, получается примерно такая картина. Явственно разделились сферы влияния различных (по характеру и направленности) мировоззренческих групп, с одной стороны, и охранительно-контролирующих ведомств, с другой. Поддержка последних – исключительно они сами плюс те массы читателей, которые от них безысходно зависят, – люди и семьи с суженным культурным, социальным, экономическим ресурсом. Опора первых – семья и индивид, разные их по стандартам, ориентациям и потенциям типы. Например, в одном случае речь о широчайших слоях адаптирующихся к письменной культуре, о тех, кто обучается необходимым навыкам рационализации городской жизни и быта, досуга и техники. Это и есть аудитория массовых семейных журналов, молодежных и научно-популярных изданий, которые охватываются формулой «Как сделать самому». А в другом случае перед нами – слои тех, кто поддерживает инициативы культуротворческих групп: читатели проблемных и программных литературно-художественных журналов, обращенные к современности во всей многосложности, противоречивости и динамике ее состава.

А возьмем ведомственно-отчетные издания по науке ли, культуре или искусству, и перед нами область стагнации и застоя: их тиражи и индивидуальная подписка сокращаются, аппаратная система контролируемого распространения без притока извне склерозируется. Другие социальные феномены и движения – за массовыми популяризирующими изданиями разного содержания и адресации. Круг их читателей наиболее широк и постоянен. Он, хотя и не резко, растет по мере «естественного обновления»: в принципе это все, кто активно читает и регулярно связан с печатным словом, но обращается именно и только к изданиям этого типа или даже к одному конкретному изданию.

Заключение: итоги и выводы

Таким образом, можно по читательскому поведению (обращению к журналам различного типа) восстановить современную и историческую общественную ситуацию – баланс и динамику взаимодействий социальных сил. Главное здесь на нынешний день – деятельность активизированных инициативных групп, ищущих более широкой опоры в слоях интеллигенции, квалифицированных рабочих, думающей молодежи. Иначе говоря, происходит смена действующих лиц на социальной сцене, новые группы идеологов разрабатывают и предлагают на обсуждение идеи преобразования социальной организации общества – экономической, политической, правовой. Поле действия этих групп, область их взаимоотношения со слоями поддержки – единая для всех современность, сколь бы «далекие» исторические реалии при этом ни привлекались. Историческая ситуация складывается так, что возможность реализации выдвигаемых идей по-прежнему связана, как это чаще всего и бывало в истории страны, с апелляцией к кругам высшего руководства, с одной стороны, и к широким слоям населения (на сегодняшний день – «читающей публики), с другой. Сближение этих разных инстанций и сил, различных по месту в обществе, культурным традициям, в точке «здесь и сейчас» – дне выхода газеты, прихода журнала, демонстрации телематериалов – и есть один из аспектов «ускорения» социальной жизни. Но это лишь одна сторона дела.

С другой – перед нами явственное замедление, если даже не временное свертывание деятельности в сфере специализированной, профессиональной, собственно аналитической. Как бы предполагается, что сейчас – и в кратчайшее время – необходимо вынести на всеобщий суд и донести до максимально широких кругов читателей все накопленное на протяжении последних 15–20 лет, приобщить читающую публику к результатам мыслительной работы, к готовому, сложившемуся. Идет, можно сказать, проверка интеллектуалов на готовность к социальной активности. При этом, естественно, характер обсуждения применяется к общему уровню. Кроме того, он непременно актуализируется: зацепляется за насущные проблемы дня, узнаваемые реалии, языковые и стилевые ходы. В результате ведущими жанрами становится экономическая, правовая, отчасти политическая публицистика, ядром авторского состава – научные сотрудники, как правило работающие за пределами своих собственно профессиональных интересов или на самой их границе. Специализированный анализ соответствующего круга проблем, их контекста, других вопросов остается фактически на прежнем уровне: новых научных публикаций, привлекших бы внимание специалистов и смежников, в общественных и гуманитарных науках что-то не видно. Не печатается и научный архив, в том числе работы 1960–1980‐х гг., хотя архив литературный более или менее регулярно и масштабно публикуется. Характерный пример – научные журналы. Перемены в них касаются публикаций литературного и эссеистического плана – типа Флоренского и Булгакова в «Социологических исследованиях»: для поднятия престижа журнала используется символический авторитет философии и литературы.

Практически не затронуты идущей социальной подвижкой и те культурные группы, чей авторитет определяется оперативностью и полнотой освоения иных образцов и традиций, например сфера публикаций иностранной словесности. Анализ нынешних журналов и книг, перспективных планов показывает, что образ зарубежной культуры, связка представляющих ее символических имен не меняется и не собирается меняться. Отметим, впрочем, что эта зона наиболее жестко и монопольно контролируется (один журнал – «Иностранная литература», одно издательство современной – «Радуга» и одно – классической иностранной словесности – «Художественная литература»). Видимо, контролирующая группа здесь сохраняет в целом свои доминирующие позиции, свой достаточно устойчивый авторитет и не собирается ими рисковать, выходя на новые семантические пласты и культурные зоны либо вовлекая в работу новые группы профессионалов с иными традициями, особенностями формирования, траекториями литературной судьбы.

Каков же, следовательно, характер идущих процессов? На наш взгляд, идет построение некоего «общего мира» на основе комплекса идей, в целом выработанных интеллектуальными силами стран к 1960‐м гг. и развитых, рафинированных, обсужденных вне печатной сферы на протяжении двадцатилетия между второй половиной 1960‐х и серединой 1980‐х гг. Вокруг этих идей и выдвигающих их фигур консолидируются достаточно широкие и разнообразные по социальному составу и интеллектуальной подготовке группы и слои общества, в целом совпадающие с аудиторией центральных программных журналов (как по отношению к этому ядру консолидируется и консервативная оппозиция «почвенных» журналов). Понятно, что аудитория эта тоже многослойна, включает более или менее активные сегменты, имеет свою «периферию» и т. д. Важны здесь, кроме перечисленных, три момента, друг с другом связанных.

Во-первых, описанные процессы носят, как можно видеть, почти исключительно характер выработки идейных позиций, идеологической деятельности – социальных механизмов, удерживающих, развивающих и передающих соответствующие идеи, почти не создается (точнее, это дело идет бесконечно медленнее и труднее, следы его на печатной поверхности куда бледнее). Иначе говоря, сфера социального строительства (экономического, политического и др.) пока контролируется куда успешнее, чем общественное мнение. Доступ к позициям власти заблокирован жестче, нежели путь к средствам информации. Это, в частности, и есть противостояние инициативных групп и командной системы господства. Во-вторых, под усиленным контролем по-прежнему, как это было и в истории страны, находятся процессы создания и оформления автономных общественных образований – социальных и культурных институтов, групп, движений, течений. Это указывает на многодесятилетнюю деформацию структуры общества, ведущую и к существенной трансформации культурного наследия, процессов и механизмов его хранения, интерпретации, передачи, усвоения. Одно из выражений этой социальной аномалии – вытеснение обществоведческой проблематики в массовую периодику, хранение которой по существующим культурным нормам не предусматривается (кроме самых рафинированных или, напротив, периферийных групп). Переход же газетной и журнальной формы в книжную (скажем, сборники популярных произведений, актуальной публицистики и т. п.) жестко контролируется силами административной системы, работают плотные социальные «фильтры». Иначе говоря, гасятся потенции разнообразия наличных сил и традиций – сужается спектр групп, это разнообразие производящих и культивирующих саму идею разнообразия. Приглушение этих процессов дифференциации в социальном и культурном плане сказывается и в отсутствии (или, по крайней мере, слабой развернутости) сегодня полемики по обсуждаемым вопросам. В печать если и проникает в считаном числе случаев, то в основном полемика противоположных лагерей – скажем, «Советской России» и «Московских новостей», собственно же «внутреннего» оппонирования почти не видно, оно вытеснено в аудитории устного общения. Иначе говоря, центр тяжести идущей работы перенесен на консолидацию и как бы демонстрирование принадлежности к единомыслящим. Обострение, продумывание, оттачивание позиций, немыслимое вне публичного обсуждения, отходит на второй план. А ведь именно оно является источником и выражением идейной, а в конечном счете и социальной динамики, механизмом выдвижения новых сил, их оформления и активизации. Пока, пожалуй, просматривается лишь единственная траектория движения, важность которой, разумеется, трудно переоценить, – это всеобщая, хотя и разными темпами идущая радикализация взглядов и высказываний. Видимо, это одна из характеристик нынешнего этапа развития переходной ситуации.

Что же стоит за этой динамикой приведенных данных по тиражам и подписке? Если говорить в нескольких словах, идет размежевание интересов и сфер влияния охранительно-контролирующих ведомств и различных культурных групп, с одной стороны, и дифференциация позиций и мировоззренческих оснований внутри самих этих групп, с другой. Опора ведомства – по-прежнему исключительно они сами (вся инерция сложившегося социально-политического порядка) плюс те читатели, те контингенты, которые безнадежно от них зависят. Резкий рост переживают фактически только лишь издания, объединенные интересом к современности во всей ее сложности, противоречивости и динамизме (поэтому близкую к журналам-лидерам, но наиболее плавную траекторию роста имеют молодежные издания). Напротив, отчетно-циркулярная и установочная периодика ведомств по культуре, искусству, науке все в том же состоянии склероза: их тиражи не растут, подавляющая часть распространяется через учрежденческую подписку. В них почти нет ни новых проблем, ни свежих имен, отсутствуют фактически и архивные публикации – по крайней мере, из своих профессиональных архивов.

Руководство книгоиздательской отраслью и ее подразделениями, вся система управления книжным делом, построенная на жестком распределении лимитированных ресурсов, к взлету журнальной активности и активизации подписчиков и читателей оказалась совершенно не готова. Вторые номера журналов за 1988 г. вышли с большими задержками (поиски бумаги и типографии, увеличившийся объем работы по упаковке, складированию и доставке). За это время, в январе текущего года, было принято решение о приостановке свободной подписки на наиболее популярные журналы – «Дружбу народов», «Новый мир», «Москву» (чей тираж вырос фактически лишь со второго номера, когда начал публиковаться Карамзин): по распоряжению Центрального Комитета, а вслед за ним – приказу по Союзпечати подписка на эти издания была прекращена без извещения общественности, чисто волевым порядком.

С точки зрения организаторов книгораспространения (руководства соответствующих издательств, отделов распространения и планово-финансовых отделов в них), этот шаг был вполне логичным, с нашей же точки зрения – напоминает фактический отказ кооперативным издательствам после радушных разговоров об их скором открытии. Издательские расходы (дополнительная закупка бумаги, незапланированная нагрузка на полиграфию, исчерпание лимитов почты и т. д.) растут, хлопоты работников отделов обслуживания увеличиваются, экономической же отдачи издательство от всего этого не видит: больше зарабатываешь, больше с тебя снимут в Госбюджет. До того же, что выигрывает читатель (т. е. все мы с вами, культура страны, ее общественная жизнь), издательству дела нет, нет таких механизмов, чтобы связывали его с жизнью общества – если не считать обществом отделы министерств. Больше того, новая ситуация резко обострила отношения между издательствами, Союзпечатью и полиграфией (она, кстати, вообще готова забрать журналы себе, минуя издательства и получая весь доход).

Какой же доход? Договор между коллективом редакции журнала, издательства и полиграфией, но какой? Только на выделенные по твердым лимитам ресурсы – на половину нынешних тиражей: скажем, полмиллиона для «Нового мира», 400 тысяч для «Дружбы народов». Повысить редакциям плату за популярность журнала, отчисляя им, например, процент от прибыли, как бригаде, работающей по подряду? Как бы не так – за что, собственно? За публикации, которые читатели рвут на части? Так ведь у них авторы есть, им и плата. Редакционные же работники – на содержании у государства, зато на твердом – зарплата, гарантирующая какой-никакой уровень, но уж для всех. Кроме того, популярные произведения можно ведь и «вынуть» из журнала – скажем, не давать «Доктору Живаго» миллион с лишним журнального тиража, а пустить половину через журнал, а пятьдесят тысяч параллельно с ним сразу книгой (реальными правами первопубликатора журнал не обладает). То, что при этом разрушается журнал – т. е. система социальной коммуникации между группами, и издательство планирует себе дефицит, резервирует его как ресурс собственной власти, то, что деформируется порядок отбора и передачи культуры, формирование наследия и т. д., – во внимание, естественно, не берется. Запросы общества для командиров распределительного механизма – риторика, штамп для выступления с трибуны собраний. Желания менять положение дел – никакого, если только это не гарантирует руководству с еще большей жесткостью его командные позиции – через систему госзаказа, социальных нормативов, тематических и отраслевых программ (в которых фактически сводятся пункты издательских планов с твердыми объемами и тиражами, которые читателям предлагается одобрить).

Более того: эта стратегия рассматривается как защита авторов и спасение культуры от грозящей со стороны потребителя «коммерциализации». Руководители отрасли, находящейся в ее нынешнем состоянии (о котором они же говорят, что «существенных изменений в нем не произошло и положение даже еще хуже»), опять выдвигают сегодня в качестве основной задачи «жесткую необходимость повышать культуру народа». При этом в успехах нынешних журналов ведомство нимало не заинтересовано: закрепить и расширить их возможности и положение, права их редакций никак не планируется. Об экономической независимости нечего и говорить.

Однако нельзя сказать, чтобы журналы-лидеры не могли окупать себя и приносить прибыль. Вот данные лишь по двум из них (для сравнения приводим цифры по журналу «Иностранная литература», безостановочно теряющему своих читателей).

Таблица 12

А вот структура расходов двух журналов-лидеров за 1987 г.

Таблица 13

Однако издательству эти доходы не нужны. Даже более того – от них только лишнее беспокойство: вступают в противоречие динамика читательских предпочтений (колебание журнальной подписки, а соответственно успех или неуспех работы редакции) и статика внутрииздательских взаимоотношений (и принципы работы отрасли в целом, начала директивно-распределительного планирования и обеспечения). Говоря короче, одна из редакций издательства (коллектив того или иного журнала) отчетливо выделяется своей работой – да еще не дай бог «работает с интересом», когда другие «тянут лямку», выпуская никому не нужное, обязаловку, убыточные издания и т. д. Кроме того, это рискованно: за колебаниями читательских пристрастий можно не поспеть, а тогда летит выполнение плана, за ним же – прогрессивка, премии, благодарности и т. д. Большая (если не бóльшая) часть коллектива издательства во главе с его руководством этого не хочет. И наконец – обычная удавка любой инициативы, планирование от достигнутого: сегодняшнее перевыполнение завтра спустят как план, и уж тогда не поздоровится всем, включая передовиков.

В нынешних условиях, когда 70% прибыли в обязательном порядке идет в Госбюджет, а 13–15% – на содержание Госкомиздата, никакой связи между эффективностью работы и ее финансовым обеспечением нет. Редакционные штаты настолько жестко заданы, что редакция не может взять себе технического сотрудника на обработку писем (а не они ли – сенсация нынешнего дня?), не в силах пригласить еще одну машинистку и приобрести пишущую машинку. При всем при том, по заверениям председателя: «Госкомиздат очень богатая организация, ему деньги не нужны!».(И действительно, как он утверждал в одном из выступлений, при 800–900 млн ежегодной прибыли на реконструкцию отрасли – именно сейчас! – затрачено меньше одного процента.)

В этих условиях тактика бюрократии заключается в том, чтобы выиграть, а еще лучше – рассчитать время так, чтобы его хватило надолго, как можно дольше. Для растягивания времен и создаются, методичнейшим образом прорабатываются регламентирующие документы о развитии отрасли до 2005 г., комплекс экономических нормативов, многолетние программы по удовлетворению массового спроса и т. д. В целом – регламентация планируемого процесса до мельчайших деталей (формулировок, цифр и т. д.) и многоуровневая координация и согласование вырабатываемых решений. Примером здесь может быть решение коллегии Госкомиздата по журнальной периодике (от 17 марта 1988 г., п. 6).

Вот как характеризуется ситуация в журнальной периодике в этом решении. «Министерствам, ведомствам, общественным организациям и творческим союзам оказывается помощь в создании новых и реорганизации существующих журналов (примером здесь служит “Журнал мод” и планирующийся совместный выпуск с Союзом журналистов ЧРР “Гид”. – Л. Г., Б. Д.) <…> ежегодно определяется тиражная политика выпуска журналов, проведена работа по прогнозированию тиражей до 1990 г., тем не менее рост тиражей, как показала подписная кампания 1987 г., застал полиграфию и службы материально-технического снабжения врасплох.

В развитии журнальной периодики все еще имеют место серьезные недостатки, продолжают действовать негативные тенденции, накопившиеся проблемы решаются очень медленно. Сложившаяся сеть журналов не в полной мере отвечает задачам социально-экономического, научно-технического и культурного развития. Материально-техническая база развивается крайне медленно и в отрыве от задач журналов, общие сроки подготовки и выпуска изданий достигают 4–5 месяцев, художественное оформление и полиграфическое исполнение журналов находится на уровне, не отвечающем современным требованиям. В соответствующих технологических циклах не учитывается в достаточной степени специфика журнала как типа издания. Редакционно-издательский процесс <…> носит архаичный характер».

А что же решает высокая коллегия после столь суровых констатаций: «1. Утвердить перспективный план проведения журнальных летучек на 1988–1989 гг. 2. Считать важнейшими направлениями работы Госпомиздата СССР по вопросам журнально-издательского дела развитие прогнозирования и моделирования журнальной периодики <…> улучшение координации деятельности редакций… проведение комплексных социологических исследований <…>. 3. <…> продолжить работу по созданию наиболее рациональной схемы деятельности ГИПО “Периодика” <…>. 4. Подготовить предложения по организации повышения квалификации работников журналов».

Требуется же – как становится все понятнее за прошедшие три года попыток и проб реформы – только одно: предоставить самостоятельность журналам и книгоиздательствам, снять любые ограничения на характер их редакционной и хозяйственной деятельности, устранить вмешательство и контроль комитета. Дело не в отказе от внутриредакционного рецензирования (считается, что это и есть процесс революционных преобразований в отрасли), а в отказе от фикции директивного планирования и возвращении реальных прав авторам и обеспечивающим их коммуникацию с читателями издательствам – именно обеспечивающим, а не затрудняющим, контролирующим, запрещающим…

Основное противоречие – между инициативами разнообразных групп, самоорганизующихся в форме общества, и претензиями на максимальный контроль над этими процессами со стороны аппарата ведомственного управления. И дело здесь не за авторами. И не за «незрелыми» читателями – их широчайшие и в большинстве своем достаточно квалифицированные слои проявляют свою волю многостраничными списками издательских долгов, отдачи которых с нетерпением ожидают. И даже не с бумагой и полиграфией трудности: они с введением второй-третьей смены и установлением договорных цен вполне отыщутся, да еще какого качества! Все упирается в политические структуры общества – их силу, дееспособность, возможности подчинить себе бюрократический аппарат ведомств. Сейчас аппарат управленцев фактически блокирует исполнение даже принятых решений, ставя тем самым под угрозу весь ход экономической реформы и развертывание процессов демократизации в стране. Бюрократия парализует политическую систему, ограничивая ее функции одной – запрещением. Тем самым политика трактуется не как выработка и проведение социальных программ в условиях их сопоставления, оценки, выбора и принятия ответственности за свои решения, а как механизм контроля за поддержанием порядка, рутинного воспроизводства существующего положения дел. Прямое следствие этого – рост некомпетентности и неэффективности самой бюрократии ведомств, переход ее к работе на самое себя, консервация всего общественного целого.

Слабым местом в работе журналов оказывается именно их связь с госкомиздатовской системой, прикрепление к тому или иному издательству через общие фонды бумаги, полиграфические мощности и лишение финансовой свободы. Выходом из кризиса на уровне всей отрасли как таковой должна быть сознательная политика децентрализации. Речь идет о необходимости своего рода «антимонополистической стратегии» и даже «антитрестовского законодательства». Цель этой работы – демократизация журнального дела, которая в организационном плане предполагает обеспечение любых форм существования журналов и возникновения новых, а в хозяйственном – экономическую самостоятельность и рыночное регулирование деятельности – установление связи между работой редакции и объемами и динамикой читательской поддержки.

Новая журнальная политика потребует проведения системы организационных, хозяйственных, правовых и финансово-экономических мероприятий. Они должны обеспечить реализацию культурных программ уже имеющихся и вновь возникающих журналов. А это возможно лишь при максимальном разнообразии форм собственности и стоящих за ними хозяйственных и юридических субъектов (ведомство, творческий союз, общественная организация, кооператив). Журнал любого типа должен обладать правом вести все свои дела сам, включая кооперацию с другими журналами (образование разного рода объединений по идейным направлениям, материально-хозяйственной базе, финансовому обеспечению). Важно, что деятельность журнала или журнального объединения сама бы в этих случаях подчинялась экономическим механизмам, регулирующим характер заключения договоров с типографиями на выполнение полиграфических работ, установление цены номера, а соответственно, и штатное расписание, распределение прибыли и убытков. Все эти вопросы, включая и полную ответственность за ведение дел, должны лежать на самой редакции. Единственный регулятор отношений с этими самостоятельными журналами – не директивные задания и планово-отчетные показатели, а прогрессирующий налог с оборота, устанавливаемый в соответствии с принципами мировой издательской практики. Только при таких сугубо экономических отношениях возможен нормальный ход технологической модернизации, заинтересованность редакции в рентабельности своего предприятия.

Финансовые основы независимости журналов могут быть в принципе самые разные (ведь обществу, в отличие от ведомства, не важно, где сделана та или иная книга либо журнал; важно лишь то, чтобы она была своевременной, информативной, культурно значимой, качественно изданной и недорогой в соответствии со своим предназначением). Кто-то предпочтет банковский кредит, кто-то станет опираться на выпуск и продажу акций населению (почему, в самом деле, «Новый мир» ли, «Дружба народов» не могут выпустить собственные акции? Что, это такая дикая идея? Или создать собственную полиграфбазу?). Кто-то обратится к зарубежным издательским концернам или фондам. В принципе выход на мировой рынок в любой форме – эффективнейшее средство оптимизации социально-экономических процессов, введение иных критериев оценки и стандартов качества работы. А почему бы журналам не организовать свой собственный кооперативный банк развития и реконструкции журнального дела? Он бы взял на себя и поддержку новых журналов, например кооперативных или изданий обществ и союзов.

Понятно, что это предполагает и иные правовые основания и формы деятельности журналов, требующие развития и проработки. Сегодня ни деятельность авторов, ни работа редакции никак юридически не обеспечены. Если у журналов будет «копирайт» (юридически оформленное право собственности на работу редакции, правовая оценка ее смысла с значимости), то они смогут быть независимыми от издательств, продавая им право переиздания. Напомним, что журналы – это острие литературного процесса: они создают движение в литературе, отбирая авторов, темы, образцы. Кроме того, располагая «копирайтом», соответственно, собственными средствами, они в состоянии более гибко строить свои отношения с авторами: автор будет получать не разовый гонорар по установленной сетке, а процент с продажи каждого экземпляра.

Проделанный анализ приводит к нескольким выводам. Журнал – специфический тип издания. Он соединяет усилия творческих групп интеллигенции (научной, художественной и др.) и более широких слоев читателей. Тем самым он осуществляет обобщение, перевод идей, проблематики, актуальной информации, передавая их от собственно специалистов какой-то одной дисциплины, отрасли знания или сферы деятельности к наиболее квалифицированной межпрофессиональной аудитории, затем – к активной части широкой публики, лидерам общественного мнения, стремящимся быть в курсе основных вопросов общественной и культурной жизни. Важнейшая социальная роль литературно-художественного журнала, определяющая его место в динамике общественной жизни, – быть мостом между творческими группами в науке, культуре, литературе (а также «группами первого прочтения», обладающими самым широким диапазоном интересов и потребностей и нуждающимися в максимально разнообразной журнальной информации) и последующими категориями публики, ориентированными уже на отобранный и признанный материал, ставший авторитетным набор всего лучшего из современной словесности, публицистики и т. п.

Тем самым журнал выступает в качестве предпосылки или основы той научной и художественной литературы, которая позднее будет воспроизводиться в книжной форме из поколения в поколение. Динамика тиражей журналов (их резкий рост или падение), а также лакуны в структуре журналов, трудности перехода произведений и авторов в книжную культуру указывают на точки напряжения или больные места общественной жизни, диагностируют возникающие сложности отношений между различными группами общества. Специальный анализ выявил отсутствие таких значимых форм или типов журналов, как, например, междисциплинарные дискуссионные научные журналы, журналы общественного мнения, острой публицистики и социальной аналитики; периодические издания по социальной и политической истории, истории культуры и образа жизни; журналы, рассчитанные на особые самостоятельные социальные образования, жизнь которых выходит за пределы воздействия или контроля какого-то одного учреждения или ведомства (прежде всего это относится к таким важнейшим социальным целым, как семья и молодежные группы). Отсутствие разветвленной системы взаимодополняющих изданий для общесемейного чтения, для отдельных поколений внутри семьи разрушает сложные внутрисемейные связи, искусственно разделяет взрослых и детей, препятствует нормальному порядку передачи книжной и литературной культуры от поколения к поколению, цивилизации молодежи. Существующая культура пропускает такую важную возрастную фазу развития, как подростковую, отроческую, что отрицательно сказывается в дальнейшем на социальном самочувствии и поведении взрослеющих членов общества, порождая проблемы трудных подростков, незаполненного досуга, социальной (включая семейную и профессиональную) дезадаптации.

Как представляется, сегодняшняя издательская практика недоучитывает значительного повышения образовательного и культурного уровня населения, идущего с начала 1970‐х гг. (следствие принятия закона о всеобщем среднем образовании, повлекшего за собой опережающее формирование групп с наиболее квалифицированным и сложным трудом). Именно эти группы предъявляют сегодня особые требования к расширению и качеству ассортимента книжной и журнальной продукции, а за ними следуют и на них ориентируются гораздо более широкие, но несколько более пассивные читательские группы. Первые оказываются в положении тех, кто создает репутацию произведения, выступает лидером общественного мнения. Поэтому именно для этих активных групп особенно остро стоит проблема расширения существующей структуры журналов, дополнения имеющейся системы, построенной на ведомственно-организационном принципе, рядом изданий, ориентированных на вновь образующиеся контингенты читателей.

Можно количественно оценить контингенты читателей и покупателей по их месту в процессе книжного распространения. Из всей группы «первого прочтения», определяющей, «что следует читать в первую очередь» прочим группам (отбирающей и рецензирующей весь поток литературной продукции в журналах), ее ядро, т. е. наиболее компетентная и авторитетная часть, составляет примерно 500 тыс. чел. (Это примерно 10% от журнальной аудитории, те, кто читает в журналах не только прозу, но и критику, публицистику и т. п., – люди, обладающие высоким уровнем литературной культуры, большими домашними библиотеками и разнообразными запросами.) К мнению этой группы прислушивается и следует ее рекомендациям контингент с достаточно высоким уровнем образования и культуры, от которого зависит собственно динамика поддержки журналов: это ядро широкой читательской публики (4–5 млн чел.). Предельная же сфера распространения журналов, совпадающая с основной частью постоянных читателей, может быть оценена в 18–20 млн нерегулярных читателей журналов. Они составляют половину всех активных и регулярно читающих людей в стране (40–45 млн максимум), подавляющая часть которых – люди, «занимающиеся преимущественно умственным трудом», которых, по данным ЦСУ, в стране насчитывается 42 млн чел. В свою очередь, этот круг читателей определяет тип и характер чтения людей, только еще входящих в мир книжной культуры (людей преимущественно среднего образования и ниже, подростков, пенсионеров и др.). Интенсивность чтения и книгопокупки данных категорий, объем домашней библиотеки, а также частота посещения государственных библиотек сравнительно невысоки, но массив их весьма значителен (в пределе – до 150 млн чел.).

Если проследить характер чтения в каждой из этих схематически намеченных категорий, то можно утверждать, что с переходом от группы к группе в этой «пирамиде» скачкообразно сужается диапазон чтения, а следовательно, и уровень запросов, спектр возможностей получения книги (каналов книгораспределения) и соответствующей информации, сокращается тематическое многообразие и качество запрашиваемой и необходимой литературы, притом что численно контингенты, напротив, растут. Вместе с тем чем более широкими являются круги читателей, тем более значимы для них книги, давно ставшие известными и популярными, многократно переиздававшиеся и т. д.; напротив, современные и вообще новые авторы здесь все менее авторитетны. Этот момент необходимо учитывать в организации книжного дела, в оценке планируемых тиражей образцовых, пользующихся повышенным спросом книг, с одной стороны, и современных, новых литературных произведений, с другой.

Прямым практическим следствием этого вывода должна стать отладка оперативной системы издания в соответствии с культурной дифференциацией читателей «журнал – книга», построенной по образцу «Популярной библиотеки». Необходима разветвленная система особых книжных серий или периодических выпусков, распространяемых как по подписке, так и в розницу, но в любом случае выходящих в режиме экспресс-издания.

1988

Приложение к статье «Журнальная структура и социальные процессы»

Таблица 1

Динамика тиражей центральных литературно-художественных журналов

Таблица 2

Динамика тиражей литературно-художественных журналов, выходящих на языках народов СССР

Таблица 3

Динамика тиражей республиканских, краевых и областных литературно-художественных журналов на русском языке

Таблица 4

Динамика тиражей толстых литературно-художественных журналов Москвы и Ленинграда за 1987-1988 гг.

Таблица 5

Динамика тиражей массовых журналов за 1987-1988 гг.

Таблица 6

Динамика тиражей научно-популярных журналов за 1987-1988 гг.

Таблица 7

Динамика тиражей ведомственных журналов за 1987-1988 гг.

Таблица 8

Динамика тиражей академических журналов за 1987-1988 гг.

Таблица 9

Динамика тиражей молодежных и детских журналов за 1987-1988 гг.

Таблица 10

Динамика тиражей республиканских литературно-художественных журналов, выходящих на русском языке, за 1987-1988 гг.

Таблица 11

Динамика тиражей литературно-художественных журналов союзных республик, выходящих на национальных языках, за 1987-1988 гг.

Таблица 12

Динамика тиражей литературно-художественных журналов автономных республик и областей, выходящих на национальных языках, за 1987-1988 гг.

Таблица 13

Динамика тиражей литературно-художественных журналов областей, краевых и автономных республик (на русском языке) за 1987-1988 гг.

Таблица 14

Динамика подписки на литературно-художественные журналы в Москве и Ленинграде

Таблица 15

Динамика подписки на массовые, научно-популярные и молодежные журналы в Москве и Ленинграде

Таблица 16

Динамика подписки на академические журналы в Москве и Ленинграде

Таблица 17

Динамика подписки на ведомственные журналы в Москве и Ленинграде

Таблица 18

Динамика подписки на академические журналы в 11 городах с населением свыше 1 млн человек

Приложение

Пределы рационализации: идеология vs теория

ТРАНСФОРМАЦИЯ ЦЕННОСТНЫХ ОСНОВАНИЙ ИССЛЕДОВАНИЯ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ СОЦИОЛОГИИ ЛИТЕРАТУРЫ

Л. Гудков

Социологические исследования литературы, имеющие длительную историю и охватывающие самые разные аспекты функционирования литературы в обществе и ее социальной организации, лишь в последнее время стали принимать формы самостоятельной дисциплины. В качестве операциональных критериев для определения степени институционализации той или иной дифференцирующейся отрасли научного знания можно принять следующие обстоятельства:

1) экстенсивный рост проводимых исследований и научных публикаций;

2) появление систематизирующих и обзорных работ, включая ретроспективные библиографии, хрестоматии;

3) проведение семинаров, симпозиумов и конференций;

4) выделение специализированных периодических изданий или журналов с постоянными методологическими разделами;

5) создание учебных программ, появление специализированных кафедр или отдельных целевых программ подготовки специалистов в университетах;

6) формирование исследовательских центров, школ и направлений внутри академического сообщества, что в известной мере знаменует собой уже начало разложения авторитетной парадигмы.

По отношению к социологии литературы можно говорить как минимум о трех подобных признаках самостоятельной дисциплины.

С науковедческой точки зрения особый интерес представляют самые ранние стадии формирования научной дисциплины, поскольку именно они в значительной степени обусловливают все своеобразие складывающихся в дальнейшем норм научной работы. Хотя принципы организации исследования не в полной мере воспроизводят структуру проблематики (здесь определяющую роль играет характер финансирования науки), но все-таки они являются проекцией существующего набора теоретических идей и методологических средств объяснения. Понимание этих процессов позволяет лучше уяснить себе не только картину развития науки, но и характер ее взаимодействия с обществом, с другими его подсистемами.

1. Идейные и культурные истоки социологии литературы

Объяснение того, как происходит выделение и закрепление из ранее аморфной совокупности предметных разработок институционализированных форм производства и организации знания, тем более прослеживание последовательных стадий их эволюции, не может быть дано только из имманентной логики развития идей или концептуального арсенала исследований в данной области. Понимание процессов такого рода требует необходимого анализа семантических компонентов, культурных значений, с которыми связывается значимость аксиоматики данной когнитивной системы и, соответственно, статус этих ученых занятий в социокультурной структуре науки и общества в целом. Иначе говоря, прогресс (или, напротив, стагнация) в той или иной дисциплине может объясняться действием специфического смыслового элемента, которое обеспечивает признание этой дисциплины в обществе, т. е. доверие когнитивным усилиям академического научного сообщества. Не рафинированность теоретической рефлексии или богатство интерпретаций материала определяют условия признания значимости научной работы, а ее социальный потенциал – те ценности, которые связывают с ней внешние инстанции, другие функциональные институты общества. Поэтому возможность последующей рационализации этого ценностного элемента (исходной аксиоматики дисциплины) определяет параметры, интенсивность и направления (оси, перспективы) научной эволюции в соответствующей сфере исследований. В данном случае речь идет о тех содержательных определениях, которые даются различными социальными группами такой культурной ценности, как «литература», конституирующей рассматриваемую нами проблемную область[190].

Развитие социологии литературы протекало как постепенное формирование собственно социологической проблематики исследования литературы в процессе отделения ее от традиционных историко-литературных, литературоведческих и т. п. постановок проблем и вопросов, или, другими словами, сопровождалось такими трансформациями ценностей и семантики феноменов литературной культуры, которые выразились не только в формах социокультурной дифференциации системы литературы (разнообразием групп, репрезентирующих и потребляющих литературу), но и в теоретико-методологической структуре самой науки о ней. Именно движение в обществе ведет к появлению новых концепций литературы и способов ее объяснения[191].

Значимые, действующие культурные представления, будучи подвергнуты систематическому упорядочению, составляют ценностный, конститутивный базис – совокупность теоретических интересов исследователя, обусловливающих взаимосвязь когнитивных структур (принципов и организационных форм научной работы), которые характеризуют процессы институционализации дисциплины. Именно эти рамки задают нормы литературной интерпретации, расцениваемые как детерминированные, обоснованные и достаточно аргументированные. Показателем их, однако, в первую очередь следует считать не столько разработки теоретических представлений, содержащих предметное понимание данной сферы изучения, т. е. концептуализированное описание определенных фрагментов «реальности», сколько развитие методологического мышления в формах, применимых к действующим теоретическим системам. Иначе говоря, только формирование специфических средств рефлексии над собственными ценностными основаниями, аксиоматикой данной сферы, и процедур внутридисциплинарной исследовательской взаимной проверки и критики обеспечивает условия парадигматического развития и обособления определенных групп исследователей, работающих над одними и теми же проблемными и предметными вопросами. Именно методологическая критика (наличие постоянно действующих органов публикации – специализированных журналов) позволяет удержать единство теоретических способов анализа и объяснения, единство проблематики при изменяющихся предметном ви́дении или формулировках. Она сохраняет возможности использования контролируемого теоретического языка даже при введении результатов работы смежных специалистов. Кроме того, методологическая осмысленность теоретической работы является единственной предпосылкой аккумуляции научного знания. Она позволяет рефлексивно дистанцироваться от ценностного компонента изучения, взвесить результативность избранных средств анализа, а тем самым – при меняющемся культурно обусловленном объекте изучения – сопоставлять различные результаты исследований и положения отдельных ученых. Другими словами, открывается возможность специализированной социализации, т. е. собственно дисциплинарной подготовки исследователей данного профиля.

Общий характер постановки проблем социального изучения литературы диктовался философскими представлениями о литературе как выражении или отражении духа времени, общества и т. п., сложившихся к началу XIX в. (Л. де Бональд, Ж. де Сталь и др.). Позднейшая литературная критика, а впоследствии и литературоведение приняли подобные представления в качестве идеологического основания собственных групповых самоопределений и претензий на определенный статус в социальной системе. Исходя из утверждений о едином смысле («идее») литературного произведения, соответственно единстве его интерпретации, критик отстаивал значимость собственной роли «как важнейшей функции посредника между произведением и публикой, поскольку смысл художественного произведения он переводил публике как жизненную ориентацию»[192]. Общие рамки интерпретации ограничивались семантикой фундаментальных представлений о реальности в литературе. К этому времени они уже являлись набором риторических определений, вырожденных, рутинизированных и анонимных, продуктом распадающегося содержательного состава культурной традиции образно-символического выражения. Круг этих определений в целом можно обозначить метафорой литературы как «зеркала», а писателя («гения», «поэта») – в романтической фразеологии как «светильника», «светоча», «пылающего сердца» и т. п.[193] В качестве синонима литературы мог выступать и отдельный жанр, по преимуществу роман.

Каждый из подобных комплексов представлений, обозначаемых своеобразной «ядерной», или «корневой», как ее иногда называют, метафорой, является системой интерпретаций, которая определяет порядок и нормы объяснения, т. е. устанавливает референциальные отношения между контекстами объяснимого материала и системами концепций или положений, принципов, которые выступают в качестве объясняющих оснований, аргументации, содержащих критерии познанности, средства и технику объяснения и т. п. Иначе говоря, метафоры символически обозначают «герменевтические каноны» интерпретации, предписывающие определенный характер истолкования, указывая общий горизонт отбора материала, т. е. целостность относящихся сюда феноменов (например, что есть «литература», стало быть, фиксируя ее ценностные значения).

Итогом рационализации подобных представлений, воспринятых социологией литературы в середине 1930‐х гг., явились три концепции литературы, которыми оперировали социологи: «литература как отражение общества», «литература как средство социального контроля» и «литература как воздействие» на социальную жизнь в форме репрезентации идеальных, оцененных моделей действия, чувствования и т. п.

Первые, считающиеся «социологическими», исследования литературы, появившиеся в 1920‐е гг. в Германии, были, по существу, приложением некоторых социологических средств объяснения к решению проблем, поставленных традиционным литературоведением или историками литературы. Эти работы велись в рамках так называемого «социологического метода в литературоведении», который должен был компенсировать недостаточность чисто литературоведческих средств анализа путем привлечения аргументов «со стороны» – использования данных о среде писательского формирования, источниках влияния на творческие процессы и т. п.

Предметом изучения сторонников этого метода являлись области значений, из которых заимствовались нормативные основания различных каузальных детерминаций литературных феноменов. В определенной степени, кроме того, использование подобных процедур способствовало воздержанию от оценок произведения, дистанцированию от ценностей, конституирующих эстетические достоинства изучаемого предмета, а следовательно, расширяло поля возможных точек зрения на него и его анализа. Уже отношение к поэту как к «типичному представителю» идеологии какой-то группы снимало уникальность его фигуры как «гения». Однако в наибольшей степени свойством нейтрализации корпоративных ценностей литературоведения явилось обращение к маргинальным эстетическим феноменам, к литературе «низовой», массовой и т. п. Предполагалось, что на этом материале, не защищенном высокой оценкой литературоведения, а значит, и не соответствующем представлениям об оригинальном творчестве, т. е. литературе «стереотипной», «клишированной» и по языку («стертому»), и по конструктивным принципам («избитым сюжетным ходам и темам»), как бы «неавторской», можно максимально адекватным образом наблюдать массовые, т. е. чисто социальные, обстоятельства (проективные стереотипы, иллюзии, желания, напряжения, ценностные представления и т. п.). Характеристика такой литературы как «неэстетической» или «эстетически малоценной» автоматически вела к признанию неиндивидуализированности ее производства («формульной», «развлекательной», «халтурной», «консуматорной» и т. п.), превращала ее в нечто вроде «коллективного продукта», современного «мифа» или «городского эпоса», так как при этом вводилась неявная посылка, что в ней тем самым непосредственно выражаются коллективные ценностные представления и нормы.

Проблематику ранних стадий социологических исследований литературы можно условно разделить на три сферы: 1) явления «низовой» (популярной, массовой, тривиальной, коммерческой, потребительской, развлекательной) литературы; 2) читательская аудитория, нормы вкуса и эмпирические критерии оценки различных типов и, соответственно, различные ценности литературы и типы ее объяснения; 3) социальная роль литературы в обществе, функции литературы. Социология литературы была ориентирована на проблемы, поставленные ранее литературной критикой, – познание общества посредством литературы.

В типичных работах этого периода анализировались появление в произведении (или группе текстов) определенных тематических мотивов и их ценностные определения – оценка, выступающая как отношение автора или героев к социальным обстоятельствам вне модальности этого отношения, культурной семантики тематизируемых значений и способов их представления в тексте. Данные такого типологического анализа дополнялись внетекстовой информацией (биография писателя, публицистические манифесты, письма и т. п.).

Более специфично и теоретически обоснованно подобный анализ литературных текстов проводил в середине 1920‐х гг. один из последователей Г. Зиммеля, создатель оригинальной «формальной» социологии как социологии форм взаимодействия – Л. фон Визе вместе со своими ассистентами. Его подход состоял в строго контролируемой фиксации и описании характера и форм взаимодействия героев, их мотивации, ценностей и норм, определяющих их поведение. (С приходом к власти нацистов в Германии эти исследования прекратились и были возобновлены после войны учениками Л. фон Визе.)

Однако наибольшее значение с середины 1930‐х гг. получили сходные исследования, использующие методику контент-анализа, формальную технику анализа содержания. Исторически, а в настоящее время и типологически они составляют класс работ, в которых литература изучается по образцу средств массовой коммуникации, т. е. при условиях, схожих с условиями нейтрализации эстетической оценки литературы или даже идентичных им[194]. (Собственно, это и составляет условие генерализации литературных экспрессивных структур.)

Технически контент-аналитические исследования обеспечивались статистическими и количественными методиками сбора информации, разработанными П. Лазарсфельдом и его сотрудниками для изучения растущей роли СМИ и пропаганды.

Общая посылка подобных методов заключалась в убеждении, что использование надежного и «объективного» социологического инструментария (формализованной техники количественного анализа материала) даст возможность «заговорить самому материалу», избавиться от спекулятивных воззрений на литературу и умозрительных построений, от субъективных оценок и трактовок ее роли в обществе. Данные подобной тематизации дополнялись биографическими свидетельствами, изучением воззрений писателя на основе иных источников (например, публицистики, писем и т. п.). Сопоставление выравненных параметров обитателей литературного мира и квот реального населения, социальных групп и т. п., взятое по обычным характеристикам социального и профессионального положения, демографического состояния, ролевых характеристик, общественного статуса, престижа, а также описания, например, негативных социальных явлений (алкоголизма, преступности и др.) и данных социальной статистики, как полагали авторы, позволяло судить о характере отклонений или трансформаций реальности в популярной литературе.

Наиболее характерными подобные методы и, соответственно, тематические исследования стали для США. Сравнительно недавно образовавшееся общество, не имеющее тяжелой феодально-сословной наследственности, общество с выраженным идеологическим пафосом «демократии» и «равных возможностей», не знало силы давления авторитарного культурного образца, проблем «центра и периферии», культурной иерархии и т. п. Общепринятой идеологемой были «идентичность американской культуры», инструментальный миф и идеал («граница», «дальний Запад», «успех»), единство разделяемых всеми взглядов, представлений, устремлений.

Ранние контент-аналитические исследования могли непосредственно сопоставлять литературную действительность с социальной (перепись литературного «населения» и социально-демографическую структуру общества и т. п.), так как постулировалась «идентичность ценностей, мотивов, поведенческих стандартов» литературных героев, писателей, общества, базирующаяся на том, что «литература функционирует в том же интеллектуальном универсуме, что и ее читатели, другими словами, отражает господствующие обычаи и нравы…»[195]. Исследовались, таким образом, «базовые» ценности и установки, лежащие в основе наиболее фундаментальных социальных институтов, таких как «семья», соответственно, нормативные образцы поведения, отклонения от них и возникающие напряжения (особенно связанные с регуляцией половозрастных отношений), стереотипы в отношении этнических, локальных, социальных меньшинств, символы национальной идентичности, образцы «успеха» и т. п.

В целом, как результаты типологического анализа, так и данные контент-аналитических исследований не выходили за рамки того, что можно назвать генерализованным описанием, генерализацией тех или иных культурных объективаций в произведениях литературы, классифицируемых по определенным темам: «развод» в романах такого-то – либо за такой-то период; «мексиканец в романах», «бюрократия», «молодежь» и т. д. Приемы же типологического описания, в общем, идентичны обычным способам работы социальных историков и историков литературы. Подобные исследования на всем своем протяжении, до середины 1950‐х гг. и позже, практически не затрагивали проблематики социального изменения, поскольку действующие культурные нормы, определявшие пределы рационализации исследовательского инструментария, возлагали на саму литературу то, что должно было быть функцией социологической теории. Чисто техническая, исследовательская невозможность строго различать социальные моменты и их культурные образцы приводила к тому, что «естественность» изображенного в литературном произведении носила вневременной характер, литературная динамика была неотличима от социальной или культурной. Поэтому и типологические, и контент-аналитические генерализации («тематика») образовывали статичные, синхронные срезы, состояния репрезентации тех или иных тем в литературе. Процессуальность вводилась в исследование путем сопоставления данных, собранных в различные периоды, а различиям давались видимые каузальные объяснения, т. е. устанавливались «непосредственные» те или иные социальные факторы.

К середине 1950‐х гг. методологическая критика контент-аналитических исследований выявила аморфность теоретического основания для отбора и формализации семантических единиц, на которых строится вся исследовательская техника данного метода[196]. Интуитивное выделение единиц на основе «здравого смысла», а также опросы «экспертных читателей»[197] замыкали круг объясняемого материала самой процедурой объяснения. Выход из него, вопреки прежним утверждениям контент-анализа, открывался только с теоретической проработкой значений как «социального» или «культурного», так и «литературного». Как писал М. Элбрехт, один из наиболее представительных исследователей, основывавшихся на методике контент-анализа, отказываясь дать определенный ответ на вопрос, является ли литература средством социального контроля, формой отражения общества или механизмом влияния на поведенческие установки, нормы мышления и чувствования, «принимая во внимание следствия этих вариантов концепции отражения (общества в литературе. – Л. Г.), становится очевидным, что теория не только не бесполезна, но что она просто необходима для более общих исследований. Достоверность литературы и искусства как индикаторов состояния общества и культуры может быть просто уничтожена другими показателями, так что неизбежной становится опасность неконтролируемого выведения “духа времени” из его искусства и повторного обнаружения его в искусстве этого же времени – опасность, которую Девото называет “литературным софизмом”. <…> Поэтому утверждение это можно сформулировать следующим образом: если литература и отражает нечто социальное, то она в равной мере и укрепляет и подтверждает культурные нормы, установки и верования. <…> Другими словами, она скорее отражает культурные нормы, как считал П. Сорокин, чем общество»[198].

Лишь позднейшее (относящееся к 1960–1970‐м гг.) систематическое изучение ее, описание ее форм, типовых особенностей построения, среды распространения, идеологических и культурных ценностей, несомых ею, прежде всего систематическое упорядочение и литературоведческое изучение, обнаружило, что «массовая» литература – это не предметная область, не литература определенного эстетического типа, обладающая собственными конструктивными и стилистическими особенностями, а исследовательская проблема[199], которая требует анализа идеологии высокой литературы, исследования групповых ценностей литературоведов, которые маркируют ее тематическое своеобразие как чисто эстетическое. Работы М. Грайнера, В. Килли, Х. Фольтина, Х. Кройцера, Г. Баузингера, М. Божана и др., несмотря на их разногласия по поводу оценки «тривиальной литературы», выявили, что не существует специфических жанровых, конструктивных и стилистических особенностей произведений, относимых к низовой словесности. Напротив, нередко фиксируется парадоксальность и относительность критериев оценки произведений: то, что считалось «высоким» и «подлинным», со временем становилось избитым и тривиальным, уходило в детское или массовое чтение, и наоборот, признаваемое современниками как малоценное стало относиться к настоящей литературе (например, «Дон Кихот» и т. д.).

Работы по изучению малоценной литературы дали существенные выводы, позволившие расширить сферу применения социологического анализа к произведениям классической и высокой литературы.

2. «Литература и общество»: литература как культура и литература как общество

Систематическое изучение тривиальной литературы, описание ее форм, типовых особенностей построения, ее истоков, среды распространения, идеологических и культурных ценностей, несомых ею, обнаружило, что это не предметная сфера, не литература определенного типа, а исследовательская проблема, требующая анализа идеологии «высокой» литературы, а значит, и тех групповых ценностей литературоведов, которые маркируют тематическое своеобразие как чисто эстетическое. Каких-либо специфических – жанровых, конструктивных, стилистических – признаков произведений, относимых к низовой словесности, нет – напротив, как мы указывали выше, само представление, на основе которого литература и общество приравниваются друг к другу, как бы это ни было очевидным для нас сейчас, является продуктом своеобразной социально-исторической и культурной ситуации XVIII в.; оно чуждо античной и средневековой традиции и едва ли где может быть зафиксировано вне европейской культуры последних двухсот лет. Однако именно сохранением его или трансформацией обусловлены постановка проблем и принципы работы большинства социологов литературы вплоть до недавнего времени.

Родившееся в XVIII в. специфическое нормативное понятие о литературе и искусстве целиком определялось их причастностью к «культуре», своеобразной антропологической программе, базирующейся на идее культивирования личности. Автономная субъективность – это ценность, которая в системах идеологии того времени являлась «легитимирующим» основанием для прочих социальных институций и соответственно для суждения о мире, окружающем человека, истории и будущем. Применительно к литературе основу этого мировоззрения составляла идея «естественности», «природной» функциональной связи или даже идентичности творческой экспрессии поэта с совершенно иными пластами значений, например с когнитивной рациональностью, т. е. идея тождества актов субъективного выражения, переживания, чувствования и познания. Постулат «истинности» поэтического выражения лег в основу идеологии литературы и искусства, значимой для определенных групп, и в настоящее время обеспечивает литературному произведению своеобразный характер «документальности», что позволяет говорить об эстетических объективациях и артефактах как выражении «духа времени» (соответственно, «духа общества»).

Теоретический и методологический смысл подобного объяснения общества через литературу и наоборот заключается в том, что один из элементов выступает, с одной стороны, в качестве объясняющего основания (т. е. либо наделяется признаками нормативной данности, аксиоматичности, либо предполагает развитой характер теоретически систематизированного построения, методологически корректного в отношении определенных правил выведения объекта и генетической структуры принципов объяснения), а с другой – в качестве подлежащего объяснению. Статус последнего и культурно и познавательно не определен и проблематичен. Именно эти антиномии всплыли в исследовательской практике к середине 1960‐х гг.

Если рассматривать весь массив исследований литературы, относившихся в то время (1930–1960‐е гг.) к «социологическим», то обращает на себя внимание отсутствие предметной определенности в системах объяснения. В зависимости от интереса исследователя либо литература (как нечто определенное и неизменное) ставилась в отношения объясняющего основания для социальных феноменов (в упомянутых исследованиях литературы по типу средств массовой коммуникации и т. п.), либо общество, социальные факты и обстоятельства выступали объясняющими для содержания или конструкций в анализе литературного текста (в «социологическом методе в литературоведении», в «генетическом структурализме» Л. Гольдмана, «исторической литературной социологии» Э. Кёлера, в критических социологиях литературы и пр.). Другими словами, имела место тавтологическая структура, замкнутый круг объяснения одного нормативного представления через другое, равно неопределенное.

Попытки решить эту дилемму тем или иным «техническим» образом, изощряя способы сбора данных, могущих подтвердить какой-то из вариантов ответа, обнаружили лишь идеологический характер самой постановки вопроса, т. е. равно значимые, однако действующие в разных группах (соответственно, в разных системах объяснения) культурные нормы представлений об «обществе» (в литературоведении, для которого социальная и социологическая проблематика не специализирована) и о «литературе» (для социологов или социальных мыслителей, со своей стороны, не озабоченных модальной спецификой репрезентации в литературе тех или иных ценностных значений). В известной мере фазы рассматриваемой дисциплины (социологии литературы) можно фиксировать посредством анализа ответов на эти вопросы, поскольку каждый шаг в развитии этой отрасли знания означен появлением новой точки зрения, новых трактовок данной проблемы, выдвигающих соответственно новые методические и технические средства решения, иначе освещающие уже наличный материал.

В таких ситуациях теоретических антиномий – кризисного состояния познания – наиболее продуктивным способом оказывается исторический социокультурный анализ самой постановки проблемы. Выявлением функционального (в ситуациях объяснения), культурного смысла самих компонентов объяснения вместе с методическим, критико-теоретическим разбором имеющихся концепций социология литературы обязана герменевтике и социологии знания.

В конце XVIII – начале XIX в., во время интенсивного складывания литературной системы в ее современных формах, «общество» (гражданское общество) выступало в системах объяснения в качестве синхронизированных, «эмпирически» подтверждаемых аспектов коллективной жизни, без явных провиденциальных и религиозных значений. Понятие общества, начиная с А. Смита, Ж.-Ж. Руссо, И. Канта, Г. В. Ф. Гегеля и др., противопоставлялось «государству» и охватывало главным образом сферы права и экономики, сферы свободного от государственного контроля «разумного» проявления индивида, т. е. прежде всего бюргера и буржуа. «Разумность» индивида заключалась, по мнению мыслителей этого времени, в «позитивности», в социальной способности учитывать отдаленные последствия собственных действий, т. е. знать, предвидеть обобщенные реакции других, соответственно, обладать чувством меры, реальности и общительности, способности использовать других для достижения собственного блага. Эти качества индивидуального характера, личности объединялись в понятии «культура» (имевшем большее хождение в Германии) или «цивилизация» (более распространенном во Франции). Таким образом, если «культура» мыслилась прежде всего как «облагораживание или рафинирование целостных духовных и телесных сил человека или народа» (И. К. Аделунг, 1793), то понятие цивилизации, синтезируя теоретические и практические интенции, фиксировало ориентацию на светское преобразование действительности, аналогичное посюстороннему спасению, причем ее инструментом выступило государство. Позднее культура, сохраняя субъективистский характер своего понятия, принимала значение не только культивируемого индивида, но и всего народа (что особенно заметно в таких идеях, как «национальная литература», «национальная классика», «национальная культура»)[200].

Так возникало представление об «обществе» как «месте», где реализуется, делается действительной способность человека к «культуре», где человек – «цивилизованное существо», «носитель цивилизации». Другими словами, социальные отношения должны и вынуждены были быть «культурой» как мерой социальности, поскольку предполагали в индивидуальных взаимодействиях символические значения, которыми они конституируются.

Взаимоотнесенные и долгое время взаимозаменяемые понятия общества и культуры, т. е. два семантических компонента одного и того же представления, разрабатывались философией, позднее – «науками о духе», начиная с Гердера, а затем стали предметом исследования социальных наук XIX в. Неявная парадоксальность этого образования заключалась в том, что для всего XIX в. и даже в ХХ в. понятие «общество», используемое как бы лишь в качестве эмпирического представления, содержало оценочную генерализацию, обладало свойствами общности, упорядоченной в соответствии с определенными разумными основаниями, правилами, нормами совместной жизни людей, объединенных в группы, и сохраняло коннотаты либо «высшего» или «правильного» общества, либо же договорного союза. Культура понималась как характерный образец, образ всего общества в его целостном (нормативном) взаимопонимании и достоверности преданий и традиций. Последующая судьба этих понятий сложилась так, что позитивистская синонимичность социального и культурного или, точнее, наделение социального функциональным значением культурного выражалось в том, что социальные структуры, социальные аспекты поведения стали доминирующими основаниями объяснения в процедурах большинства социологических работ. И лишь процесс внутреннего теоретико-методологического развития социологии совсем недавно возродил программу ее основоположников – М. Вебера и Г. Зиммеля, теоретико-методологическое ядро которой составляла проблематика социального действия и соответственно культуры.

Наиболее радикальное разведение социального и культурного (и теоретически, и методологически) было предпринято М. Вебером, подвергшим эту синонимичность кардинальной рационализации. Фактически оно постепенно вытесняется и у других социологов, озабоченных проблемами методологической корректности исследования, например у Т. Парсонса, у которого «общество» означает сугубо аналитический уровень рассмотрения (целостный, системный уровень взаимосвязи различных функциональных подсистем действия). С другой стороны, рефлексивная рационализация ценностей, конститутивных для предмета социологии (как это имело место с понятием «общество»), осуществленная в отношении понятия «культура», привела, во-первых, к универсализации его до значения совокупности возможных смысловых выражений и образований, из которых полагается и конституируется социальное действие и соответственно посредством схватывания которых оно понимается, и, во-вторых (именно в силу той же универсализации), к утрате им значений определенного, ценностного, смыслового качества, определенной идеологической системы, антропологического или светского плана.

Однако за пределами этой специализированной социологической рефлексии оба эти понятия – общество и культура – сохранили всю свою аморфность, взаимообратимость и указанные выше ценностные (оценочные, квалифицирующие) компоненты.

Сходные семантические трансформации претерпела историческая динамика понятия «литература», в общих чертах прослеженная Р. Эскарпи, Х. Кройцером и др. Континуум этих изменений может быть намечен (в отношении нашей проблематики) разложением представлений о литературе (имевших хождение еще в начале XIX в.) как письменно закрепленной «высокой традиции» на а) совокупность значимых образцов текстов и б) их носителей или держателей (как, например, у Вольтера) – «общества» «истинных» писателей, мира просвещенных и достойных. В процессе универсализации понятие «литература», сохранив за собой высокий статус репрезентации «культуры» в ее современном становлению самой идеологии культуры смысле, в значительной степени потеряло непременную связь с приписыванием ее жизненному укладу определенных социальных групп (как покровителей и адресатов, так и носителей). Утратив вместе с классицизмом непременный, канонический предмет изображения, литература в большей мере обрела достоинства индивидуального (в разных аспектах), инструментального и экспрессивного достижения, гомогенного программе «культуры». Ее носители, обладатели приобрели возможность использовать свои способности учить «культуре», истолковывать, объяснять ее и тем самым «влиять» на общество (расценивая эту возможность как основание для претензий на легитимность своего авторитета и вместе с тем в качестве символов собственной групповой солидарности).

В Германии долгое время подобные группы интеллектуально влиятельных элит назывались «буржуазией образования». С существованием этих групп, выработавших основные формы идеологии литературы, и связаны те культурные нормы, которые вплоть до сегодняшнего дня определяют легитимный статус литераторов в социальной системе. В. Изер видит важнейшее функционально-историческое значение литературы (прежде всего XIX в.) в том, что она уничтожила те ценностные, смысловые «дефициты, которые явились результатом соответствующих систем, выступающих с претензиями универсального объяснения. В XIX в. более или менее стабильная иерархия значимости наличных культурных систем выродилась из‐за растущей комплексности отдельных систем, увеличения их числа и, видимо, из‐за разворачивающейся в результате этого между ними конкуренции. Конкурирующие друг с другом системы объяснения, от теологии до науки, взаимно и постоянно ограничивали значимость претензий (на абсолютность своих миров. – Л. Г.), так что началось (пропорционально подобным ограничениям) усиление значимости фикции в качестве уравновешивания производимых дефицитов знания и объяснения»[201].

Этот идеологический характер представлений об эстетическом «творчестве», соответственно о роли литературы обеспечил ценностный авторитет и легитимность статуса художника как независимого, индивидуалистического творца, источника оригинальности. Жизнеустроительное значение продуцируемых им образцов, претензии на репрезентацию культуры в целом, защищенные от критического анализа его «независимостью» и «незаинтересованностью», придали литературе в целом, а значит, и группе интерпретаторов, критике, интересы которой в соответствии со всей системой идеологического выражения представляются всеобщими, нормативный идеологический характер. Нормативность представлений каждой группы (писателей, критиков, издателей, школьных учителей, цензоров и проч.) выражалась в четкой иерархии стандартов изображения и изображаемого, их оценок, а значит, и в различении «подлинного» и «неподлинного» искусства и литературы, в задачах учительства, в том числе и «народного воспитания», дидактики, авторитетности, и в отношении ко всем прочим социальным (иерархически низовым или дискриминируемым и непривилегированным) группам[202]. Отраженные в теориях и концепциях литературы идеологические претензии литературных групп на культурное господство предопределили системы отбора писателей известного типа, т. е. содержательный состав «настоящей» литературы, устанавливая «традицию» и содержание «подлинной культуры». Патетика «жизне– и правдоподобия», тождества выражения и познания, обусловила блокировку разнообразных импульсов рационализации литературной культуры, недифференцированность аналитической и интерпретативной деятельности «нормального» филолога, его неспециализированность: литературовед обычно занимается определенными «авторами», «именами», а не проблемами.

Таким образом, обнаруживаются различные взаимосвязи между семантикой определенных представлений («общество» как «культура», с одной стороны, «литература» как форма репрезентации «культуры», с другой; «культура» вследствие оценочного компонента, сохраняющегося в семантике понятия, может быть разложена на элементы жизнеустроительной программы и смысловые начала), конфигурациями систем различных значений культуры (уже в указанном выше социологическом смысле) и их ролью конституирующей структуры теоретической работы. Другими словами, раскрывается взаимосвязь между семантикой представлений, особенностями их когнитивного и теоретического использования и их идеологическими импликациями, обеспечивающими социальный статус группам, оперирующим с ними.

Подобные системы рассуждений и построения приобретали несокрушимую безапелляционность и суггестивность, что в рамках «жизнеустроительных» идеологий (от националистических культурполитических течений «немецкой классики» и до экспрессивного авангардизма) играет чрезвычайно существенную роль, поскольку их никаким образом нельзя верифицировать. Они не могут быть сведены к тем или иным критериям проверки, которым подвергают эмпирические системы исследований: в данном случае одни нормативные представления переводятся на другие.

3. Дисциплинарное оформление и развитие социологии литературы

Именно сохранением остатков идеологии просветительства (с которыми тесно связаны интересы литературной критики и литературоведения, поскольку их социальный статус непосредственно обусловлен удержанием целостного понимания литературы как «всей культуры») объясняется долгий иммунитет исследователей литературы в отношении новых идей и способов объяснения. Несмотря на начавшийся экстенсивный рост публикаций и исследований в области социологии литературы, консерватизм, коренящийся непосредственно в ценностных представлениях данной предметной сферы изучения, долгое время, вплоть до начала 1970‐х гг., препятствовал принятию и усвоению развитого концептуального аппарата, имевшегося в других сферах социологии. Общетеоретические и методологические дискуссии в социальных науках прошли как бы незамеченными для социологов литературы. Область оставалась в значительной степени нагруженной критическими и оценочными выступлениями. Повторялась та же ситуация, что и на начальных стадиях развития всего социологического знания, с трудом отделявшегося от различных идеологических учений, умозрительного социального философствования и провиденциализма.

Дальнейшее развитие в социологии литературы предполагало последовательное развертывание обоих элементов уравнения «социальное»–«литературное», а также «литературное»–«культурное». Однако каждое из этих уравнений предполагало свои особые средства разработки, хотя в конечном счете к 1980‐м гг. обе линии синтезировались в дисциплине, имеющей своим общим теоретическим базисом социологию культуры.

Если первая пара («социальное»–«литературное») предполагала интенсивную адаптацию общесоциологических теоретических концепций и объяснительных средств применительно к специализированному изучению литературы, то вторая пара («литературное»–«культурное») в значительно большей степени была связана с процессами изменения ценностных оснований дисциплины, обусловливающих своеобразие проблемного ви́дения предметного поля и отбора необходимых аналитических средств его описания и интерпретации. В этом последнем случае исследования либо носили характер методолого-критических работ, либо впрямую были основаны на положениях социологии знания, сравнительно-исторического литературоведения и культурологически ориентированной герменевтики[203].

Остановимся вначале на первой линии развития.

К середине 1950‐х гг. в социологии отчетливо определилась общая теоретико-методологическая программа – исследование социальных явлений как систем социального взаимодействия. Это время теоретического влияния структурного функционализма и символического интеракционизма. Бóльшая часть социологических исследований в качестве основного принципа описания, анализа и объяснения, проводившегося через весь материал, принимала редуцированные формы социального взаимодействия, сводя к ним стандартизированные и генерализированные системы культурных (смысловых) значений поведения.

Литературные конструкции, текстовые построения (характеры, ситуации) в исследованиях этих лет (в качестве общеметодологических принципов принимались идеи Дж. Мида, Э. Кассирера, С. Лангер, К. Бёрка и другие) рассматривались как символические образцы, служащие для опосредования социального взаимодействия, как культурные механизмы, обеспечивающие согласованность определения ситуаций взаимодействия. Базовыми теоретическими системами объяснения явились представления, что в условиях интенсивной социокультурной дифференциации современного городского и индустриального общества возникает острый познавательный и эмоциональный дефицит, выражающийся в недостаточности или известной неопределенности представлений о партнере по взаимодействию, «обобщенном Другом». Так, Х. Данкан утверждал, что «литература в нашем обществе ответственна за символическую фазу принятия роли; в отличие от религии или науки она занята пониманием человеческих действий именно в той форме, в какой они осуществляются в обществе»[204]. Опираясь на идеи К. Бёрка, Данкан рассматривает литературные конструкции как «драматические модели, используемые для формирования представлений о ролях, причем роли формируются в обоюдных определениях партнеров по взаимодействию»[205].

Репрезентируемые в тексте ситуации (драматические столкновения, коллизии – будь то в форме авторского описания или диалога – идеальные демонстрации элементов мотивационной структуры) отождествлялись со стандартами представлений о типовом поведении носителя такого-то положения (отца, учителя, бизнесмена, женщины-домохозяйки и т. п.), т. е. как ролевые ожидания. А их интерпретация уже в собственно социологическом смысле производилась привлечением предметных социологических концепций и разработок, т. е. чужой иллюстративной или объясняющей концепции.

Наиболее существен здесь момент «взаимности», который обеспечивается оценочной репрезентацией мотивационной структуры поведения героев. Генерализация этой оценки, ее тематизированная репрезентация в драматической форме объясняет важнейшую социокультурную роль литературы – институционализацию ценностей, «обращение чувств и сырых эмоций в культурно оцененные действия»[206].

Этот же момент подчеркивает Х. Фюген, когда рассматривает «объективированность культуры в литературе» как важнейший аспект «социального феномена литературы»[207]. Благодаря такой объективированности смысловые, семантические значения, даже будучи представлены со значительной степенью генерализации, могут служить в качестве объяснения определенных аспектов поведения или социальных отношений. Критикуя В. Беегера, пытавшегося реализовать проект социологии литературы, основываясь на принципах Л. фон Визе, и утверждавшего, что «основные формы социального взаимодействия и литературные формы изображения идентичны»[208], Фюген подчеркивал различие между ними, делающее необходимым учет позиции исследователя, модальный статус объяснения и др. Исследуемый литературный текст, пишет Фюген, «актуализирует смысловые компоненты фундаментальных социальных отношений, основную структуру социального отношения»[209].

Однако эта генерализующая функция культуры (и, соответственно, литературы) в 1950–1960‐е гг. трактовалась социологами литературы весьма натуралистически. Институциональная роль культуры – ее предметные значения – не отличалась от ее методологического значения – быть аналитической функцией концептуального механизма в структуре объяснения. Тем не менее объективированный («символический») характер интерпретации культурных форм сделал возможным исследование их как явлений вторичного порядка уже средствами социологии. Данные контент-аналитических или иных статистических способов обработки литературного материала теперь не служили эмпирической аргументацией для литературоведов или литературных критиков, а представляли собой специальный, подготовленный для конкретных исследовательских целей, инструментарий для последующего теоретического анализа. Примером может служить работа Г. Вилленборг «О немецких героях: анализ содержания романов Карла Мая»[210]. Теоретическому анализу ценностных конфигураций в романах К. Мая предшествовали статистический анализ типов действия романных фигур и фиксация декларируемых ими и оперативных ценностей. Динамическая организация романов конституируется действием неформального, «харизматического» лидера и членов общины, признающей особый дар вождя; эти действия имеют целью установление социального порядка (морального смыслового порядка) в пространстве социального «ничто» (Дикий Запад) или внесение своего «нормального» разумного порядка в чужой (восточные романы). Демонстрация декларируемых и оперативных ценностей и норм обеспечивала значимость основных механизмов идентичности в социальной системе ранних периодов индустриального общества (инструментализм в способах ориентации, партикуляризм символических общностей – например, национальной солидарности – и критериев действия, авторитаризм и т. п.). Подобные системы культурно-идеологических значений Г. Вилленборг соотносит с концепциями Р. Дарендорфа об идеально-типических формах конформного поведения на различных стадиях социального развития и специальными предметными социологическими исследованиями Т. Парсонса о донацистской Германии. Переводя из плана символического и фиктивного в конкретно-исторический план вильгельмовской Германии, Вилленборг отождествляет принципы, воплощенные в романах Мая, с исторической формой и идеологией авторитарного государства, лишенного эротических, экономических, партийных и других приватных, индивидуальных потребностей и качеств. С другой стороны, все декларируемые партикулярные, частные, индивидуальные ценности героев К. Мая и отсутствие универсалистских, договорных, конвенциональных ориентаций и ценностей являются симптомами и характерными элементами авторитарного общественного порядка. Образцы поведения, символически демонстрируемые героями, указывают «нормальному человеку» «инстанцию», которая является «действительностью нравственной идеи», ориентирует, чтó есть добро и зло, утверждает, что праведности, честности и преступлению всегда будет воздано должное.

Сопоставляя прозу К. Мая с ее позднейшими киноверсиями, телеэкранизациями и адаптациями, а также с современными американскими вестернами, Г. Вилленборг отмечает в них изменение ценностных структур главных героев, ослабление партикуляризма и харизматического авторитаризма, т. е. инфильтрацию в уже готовую ткань произведения сегодняшних стандартов представлений.

Таким образом, функциональное значение «социального» как основания для объяснения собственно литературных моментов в исследованиях подобного типа перешло к соответствующим социологическим теориям, которые, теряя здесь гипотетичность и проблематичность своего предметного содержания, выступают как нормы познанной реальности, удостоверяя своей объясняющей способностью собранный, однако аморфный и неинтерпретированный материал. Иными словами, заимствованные теоретические положения, игравшие в структуре «своей» предметной сферы методическую роль регулятива в интерпретации материала, здесь получают вместе с тем и значения критериев познанности, качества познания[211].

Процесс теоретико-методологической аккумуляции в социологических исследованиях литературы можно охарактеризовать как постепенное разрушение однозначности тех культурных норм, которые предопределяли уравнение «литературное»–«социальное». Прямые сопоставления в значительной степени теряли смысл с разрушением жестких перегородок между «высокой» литературой и «развлекательной», или «литературой для народа». Отчетливая дифференциация групп – носителей различных критериев оценки литературного произведения, претендующих на абсолютность и тотальность своих определений реальности, сделала очевидной недостаточность приписывания литературе как целому единственного функционального значения. Накопление эмпирических исследований литературы, редуцировавших особенности литературного материала и текстовых конструкций к различным социологическим концепциям, привело к ситуации, когда социологическое понимание литературы выражалось в виде открытого списка или перечня функций. Сами «функции» объективировались и интерпретировались весьма натуралистически и реифицированно вследствие теоретико-методологической неясности характера предпринимаемых объяснений и процедур. Например, У. Отто выделяет семь социальных функций литературы как некоего целого – рецептивную, рефлективную, идеологическую, коммуникативную, нормативную, активирующую, революционную[212]. Другие указывают дидактическую, познавательную или эвадистскую роль литературы, комбинируя те или иные характеристики поэтики и т. п. Такое понимание, являющееся в конечном счете фиксацией определенной точки зрения на литературу в целом, можно назвать социологической рационализацией действующих культурных норм в идеологии литературы. Следовательно, их списки или перечни характеризуют наличный набор этих норм. Подобными функциями очерчивался предел социологии в решении задач, поставленных не ею и не в специфическом для нее виде[213].

Именно в таких предельных классификациях становилась очевидной утрата предметного характера познания в социологии. В процессе рационализации из описания «реальных» обстоятельств существования литературы акцент переносится на способ ее объяснения, точнее, норму подобного объяснения, фиксируемую в ее «всеобщности» и универсализме, что может иметь место лишь при постоянной дифференциации специализированных групп с признанным культурным авторитетом.

Здесь намечается существенный процесс расхождения между социологией литературы и социальной философией, которая использует средства социологической рационализации культурных норм для выработки идеологических конструкций, основывающихся на определенной оценке (исходящей из репрезентируемой идеологии «культуры») обстоятельств функционирования литературы и содержательных особенностей литературных текстов. Такого рода социальная критика заключается в выявлении социального значения литературного произведения, оценке социального обстоятельства, являющегося «предметом» литературного изображения, т. е. предполагает систематическое и эксплицированное выражение собственного ценностного отношения критика к социальным обстоятельствам, тематизируемым средствами литературы. Соответственно социальная критика принимает форму литературного разбора. Теоретически подобная экспликация содержит прямое реферирование литературных феноменов к тем или иным – выбираемым в зависимости от позиции автора в качестве детерминации – «духовным» или «материальным» факторам. Авторы подобных работ весьма пренебрежительно относятся к эмпирическим исследованиям и практически не опираются на их данные, демонстрируя главным образом собственные принципы и идеологические установки. Подобная «эпигонская в отношении социологии» (А. Зильберман) социологизирующая эстетика, или социологическое критическое литературоведение, паразитирует на авторитете науки, пользуясь определенным набором социологических средств для оценки литературы как социальной реальности.

Задачи подобной философии литературы определили и особенности техники ее объяснения, разбора литературного произведения. Интерес к нему ограничивался попытками установления генетических связей произведения со стилевыми особенностями отдельных групп литераторов, групповыми стандартами «письма» и т. п., что побуждало устанавливать прямые причинные связи между структурой произведения и системой различных социальных факторов. Если принимать во внимание лишь логические особенности подобных построений, то можно связывать «целостность» структуры произведения (единство замысла, «идеи» и интерпретации, т. е. большую или меньшую степень ее реифицированности, субстанциализации) с возможностями прямого каузального причисления детерминирующих обстоятельств – социальных «факторов» литературных явлений (персонажей, сюжетов, места и времени действия и проч.). Отождествление структурности «форм» и «конструкций» произведения и структурности культуры и самой социальной реальности, служившее основанием для констатации причинных отношений между ними, стало быть, определением (назначением) одного из этих моментов в качестве причиняющей силы, детерминирующего принципа, было возможным только при неявной онтологизации «культуры» (в виде опредмеченных способов интерпретации семантического материала), столь свойственной структурализму, в том числе и «генетическому структурализму» Л. Гольдмана. «Реализм» структуры объяснения («метода») позволял впрямую вводить причинные связи между произведением и социальной системой, социальной группой писателей («литературой») и их системой отношений с социальным миром. Другими словами, ограничение рассмотрения лишь «целостностью» произведения, его конструктивными особенностями, свойственное «социально-критическому» литературоведению, без понимания регулятивного характера семантических образований вело к гипостазированию самого методологического принципа такого рассмотрения, остающегося вне рефлексивного методологического контроля, как это часто имеет место в структурализме и семиотике. Из последовательных аналитиков, проводящих резкую грань между социологией и социальной философией или социологизирующей эстетикой, следует назвать А. Зильбермана, ведущего эмпирического исследователя искусства и средств массовой коммуникации, а также Х. Н. Фюгена, У. Йегги, К. Эйбла, Р. Эскарпи.

Для конца 1950‐х – середины 1960‐х гг. обычными формами социологической интерпретации семантических образований (в данном случае литературных текстов) были подходы теории социальных ролей и средств массовой коммуникации. Ролевой подход в анализе текста, как и концепция социальных ролей в общей социологии, имел в основе своей неявную посылку: теоретико-методологическое отождествление социальных структур (систем ролей, институтов) и их смысловых, семантических компонентов, «культуры». Социальное поведение описывалось в терминах ролей, их набора, а при возникающих антиномиях – в категориях ролевого конфликта. Другими словами, ролевое поведение теоретически не требовало ситуативной определенности. Ролевой подход в значительной части исследований интерпретировал литературу в категориях поддержания нормативного порядка, социального статус-кво или элементов системы социального контроля. Ролевая интерпретация текста, не делавшая различения между социальными структурами и их культурными значениями, приводила к тому, что спорадически интерпретируемые системы значений оказывались рядоположенными или просто аморфными наборами значений, без внутренней связи между собой.

Во втором же случае литературный текст рассматривался как однозначный элемент институционального взаимодействия, когда авторитетный коммуникатор (писатель, издатель) доминирует над пассивным реципиентом, в одностороннем порядке навязывая ему те или иные ценностные образцы. Аудитория при этом предполагается гомогенной, что как бы обеспечивается большей или меньшей синхронностью массово тиражируемого образца. Последнее допущение продиктовано в том числе методическими обстоятельствами: фиксация, как и при ролевом подходе, лишь объективизированных форм взаимодействия вне субъективно полагаемых значений вынуждает предъявлять дополнительные свидетельства признания образца, его успеха («бестселлер» и т. п.).

Теоретическая потребность ввести социологическое изучение литературы в более упорядоченные и систематические рамки сделало необходимым построение общей системы координат, в которых могли бы рассматриваться литературные явления, прежде всего текстовые образования. Такой системой стремится стать разрабатывающаяся с начала 1970‐х гг. социология культуры[214], однако не в качестве предметного описания какой-то определенной культуры или культуры определенного общества, а в развитии аналитических средств исследования смысловых образований, т. е. рассмотрения семантических структур как идеальных, ценностно-нормативных регулятивных образований. Это означало в теоретическом отношении обращение не к ролевым принципам объяснения, а к концепции социального действия, в содержательном же плане влекло за собой признание многовалентности семантических образований культуры, систематически упорядочиваемых культурологией. Препарированный ею конкретно-исторический материал используется социологом литературы для построения идеально-типических структур социального взаимодействия.

Однако изменение принятой «логики» объяснения могло бы иметь место только с изменением всего ценностного основания данной системы рассуждения, т. е. с расширением границ объекта, отказом от его оценки. Поэтому А. Зильберман мог с полным правом заявить, что «из выдаваемых за социологию литературы или маскирующихся под нее работ мы можем получить несметное количество интересных, почерпнутых из литературных произведений описаний политических событий, идей, мировоззрений, обычаев, нравов, образцов поведения и других аспектов, характеризующих рассматриваемый период. <…> Если просмотреть ряд публикаций, например докладов, собранных в сборнике “Литература и общество”[215] (название, которое могло бы быть и более однозначным), и прочитать подряд в большом количестве собранные толкования и интерпретации рассказов, стихотворений и драм от Клейста до Томаса Манна, то понятие “общество” в этой связи представится лишь модной рубрикой. То, что там можно обнаружить под словом “общественное”, не содержит ни грана социологии. “Общество” – то тут, то там, но в контексте самом причудливом и неопределенном, в соображениях и утверждениях, не опирающихся на какую-нибудь методику. Например, такого типа: “Романы Фонтане отражают общество во всех его состояниях”»[216].

Теоретическим выходом из этой ограниченности служила идея социального действия, непосредственно затрагивающая проблематику второго уравнения «литературное»–«культурное». Будучи приложена к анализу социальной системы и литературной культуры, т. е. ко всем многообразным аспектам существования литературы – следовательно, к различным аспектам взаимоотношений, складывающихся по поводу производства, рецепции, оценки и распространения литературных текстов, она (идея, или концепция социального действия) обеспечивала аналитическое и теоретическое единство объяснения в данной предметной области и предопределяла возможности перехода (построения аналитических связок) к другим смежным областям гуманитарных наук (социальной истории, культурологии, экономической истории, истории идей). «Только переходя <…> к анализу литературного произведения как системы связей и отношений индивида к индивиду, индивида к группе и группы к обществу и своему времени, можно осуществить переход от микросоциологического подхода к макросоциологическому, анализировать средствами социологии литературы в форме социального взаимодействия как мельчайшие доступные наблюдению социальные единицы – социальные взаимоотношения двух лиц, так и самые большие, а именно социальные системы»[217].

Методологическое значение принципа социального действия состоит в том, что в качестве «социального» рассматриваются только такие действия, в смысловую структуру которых входит в качестве компонента ориентация на другого, на партнера, и соответственно учет его возможных ожиданий в отношении норм, средств, предполагаемых целей и последствий осуществления действия. Методологически это позволяет в известной мере генерализовать элементы взаимопонимания, т. е. фиксировать пределы согласованных представлений, основываясь на выражениях взаимной готовности к пониманию и определению ситуации. Аналитические характеристики этого консенсуса и будут сферой значений «общих» ценностей и норм. Вместе с тем принцип социального действия позволяет гипотетически связать семантические образования с непосредственно наблюдаемым или предполагаемым – теоретически или культурно-нормативно – социальным поведением (взаимодействием), а стало быть, и «объективировать», закрепить идеально-типические культурные элементы консенсуса за их носителем, эмпирически, исторически очерчивая и ограничивая область релевантности того или иного значения. Общие, генерализованные значения (семантические образования), которыми оперирует традиционное литературоведение, получают, таким образом, свою эмпирическую значимость, лишь будучи поставлены в связь с гипотетически конструируемой смысловой структурой поведения людей в исторически конкретной ситуации либо в перспективе возможных определений ситуации[218].

Сложность, однако, состоит в том, что определение эстетического действия как аффективного, экспрессивного, вызывающего в реципиенте «переживания», т. е. как уникального психологического процесса, препятствует возможности его отождествления в каких-то отношениях с другими действиями. Тем не менее субъективная неопределенность и смысловая многозначность читательского аффекта не тождественна уникальности и иррациональности текста. Социолога интересуют прежде всего смысловые структуры аффективного поведения, его логические основания, которые не должны быть смешаны с психологическим процессом переживания. Разработки проблематики символических систем социального действия в понимающей социологии и культурологии (идеи Г. Зиммеля, А. Шютца, К. Бёрка и др.) вскрыли за эмоционально-психологическими состояниями логические смысловые конструкции взаимодействия, редуцированные к генерализованным ценностным значениям. Это позволило допустить возможность изучения символических систем и ситуаций, базирующихся на обмене обобщенными культурными значениями «аффекта» как символического посредника того же типа, что и «интеллект», «власть» или «деньги» в других подсистемах общества[219].

Принцип социального взаимодействия в интерпретации литературных явлений в сравнении с другими предметными сферами социологии до 1970‐х использовался в относительно ограниченных и редуцированных формах. Выше мы уже писали о характерных для конца 1950‐х – начала 1960‐х гг. формах социологической интерпретации литературных текстов и, соответственно, о двух подходах, продиктованных теориями социальных ролей и средств массовой коммуникации. В первом случае социальное поведение описывалось в терминах ролей, их набора, а при возникающих антиномиях – в категориях ролевого конфликта. Во втором – литературный текст, уже заданный точкой зрения и концептуальной техникой объяснения, рассматривался как стабильный и однозначный элемент институционального взаимодействия, когда авторитетный коммуникатор (писатель, издатель) доминирует над своим пассивным реципиентом, в одностороннем порядке навязывая ему те или иные ценностные образцы. Понятно, что оба подхода представлялись взаимодополнительными, поскольку предполагаемым стандартизированным значениям текста соответствовали предполагаемые и – также аналитически задаваемые – стандартизированные ожидания и реакции аудитории. В случае разрыва этих подходов, т. е. при одностороннем рассмотрении опредмечиваемых элементов взаимодействия, возникали различного рода антиномии, вызванные ограничениями, навязываемыми извне, данным способом рассмотрения и, как правило, идеологической критикой. (Можно указать на критику манипулирования, товарного фетишизма литературы, патогенной социализации и т. п.) Другими словами, методологические рамки способа рассмотрения отождествлялись с «предметной» реальностью. Однако определенная доля методологической критики была вполне справедливой: гипотетическая модальность ролевого структурирования смыслового материала, текстовых значений обусловливает лишь символическую генерализацию самих значений и ничего определенного не говорит о читательской рецепции, т. е. о субъективном понимании систематизируемых «ролевых ожиданий».

Историзация, как и всякое введение в социологию предметного знания, которым обладают различные гуманитарные дисциплины, будь то традиционные «науки о духе», культурантропология или семиотика и т. п., становится мощнейшим средством разрушения догматической скованности внутридисциплинарной работы, поскольку вносит непременный релятивизирующий момент как в методический аппарат исследователя, демонстрируя процессы его исторических трансформаций и становления, так и в предметное знание, указывая всякий раз на ограниченность перспективы его получения и интерпретации, на зависимость его получения от выдвинутых идей и теоретических положений. Такого рода требования – обеспечения конкретно-исторического подхода к анализу и интерпретации материала в социологических исследованиях литературы – как критический аргумент в полемике со стерильным академизмом были выдвинуты еще в 1930 г. последователем Д. Лукача Л. Лёвенталем: «Задача социолога литературы состоит в том, чтобы соотнести воображаемые структуры поэтических текстов с той исторической ситуацией, в которой они возникли, и таким образом сделать литературную герменевтику частью социологии знания. Он должен частные уравнения тем и стилистических средств перевести в определенном смысле в уравнения социальные»[220]. Взаимосвязь герменевтики (опирающейся на весь фонд «наук о духе» и доказывающей свои аналитические и объяснительные возможности в демонстрации исторической трансформации семантики различных культурных форм) и социологии знания с наработанной ею техникой анализа социальной и идеологической обусловленности блоков знания была наконец-то осознана как исследовательский регулятивный принцип и стала предметом теоретических разработок. Этот принцип был поддержан в программных публикациях рождающейся «рецептивной эстетики»[221]. При последующей углубленной проработке он привел к разрушению субстанционалистской, опредмеченной трактовки «поэтических структур», переводу натуралистических представлений о нормативных конструкциях литературных текстов в формы и механизмы взаимодействия, в «ценности» и «нормы» (А. Зильберман).

Основанием для аргументации неэффективности и неадекватности обычного объяснения критиком смысла произведения являлись указания на «разрыв целого», что делало бесплодными усилия критика и литературоведа достичь необходимой полноты и законченности истолкования[222].

Определенная часть литературы перестала соответствовать критериям романа, «реализму» XIX в., т. е. вписываться в обычную схему «отражения» эпохи, времени, общества и т. д. Перед утратой идеологической определенности, жизнеподобия, «учительности» этой литературы современная критика оказалась беспомощной: антиметафизичности, иронической, фикциональной безосновности современной «элитарной» литературы (будь то Г. Джеймс, Т. Манн или С. Беккет и др.), а соответственно исчезновению прежних нормативных оснований ее объяснения (моральных, дидактических, социально-критических, познавательных и т. п.) ей нечего было противопоставить, кроме отсылки к тем или иным значимым элементам и компонентам литературных или культурных традиций. Однако подобная интерпретация, действующая по принципу «избирательного сродства», фактически упраздняла приоритет и полномочия критика и литературоведа и тем самым – авторитет критика у читателя. Отсюда вытекало признание равных прав как критика, так и читателя и фокусирование исследовательского внимания на «конституировании смысла, а не на некоем статичном смысле, отыскиваемом в ходе истолкования и соответствующем интересам интерпретатора»[223].

Основным методическим принципом рецептивной эстетики стали конструирование понимания экспрессивных форм «читателем» (коммуникативным адресатом), анализ структуры герменевтического «предпонимания», задаваемого текстом (в социологической терминологии – анализ ценностно-нормативных «стандартов ожиданий»). Произведение, таким образом, получает статус посредника в проблематическом взаимодействии и перестает быть замкнутой системой значений. В диалогической структуре коммуникаций «смысл может быть познаваем только как воздействие»[224]. В исследовательскую работу вводятся две существенные методологические посылки: принцип условного «читателя»[225] (методическое требование эмпирической референции к актуальной или исторической системе значений, играющей в структуре истолкования роль «реальности» понимания) и принцип «фикциональности» текста (исследовательских построений, их гипотетической модальности и готовности к интерсубъективной проверке). Тем самым появляется специфицированный для дисциплины теоретико-методологический концепт «антропологических» значений, который позволяет контролируемым образом вводить культурную семантику формально-аналитического субъекта взаимодействия. Иначе говоря, здесь возникает конструкция такого же типа, что и «хомо экономикус» для экономической науки.

Своеобразие работы представителей рецептивной эстетики, в значительной степени обеспечившее им признание и успех, заключалось в том, что в отличие от догматического академического литературоведения им удалось рассмотреть литературное произведение исходя из его восприятия читателем, т. е. вывести анализ литературных явлений из области «идеологического произвола» со стороны различных культурно-политических учений и спекулятивных философско-исторических концепций. Тем самым рамки истолкования произведения были методически очерчены возможностями эмпирического анализа границ понимаемости текста историческим читателем, т. е. развертыванием семантических полей внутритекстовых литературных конструкций и приемов. Это, в свою очередь, актуализировало проблематику исторического характера общекультурных координат организации семантического пространства: литературных спецификаций и форм времены́х и пространственных конструкций текста. Типы семантической репрезентации времени (метафорика и смысловые функциональные взаимосвязи значений «прошлого», «будущего» и «настоящего», их типы и т. д.), а соответственно и моральные характеристики (модусы репрезентации) тематических ценностных значений, «изображений», описания «состояний» или «действий» героев, структуры взаимосвязей и т. п. были поставлены в связь с соответствующей техникой повествования (например, проблематичность «настоящего» и формы субъективной организации мира и др.). Такая же работа была проведена и в отношении пространственных форм репрезентации смысловых значений и приемов сюжетных построений (модальный статус пространства не только, скажем, городской или сельской среды, но и модальность экзотического или утопического пространства; пространственного перемещения – путешествия и т. п.).

Интерпретация, которая делает своим предметом не какой-то заранее определенный, соответствующий интересам интерпретатора смысл, а «сами условия конституции смысла»[226], фиксирует не только сферу генерализованных, типовых культурных значений, образующих область понятного, но и нормы или правила типизированного процесса понимания.

Основные проблемы социологической интерпретации собственно «эстетического» качества литературного текста оказались теперь связанными с изучением форм модальности, поскольку возможность точно указать способ репрезентации того или иного культурного или социального значения определяет его оценку, регулятивное воздействие и позволяет переводить семантические структуры в категории ценностно-нормативной регуляции, конститутивные для социологической работы.

Освоение опыта социологии знания в социологическом изучении литературы в 1960–1970‐е гг. релятивизировало действовавшие жанровые и им подобные классификации литературных конструкций, продемонстрировав функциональную роль форм, считавшихся идентичными в разных исторических ситуациях (например, работы М. Швонке и Г. Крисманского о литературных утопиях). Дальнейшие перспективы теоретического развития дисциплины определялись возможностями изучения экспрессивного языка литературы социологическими средствами.

Разработка исследовательской техники анализа поэтической речи как совокупности специфических форм социальной регуляции позволяет синтезировать все прочие теоретические принципы и концепции социологии литературы и превратить пока еще разрозненные проблемные поля и сферы исследования, определяемые многообразием методов, в единую концептуальную систему дисциплины. Изучение различных тропов как средств субъективного оперирования нормативными определениями действительности и, соответственно, стоящими за ними символическими значениями культурных и социальных групп позволяет провести исследование любых литературных феноменов в категориях единой и последовательной системы координат, образуемых принципом социального действия. Исследования метафоры средствами социологии и социальной антропологии, относящиеся к самому последнему времени, уделяют основное внимание описанию и анализу языковых механизмов конструирования и регуляции структуры социального действия различного типа, формам идентификации, установлению символов социальной дистанции, дифференцированному определению ситуации и норм поведения в ней[227]. Включенные в семантику тропа подобного рода образования содержат предписания или модели действия, образующие нормативные или ценностные стратегии социального поведения – акты понимания, познания. Их соблюдение обеспечивает индивиду поддержку и кооперацию со стороны соответствующей авторитетной группы. Тем самым появляется возможность изучения культурных систем и их отдельных элементов, входящих в смысловую структуру социального действия любого типа – от обыденного поведения до логики и методологии науки или философии, что позволяет включить социологию литературы в широкий комплекс социологических дисциплин, базирующихся на социологии культуры как «науке о действительности» (М. Вебер).

Подводя итоги нашего разбора, скажем, что эмпирические исследования литературы были невозможны до тех пор, пока оставался в силе авторитет группы (литературоведов и критиков), репрезентирующей литературу как «культуру» и апроприирующей полномочия ее монопольного истолкования. Этой идеологией литературы были обусловлены все принципы и способы интерпретации текстов: замкнутость и однозначность объяснения произведения как уникального продукта художника-гения, история литературы как цепочка литературных «генералов», отсутствие эволюционного ряда развития литературы, селекция «высокой» и «низкой» литературы исходя из тематики изображения и пр.

Процесс развития социологии литературы протекал как отказ от ценностных постулатов этой группы, что постепенно приводило к выявлению собственной проблематики социологии и выработке ею как техники анализа, так и единых концептуальных рамок исследования. Признаками формирования дисциплины стал переход от нормативного ви́дения литературы к пониманию ее как совокупности проблем и исследовательских задач, объединяемых лишь специфической техникой изучения и объяснения.

1983, 1986

СОЗНАНИЕ ИСТОРИЧНОСТИ И ПОИСКИ ТЕОРИИ

Л. Гудков, Б. Дубин

Исследовательская проблематика Тынянова в перспективе социологии литературы

Рассматривая структурные компоненты социальной системы литературы (писатель как производитель ценностных и аффективных образцов; критик как инстанция нормативной оценки этих образцов; литературовед как агент рационализации критериев «нормативной оценки»; публика как обобщенный адресат, партнер в процессах социального взаимодействия по поводу литературных текстов, удостоверяющий их значимость; институциональные посредники между группами участников этого взаимодействия – журнал, салон, школа, цензура, издатель и т. п.), социология литературы конституирует объект своего исследования в перспективе соответствующего структурного образования. Для определенных задач, важных в отношении избранной темы, функционирование литературы можно представить через процессы выработки методических правил и процедур интерпретации литературных образцов в практике литературоведов как специалистов и знатоков. Другими словами, социология литературы может реализоваться, в частности, в форме социологии литературоведения. Условием этого будет проведение аналитической дифференциации между позициями (соответственно, социальными группами), репрезентирующими ту или иную идеологию[228] литературы, и позициями и группами специалистов-теоретиков, при благоприятных обстоятельствах образующих институциональные структуры производства и хранения научного знания. Идеология литературы, сближающая позиции литературоведов и литературных критиков, может выступать в различных формах, в том числе в форме выстроенных «историй литературы». Указанные позиции определяют деятельность как «теоретика», так и «историка» литературы, что образует специфический этос литературоведа, отмеченный характерным конфликтом ролевых самоопределений. В процессах модернизации, которые являются определяющими для отечественной истории, литература наделяется статусом «культуры» в целом, что задает своеобразное «видение» истории, культуры, литературы, традиции как содержательного единства и существенно ограничивает возможности дифференциации указанных выше позиций и рационализации их культурных значений.

Предметом нашего сообщения является исследовательский инструментарий Тынянова. Логика его работы связывается нами с культурной позицией и ценностями группы, к которой он принадлежал. Понятно, что мы как социологи в данном случае вынуждены типологически упрощать действительные связи Тынянова и ОПОЯЗа, отвлекаясь от сложности внутригрупповых отношений и развития самого Тынянова как исследователя.

В ситуации, осознанной Тыняновым и ОПОЯЗом в качестве проблемной и осмыслением которой выступает исследовательская деятельность этой группы, можно аналитически выделить два аспекта: а) собственно культурный: наличие многообразных идеологических определений литературы, выдвигаемых конфликтующими литературными группировками (с разворачиваемыми далее трактовками средств, спецификой предназначения и т. п.), б) исследовательский, связанный с отсутствием систематической и теоретической работы литературоведа, что предопределяет очерковый характер «историй литературы», сосредоточенных на выдающихся или уникальных фигурах. При этом набор и типовая интерпретация подобных символов литературы фиксировали согласованную групповую оценку тех или иных интерпретаторов. Достигаемые консенсусы такого рода полагали границы между историей литературы и литературной современностью как сферой текущей критики.

Однако к предреволюционным годам многочисленные литературные группировки и направления в значительной мере релятивизировали подобные статические определения литературы. Полярными среди этих конфронтирующих течений можно считать представителей литературоведения «с тенденцией», осуществлявших жесткую привязку литературных конструкций к «жизни», т. е. к той или иной социальной среде, и творческие манифестации символистов, последовательно опустошавших любые содержательные значения литературы через отнесение ее к сфере трансцендентного, вечного, вневременного, надмирного. По ретроспективному свидетельству В. М. Жирмунского, «в эти годы [1915–1917] умственное направление нашего поколения характеризует прежде всего недовольство беспринципным эклектизмом и общим упадком старой университетской “истории литературы”, повышенный интерес к вопросам принципиальным и методологическим, особое внимание к новым проблемам литературной формы»[229].

Определяющим моментом самосознания Тынянова и опоязовской группировки стала констатация проблематичности собственно культурной ситуации, выразившейся, с одной стороны, в многообразии, аморфности и текучести настоящего и, с другой – окостенелости, герметичности наличных в литературоведении определений и конструкций прошлого, которые оцениваются как статичные и неадекватные (или, как их называл Тынянов, «готовые»). Монтаж цитат (причем характерно, что цитируемые места содержатся почти исключительно в его критических, а не «теоретических» работах) показал бы эту динамичность и конфликтность современности: «Каждый час меняет положение»[230]; «Литературные революции и смены следуют с такой быстротой, что ни одно литературное поколение нашего времени не умирает естественной смертью» (ПИЛК, с. 142) и т. д. «Читатель стал очень сложным, почти неуловимым» (ПИЛК, с. 147); «Критическая статья старого типа явно не держится на своих скрепах» (ПИЛК, с. 148); «Исчезло ощущение жанра» (ПИЛК, с. 150); «Мы глубоко помним XIX век, но по существу мы уже от него далеки» (ПИЛК, с. 180); «Нужна работа археолога, чтобы в сгустке обнаружить когда-то бывшее движение» (ПИЛК, с. 172); «Перед нами бесконечное разнообразие литературных явлений, множественность систем взаимодействия факторов»[231].

Это сознание историчности как прерывности культуры, текучести материала, относительности критериев собственных оценок вело исследователей к поискам теории, которая могла бы обеспечить содержательное единство исследуемого материала, и метода, т. е. средства рефлексивного удержания единства исследовательской позиции (исследовательской идентичности), позволяющего контролируемым образом инструментально отбирать и группировать эмпирический материал. Характерно, что и в этом случае направление работы группы, т. е. первые попытки рационализировать теорию литературы, превратить литературоведение в «строгую науку», приняли форму теоретически обоснованной «истории литературы». Тыняновские конструкции «истории литературы» как «динамической системы» выступали методологической проекцией ценностных компонентов самоопределений группы (через обнаружение «литературной борьбы», «партий» в литературе, ориентации на выявление инноваций в виде «немотивированного», «смещенного», «нового», «выдвинутого», «остраненного», «экзотического» и т. п.). Содержательно же эта историзация проблематики явилась средством легитимации собственного видения литературы через отнесение его к конструируемой традиции (легитимация через традицию – первая форма рефлексии). Поэтому вполне последовательно выход из проблемной ситуации выражался в требовании одновременной исторической, теоретической и непосредственно критической работы членов группы.

В попытках опереться на имеющиеся средства теоретической работы Тынянову, как и другим его единомышленникам, пришлось столкнуться с тем, что большая часть аппарата нормального литературоведения к началу ХХ в. не обладала ни аналитической, ни описательной способностью. Рутинные понятия – роман, жанр, литература, стиль и т. д., предъявлявшиеся как «дескриптивные», – представляли собой герменевтический канон методической интерпретации, т. е. являлись либо рецептурной, либо оценочной формулой. Неэффективность этих форм работы на определенном (не каноническом) материале, т. е. невозможность для исследователя провести теоретическое единство каузальных связей между различными компонентами текста (или текстов) в их соотнесении друг с другом, с исследователем, с внелитературной ситуацией и т. п., квалифицировалась либо как «психологизм», т. е. как свойство самого материала, либо как результат литературного или любого другого «влияния». Методологически мы можем объяснить подобное распадение предмета исследования как следствие натурализации исследовательского телеологизма, опредмечивания, гипостазирования аналитического инструментария и тем самым либо прослеживания «случайных влияний», либо описания «субъективных», неконтролируемых ассоциаций литературоведа.

Отсутствие теоретического языка описания и средств методической рефлексии вело к консервации групповой иерархии оценок и ценностей обыденного литературоведения, представляемых в виде последовательности символических фигур – литературных генералов на линейной оси бескачественного времени как предков и вместе с тем потомков: «Ломоносов роди Державина, Державин роди Жуковского, Жуковский роди Пушкина, Пушкин роди Лермонтова» (ПИЛК, с. 258).

Возможности нейтрализации подобных оценок были усмотрены Тыняновым и ОПОЯЗом в частичном использовании биологических аналогий (система, функция, эволюция, конвергенция и т. п.), позволявших, в случае развертывания теоретической работы, задать принципы генерализации явлений и их системный и структурный (многоуровневый) характер. Основной проблемой при этом становилась проблема единиц генерализации и выработка операциональных правил их выделения. Сами биологические аналогии еще не давали этих методических средств. Насколько остро это ощущалось членами группы, свидетельствует Р. О. Якобсон: «До сих пор историки литературы преимущественно уподоблялись полиции, которая, имея целью арестовать определенное лицо, захватила бы на всякий случай всех и все, что находилось в квартире, а также случайно проходивших мимо. Так, историкам литературы все шло на потребу – быт, психология, политика, философия. Вместо науки о литературе создавался конгломерат доморощенных дисциплин»[232].

Основным достижением Тынянова и группы близких ему исследователей (в рассматриваемом здесь аспекте) явилось усмотрение единицы генерализации эмпирического материала в «приеме». Подобная маркировка предполагала: 1) учет точки зрения современника, фиксировавшего через 2) указание на «новизну» какого-либо появившегося литературного текста, его элементов, позиции автора, имплицитной адресации текста и т. п. 3) литературную норму. Следствием принятия подобного методического хода был отказ от априорных (анонимных, как бы само собой разумеющихся, «естественных») представлений о «литературном» качестве как таковом и признание эмпирической значимости только за таким литературным значением, которое исследователю удается соотнести либо с носителями литературной нормы, либо с их референтной в каком-то отношении группой. Эмпиричность и содержательность подобных временных разметок изменения литературной ситуации (фиксируемой в языке современников) методически предопределяли исторический характер исследовательской работы.

Не случайно то, что интерес к пародии явился осевым для исследовательской работы Тынянова (с 1916 г. по начало 1930‐х, причем отчасти реализовался и в конструктивных особенностях его прозы). В методическом отношении пародия обнажала для исследователя конструктивные особенности пародируемого текста и их совокупности. Через разрушение нормативного единства тематизируемых значений пародия обнаруживала и демонстрировала конвенциональность сочленения значений с определенными лексическими, мелодическими и т. п. моментами как средствами экспрессивной техники. Наряду с этим возникала возможность интерпретировать это нарушение литературной нормы (или отклонение от нее) как динамический момент – шаг исторического развития, отмечаемый изменениями нормы репрезентации тематизируемых значений, т. е. сменой модальности оценки содержания, изменением точки зрения (что социолог обозначил бы как формирование новой группы с иной нормой действительности, иной системой идей и интересов). Тем самым остраняющий эффект пародии, нередко воспринимаемый как ее комичность, можно толковать как демонстрацию санкций за нарушение групповой нормы, т. е. акт проявления конфликтного социального литературного взаимодействия, которое Тынянов называл «литературной борьбой». Идеологический характер этой нормы, осознаваемый исследователем в ее претензиях на всеобщность и обязательность, обнаруживается в самом факте вменения ее тем, для кого она субъективно незначима. Другими словами, ее фиксация исследователем отмечает формирование либо новой группы, либо иной культурной позиции, иной точки зрения, в том числе и на самого себя – случай автопародии.

Условием возможности использования единиц генерализации является установление ее границ, либо содержательных (границ той или иной теории), либо методических (пределов метода). Сторонниками формального метода был избран второй вариант. Попытаемся показать это на центральных категориях Тынянова «система» и «функция», сохраняющих связь с биологическими аналогиями. Теоретического определения «системы» и эмпирического описания целостности конкретной исторической системы литературы у Тынянова нет. Есть скорее методологический постулат системности, т. е. требование исследователю усматривать систему в соответствующем эмпирическом материале. Конструктивных, содержательных признаков системности Тыняновым не дано. Вместе с этим не указаны границы системы, т. е. теоретические принципы перехода от одной системы к другой, а стало быть – принципы их иерархии или структуры. Поскольку же, кроме того, не эксплицирован и специфический теоретический интерес Тынянова как исследователя, то категория системы в данном случае используется как простая аналогия, т. е. как методический регулятив действий исследователя – правило функционального соотнесения потенциальных смысловых элементов, позволяющее методически удерживать единство своего предмета. Порядок перехода от системы к системе и, соответственно, использование одного, более общего семантического контекста для указания на функциональность по отношению к нему другого обусловлены произвольным изменением направления исследовательского анализа, т. е. изменением самой проблематики, логически никак не детерминированным. Однако этот субъективный «произвол» исследователя определен наличными культурными формами: как набор компонентов каждого задаваемого ряда (или системы), так и их соотнесенность (рядоположенность, «ближайший» литературный или социальный ряд) определяются «естественными» и анонимными нормами «здравого смысла». Так, Тынянов в принципе не отвергает обычных литературных маркировок типа «жанр», «стиль», «ритм», «роман» и проч., хотя и не дает им содержательной интерпретации. Это позволяет ему характеризовать свою работу все же как литературоведческую, а, скажем, не культурологическую (как у О. М. Фрейденберг) и тем самым в методических правилах удерживать единство и статус литературоведения как дисциплины. Оригинальность его обращения с этими категориями заключается в их историзации. Однако то, в чем Тынянов видел способ объяснения эволюции литературных явлений, есть лишь факт проявления эволюционирования, а не источник или механизм эволюции. Он предполагал найти во внешнем по отношению к определенному ряду или системе контексте значений (которому так же методически вменяется в свою очередь признак системности) как условия функциональности (взаимосвязи значений), так и сам источник изменений (приписывания одному из этих элементов свойств причинности), что методически невозможно. Другими словами, Тынянов соединяет два различных способа объяснения: системно-функциональный и причинный, объединяя их в требовании эволюционного подхода. Отсутствие теории литературы как социального института и как культурной системы (как, впрочем, и элиминирование самого понятия культуры – хотя бы в форме философии культуры) препятствовало установлению причинных связей, основанных на генерализующей дескрипции. (В этом смысле была справедливой критика тыняновской концепции эволюции М. М. Бахтиным[233].) Неэксплицированное соединение двух различных подходов вело к трактовке эволюции как «скачка», «смещения», «мутации» и возвращало исследователя к обнаружению этих феноменов «как бы» в самом историческом материале. Эмпирической легитимацией этого обращения к истории служили субъективные свидетельства самих современников, так или иначе реагировавших на историческое изменение. А это значило, что история литературы намечалась в своем специфическом аспекте: в поле внимания исследователя оказывались именно те группы, которые, как и исследователь, осознают свою ситуацию как проблематическую, – «архаисты» или «новаторы».

Сознательно упрощая положение, мы можем сказать, что теоретический язык и системно-функциональные аналогии, в том числе биологические и лингвистические, использовались Тыняновым не столько как последовательное, генерализующее описание и конструирование общего литературного процесса, сколько как методическое средство дистанцирования от априорных, рутинных представлений о литературе. В этой своей пропедевтической функции они явились предпосылкой эмпирической работы Тынянова как историка.

Их методологическое значение, в той мере, в какой это видно из конкретной работы Тынянова, заключалось в том, что они чисто регулятивно указывали на выход за пределы генерализуемой единицы анализа – конструкции, приема, заставляя искать в «ближайшем» ряду основания ее объяснения. Понятно, что под «ближайшим» (поскольку теоретически не определенными остаются основания объясняющей процедуры) дóлжно понимать общепринятые нормы организации культурного материала через членение и иерархизацию его с помощью подобных пространственных метафор. (См. аналогичный ход при использовании принципов временнóй организации культурных значений – метафор «старших» и «младших» литературных направлений и т. д.) В некоторых случаях Тынянов демонстрирует понятийно никак не обосновываемую и методологически не отрефлексированную, не объясняемую переводимость одного типа метафор на другую: так, в «Литературном факте» уравниваются метафоры «центра и периферии» литературы и «старшего и младшего» (ПИЛК, с. 257–258). Отсутствие теоретической эксплицированности вообще нередко компенсируется в науке обращением к такого рода символическим классификациям и эвристическим аналогиям обыденного опыта. Их суггестивность и как бы объясняющий потенциал оказываются чрезвычайно велики именно в силу того, что они представляют фундаментальные принципы организации культуры.

Результативность и продуктивность использования подобных метафорических конструкций определяются возможностью с их помощью ухватывать эмпирический материал истории, т. е. наполнять их семантикой, актуальной в языке современников. Понятно, что фондом подобных смысловых образований будет для Тынянова «речевая деятельность», которая методологически и предметно играет для него роль, схожую с аналитически конструируемым понятием «культура» (используемым в истории, социологии, культурологии в безоценочном смысле: как потенциальный ресурс, т. е. агрегация или система генерализованных значений, из которых реконструируется смысловая структура социального взаимодействия). Аналогичную роль объясняющего основания, но только на этот раз для смены конструктивного принципа, играет идея «литературного быта» (характерно, что он, «быт», опять-таки «соотнесен с литературой прежде всего своей речевой стороной») (ПИЛК, с. 278).

Тем самым ценностные ограничения теоретической работы вновь предопределяли обращение к «самому» историческому материалу, причем в последнем отбирались именно те факты, в которых социальные (актуальное действие) и культурные (потенциальный ресурс смысловых, мотивационных, значений действия) аспекты не разведены. Так, для иллюстрации категории «литературный быт» используются такие ситуации литературного взаимодействия, которые в принципе ограничены непосредственными контактами участников. Ролевыми компонентами партнеров здесь и исчерпывается литературная культура. И, напротив, в таких культурных формах, как шарада, буриме, эпистола и т. п., легко усматриваются их социальное авторство и адресация. («Факт быта оживает своей конструктивной стороной» (ПИЛК, с. 268).)

В строгом смысле подобные формы работы, в противоречии с выдвинутыми системно-функциональными предпосылками, характеризуют сравнительно-типологические методы историка. Причем по своему логическому смыслу содержательные образования и конструкции, выражаемые основными понятиями Тынянова, являются так называемыми «акаузальными идеальными типами».

Таким образом, концептуальная и понятийная аморфность теоретических построений Тынянова обусловила блокировку воспроизводства группы в иной обстановке, при новых определениях литературной и социально-культурной ситуации учениками основателей ОПОЯЗа. То есть изменение одного из двух компонентов конструкции группы (а ими являются символическое значение теории как основа групповой солидарности и согласованное определение текущей ситуации как предпосылка методологических проекций на историю) повлекло за собой – при недостаточной разработанности второго компонента – растворение группы как исследовательского целого. Можно думать, что этими же обстоятельствами определились затруднения и особенности последующей рецепции теоретических идей Тынянова, их конвергенция с противоположными по сути подходами.

Если говорить о развертывании системно-функциональных постулатов Тынянова и ОПОЯЗа, то, как показывает логика развития научного знания, в сходных ситуациях другие дисциплины, получавшие аналогичный импульс и так же ориентировавшиеся на биологию и лингвистику, как, например, социология или культурантропология, искали выхода во введении общих рамок анализа. Ими служили системы социального взаимодействия, опосредованного символическими образцами. Эти системы аналитически интерпретировались как иерархия подсистем. Предметное же видение при этом формулировалось в терминах социального равновесия, которое обеспечивается механизмами символического обмена, солидарности и т. п. Теоретический интерес исследователя, методически эксплицированный в саморефлексии социолога (содержательные проблемы процессов рационализации), задал ось отбора и организации исторического материала и определил набор типологических категорий (эволюционных универсалий) для фиксации динамических аспектов системы. Характерно в этой связи, что системные лингвистические идеи Р. О. Якобсона были помещены основоположником структурного функционализма в социологии Т. Парсонсом в общую рамку систем социального действия и позволили ему содержательно интерпретировать язык как общественное средство символического обмена, по аналогии с деньгами, властью, аффектом и т. п.

Поиски пределов релятивизации литературного материала логически вели Тынянова и других к выявлению тех моментов текста и социальной среды, которые позволяют удерживать динамическое единство произведения и литературного процесса. Они усматривались в коммуникативных особенностях текста, дающих возможность выстроить систему опосредований между автором и публикой. К этому вели некоторые аспекты интерпретации «литературного быта», «литературной личности», «легенды», «поэтов с биографией», «псевдонима» и т. п., указывающие на значимость фигуры читателя. «Когда литературе трудно, начинают говорить о читателе… читатель, введенный в литературу, оказывается тем литературным двигателем, которого только и недоставало, чтобы сдвинуть слово с мертвой точки. Это – как бы “мотивировка” для выхода из тупиков. И такой “внутренний” расчет на читателя помогает в периоды кризиса (Некрасов)» (ПИЛК, с. 170). Эти идеи, развитые впоследствии (через посредство Пражского лингвистического кружка и прежде всего Р. О. Якобсона) так называемой «рецептивной эстетикой» (Х. Р. Яуссом, В. Изером и др.), стимулировали разработку проблематики «имплицитного читателя» и «имплицитного автора», т. е. тех инстанций, которые определяют структурирование актуального литературного взаимодействия. В их семантических конструкциях исследователь обнаруживает историчность и культурность литературного материала и экспрессивной техники, а это дает возможность построения эмпирической истории литературы как истории рецепций и истории интерпретаций произведений и текстов. Историчность подхода вкупе с методической рефлексией над собственной культурной позицией, осознание себя в историческом ряду традиции открыли для исследователей новые, обычно дискриминируемые литературоведением предметные области – массовую литературу, пограничные эстетические феномены и т. д.

Подводя итог предшествующему изложению, можно сказать, что едва ли не основной особенностью исследовательской работы Тынянова можно считать последовательную релятивизацию нормативных определений литературы, которую он проводил, оставаясь тем не менее в пределах литературы и более того – зачастую рассматривая конструктивные особенности текста вне их культурологической семантики. Подобная релятивизация литературоведческого инструментария, за которым стояло статическое видение литературы в ее всеобщности, тотальности, уподобляемой «жизни в целом», вбирающей в себя все недифференцированные сферы культуры – философию, политику, нравственность, психологию и т. д. и претендующей на статус культуры в целом, открывала возможность «расколдовывания» этой характерной идеологемы модернизирующегося сознания (отражение жизни в литературе) и указывала на потенциальную, частичную значимость литературы как одной из дифференцированных социокультурных подсистем. Значимость же подобной идеологемы литературы предопределила как теоретико-методологические затруднения внутри самой формальной школы, так и блокировку в дальнейшем рецепции ее идей, что, впрочем, можно отнести и к другим современникам и оппонентам Тынянова. Этот импульс рационализации литературы мог бы получить систематическое развитие при наличии не только сознания историчности культуры, составляющего специфику группового самоопределения и в этой части воспроизводящего общую норму модернизирующейся культуры, но и эксплицированной, хотя и гетерогенной аксиоматики универсалистской культуры. В рамках социального института науки это предполагало бы наличие наряду с комплексом литературоведческих дисциплин и совокупности других, сравнительно автономных подходов к исследованию литературы, которые обеспечивали бы как теоретический аппарат для смежных дисциплин, так и аналитическую рефлексию над ценностями культуры, служащими основанием позиции индивидуализирующего историка.

Делом дальнейшей, многосторонней и междисциплинарной работы могли бы стать как детальная реконструкция ситуации и контекста деятельности Тынянова и его окружения, так и анализ рецепции, адаптации и переосмысления его идей в нынешней обстановке. Это показало бы, кто, в каких условиях и в каких аспектах признает актуальность наследия Тынянова и его современников, как сторонников, так и оппонентов.

1984

ПОНЯТИЕ ЛИТЕРАТУРЫ У ТЫНЯНОВА И ИДЕОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ[234]

Л. Гудков, Б. Дубин

Исследовательская деятельность Ю. Н. Тынянова и ОПОЯЗа осознавалась им самим, его коллегами и их оппонентами как демонстративное противопоставление форм и принципов работы общепринятым (и ставшим поэтому анонимными) толкованиям литературы, которые господствовали в академическом литературоведении и в обиходных журнальных оценках текущей литературы. Ясно ощущаемый маргинализм Тынянова, проявившийся в трудностях рецепции его идей, а также сохранении их актуальности для нынешних исследователей, может свидетельствовать о принципиальной устойчивости аксиоматики «нормального» литературоведения. Эта устойчивость и является для нас проблемой и делается предметом дальнейшего рассмотрения. Мы ставим своей задачей выстроить типологическую конструкцию альтернативного Тынянову сознания и указать на его культурные ресурсы.

Уже сама постоянно возобновляющаяся постановка вопроса об универсальной «теории», едином методе и общей «истории» литературы свидетельствует о высокой степени конвенционального и практически не обсуждаемого согласия в отношении литературы как предметного целого, т. е. о стремлении снять многообразие ценностных перспектив видения литературных феноменов, а стало быть, и содержательное множество «литератур». Как бы ни различались конкретные трактовки литературы в реальном литературном процессе, они сходятся на единообразном понимании ее социальной роли как носителя высшего авторитета в обществе, выразителя и мерила явлений общественной жизни. Такое отношение к функциям литературы делает возможным формальное смысловое согласование самых различных ее образов, существующих у групп с явственно различающимися стандартами вкуса и ценностными предпочтениями – в литературоведении, критике, у массового (коммерческого) читателя, у писателя-эпигона и т. д.[235] Применительно к собственно литературоведению подобный консенсус обеспечен значимостью следующих аксиоматических положений, задающих пределы и формы объяснительной работы: канон традиционной литературоведческой интерпретации включает понятие «шедевра» (образцового произведения, представляющего адекватную реализацию «замысла», который подлежит экспликации как «смысл» текста), созданного «гением» (являющим собой наиболее полное выражение своей эпохи, общества, народа, среды и т. п.), и соответственно трактовку истории литературы как «органической» преемственности гениев – онтологического масштаба всеобщей или национальной истории[236].

С позиции методолога эта система категорий может быть охарактеризована как специфически замкнутая совокупность компонентов, лишенных эмпирических признаков. Каждый из этих компонентов представляет собой единое целое, особый смысловой мир, выступая вместе с тем частью в отношении другого. Вся система функционирует как структура взаимопереводимых образований: любое из них является лишь определенной проекцией сверхзначимой ценности литературы. Обеспечиваемая таким образом замкнутость и смысловая целостность (прозрачность смысла) произведения предрешает для интерпретатора толкование гения как единственной смыслопорождающей фигуры, снимая этим проблематичность самих актов понимания и так понимаемого предмета. Иначе говоря, риторическая формула гения, с одной стороны, упраздняет методологическую проблематику специализированного анализа и техники объяснения, с другой же – гарантирует презумпцию понятности и целостности исчерпывающе выражаемой через него «действительности».

В трудах Тынянова намечены принципиально иные возможности изучения литературы, своеобразие которых подтверждается судьбой его идей в иных культурных контекстах. Рассматривая различные содержательные интерпретации Пушкина как символической фигуры гения, Тынянов обнаруживает их формальное подобие, общую структуру, объединяющую «мнимого Пушкина» с «Пушкиным в веках», и указывает на их неисторический и «фетишистский»[237] характер. Примечательна в этом смысле конфронтация трактовок роли Пушкина в истории русской литературы и сформулированных тогдашним ОПОЯЗом проблем изучения его творчества, с одной стороны, и позиций литературной общественности начала 1920‐х гг., следующей уже каноническим к тому времени представлениям, с другой[238]. Эта исследовательская и общекультурная ситуация Тынянова и его коллег, которую можно было бы обозначить, пользуясь его собственными словами, как «промежуток», характеризовалась относительным ослаблением интегралистских тенденций в истолковании литературы, что содержало возможности рационализации ценностных оснований традиционных подходов и стимулировало поиски иных решений[239].

Осмысление этой ситуации, результаты которого представлены в статьях «Литературный факт» и «О литературной эволюции», фактически приводит Тынянова к негативному понятию литературы. Возможность построения истории и теории русской литературы он связывает с имманентной эволюцией литературных форм, раскрывая их субъективное понимание современниками и соотнося смысловой характер этих форм с соответствующим культурным контекстом – эпохой как системой, обстоятельствами литературной борьбы и быта и т. п. Тем самым выдвигается требование эмпиричности в анализе конкретных литературных взаимодействий, намечается аналитическая последовательность обращения к «ближайшим» и «дальнейшим» объяснительным рядам. В свою очередь, это позволяет прочертить линии размежевания дисциплинарных подходов, равно как и продумать возможности их кооперации[240]. Наделяя свои концептуальные категории (быт, эволюция, система и др.) лишь предикатом «литературный», Тынянов отказывается от нормативной заданности предметного видения литературы. Эта предикация получает у него таким образом чисто методический, а не нормативно-оценочный характер, поскольку она ориентирует исследователя на ситуативно-конкретное понимание литературы современниками, на те ценности, которыми она исторически конституировалась.

Близкий подход дал обобщенное понятие «литературности» как возможности любых ценностных определений литературы, введенное Р. Якобсоном и вызвавшее позднейшие рецепции[241]. Осмысление тыняновских принципов и определенное развитие их чешским и французским структурализмом последовательно вели к соединению понятия литературы как динамики конструктивных приемов взаимодействия литературных партнеров с герменевтикой культурных объективаций, сохраняющей идею проблематичности субъективного понимания и познания. Опираясь на ее опыт, Х. Р. Яусс предпринял специальный разбор действующих концепций истории литературы[242]. Он показал, что задача истолкования «целостного единого смысла» произведения оборачивается высказыванием самых разных и зависящих лишь от позиции критика оценочных суждений о действительности, опосредуемой «высокой литературой». Полнота литературной культуры при этом сводится критикой в соответствии с постулатами просветительской эстетики только к дидактическому значению литературы в качестве «жизненного урока». Рецептивная эстетика[243], развиваемая Х. Р. Яуссом и В. Изером, получившая значительную популярность в западном литературоведении, стремится специфицировать категорию «исторического» как внелитературного ряда. Разрушая субстанциональность литературного изображения реальности, рецептивная эстетика впервые делает проблемой весь круг вопросов теоретического изучения культурных образований – от уточнения антропологических представлений, лежащих в основе избранных средств объяснения (представлений об агентах литературного взаимодействия и о самом исследователе, соответственно, о специфике его интереса, границах понимания им материала), до методологических вопросов истолкования, оснований отбора материала. Иными словами, исследователь приводит во взаимосвязь характер поставленной им задачи с используемой техникой интерпретационной работы, и само представление об авторе, читателе и других фигурах (равно как и о структурах текста) переводится из предметного плана в методические средства анализа составляющего их культурного материала. Вместо содержательного единства структуры текста вводится методологическая идея конституции текстовых значений в перспективе различных персонажей (читатель, критик, литературовед – историк культуры, учитель, издатель и проч.), которые строят свой собственный смысловой мир литературной культуры.

Так, история литературы выстраивается Х. Р. Яуссом как история фактических рецепций произведения (его успеха или провала, смены понимания текста конкретными группами публики). Подобная задача предполагает разработку методического аппарата конституирования текстовых значений, позволяющего исследователю систематически контролировать технику собственной работы. Система категорий, используемых рецептивной эстетикой и эстетикой воздействия («имплицитный автор», «имплицитный читатель», «эстетическая дистанция», «рецепция», «формы субъективности», «пустые места», «модерность» как механизм культурной традиции и др.), переносит моменты исследовательской консолидации с оценочного единства предметной реальности литературы на методологические нормы объяснительной работы.

Речь идет о таких способах анализа, которые отвечают регулятивным принципам интерсубъективности, проверяемости и эксплицитности. Подобные способы работы предполагают наряду с существованием группы традиционных интерпретаторов, базирующихся на суждениях вкуса, личном такте, проникновении или вживании и т. п. индивидуальных способностях, формирование научного сообщества, а следовательно, и форм внутри– и междисциплинарной работы, дифференцированной в соответствии с используемыми методами анализа, а не по предмету. В этом случае, например, комплекс исторической работы будет охватывать множественность историй взаимодействия по поводу литературных текстов, выстраиваемых в смысловой перспективе соответствующих участников, а систематическая рационализация исторической семантики литературности, актуализируемой в подобных взаимодействиях, даст соответствующие теории литературной культуры и их смену. Показателем этих процессов может служить сопровождающее их появление методологической проблематики и мышления, обеспечивающих согласование и корректность предметных разработок.

Однако следует подчеркнуть, что развитие указанных потенций и многообразие складывающихся направлений возможно лишь при культурной легитимности, т. е. относительной автономности, других агентов литературного процесса – партнеров по литературному взаимодействию. В частности, это относится к такой инстанции, как читающая публика, способная каким-то образом выражать свое отношение к литературе (интересом к определенным произведениям, покупкой книг, подпиской на альманахи и журналы, выбором книг в библиотеках, признанием светского, общественного, морального авторитета или культом «писателей-гениев», созданием их репутации и проч.) и предопределять этим движение литературных форм и значений. Характер ее участия в литературном процессе может быть самым различным – прямой диктат эстетических норм или каких-то иных представлений, влияние через определенные формы «признания» или блокировки образца. Важно лишь, что инстанция «читатель» при этом столь же значима для исследователя литературы, как и для автора, критика, издателя, не ограничивающихся ролями «учителя», «судьи» или «знатока»; что публика – не пассивная фигура риторического обращения и безответная «масса», а активный и значимый компонент гетерогенной и сложно организованной культуры.

Продумывание самих возможностей, открывающихся при систематическом учете каких-то иных дееспособных сил, кроме «гения» и его толкователя, ведет к пониманию культурных ценностей индивида, признанию его автономных интересов и тем самым воздействий, оказываемых этими обстоятельствами. Реальный учет подобных факторов в реконструкциях истории литературы или ее настоящего состояния ставит перед исследователем обширный круг вопросов, начиная от анализа предполагаемой адресации текста и характера его поэтики, фактической рецепции и оценки произведения публикой до конкретных особенностей социального бытования литературы и ее организации (характер ее внутренней структуры, издательская деятельность, механизмы социального контроля и т. п.). Такой диапазон проблематики принципиально меняет ви́дение литературы, а соответственно, и структуру рассмотрения любых литературных фактов, равно как, вероятно, и артефактов культуры вообще.

Мы склонны связывать моменты блокировки указанных ранее вариантов исследовательской деятельности, а значит, и развития литературоведения как науки (а не только накопления фактического материала) с устойчивостью структуры рутинных оценок и истолкований литературы, о чем неоднократно писал Тынянов. Так, в «Архаистах и Пушкине» он показал, что расхождения литературных групп по мировоззренческим, идеологическим, философским, религиозным, политическим вопросам, как правило, не касались самых общих установок в отношении литературы. Комментируя эту статью, современный исследователь отмечает «общность литературной теории и общность литературных позиций старших и младших архаистов, несмотря на коренное отличие их общественно-политических платформ»[244].

Это постоянство семантики интерпретаций и оценок мы соотносим с особенностями самосознания и самоопределения культурных групп в условиях выбора программы интенсивного развития. Характер истолкования литературы как выражения национального духа, истории, среды, социальной группы или слоя, диктующий, чтó считать литературой и как ее следует понимать, в своих структурных характеристиках совпадает с воззрениями групп, чьи культурные программы вырабатываются как основания авторитетности этих групп. Одним из первых эту точку зрения высказал В. Белинский: «В область литературы входят только родовые, типические явления, которые фактически осуществляли собой моменты исторического развития, и потому всякая литература имеет свою историю <…> чтобы литература для своего народа была выражением его сознания, его интеллектуальной жизни, – необходимо, чтобы она была в тесной связи с его историей и могла служить объяснением ей»[245].

Структурообразующей моделью в процессах формирования культурных элит (групп, выдвигающих новые культурные образцы) в России выступает стратегия патримониализма в его установках на модернизацию[246]. Ср. у Пушкина: «Правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения»[247]; «Правительство все еще единственный европеец в России»[248]; «У нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения»[249]. Напряжения этой ситуации связаны с тем, что этатистская программа самодержавия в данном случае стремилась подчинить культурную сферу политическому контролю, не будучи в достаточной мере способной обеспечить свою культурную легитимность.

Поэтому кардинальной проблемой модернизационного сознания является проблема культурной идентичности, самотождественности. Характерная двойственность в осмыслении этой ситуации заключается в том, что наличное состояние, действительность социальных отношений расценивается как «отсталость», «неразвитость», «дикость», в то время как направление развитию задано, разрыв обозначен внутрикультурной, российской идеей «Запада». Понятно, что карамзинское представление о «Европе [как] столице искусств и наук, хранилище всех драгоценностей ума человеческого, драгоценностей, собранных веками»[250], не составляет особенности лишь одного Карамзина. Не является такое понимание и самохарактеристикой национальных культур европейских стран, о чем свидетельствует то обстоятельство, что «Запад» видится в подобных суждениях как нечто готовое и статичное («прошлое»).

Конструкция этого фиктивного образования представляет собой инстанцию культурной идентификации, означающей полноту культурного развития мирового «целого» и масштаб для самооценки. Проблематика национального как культурной самоопределенности конституируется только относительно этой «внешней» точки зрения и сохраняет ту же логическую структуру. Чтобы подчеркнуть этот антизападный характер идеи «Запада», укажем, что «просвещение» и «культура», например для немецкого мышления конца XVIII – начала XIX в., оказавшего, по общему признанию, существенное влияние на русскую философскую и общественную мысль, означают прежде всего субъективное культивирование, рафинирование и облагораживание индивидуальных сил и способностей человека и лишь в конечном счете – народа (И. К. Аделунг, И. Кант). Для России же источник и образец для просвещения задан патримониальной структурой авторитета, предопределившей оппозицию и формы отношения между «народом без культуры» и группой просвещенных модернизаторов, вступающих именно в силу правомочности своего обладания культурой в отношения кооперации, конкуренции или замещения с политической властью. Другими словами, давая свое определение ситуации, любая из культурных элит вынуждена соотноситься со значениями как «Запада», так и «народа» (выступая со своей программой «для него» или «от его имени»). В любом случае она сохраняет в инструментальных компонентах своей культурной программы образцы стратегии патримониального господства, тотального включения в поле своего внимания и интереса любых проявлений социальной и культурной жизни, поскольку иных авторитетных позиций рассмотрения всего «целого» для нее нет.

Парадоксальность подобных представлений заключается в том, что, утверждая «Запад» как нечто целостное, как то, что составляет максимальное ценностное значение на сопоставительной шкале уровней и темпов развития, модернизирующееся сознание (общественное мнение в странах догоняющей модернизации) вынуждено оценивать настоящее состояние всегда двойственным образом: в целом – как неудовлетворительное, отсталое, однако в отдельных своих моментах – как сравнимое с уровнем «Запада», «современное», культурное. Причем именно те элементы, которые расцениваются как эквивалентные «западным», рассматриваются в качестве сущностных характеристик самой элиты, выступающей, с одной стороны, гарантом достижимости когда-нибудь в будущем всем обществом искомого состояния развитости, а с другой – символическим представителем всего «целого», прежде всего народа, столь же символической и коррелятивной в отношении элиты культурной конструкции целостности социальной и культурной жизни.

Тем самым создается весьма своеобразная структура времени, снимающая процессуальность достижения, поскольку она является экспозицией культуры на физическое время. Отнесение к «Западу», выступающему как идеал достижения и как синоним специфической «модерности», порождает двойное сознание настоящего: одно из них представляет культурную норму оценки другого, связано с ним и демонстративно в отношении него. Общая же временнáя разметка носит в точном смысле слова неисторический характер, являясь репрезентацией, символической демонстрацией достижения, ценностно уравнивающего настоящее с будущим. Эту систему можно было бы назвать «Past in the future» (прошедшее в будущем), т. е. то, что должно быть в прошлом с точки зрения представлений о будущем.

То же можно сказать и в отношении зеркальной конструкции будущего, вменяемого с точки зрения «уже прошедшего». Примечательно, что подобная конструкция времени лишает всякого смысла саму идею культуры. По отношению ко времени структура этого сознания характеризуется, с одной стороны, утопическим поиском возможностей ухода от «современности» и «истории» (мечтательностью), а с другой – тоской по всеобщему и единообразному масштабу детерминированного потока событий. В любом случае формы субъективного самоопределения содержат семантику «утраты» или «выпадения», что может служить основой для соответствующего контроля, выражения их как своего рода девиации, отклонения. В свою очередь, это ведет к появлению своеобразного комплекса чувства «вины» и «потерянности». Напротив, нормальным и заинтересованно обсуждаемым становится при этом сравнительная эффективность техник достижения искомых целей, гарантирующая вместе с тем и снятие указанных фрустрирующих моментов.

Полнотой действия для подобного сознания обладает как раз нормативный, идеальный момент культуры – то, что должно соответствовать уровню «мировых стандартов культурных достижений». Предваряя дальнейшее изложение, приведем важные именно в данном аспекте слова Ап. Григорьева: «[Одному…] художеству же будет, по всей вероятности, принадлежать и честь примирения нашего настоящего с нашим прошлым, проведение между тем и другим ясной для всех органической связи»[251].

В общем виде характерный невроз описываемого типа сознания можно поэтому обозначить как озабоченность вкладом данной национальной культуры (русской, латиноамериканской, африканской и т. д.) – т. е. группы, рассматривающей себя в качестве ее носителя или представителя, – в «мировую культуру». Внешняя по отношению к настоящему инстанция служит мерой его «действительности». Настоящее, в свою очередь, приобретает характер «исполненности», окультуренности, в предельном случае – театральности, витринности – факт, неоднократно фиксировавшийся иностранцами в России[252]. Именно в этом предельном случае репрезентация культурных и социоморфных коллективных целостностей достигает статуса полной обозримости и «очевидности», понятности, представленности.

Описанная конфигурация элементов является структурирующей для системы культуры, поскольку постоянно воспроизводящаяся экспозиция данного отношения: «Запад» как источник новых культурных образцов – противостоящая ему и возникающая только в этой оппозиции к воображаемому «чужому» идентичность культурного субстрата, как бы его ни называли (почва, деревня, Империя, Держава и проч.), – осознается как вехи и масштаб исторического вхождения России в мировую семью народов. «Обратимся к России и спросим, – пишет Д. В. Веневитинов в 1825 г., – какими силами подвигается она к цели просвещения? Какой степени достигла она в сравнении с другими народами на сем поприще, общем для всех? <…> У всех народов самостоятельных просвещение развивалось из начала, так сказать, отечественного; их произведения, достигая даже некоторой степени совершенства и входя, следственно, в состав всемирных приобретений ума, не теряли отличительного характера. Россия все получила извне; оттуда это чувство подражательности, которое самому таланту приносит в дань не удивление, но раболепство; оттуда совершенное отсутствие всякой свободы и истинной деятельности. Как пробудить ее от пагубного сна? Как возжечь среди этой пустыни светильник разыскания? Началом и причиной медленности наших успехов в просвещении была та самая быстрота, с которою Россия приняла наружную форму образованности и воздвигла мнимое здание литературы без всякого основания, без всякого напряжения внутренней силы <…> как будто предназначенные противоречить истории словесности, мы получили форму литературы прежде самой ее существенности <…> Вот положение наше в литературном мире – положение совершенно отрицательное»[253].

Механизм компенсации и обживания этой культурой фрустрации («ослепления Западом», по выражению К. Аксакова[254]) является, на наш взгляд, основным энергетическим потенциалом движения отечественной культурной традиции. В значительной степени он образует базовый тематический конфликт русской литературы (конфликт «самоопределения субъективности») и специфику ее главного героя как чужака в столкновении с носителем культурной идентичности (ср. Татьяну и Онегина, Штольца и Обломова и т. д. вплоть до битовского Инфантьева и др., короче, по названию известной статьи Н. Г. Чернышевского, «русского человека на rendez-vous» в ситуации культурного контакта и разрыва).

В этом смысле можно поставить в связь типические характеристики основного героя отечественной литературы как «лишнего человека» и устойчивые маркировки жанрового своеобразия русской классики исключительно в негативных категориях «не-жанра»[255]. Литературные образцы, отмеченные наиболее фундаментальными коллизиями личностного самоопределения (и, соответственно, неоднозначностью героя, поэтики, образа, автора и т. п.), представляют и высшие достижения культуры, выступающие преимущественным объектом внимания интерпретаторов, и наиболее сложную проблему для теоретической интерпретации. Предельной же отчетливостью в любом из указанных аспектов характеризуются произведения дисквалифицируемой словесности – «беллетристики», как правило, не входящие в сферу литературоведческого рассмотрения. Попытка истолкования текста в терминах жанровой (т. е. родовой) определенности сталкивается прежде всего с аксиоматическим постулатом индивидуального своеобразия гениального автора. Конфликт между внутренними нормами литературной культуры, с одной стороны, и структурными особенностями модернизационной культуры с ее негативной оценкой и редукцией субъективности, с другой, оборачивается невозможностью дать генерализованные средства описания и объяснения материала[256].

Формами изживания этого постоянного культурного напряжения являются оценки инструментальных аспектов стратегии достижения культурности, образования и просвещения в России. Они порождают, с одной стороны, фикциональные образования субстрата культурной идентичности в виде идей самости, почвы, слоя, группы и прочее, а с другой – персонификации конкурирующих стратегий, столь же тотальным образом выстраиваемых по модели данной элиты в виде противников, препятствующих осуществлению избранной программы культивации. В соответствии с основными механизмами идеологического сознания они выступают либо как носители ложного сознания, не дошедшего до понимания истинного хода истории, либо в качестве воплощения конспиративного сознания, сдерживающего ход развития и скрывающего истину в своих частных, групповых интересах. Иная оценка каждого из основных компонентов общей структуры культурной системы («Запад», «патримониализм», «народность»), в том числе и негативная, ведет к известной комбинаторике интерпретаций, но не меняет в принципе их единообразной, тотальной и замкнутой композиции.

Любая переформулировка выдвигаемых программ модернизации предполагает и изменение категорий представительства, союзничества и соперничества. При этом за противниками отрицается культурная дееспособность и легитимность, что в понятиях рассматриваемой схемы выражается в наделении противной стороны значениями отсталого, прошлого или преодоленного. Подчеркнем, что это может относиться к любому из трех указанных исходных элементов данной структуры.

В соответствии с логикой построения и функционирования идеологических систем претензии на значимость, социальное признание (и определенные социальные позиции) и, следовательно, авторитет содержат апелляцию к предполагаемому партнеру, культурные, семантические значения которого выражаются в социальных и социоморфных категориях (общественность, публика, публичность, масса, деревня и т. п.). В таком случае две другие апеллятивные инстанции представляются в категориях «культуры», но с противоположной в отношении друг друга оценкой – либо как источник культурных образцов, либо как фактор блокировки их усвоения. Так, при негативной оценке разнородности в лице «Запада» источником позитивных значений культурности становится национальное, народное, местное, «свое» в любом содержательном наполнении, и наоборот. Характер и знак выдвигаемых в отношении «Запада» оценок (а значит, и полярных суждений о наличном состоянии, о показателях культурного развития) может служить индикатором социального признания элиты, поскольку высокая позитивная оценка настоящего означает достижение группой известного уровня авторитетности и легитимности ее программы (или же в крайнем случае способности эффективного контроля над гетерогенностью культуры). Иными словами, культурная программа в этом случае имеет характер либо идеологии, либо утопии[257].

Рассмотренная особенность культурных элит в России, выступающих от имени тех или иных социоморфных целостностей и адресующихся ко всем, объясняет их негативность по отношению к любым типам специализированных образований. За ними видятся потенции известной автономизации ценностей (в том числе и профессиональных, и статусно-аскриптивных), т. е. требований самодостаточности отдельных групп, на чем бы последняя ни основывалась – на праве по рождению или совокупности личных достижений. В противовес любым частным группировкам (кружкам и салонам, скажем, пушкинского времени)[258] выдвигается идея «интеллигенции». Она фиксирует уровень достигнутой культуры для части целого (населения, общества, народа) и выступает в качестве залога обеспечения этого уровня в будущем для всех. В этом смысле принадлежность к интеллигенции означает качественную характеристику представителя любой социальной группы, т. е. культурный предикат к соответствующему члену социальной группы (интеллигентом может стать и дворянин, и студент, и купец, и чиновник). В качестве носителей и меры культуры они противостоят любой специализированности как выражению частных, «узких» интересов, неизбежно оказываясь в позиции харизматического отрицания действительности. «Идеализм» этого «духовного ордена» неоднократно отмечался современниками[259].

Негативизм по отношению к автономным значениям реальности и к стоящему за ними многообразию ценностей объясняет блокировку специализированных форм выражения и осмысления, рационализации действительности, борьбу с «наукообразием», «птичьим языком» специализированных сфер и вместе с тем недоверие к полноте познания реальности «частным разумом» – наукой, философией и др.[260] Только литературе и лишь благодаря «гению» как символу тождества экспрессивного и когнитивного, содержания и выражения, жизни и познания, индивидуального и общего, идеального и типического надлежит выразить сущность репрезентируемого целого[261].

Фигура «гения» или ее объективации, прослеживание которых определяет интерпретации литературного творчества и построение канонической модели писательской биографии (в отношении полемики с этими моментами находятся не только теоретические работы Тынянова, но и его проза), задаются не как культурные метафоры субъективности – обычная формула в германской, французской и других философиях литературы, но как символическое выражение целого (национального духа, среды, группы, эпохи и т. п.), т. е. как проект и мера групповой идентичности[262]. Подобное понимание не может быть перенесено на текстовый состав литературы в многообразии его ценностных значений, а характеризует лишь установки нормативного интерпретатора в той мере, в какой они соответствуют описываемой здесь идеологии литературы как культуры. Как бы ни различались культурные стратегии отдельных групп, подобный литературоцентризм обеспечивает и устойчивость структуры истолкований литературы, и сохранение за интерпретатором ведущей позиции в культуре.

Вместе с тем представление о внутренней детерминированности шедевра гения, наглядным образом представляющего в связях компонентов произведения отношения самой действительности, позволяет интерпретатору истолковать «органическую связь» гениев как движение самой литературы и, наряду с этим, как преемственность эпох исторического развития самого народа на его пути к предзаданному вхождению в мировую семью культурных наций. Так, М. Н. Катков полагал: «Все в произведении истинно художественном должно быть запечатлено внутренней необходимостью, все должно быть проникнуто своим значением, все должно иметь свое достаточное основание, и всякая частность должна находиться в ясном отношении к своему целому, так чтобы все было вместе с живою действительностью и понятием»[263]. Сходное понимание у К. Аксакова: «…Всякая литература должна <…> пройти в своем историческом развитии эти необходимые ступени <…> этими существенными моментами знаменуется ее развитие <…> [они] составляют ее главные эпохи и вместе с тем эпохи жизни народа»[264].

Литературная оценка не только становится конституэнтой содержательного состава «истории литературы» как нарастания культурного качества самой действительности, но и выступает в качестве презумпции самопонятности, смысловой ясности произведения в отношении к движению истории и тем самым ненужности методологической рефлексии и вообще какой бы то ни было специальной работы, касающейся корректности и техники истолкования. Еще раз процитируем Каткова: «Мысль художника остается <…> на рубеже между отвлеченной общностью и живым явлением. Факт, событие не исчезает для него в общем законе. <…> Хотя художественная мысль так же обобщает явление, так же соединяется с отвлечением, однако художественное обобщение не разрушает индивидуальности явления, оно только возводит его в тип. Плод художественного познания есть факт, удержанный во всей своей индивидуальности, но только высвобожденный из путаницы случайностей, с которыми в действительности является для простого глаза. Факт в художественном понятии сохраняет всю свою жизненность»[265].

Таким образом, «вечная классика» как продукт сакрализации секулярных объектов культуры в условиях модернизации обеспечивает литературоведу не только «методическую схему» интерпретации, предопределяющую принципы отбора и объяснения материала, но и содержательную формулу «исторического», т. е. понятной и обозримой «истории». «Зеркало» как метафорическая парадигма литературоведческого разбора диктует и понимание литературоведом своих задач – дидактика, просвещение и воспитание публики. Другими словами, в зависимости от степени признания претензий культурной элиты на авторитетность литература расценивается ею либо как «спасение», либо как «суд».

Описанная здесь схематика литературной интерпретации оказывается, как уже говорилось, весьма устойчивой, поскольку литература как социальный институт гарантирует консервацию не только содержательного состава данной культуры, но и способов ее понимания, воспроизводя тем самым ее традиционализирующие механизмы. Парадоксальность статуса классики в подобных истолкованиях обнаруживается в том, что значимость ее удостоверена лишь современной актуальностью. И если – как это нередко бывает – апелляции к Пушкину («пушкинское начало в…») используются для интерпретаций новейшей литературы, то либо в Пушкине, «нашем всём»[266], содержится предвосхищение последующего развития культуры, которое нет необходимости специально истолковывать, либо современные значения и темы уже заключены в пушкинских текстах, которые этим и интересны. Устанавливаемые таким образом границы истолкования и направление предуказанного движения литературы в рамках обозначенного целого фактически вменяют Пушкину онтологическое значение, снимая этим как историчность пушкинского самоопределения, так и исторический характер последующей рецепции его образа и творчества. Непроблематичность интерпретатора для самого себя предопределяет как ограниченность целей и средств интерпретации, так и придание литературе, представленной классикой, онтологического статуса «жизни». Ср. у Ап. Григорьева («Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности <…> образ народной нашей сущности»[267]), а также у Г. О. Винокура («Пушкин – одна из самых актуальных проблем русской филологии как совокупности дисциплин, имеющих общей задачей посредством критики и интерпретации текстов раскрытие русского национального духа в его словесном воплощении <…>. Без филологического изучения Пушкина <…> невозможен дальнейший прогресс в познании Пушкина как великого русского поэта и лучшего представителя русского национального самосознания»[268]).

Даже там, где по видимости нет прямой связи с методологией истолкования замысла, например в технике анализа цитации, рамки интерпретации определены неявной презумпцией истолкования авторской воли (единство текста как методологический остаток «замысла»), хотя речь может идти только о фиксации предполагаемых, вероятностных ориентаций на те или иные явления литературной культуры, позволяющих тем самым гипотетически устанавливать фонд общих, может быть – внутригрупповых, символов и значений. При отсутствии методологически отрефлексированного контроля утверждений о намерении цитирования (без указания смысла и адресата действий субъекта цитации), т. е. в конечном счете при отсутствии методологически осмысленной идеи социального «действия» (взаимодействия), функциональное значение подобных семантических корреляций остается непроясненным. Соотнесение контекстов же вновь свидетельствует лишь об общности символического культурного ресурса группы интерпретаторов, трактуемого как «естественный», тогда как плодотворнее, на наш взгляд, исходить из аналитического понимания контекста как методологически контролируемого фонда значений, из которых исследователем конструируется или реконструируется рассматриваемое релевантное действие (функциональный аналог понятия «культура» в социальных науках). Стремление к более контролируемым формам учета взаимодействия в литературном процессе стимулировало и развитие семиотики как методологии прочтения объективированных знаков. Однако посылка «единственного читателя» семиотической системы, т. е. фактически самого исследователя, постулированного уже в представлении о структурности текста, заставляет вспомнить об идее «замысла» и произведении как эманации его единства, а стало быть – о единстве «правильного» прочтения. Другие точки зрения при этом фактически исключены, а читатель «наделен» теоретическим разумением филолога, знакомого с художественными средствами изображения и способами их анализа, т. е. ему отказано в роли исторического и эстетического адресата[269].

Возникающая отсюда проблема соотношения «устойчивых» и «динамических» компонентов системы текста возвращает к центральным темам Тынянова. В этом смысле можно сказать, что тыняновские и сходные с ними по интенциям позднейшие поиски очерчивают пределы рационализации литературы внутри отечественного литературоведения. Характерно, что проблемы не гениальной (массовой и т. п.)[270] словесности, иных определений литературы и связанных с ними участников литературного процесса, не учитываемых в проанализированной здесь перспективе, Тынянов счел необходимым поставить, но они оказались не развитыми ни им, ни последующим литературоведением.

1986

ПОНЯТИЕ И МЕТАФОРЫ ИСТОРИИ У ТЫНЯНОВА И ОПОЯЗА

Л. Гудков

Как и в предыдущих наших докладах на первых и вторых Тыняновских чтениях, мы будем рассматривать проблематику Тынянова и ОПОЯЗа преимущественно в перспективе социологии знания.

Все многообразие выражений исторического у Тынянова и его коллег можно разбить на несколько типов: это фиксация актуального взаимодействия (литературная борьба, революция, разрыв, измена, смена, война и т. п.); органические метафоры времени как жизненного цикла (рождение, рост, одряхление, умирание); генеалогические структуры (ветви родового дерева – младшие, старшие); геологические или тектонические метафоры (формация, верхние и нижние пласты, их смещения и сдвиги); вещественные состояния (сгустки, слеживания и проч.); явления природно-космического плана (фазы Луны, течение времени); психологические состояния (например, усталость); пространственные метафоры времени, в которых фиксируется движение культурного образца от символического, функционального «центра» культуры – смыслопорождающих групп и образований, инновационных по своей роли, – к исполнительской «периферии»; персонифицированные методологические формы, выражающие ценностные детерминации в образованиях типа «эпоха, история нуждалась, требовала, делала неизбежным, необходимым» и проч.

Уже при таком беглом перечислении заметны различия их функций: одни метафоры выражают мотивационные особенности применяемого объяснительного инструментария, пригодного только к определенному материалу, соответственно, задающие принципы отбора литературного материала и схемы его упорядочения; другие обеспечивают изменение характера концептуальных связей, замещая объяснение повышением или понижением ценностного качества в систематизируемом материале; третьи устанавливают логические отношения между частями материала, подлежащего объяснению; четвертые определяют порядок использования процедур объяснения и т. п.

Различны эти метафоры и по особенностям культурного ресурса: одни из них относятся к общекультурному фонду организации интеллектуального действия, другие носят групповой характер, будучи общими не только для опоязовцев, но и для близких к ним групп (например, схожие организмические метафоры времени можно найти у О. Мандельштама). Есть, наконец, метафоры, которые принадлежат только опоязовцам. Именно последние стали объектом терминологической проработки, употребления в аналитических и дескриптивных целях. Если принять их за один полюс шкалы, то другой полюс будет образован понятиями, в которых метафорическая семантика стерта, выражена натурализованными рутинно-конвенциональными значениями общекультурного фонда. Эти два типа значений различаются по своим экзистенциальным характеристикам (что означает «быть», «есть», т. е. «существование» того или иного условного предмета). В одном случае семантическая структура, включающая метафору, подчеркнуто фикциональна, условна, операциональна, невещественна, непредметна, так как в пределе выражена семантически тем или иным человеческим взаимодействием, в другом же – жестко определена, натуральна и предметна, в функциональном плане являясь моментом господствующей нормы определения реальности. Степень жесткости семантики экзистенциального зависит от символической величины группы, использующей это значение, – авторитетного носителя культуры, идеологии или влиятельности. Иными словами, в одном случае ясно просматривается субъект литературного действия или процесса – характерное для данной предметной области антропологическое представление или специфицированная теоретическая проекция, в другом оно (соответственно, он – субъект) спрятано за безличным описанием или предметным выражением, поскольку за ними стоит сам интерпретатор или исследователь, ничем себя не выделяющий в этом своем качестве из общепринятых натурализованных представлений о реальности.

Метафора, понимаемая как общая схема тропа, есть основной культурный механизм смыслопорождения, смыслообразования. Но использоваться она может двояким образом: если рутинная, стертая, «холодная» метафора обеспечивает трансляцию, семантическую консервацию и воспроизводство идентичных по функции смысловых значений, элементов общих конструкций реальности, то индивидуальная, «подписная» метафора задает и субъективное определение реальности, т. е. содержит индивидуальные или узкогрупповые способы ее производства.

Терминологизировать метафору удается только в том случае, если указана мотивация исследовательского оперирования с выделенным значением, т. е. фиксируется метод, концептуальный способ производства «предмета» – аналитической конструкции, четко задана та исследовательская перспектива, в которой используется метафорическое значение. Как правило, либо это осуществляется в процедурах тавтологического переопределения метода в категориях иной концептуальной схемы, либо оговариваются контексты использования семантики понятия. В этих случаях принятая культурная форма (метафорическое образование) лишается исходной экзистенциальной нормы: в процессе интерпретации меняется смысл предиката «быть» соответствующей семантической конструкции. Она становится условной, т. е. операциональной, а значит, и контролируемой в своем применении. Другими словами, превращение метафоры в термин означает, что семантика существования данного метафорического образования уже не определяет критерии «истинности» или «ложности» производимого посредством его объяснения, а воспроизводит формулу рациональности для принятых исследователем процедур объяснения, одновременно обеспечивая идентичность самого исследователя, указывая границы аналитической работы, критерии достоверности, а значит, и воспроизводимости, понимаемости другими предпринимаемых действий объяснения[271].

Таким образом, наличие в языке науки семантических значений с той или иной нормой экзистенциального компонента может служить индексом определенной структуры взаимодействия, указывать на характер используемого в этих актах культурного ресурса, объем и ценности групп, которые консолидируются соответствующими значениями и формами. Чем более натурализован язык научных построений, тем с большей уверенностью можно говорить о действии идеологических структур, подчиняющих себе процедуры производства знания. Иными словами, использование соответствующих форм выражения в языке литературоведения можно рассматривать как показатель степени внутридисциплинарной дифференциации, а вместе с тем – дифференциации социокультурной системы в целом, т. е. характеризовать существование науки как функционирование автономного института или же констатировать неразрывность литературоведения и идеологии культуры. Понятно, что внутридисциплинарные критерии оценки научной работы в идеале должны быть ценностями познания ради познания, когнитивной рациональности. Следовательно, динамику научного знания можно описывать как методическую инструментализацию семантики существования объясняемых объектов, что предполагает указание на специфичность их антропологической производности, обусловленной именно познавательными, а не какими-либо иными, групповыми или институциональными, интересами.

Трудности теоретического развития литературоведения выражаются, помимо прочего, в аморфности и нерационализированности ценностных структур, образующих его аксиоматику. Сопротивление, оказываемое усилиям подобной рационализации, свидетельствует о том, что ядро этих аксиом защищено слоем литературно-идеологических представлений. В частности, это касается и таких кардинальных для любой научной дисциплины представлений, как специфически антропологические основания, чаще всего имплицитные, не проявленные в технике принятых интерпретаций. Степень развития любой дисциплины впрямую связана с возможностями выделения своего собственного представления о человеке. С ним коррелируют не только внутридисциплинарные критерии задач, исследовательской мотивации, онтологические рамки, стандарты достоверности, но и привлекаемые для объяснения культурные ресурсы. Так, в философии, начиная с Нового времени, конституировались: в гносеологии – идея познающего субъекта, в этике – идея моральной персоны, в экономике – идея человека целевого действия (разумного эгоиста); в социологии методологически используются концепты социальной роли или социального действия, в культурологии – субъект, обладающий полнотой знания всего объема традиции, «носитель культуры», и т. п.

Литературоведение не специфицировало своего антропологического в этом смысле представления. Как правило, оно сохраняет претензии на неисчерпаемую полноту и многомерность всех проявлений человеческой жизни, описываемой литературой[272], т. е. не отделяет когнитивного субъекта от литературного, а их обоих – от исторического и других индивидов. (Заметим между тем, что эти претензии неправомочны, что специальный анализ мог бы показать, что даже литература тематизирует только сравнительно узкие сферы человеческой жизни, связанные с репрезентацией смысловых источников культуры.) Основной фонд литературоведческих представлений о человеке может быть определен как простая функция идеологических представлений тех, кто претендует на представительство «культуры» или «общества» как целого. Базирующаяся на этой норме «родового» человека интерпретация ведет к чисто психологической по характеру мотивировке литературно значимых явлений как в объяснении актов творчества (т. е. влияния, генезиса), так и в трактовке восприятия произведений (т. е. читателя). От конструкций социального целого («народа», «нации», «государства», «буржуазии образования», «пролетариата». «человечества» и т. п.), проецируемого на сущность индивида, зависит семантика толкований и отдельного произведения, и некоторой их системы (как, впрочем, и всех других литературных явлений).

Но рядом с подобными дедукциями в современном аналитическом литературоведении начали возникать и другие антропологические представления, хотя они еще и не получили соответствующей четкости и выраженности. Таковы представления о коммуникативном действии в семиотике с присущим ему однозначным характером целевой или экспрессивной мотивации, о неконкурентном социальном взаимодействии (диалоге) как форме организации текста и соответствующей структуре интерпретации; характерная для герменевтики идея субъекта как эстетического духа, конгениального акту творчества, т. е. субъекта процессов образования, понимания и мотивации. Сюда же можно отнести концепты внутритекстового адресата – «имплицитного читателя» в рецептивной эстетике, «кондиционального автора» в эстетике воздействия и т. д. Именно введением подобных представлений отмечено развитие литературоведения в последние 15–20 лет.

Однако следует сказать, что эти антропологические конструкции основываются на сравнительно простых проекциях человеческого действия или поведения, не затрагивающих проблематики смысловой инновации. Фонд культуры, ее ресурсы при этом рассматриваются как статичные, готовые, ибо аналитически они не связаны с концептуальной техникой фиксации или описания смысловой инновации. (Не случайно столь популярными оказываются структуралистские методы.)

Не было подобной техники до самого последнего времени и у социологии. Лишь в самое последнее время, главным образом на материале символических форм культуры – искусства, разложения ритуала и др., было дано социологическое описание смыслопорождающего действия[273]. Благодаря этому оказалось возможным аналитически «видеть» подобные структуры и образования и социологически прослеживать их соединение с другими.

Теперь к ОПОЯЗу. Драматическая история этой научной группы, как и ряда подобных ей, уникальных по своему характеру, представляет особый интерес для социолога (прежде всего социолога, занятого анализом взаимосвязи знания, культуры и идеологии). ОПОЯЗ объединил несколько исследователей на четком определении своего предмета исследования: литературном инновационном действии и соответствующих задачах: создании теории литературы как теории литературной инновации. Из всей диффузной совокупности возможных представлений о человеке в литературе было избрано одно как специфическое именно для литературы и искусства в целом: действие, являющееся механизмом смыслопорождения. Не «человек вообще», а структура действия, производящая новые литературные конструкции, представляющие собой формы смысловых источников в секулярной и динамичной социокультурной системе.

Такая программная заявка имплицитно содержала два варианта своей реализации. Первый (при неполном сознании методологической специфики единицы теоретического конструирования, уровней таксономического описания и, соответственно, перспектив последующих теоретических обобщений и генерализаций) вел ко все более разрастающемуся каталогу описания литературных инноваций, т. е. к чисто эмпирической историко-литературной работе. Второй предполагал разработку теоретических концептов и неинновационных действий, их системы, особенностей их организации в определенной ситуации с тем, чтобы можно было показать теоретически систематизированным образом механизм литературной динамики, т. е. функциональную неслучайность литературной инновации.

В социологическом плане сама возможность развития подобной теории означала бы, что литература не может более рассматриваться как эпифеномен идеологии культуры. С формированием такой теории исследователь лишается возможности интерпретировать литературу в том или ином «этнографическом» (В. Шкловский) плане, поскольку литература здесь больше не может рассматриваться как синоним культуры в целом, а ее история – как синоним истории культуры или социальной истории. Напротив, выделение ее специфического объекта – инновационного смыслопорождающего действия – создает не только предпосылку для ограничения от прочих подходов к литературе как предметной области изучения и оценок, но и предложение контролируемых средств, поскольку и предмет анализа, и средства его выделены в соответствии с провозглашенными задачами. А это означает, что выдвигаются критерии объяснительной работы, лежащие исключительно внутри самой науки о литературе, – внутридисциплинарные стандарты оценки производимых интеллектуальных работ. Усилия интерпретатора, опирающегося на идеологические положения, направлены на партнера, внешнего по отношению к сфере исследования литературы, т. е. не затрагивают ценностей и эталонов собственно познания, так как хотя и принимают аналитическую форму (точнее, могут принимать), но, по сути, они оказываются обусловленными интересами контроля над нормой реальности, предъявляемой литературой.

В отличие от этого ОПОЯЗ выдвинул внутридисциплинарные критерии оценки интерпретационной работы, т. е. ограничил круг компетентных референтов своей работы исключительно академическим сообществом, способным оценить своеобразие теоретических задач и корректность анализа и интерпретации материала.

Такое понимание науки, с одной стороны, и литературы, с другой, как специфических в своей автономности социальных институтов, основывающихся на собственных ценностях, могло бы при последовательном развитии и рецепции его другими служить, в свою очередь, свидетельством интенсивных процессов социальной дифференциации, роста многообразия культурных ценностей, а вместе с тем и формирования ядра идентичности исследователей, складывающегося из признания самодостаточности, автономности отдельных сфер, т. е. быть признаком конца модернизационной эпохи, или, пользуясь словами Ю. А. Левады, выхода культуры из «классов», окончания ею школы классиков. В социальном плане это выражается выходом на первый план неинструментальных действий, производящих и акцентирующих новые смыслы и механизмы смыслообразования, а значит, и исследователей, вводящих собственные масштабы происходящего, а не берущих те или иные нормы интерпретационной работы как «готовые» (т. е. не пользующихся просветительской схемой чужих, хотя и авторитетных глаз, их взглядом на прошлое и на самих себя). Иными словами, речь идет о возможностях институционализации науки о литературе как таковой.

Социальная история подобных групп – их возникновение и крах – в этом смысле есть драма возникновения и вытеснения, вплоть до полного разрушения, групп с автономными ценностями, лежащими в основе их институционализации, – академического познания и субъективного творческого акта, т. е. ценности инновационных культурогенных механизмов, – и поглощения их устойчивой модернизационной идеологией культуры. Речь идет о блокировке социального и культурного многообразия, процессе социокультурной гомогенизации, об ограничении действия инновационных механизмов, а значит, и самодостаточности ядерных структур идентичности в культуре. Не следует сказанное понимать как однократную историю отдельной группы – описываемый цикл представляет собой функционирование модернизационной культуры, предпосылку и форму ее стабильности или устойчивости, поскольку подобные группы маргиналов постоянно возникают и вытесняются на социальную периферию, где они распадаются, не получая признания.

Рассмотрим подробнее эти процессы на материале теоретического аппарата ОПОЯЗа.

Внутреннюю теоретическую историю его – мы фиксируем ее не хронологически, а типологически, где отдельные события интеллектуальной работы могут быть совмещены, – можно обозначить следующими узловыми моментами: идеями Шкловского «искусство как прием» и «остранение», тыняновскими работами о пародии (первая фаза), затем положениями «литературный факт» и «литературная эволюция» (вторая фаза) и, наконец, некоторыми едва намеченными возможностями выхода в более сложную и общую схему понимания литературной системы. Последняя предполагала включение в теоретическую программу типологически и функционально гетерогенных образований: понятие литературной группы со специфической, собственно литературной культурой, концепт литературной личности, описание механизмов передачи литературных образцов от группы к группе и др.

Но эти возможности, как уже сказано, были едва намечены. Дело, с точки зрения социологии, разумеется, не в нехватке интеллектуальных сил и возможностей, а в социальных обстоятельствах, определявших возможности обращения к тому или иному ресурсу объяснительных средств, многие из которых оказались закрытыми.

Движение проблематики ОПОЯЗа шло от задачи теории литературы к теории истории литературы и в конце концов вернулось к тому, против чего опоязовцы изначально выступали, – к неконцептуальной истории литературы. Отсюда вопрос: почему же фактически оказалась нереализуемой идея теории литературы?[274]

Выдвигая положение «искусство как прием», члены раннего ОПОЯЗа не только указывали сферу предметных разработок теории литературы, но и, что кажется не менее важным, вводили в науку тот эксплицированный антропологический компонент, о котором мы говорили выше: инновационное действие – «семантическое изменение»[275]. «Семантический сдвиг» (разумеется, сама по себе эта характеристика человеческого поведения, состояния известна давно, будучи предметом восторгов, размышлений или описаний, но она не подвергалась концептуальной проработке, а стало быть, была недоступна для систематической теоретической работы) представляет собой сложную структуру действия, состоящую из нескольких взаимосвязанных планов и элементов: семантической структуры значений, мотивации ее конституции (процесс «ее делания» или воспроизводства, включающий модификацию отношения к ней, основания этой модификации – «способ пережить делание вещи»[276]). Эта структура действия в свернутом виде содержит: а) генетический ресурс значения – то, откуда берутся элементы значения; б) семантическую перспективу нового синтеза – в каком отношении, для чего они соединяются; в) каким образом они синтезируются в новом целостном смысловом качестве. Аналитически можно рассматривать эти планы по отдельности, но функциональный смысл подобного образования значим только в их целостности, в противном случае троп как смысловое единство просто распадается. Субъект этого действия не просто выражает какое-либо значение, но и указывает вместе с тем его генезис, характер его производства, являющийся одновременно и алгоритмом понимания производимой новой семантической структуры. Причем каждый из элементов подобной структуры действия сохраняет свою связь с семантикой норм литературной культуры, характерной для партнеров или противников самогó субъекта инновационного действия. Такого рода связь сохраняется либо эксплицитно (т. е. выражается непосредственно в процессе семантического сдвига), либо же реконструируется теоретиком литературы (в случае запаздывающего признания инновации), восстанавливающим ту или иную интенциональность семантических элементов, адресацию их, коммуникативность или цитатный характер.

Поставив в центр своих теоретических разработок подобную структуру инновационного литературного действия, смысловое изменение, опоязовцы стремились описать его формы, обнаруживаемые в разном материале – стиховом, прозаическом, в пародии, в отношениях больших литературных систем типа «жанр» и т. п. Именно с этими аналитическими задачами связано операциональное использование метафор литературного взаимодействия, рационализируемых до известной степени терминологизации (что вполне удается, поскольку в самой семантике отобранных понятий содержится определенное указание на предметные особенности материала – субъекта инновации и его оппонента, в отличие от биологических аналогий и метафор, где представлена лишь методологическая направляющая, а содержательных характеристик не дано, в результате чего сливаются или не могут быть разведены предметные конструкции и методические регулятивы, т. е. возникают эффекты методологического реализма).

Указывая в своих предметных построениях способы их теоретического конструирования, опоязовцы тем самым разрушали единую рутинную норму реальности, которой задавалось и поддерживалось единство идеологии литературы как (высокой) «культуры». Но вызывавший столь резкую реакцию релятивизм был не ценностным, а теоретическим. Мировоззренческие же ценности опоязовцев были вполне определенными: они охватывали прежде всего круг проблем личностного самоопределения, самоосмысления[277] в потоке неопределенных событий, т. е. отвечали опять-таки структуре культурного действия, самому пафосу культуры, ее наиболее глубоким импульсам[278], или же, словами Тынянова о Брюсове, опоязовцы сделали «принцип своего творчества своей темой, и так как принцип этого заключался в переводе слова из области сглаженных эмоций в область нарочито интеллектуальную и в перекрещивании противоречивых традиций, то тема оказалась заранее парадоксальной»[279].

Открыто эти принципы проявились, конечно, в критических, а не теоретических работах. Следовательно, та же структура действия, которая была выдвинута ими в качестве теоретического объекта литературного познания, использовалась и в качестве ценностного основания самоконсолидации группы, самоосознания. И эта же структура действия выступала в качестве методологической направляющей, т. е. служила принципом отбора материала для объяснения: «История в этом смысле – особый метод изучения настоящего при помощи фактов прошлого»; «Мы ищем в прошлом ответов и аналогий, устанавливаем “закономерность” явлений»[280].

Такая особенность теоретической работы (неразведенность методического принципа и тематического задания), обычная для начальных стадий развития научной школы или направления, имеет своим следствием то, что исследователь, продолжая действовать только таким образом, принужден к непрерывному обнаружению в материале одной и той же принципиальной структуры (что оборачивается смещением теоретической работы, превращением ее в содержательную и эмпирическую). Материал для проработки опоязовцам поставляла, естественно, история литературы.

Так, от первоначальных, вневременны́х конструкций (поначалу в работах и Шкловского, и Тынянова историческая последовательность рассмотрения не играла никакой роли) они были логически приведены к историческому материалу, исторической работе, что потянуло за собой и проблематику исторического движения как системы инновационных действий, т. е. эволюционного ряда литературы, объясняемой из нее самой. (Ср. замечание Эйхенбаума о том, что на первых этапах они «занимались не историей, а теорией и технологией (имманентной эволюцией)»[281].) Это смещение теории литературы к теории истории литературы как содержательное наполнение чистых теоретических конструкций привело к ряду уже собственно методологических проблем, от возможности решения которых зависела судьба складывающейся теоретической парадигмы (ср. письмо Шкловского Тынянову от 4.03.1929 г.[282], где он говорит о недостаточности решения «стереометрических задач на плоскости», о необходимости введения еще одного измерения, помимо двух линий семантического исследовательского параллелизма – архаизма и новации).

Использование одной семантической структуры и как основания теоретического конструирования, и как методологического регулятива обернулось методологическим реализмом (особенно ощутимым в отношении постулата системности) и было подвергнуто острой критике, начиная с Жирмунского[283] и кончая представителями любой возникающей литературоведческой школы, числящей в своих предках или родственниках формалистов. Таким образом, от теоретической эвристики «приема», инновационного действия и его конструкции опоязовцы были вынуждены перейти к дескрипции (Шкловский в 1930 г. говорит уже о «нашем описательном методе», дополненном задачей «усложнить его учетом изменения функции»[284]). Следовательно, опоязовцы оказались в логическом кругу (в той, разумеется, мере, в какой здесь можно говорить о группе как единстве), т. е., по существу, занимались самоописанием на содержательном историческом материале. Они столько же вносили смысл в литературный материал, которому интерпретатором назначался характер системности, сколько его и объясняли. Другими словами, «история» в этой теоретической ситуации для них становилась не только собственно эмпирическим материалом, но и парадигмой объяснения (с соответствующей метафорикой выражения), организованной по принципу той же культурной структуры, которую они воплощали собой, в своей работе, а именно структуры смыслопорождающего, смыслообразующего действия. Исторический материал поэтому заранее, априорно не представлял для них бессвязное многообразие событий и явлений (Эйхенбаум: «…напрасно историю путают с хронологией…»[285]), а воспринимался как организованный по определенным нормам, упорядоченный по сюжетам литературной борьбы (т. е. в виде смысловых целостностей, фаз борьбы, преемственности и разрывов). Эти правила литературного движения и выступали для опоязовцев в качестве формы исторического закона, сохраняя свою структурную формулу аналогии (ср. суждения Шкловского о форме как законе построения предмета[286], т. е. правилах его вырывания из контекста[287], «смене групп» как аналогии; тыняновское понятие «литературной конвергенции» как «глубокой аналогии исторических причин»[288]; задачу «разрушить ряд формальных аналогий, на основании которых произведение замыкается в насильственное ложное единство», и требование «объединения по признаку функциональной аналогии[289]). Это понимание системы как функциональной аналогии, применения старых форм в новой функции перекликается с эйхенбаумовским: «История есть наука сложных аналогий, наука двойного зрения»[290] и др.

Но внутри этих аналогий в соответствии с характером семантической принудительности, аподиктической значимостью смыслового элемента действовали каузальные связи, выражаемые натурализованными метафорами, лежащими ниже уровня теоретического интереса и не подлежащими поэтому теоретическому контролю. Использование метафор такого рода и предметных каузальных детерминаций свидетельствовало об известном пределе теоретической рационализации, о втягивании в структуру суждения детерминационных компонентов общекультурного уровня в качестве своеобразных логических склеек, переходов, не остающихся, впрочем, безобидным нейтральным элементом рассуждения. Однако эти пределы обнаруживаются только при переходе от собственно теоретических задач к историко-эмпирической работе, т. е. на следующей типологической фазе развития школы. (Мы стремимся выявить в работе опоязовцев следы разных фаз, разных типов теоретического рассуждения, относящихся к различным стадиям их концептуального развития, но из‐за особенностей их саморефлексии и ограниченности методологического «самоотчета» могущих быть выраженными и синхронно. Речь опять-таки идет не о личных возможностях, а о социальных основаниях теоретического интереса.)

Именно натурализованные метафорические образования в условиях последующего кризиса дали те логические развороты и связи, которые обеспечили регенерирование у опоязовцев прежней идеологии литературы, рутинных (в теоретическом плане) способов историко-литературной работы, характерных для их оппонентов. В период интенсивной концептуальной работы оживает этот второй, фоновый, неконтролируемый план, поскольку он образует области значений, лежащих «по ту сторону» теоретического горизонта, и сохраняется именно в прямых ценностных декларациях их критических, а не теоретико-методологических работ. «Критик должен быть своего рода историком, но только смотрящим на современность не из прошлого, и вообще не из времени, а из актуальности как таковой. Критик отличается от историка литературы только тем, что его эмоция направлена на распознавание того, что образуется на его глазах, что еще не сложилось. Усмотреть в этом становлении признак того, что в будущем окажется историей литературы, – основное дело критика» [291].

Нетрудно в этом высказывании увидеть ту же структуру идеологии литературы, характерную для модернизационной культуры, против которой опоязовцы так боролись. История, таким образом, оказывалась постепенно не только критерием достоверности, эмпиричности, очевидности, подкрепляющим выдвинутые теоретические положения, но и стандартом и схемой специфических детерминаций, установления логических связей и отношений принудительного, значимого порядка объяснения, техники объяснения, содержащей в себе скрытый оценочный момент качества, имплицируемого в смысловом сюжете исторической формы. Неслучайность методологического реализма, сливающего, как отмечали Ц. Тодоров[292], М. О. Чудакова[293] и др., логические подчинения с предметно-содержательными, а значит, сохраняющего соблазн «истинностных» высказываний, приводит к тому, что для формалистов, вопреки их собственным заявлениям, критерий эстетического прогресса скрыто присутствует в истории, в эволюции литературных форм. Эти моменты можно видеть во введении понятий «линия эволюции», «линия развития»[294] как детерминационного критерия истории литературы, которую они хотели бы описать и фиксировать. Хотя она и «изломанная» и «прерывистая», тем не менее писатель может оказаться «вне ее», «отстать», «быть преодоленным» и т. д. Отсюда, естественно, образуются и формы суждений типа «эпоха требовала», «история сделала необходимым» и проч., являющиеся уже внеэмпирическими идеологическими конструкциями, опредмеченными формами логической обязательности, что свидетельствует об утрате изначальной теоретической позиции. Разумеется, эти выражения могут встречаться и на ранних этапах работы группы, но мы их рассматриваем как элементы теоретического и логического ресурса, различные части которого имеют разнофункциональное значение, или, пользуясь ее же словами, принадлежат к разновременным линиям и пластам культуры. Существенно, чтó и при каких условиях, когда всплывает на поверхность объяснительной работы и в каком качестве.

Использование выражений типа «эпоха требовала» делает особенно очевидным смену антропологических констант: не только субъекта литературного действия (соответственно, изменения объекта теоретической конструкции), но и субъекта интерпретации, «точки зрения наблюдателя», изменение логики и техники объяснительной работы. Такая конструкция субъекта литературного процесса в целом, идентифицируемого с самим интерпретатором, принципиально меняла всю логику рассуждения и анализа. Уже не литературное взаимодействие являлось конститутивным для теоретического построения, не ресурсы действующего участника в конкретной ситуации литературной борьбы, а дедуктивная схема общего идеологического развития литературы, заданная точка зрения абсолютного наблюдателя, обладающего как бы полнотой знания о прошлом и будущем. Такая противоречивость работы опоязовцев скрывает несознаваемые коллизии ценностей, конфликты столь же глубоко личностные, сколь и институциональные, поскольку это столкновение в душе и сознании исследователя императивов самой модернизирующейся культуры – познания и авторитета, знания и действия. Натурализованные метафоры утверждают «истинность» построений фактического материала, упорядоченных с их помощью. Такого рода модальность в социальном плане представляет собой стремление (неконтролируемое) исключить противников из сферы возможной конкуренции за признание, подавление, а не учет иных возможных точек зрения на обсуждаемые вопросы. В отличие от гипотетической модальности, условности, в функциональном плане представляющей собой ориентацию на академических оппонентов и готовность к проверке и обсуждению выдвинутых положений, метафорический натурализм содержит апелляцию к «единственно верной», «легитимной» точке зрения, идентичной доминирующему символическому авторитету. В условиях модернизационной культуры она всегда будет репрезентироваться инстанцией, воплощающей правильность стратегии культурного развития. (Подчеркнем еще раз, что речь идет о характере выстраиваемых теорий в условиях усиливающегося давления на ОПОЯЗ, – момент, который мы временно «выносим за скобки», а также что сказанное мы ни в коем случае не относим к личным и человеческим качествам опоязовцев.)

Таким образом, правила квалификации результативности научных высказываний в подобной социальной ситуации науки исключают конвенционалистские формы знания, в формальном отношении требуя соответствия не возможным оппонентам, а однозначным социальным авторитетам, являющимся решающим критерием в вопросах науки. Оборотной стороной этого является нетерпимость к позициям других. Иными словами, методологический реализм – не случайность, не ошибка, а результат последовательной рационализации отдельных высокоценимых опоязовцами и значимых для них постулатов и принципов. Теоретико-методологические сложности, осознаваемые при этом и ставшие причиной теоретического паралича, суть лишь своеобразное выражение этих ценностных императивов в плоскости когнитивной рефлексии. Они – производное от попыток решить проблемы соединения системной ориентации (позиции абсолютного наблюдателя) с задачами анализа взаимодействия (что требовало учитывать положение вещей в перспективах участников взаимодействия, т. е. описывать конкретные стандарты литературной культуры исследуемых групп), а также с необходимостью фиксировать механизмы инновационной эволюции с точки зрения их ценности для «будущего литературы». При таком многообразии теоретических, методологических, предметных и оценочных императивов удержать это распадающееся теоретическое сооружение становилось невозможным. (Следует сказать, что такого рода задачи, возникающие и в других областях знания, например в современной философии и логике науки, в структурно-функциональной концепции социологии и других сферах, при аналогичных холистских посылках, удовлетворительно решены быть не могут.)

Таким образом, вторая фаза развития ОПОЯЗа, содержащая противоречивые методологические тенденции и ценностные альтернативы, закончилась в теоретическом и концептуальном плане известной стагнацией, хотя содержательная работа, идущая главным образом как эмпирическая разработка выдвинутых ранее положений, оказалась чрезвычайно плодотворной и ценной для истории литературы, дав образцы исторического исследования, имеющие непреходящее значение.

Проблема инновации, эволюции, видимо, должна была решаться или развиваться другими теоретико-методологическими средствами, часть из которых нащупывалась Тыняновым и Шкловским.

Теоретические трудности, которые встали перед ОПОЯЗом, касались решения проблем, связанных с функционированием неинновационных систем литературного взаимодействия. Только на фоне рутинного существования литературы, снижения новых образцов в другие литературные среды, через анализ условий их признания и т. п., т. е. через описание функционирования статичной системы литературного взаимодействия разных групп, а значит, через описание смысловой рутинизации культуры, можно было определить собственные значения механизмов смыслового производства. Но здесь мы подходим к границам чисто теоретико-методологической проблематики и сталкиваемся уже с социальным контекстом функционирования знания, т. е. с особенностями или возможностями институционализации науки в модернизационной культуре.

Теоретическая задача создания целостной систематической теории литературы, сфокусированной на проблеме инновации, динамики, требовала от опоязовцев концептуального анализа опыта работы других исследователей, т. е. переинтерпретации их результатов в категориях собственно опоязовского подхода. Однако реализации такой программы противоречило понимание знания как авторитета (т. е. претензии на господствующие позиции в науке, чем отчасти грешили и сами опоязовцы, следуя общему духу модернизационной идеологии, и в чем их упрекали противники), что исключало для опоязовцев саму возможность внутринаучной кооперации и сотрудничества, использование «чужих» теорий и подходов для своих задач.

Выход к проблемам статики литературы был блокирован для ОПОЯЗа тем, что разработки этих вопросов велись их противниками. Позиция методологического индивидуализма, используемая в современной культурологии, философии и социологии, т. е. определение взаимодействия в категориях и смысловых перспективах литературных участников, была для Тынянова и Шкловского неприемлемой, поскольку ассоциировалась с принципами субъективного психологизма и его ценностными импликациями. Разработка же литературной системы как культуры (ее тематического поля) оказалась «занятой» общими эклектическими эстетическими исследованиями стиля, эпохи и т. п., с одной стороны, а с другой – вульгарным редукционистским «социологизмом», сводящим все разнообразие литературных мотиваций к экономическим или классовым интересам. Опоязовцы были вынуждены строить все сами, что и обернулось для них неразрешимыми проблемами (ср. переписку Тынянова, Шкловского, Якобсона 1928–1929 гг., например, Тынянов – Шкловскому: «Случился у нас перерыв, который случайно может оказаться концом. Во всяком случае, похоже» (1928 г.)[295]).

Некоторые разработки Тынянова и Шкловского, судя по их переписке тех лет, указывали выход, но не получили в тогдашних условиях истощающей внутривидовой борьбы соответствующего продолжения. Это относится к идее литературной группы («…один человек не пишет, пишет время, пишет школа-коллектив»[296]) и концепту «литературной личности», который должен соотноситься не столько с биографией, сколько с литературной системой в целом и стандартами литературной культуры группы. Методологически, как представляется, у Тынянова он должен иметь то же значение, что понятие социальной роли в социологии, т. е. быть кодификацией норм определенного литературного поведения, теоретически связывая инновационное действие и литературную субкультуру группы. Но эти теоретические возможности остались нереализованными.

Фактическое развитие пошло по пути все более тесного слияния с идеологическими конструкциями литературы. Литературная борьба, конкуренция за авторитет, лишившись своего теоретического ореола и смысла (иначе говоря – утратив специфичность антропологического наполнения) и будучи подведенной под общий организационный знаменатель, выродилась позднее, по выражению О. М. Фрейнденберг, в склоку («Склока – наша методология»[297]).

Таким образом, теоретические проблемы, поставленные ОПОЯЗом, остаются все еще открытыми. Склонность современного литературоведения к сравнительно простым антропологическим идеям, передаваемым соответствующей терминологией (на индивидуальном уровне предметного рассмотрения – коммуникативно-инструментальной, на холистских – структуралистской, а также органической и натурализованной метафорикой и понятиями из круга архаического наследия – миф, архетип и т. п.), отражает ценности определенной научной субкультуры, ее интенции к сохранению и консервации культуры, к какому бы недавнему времени она ни относилась.

Можно сказать, что такова функциональная роль подобной науки: обеспечивать транслирование смысловых структур. Но в этом же проявляется и зависимость ее от смыслообразующих и инновационных групп.

1988

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ТЕКСТ И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ

Б. Дубин

Современники не раз отмечали в деятельности ОПОЯЗа как исследовательской группы одну особенность: члены ее были активно включены в текущий литературный процесс[298]. Они выдвигали свое понимание литературы в полемике с другими участниками литературной борьбы, и их исследовательские средства носят более или менее явные следы этой полемической адресации.

Другая особенность связана с тем, что опоязовцы отчетливо осознавали себя культурными новаторами и революционерами в науке. Ценность современности для них чрезвычайно высока, отношение к наличному («готовому») крайне напряженно, апелляция к будущему выступает едва ли не основным модусом собственного проблематического существования. Как трактовка литературы в ее динамике, так и понимание внелитературных обстоятельств («быта» в смысловом многообразии понятия) отмечены у членов ОПОЯЗа маргинализмом их культурной позиции, своего рода «двойным зрением»: каждый из двух этих соотносимых рядов может быть наделен и значением канона (нормы как фона для инновации), и семантикой отклонения от него («сдвига» на фоне рутины). Литература (то же можно сказать о «быте», «эволюции» и ряде других ключевых концептов ОПОЯЗа) трактуется то как «ужé-не-литература» («ужé-быт»), то как «еще-не-литература» («еще-быт»). Литературизация внелитературного становится ведущей формой культурного самоопределения и действия, постоянно обнаруживаемой в изучаемом материале.

Ни один из данных проблемных полюсов не мыслится без другого, фиксирующего позицию антагониста в полемике. Культурно-новаторское самоопределение ОПОЯЗа делает центральной проблемой группы динамику литературы. Импульсом движения здесь выступает отклонение («ошибка»), а «шагом» его – отмечаемая современником смена соотнесенности литературного и внелитературных рядов. Точкой отсчета при этом является целостность литературной системы – «наличная норма»[299], а социокультурной предпосылкой ее изменения – умножающееся многообразие определений литературного при постоянной дифференциации системы взаимодействия автора, слоев публики, групп поддержки и др.

Таким образом, складываются два плана рассмотрения литературных фактов, а говоря более широко – два плана литературного действия и в этом смысле два принципиальных изменения литературы как социального института. Понятием эволюции охватываются те смысловые ориентиры действия, которые связаны с автономной ценностью литературы как «нового зрения», «создания особых смыслов»[300]. В этом плане литература трактовалась как потенциальное многообразие значений, могущих быть принятыми во внимание хотя бы кем-то из «любых» и потому равноправных и равнозначимых субъектов действия, – как совокупный символический фонд, собственно культура в ее принципиальном наличии и возможностях исторической актуализации. Установление тех или иных соотнесенностей в этой сфере, создание и структурация смысловых миров, равно как и признание ни из чего не вытекающей и ни к чему не сводимой важности принимаемых во внимание значений, важности самого этого – условного, символического – плана собственного существования связывались с соответствующим антропологическим представлением – идеей самоответственного и полноправного в своих ориентациях, знаниях и решениях индивида.

Условием реализации подобных ценностных значений выступала сфера генезиса – заданные социальные рамки литературного действия, в ролевых перспективах участников которого новационные смыслы получают нормативную упорядоченность и системную, деятельностную интерпретацию. При этом областью первичного приложения новации (приема) является «быт» – совокупность различных по характеру социальных образований, форм общения (двор, кружок, академия, салон и др.). Они либо узаконивают новый смысловой образец, задавая ему модус групповой нормы, либо выступают его «рудиментарным»[301] источником. Так или иначе в семантике образца удерживаются «следы» его бытования в соответствующем контексте и тем самым обобщенная оценка этого контекста. Областью же генерализации образцов, планом сравнения различных литературных значений и конструкций – и в этом смысле сосуществования, борьбы, компромисса выдвигающих их групп – выступает сфера экономики, литературный «рынок».

Оба этих осевых плана действия аналитически разведены, но и взаимосвязаны. Постулируемая исследователями связь их не носит причинного характера: по формулировке Б. Эйхенбаума, это «соответствие, взаимодействие, зависимость, обусловленность»[302]. Принципиальное разнообразие эволюционных значений и структур подразумевает и дифференцированное множество актуализирующих их социальных образований, разного типа отношения между которыми определены различными по содержанию и модусу смысловыми ориентирами.

В этом смысле всякая редукция сложности структурных рамок литературного взаимодействия влечет за собой смещение поля сопоставления образцов (композиции «рынка»), в конечном счете ведя к деформации символического фонда культуры. Образуется своего рода социальный «фильтр» культурных значений, потенциально предоставленных в распоряжение субъектов действия. Тем самым сужается объем свободных смысловых ресурсов, блокируются новые автономные источники личностного и группового самоопределения. Структурное упрощение в аспекте генезиса соответственно изменяет процессы смыслообразования и смыслоотнесения, трансформируя литературное действие в эволюционном плане. Механизмы и направления этих трансформаций были намечены опоязовцами и их учениками в проблематике «литературного быта» и «экономики литературы». Собранный и упорядоченный в ходе этих разработок материал должен был открыть возможности для «анализа изменений функций литературы в разное время»[303].

Так обрисовалась историческая динамика трактовки ОПОЯЗом исходной проблемы соотношения литературного и внелитературных рядов. Социальные процессы и культурные традиции, в поле воздействия которых формировались и начинали работать будущие участники ОПОЯЗа, ослабили возможность прямых соответствий между двумя проблемными планами, проявляя изменчивость и сложность взаимоотношений между ними, катализируя динамические импульсы литературного самоопределения. Революционный перелом вновь проблематизировал нормативное единство литературной системы и единообразие идеологии литературы, показав, что «нет единой литературы, устойчивой и односоставной»[304]. Проекция этих обстоятельств на уровень текста обнаружила разнородность его автоматизированного для нормативной литературной культуры целого. Социальная эмансипация культурных значений и форм самоопределения нашла выражение в специфической позиции опоязовцев, позднее сформулированной как «чувство разобщенности форм <…> ощущение ценности отдельного куска»[305].

Дистанцирование от доминантной идеологии литературы и ее социальной опоры – интеллигенции с ее устоявшимися кругами читателей и формами литературного общения – заставляло опоязовцев полемически сосредоточиться на имманентной ценности литературы и противопоставить диффузным подходам к литературе как «целому» требование «спецификации»[306]. На первый план анализа выдвигались при этом наиболее рационализированные и подлежащие дальнейшей рационализации технические аспекты организации текста. Представлениям о «вечных ценностях» литературы противополагалась идея ее разноуровневой и сложно соотнесенной изменчивости, постулатам социальной или «психологической» закрепленности литературных значений – принцип имманентности их движения в пределах литературного ряда.

В рамках развернувшейся в 1923–1924 гг. дискуссии опоязовцами были вновь сформулированы сквозные для их подхода принципы построения науки о литературе, как и очерчены позиции их антагонистов в этой полемике – различных группировок «публицистической критики», «эпигонства <…> старой публицистики»[307]. «Иллюзия академического равновесия», «натиск эклектиков, канонизаторов, соглашателей и эпигонов», а также изменение характера и средств литературной и научной борьбы, зафиксированные Эйхенбаумом в его выступлениях 1924 г.[308], стимулировали теоретические разработки опоязовцами принципиальной для них проблематики соотношения внутри– и внелитературных факторов в истолковании литературной динамики. Это воплотилось в программной статье Тынянова «Литературный факт» (1924).

Дальнейшее развитие обрисованной социально фрагментарной и культурно разнородной ситуации в сторону организованности заставило опоязовцев еще раз и наиболее развернуто пересмотреть исходное для них соотношение литературного и внелитературного, приема и быта, эволюции и генезиса. Сформулированное лидером группы ощущение обстановки как «реставраторской»[309] определило последние одновременные и уже все более расходящиеся друг с другом разработки ОПОЯЗа 1926–1928 гг., в которых оба плана литературного действия были вновь проблематизированы.

При этом импульс обращения к проблемным областям «труда» и «быта» состоял в поиске условий реализации многообразных и относительно автономных в этой своей конфликтности ценностей литературы, результатом же было все более отчетливое обнаружение контекстов их трансформации. В качестве решающей выдвигалась идея «независимости писателя»[310], обнаруживался же «целый ряд фактов зависимости литературы и самой ее эволюции от вне складывающихся условий»[311], «зазор в два шага»[312]. Опоязовцы отмечали кризис социальных условий существования литературы, их «синхронисты» – кризис ОПОЯЗа. Опоязовцы, меняя знаки прежней оценки, констатировали утрату устойчивых форм литературной жизни, их оппонент – «гипертрофию литературного быта» в близких к ним кругах[313].

Программное требование разграничивать литературный и внелитературный (включая экономический) ряды, устанавливая сложность характера соответствия между ними, сохраняло свою значимость и на этом этапе работы. Методологический постулат разнородности культурного состава литературных значений и множественности перспектив их соотнесения («мы – плюралисты»[314]) в новых условиях должен был противостоять выдвигаемой оппонентами ОПОЯЗа идее «единства» – теориям «главного фактора», требованиям «единого метода»[315]. Аксиоматику подобного подхода позднее выявил Шкловский: «Восприятие их (классиков. – Б. Д.) как единства вызвано эстетизацией объекта, оно возможно только при условии ненаправленности действия, его социальной разгруженности <…> классик, для того, чтобы стать классиком, должен быть потерян для своего дела»[316]. Своеобразное сочетание в новых исторических обстоятельствах «эстетизма» с «экономизмом» и «технологичностью» создавало принципиально иной контекст и для исходных опоязовских идей автономности литературы, и для семантики «труда» и «быта».

Сам выбор именно этих областей в качестве объекта исследования и именно данных категорий для уточнения механизмов литературной динамики был в условиях второй половины 1920‐х гг. вдвойне полемичным. Во-первых, этого не ожидали от опоязовцев как «формалистов». Во-вторых, это были «занятые» слова и темы. Они широко дебатировались в журнальной и газетной периодике, в соседстве с материалами которой фигурировали и программные разработки опоязовцев по проблематике, бывшей значимым фактом социального и культурного строительства тех лет. Полемичны, соответственно, были и значения выбранных категорий, развиваемые опоязовцами с учетом иных складывающихся в тот период семантических контекстов «труда» и «быта» и в противопоставлении им.

Общим фоном здесь выступали централизованные предприятия по социальной организации соответствующих типов и форм действия (централизация «книжного хозяйства», упорядочение издательского договора, гонорарных ставок, жилищных условий и т. п.) в русле программной рационализации труда и быта. Кроме того, близкие установки выдвигались в идеологии групп, снижающих и технологизирующих в постулатах «жизнестроения», «бытового» или «артельного искусства» романтические идеи стоящего вне профессий художника как «артиста жизни». Противоположными им по партикуляризму ориентаций были «кружки», возвращающие к идеям «частного человека» и принципам дилетантизма. Наконец, данная проблематика фигурировала и в собственно научной и близкой к ней среде тех лет – в работах представителей идеологического и экономического социологизма, в таких уже «не ощутимых» жанрах литературного труда, как «NN в жизни» и «Труды и дни NN».

Но в эту полисемию входили не только ситуативные, синхронно противопоставленные значения и оценки значений, но и динамика их сосуществования на различных фазах деятельности ОПОЯЗа, а также на переломных этапах истории отечественной словесности (скажем, на сдвигах устойчивой литературной системы в 1820‐х и 1860‐х гг.). Дополнительные значения проблематики быта связывались, наконец, с исходной для опоязовцев темой «домашних обстоятельств» литератора[317] в их функции источника литературной динамики. Это понимание, в свою очередь, контрастировало с установками широких кругов читателей, для которых важна не литература, а «вообще книга»[318] и которыми «графы, генералы, герцоги, лорды, французские полицейские и африканские обезьяны – все воспринимается вне быта, как фиолетовые марсиане»[319]. В этих условиях устанавливающегося единства представлений о литературе складывалось инновационное по отношению к этим формирующимся канонам и стоящей за ними аксиоматике понимание опоязовцами «дела поэта» и установка на его «воскрешение».

Сама семантика «дела поэта» также менялась. От «изобретателя», наследующего дилетантизму футуристов и противостоящего жречеству литературной интеллигенции, она сдвигалась в сторону также противопоставленного интеллигенции «профессионала» (В. Шкловский в «Моем временнике» Эйхенбаума), все более сближаясь со значением «специалиста по литературной технике». Этот последний в новых условиях вставал в ряд многочисленных «спецов» – продуктов пореволюционной «вторичной европеизации»[320], признанных в программных документах середины 1920‐х гг., которые были восприняты Шкловским как «возможность работать по специальности»[321]. Достаточно широкое понимание «специальности» в обстановке, когда теми же документами признавалось «свободное соревнование различных течений и группировок»[322], предопределяло одно значение ключевых понятий «труда» и «быта»; разрастание же «организаций профсоюзного типа»[323], проблематизировавшее для опоязовцев «домашние» формы дилетанта в литературе и осознанное Шкловским в его требовании «второй профессии», – совсем иное.

Упор оппонентов ОПОЯЗа прежде всего на социальные обстоятельства писателя означал, что самоотнесение субъекта литературного действия и определение его в перспективе других персонажей литературного «поля» непроблематичны. Подразумевался «единый» писатель и «единый» читатель – своего рода социально-антропологические константы. Непроблематичной становилась и литература в многообразии ценностно-нормативной структуры ее образцов. В качестве проблемы же выдвигалась техника инструментального действия – исполнения («заказ»), обучения («учеба у классиков», «литературная учеба»), централизованной трансляции единого образца на широкие аудитории (преподавание литературы и истории в школе, газетная и радиокоммуникация, массовые библиотеки).

В противовес единству выдвигаемого подхода к литературе и акценту при этом на технических аспектах литературной коммуникации опоязовцы попытались, с одной стороны, дифференцировать определения субъекта литературного действия и его обстоятельства, с другой – проблематизировать как «горизонтальные» – собственно экономические, рыночные, так и «вертикальные» – социальные, структурно-иерархические – планы социальной системы литературы[324]. Принципиальной, кроме того, становилась задача связать оба этих плана с движением самих литературных конструкций, поэтика текста в ее исторической динамике.

В социальном плане продемонстрированный опоязовцами на ретроспективном материале конкретный характер «литературной власти» устанавливал реальные границы универсализации различных литературных значений. Обнаруживались социальные рамки признания различных типов литературного действия – мотиваций автора и публики, ценностно-нормативных структур текста, его поэтики. Так, в работах Эйхенбаума, Шкловского и их последователей были реконструированы «социальные типы» автора – роли придворного сочинителя, кружкового дилетанта, работающего за гонорар профессионала – переводчика или журналиста. Типы эти дифференцировались по ориентациям на те или иные иерархические позиции авторитета, формам самоопределения, установкам в отношении других групп (самоизоляция, коммуникация, вменение своих образцов). Соответственно, они различались возможностями универсализации своих символов, а потому разнились и их функции в процессах дальнейшей дифференциации и динамизации литературной системы, в движении литературных значений и конструкций. Замкнутые отношениями господства – подчинения (придворные сочинители, «шинельные» поэты) или неформальными связями равных (кружки и салоны «своих», «немногих»), группы и типы авторов выступали в роли адапторов, рутинизирующих образцы более высоких или «чужих» групп до уровня нормы или техники исполнения, либо же поддерживали узкогрупповой, партикуляристский образец инновации в целостном стиле поведения.

Собственно динамическим началом, образовавшим литературу как социальную систему и давшим ей исходный импульс развития, явилась деятельность межсословной прослойки ориентированных на рынок литераторов-профессионалов, ищущих возможности генерализации своих образцов, адресующихся к широкой публике и основывающих на этом свой культурный статус. Однако в конкретных условиях отечественной модернизации персонифицированный всеобщий характер иллегитимной власти предопределил деформации как ценностно-нормативных структур литературной культуры, так и собственно экономических аспектов литературного взаимодействия[325]. Единообразие интересов взаимодействующих в литературном «поле» групп складывалось при этом в ходе борьбы за социальную поддержку и власть. Тем самым снималась проблематика автономных смысловых ресурсов самоопределения и участникам – даже при исходном содержательном разнообразии их культурных идей и импульсов – задавалась доминантная ориентация на предельные инстанции социального авторитета, диктующая учет в формах литературы их точки зрения. Лишь они могли гарантировать «всеобщее» признание и узаконить притязания на обращение ко «всем» как целому.

Вместо возможности представлять и соотносить разнопорядковые культурные значения на условной шкале универсальных эквивалентов литературный рынок превращался в систему патерналистского распределения приоритетов и привилегий (как и другая сфера универсальных эталонов оценки действия – область права).

Единственной всеобщей мерой в наличных условиях становилось единообразие социальных источников и форм признания. Метафорика иерархических отношений выступала в качестве основного культурного кода.

В плане культуры это означало, что в признанных типах литературных ориентаций и мотивов действия все более преобладают смещенные и периферийные функции – нормативные в отношении ценностей, инструментально-исполнительские по отношению к норме. Условием генерализации литературного образца становилось систематическое снижение плана реализации, смена функционального значения – со смыслотворческого на рутинизаторское, с продуктивного на репродуктивное. Идея рынка выступала динамизирующим фактором литературной системы, конкретные социальные рамки ее материализации – фактором блокировки динамики. Социальное признание требовало культурного упрощения.

Авторитетную поддержку и широкий рынок получали те вторичные образцы, в которых рутинизировались, связываясь с традиционными и нормативными компонентами, образно-символические структуры, введенные инновационными группами на предыдущих фазах, в иных обстоятельствах и по иным поводам (своего рода делитературизация литературного). Тактика отсрочки реализации нового образца, также выступающая механизмом традиционализации литературного развития, состояла в его замыкании рамками партикулярной литературной группы (изъятии из условий возможной борьбы, сферы проблематизации и рафинирования значений, области дальнейшего смыслопорождения, складывания новых традиций) и позднейшем сдвиге через одно-два поколения в иные – репродуктивные или чисто рецептивные – среды. Такой консервации могло служить превращение в «школьную» классику, перелицовка в лубочной или торговой словесности, выпуск образца после его популярных переработок и т. п. Так, в «Матвее Комарове» Шкловского и незавершенной работе М. Никитина было прослежено превращение обесцененных и вытесненных из «высокой» литературы образцов, ранее адаптировавших западный авантюрный роман, в литературу для народа, обрастание ее в данной среде бытовым и этнографическим материалом, чертами иной жанровой поэтики, трансформация тем самым в литературу о народе и, наконец, в народную литературу с последующей положительной оценкой ее иными, традиционализирующими группами элиты уже в этом новом качестве[326]. Можно сказать, что действием чисто социальных сил здесь запускался описанный Ю. Тыняновым механизм пародизации. Процесс снижения образца порождал, отметим, обратную реакцию в инновационных группах, разрабатывающих его новый, демонстративно противопоставленный адаптации вариант (ср. пушкинские поиски в области исторической прозы и романа нравов на фоне массового успеха авантюрного и нравоучительного романа).

Учетом этих сложных обстоятельств определилась и трактовка опоязовцами позиции Пушкина в спорах 1830‐х гг. о «торговом направлении нашей словесности». В центр была выдвинута идея независимости писателя, гарантированной достоинством профессионала в противовес поддержке меценатов и патернализованной конъюнктуре рынка. Автономность ценностных компонентов литературного действия от нормативных и инструментальных фиксировалась в различении «вдохновения», чем символически вводились иные, внесоциальные инстанции «вертикального» самоотнесения, и «рукописи» – текста, предназначенного для коммуникации в заданных иерархическими структурами границах (цензура, форма издания, тираж и т. д.). Предусматривалось (и реализовывалось) собственноручное изъятие рукописи из наличных условий сравнения, признания и т. п. Апелляция при этом к иным слоям культурных значений и метафоризирующим их временным структурам (областям «исторического», «будущего», «возможного») отмечала принципиально сложную систему ориентаций действия вне прямых социальных импликаций – успеха, карьеры. Принудительной социальной пародизации образца в процессе его смещенной репродукции противопоставлялась самопародия, рефлексивная литературная игра[327].

С подобной «стереометрической» организацией социальных рамок и смысловых полей литературного действия связана и проработка опоязовцами проблематики его субъекта. Она, как представляется, также шла в направлении все большей отчетливости культурного своеобразия и сложности писательской роли, понимания литературной инновации на фоне многообразных возможных позиций и при признании неопределенности конечной траектории литературной эволюции[328]. Этим не отрицались иные, нормативные формы литературного самоопределения – напротив, подчеркивалась их разнофункциональность на различных фазах и направлениях литературной динамики. Так, параллельно обрисовке социальных типов автора, в статьях Эйхенбаума о многообразии форм писательского самоопределения от Некрасова до Шкловского вводился новый уровень рассмотрения – собственно литературная роль, сложная проекция бытовых обстоятельств на плоскость текста, связываемая с особенностями его поэтики. Близкий ход мысли прослеживается в начатых Тыняновым разработках проблем «литературной личности». Наконец, принципиальные моменты литературной аксиоматики набрасываются Тыняновым в письме 1929 г. к Шкловскому, где личность понимается как «система отношений к различным деятельностям <…> не резервуар с эманациями в виде литературы и т. п., а поперечный разрез деятельностей, с комбинаторной эволюцией рядов»[329]. Принцип «дифференциации человеческих деятельностей»[330], которым обосновывался исходный спецификаторский пафос ОПОЯЗа, этим не отвергался, а проблематизировался, вводился в поле теоретического изучения.

Совокупность разнопорядковых факторов лишила опоязовцев возможности развернуть и продумать намеченные подходы. Сужение границ инновационного действия подрывало культурную идентичность группы. Иные аксиоматические основания самоопределения и действия в модернизирующейся культуре устойчиво блокировались. Упор на современность задавал исследователям сознание историчности, но, мощная как методологический ход, историзация определений литературы не решала теоретических задач. Потенции же теории не могли быть развиты из‐за деформаций культурной аксиоматики. Тогда проблематизированное социальное обстоятельство или культурная тема фиксировались опоязовцами в «общем» или «чужом» языке (например, «труд», «профессия», «быт» и т. п.). По семантической конструкции образовывалась эвристическая метафора, в содержательном, предметном плане которой был «свернут» адресат полемики – носитель нормы. В принципе тем самым проблематизировался и сам этот компонент: в том, что для оппонентов выступало внелитературными обстоятельствами, опоязовцы искали литературный факт, выявляя значимую для себя культурную и познавательную проблему. Однако при отсутствии методологического контроля ценностное заострение собственной позиции в форме понятия определяло далее отбор материала, способ объявления, а нередко и самый «жанр» их труда (например, «монтаж» у Шкловского и его учеников). Не закрепленные в теоретических значениях и в этом смысле лишенные терминологической остойчивости, концепты опоязовцев нередко поддавались давлению «материала», в том числе влиянию «чужой» семантики и стоящих за ней точек зрения[331]. Социально-конфликтная методология, заданная спецификой самоопределения группы и сказавшаяся в особенностях и противоречиях ее институционализации и воспроизводства, сама становилась фактом и фактором литературной борьбы. Этим очерчивались границы возможной рационализации проблематизированных обстоятельств и тем изнутри самой литературы.

1986

К ПОНЯТИЮ ЛИТЕРАТУРНОЙ КУЛЬТУРЫ

Л. Гудков, Б. Дубин

Исследователи литературы, обращено ли их внимание на словесность прошедших эпох и иных культурных регионов либо же сосредоточено целиком на творчестве современных авторов, не могут не сталкиваться с впечатляющим разнообразием представлений о литературе и манифестаций литературного. Попытки обобщить различные трактовки одного произведения, интерпретации творчества одного автора или расходящиеся критерии понимания того, что есть литература в ее принципиальном существовании и фактическом наличии, среди прочего привели отечественное литературоведение к истолкованию литературы как текста, а его в свою очередь – как воплощение той или иной модели культуры, рассматриваемой в качестве системы. Логические отношения между целостностями «литература», «текст», «культура», «система» и т. д. остаются при этом недостаточно проясненными, объяснение принимает характер тавтологии. Сходный ряд трудностей связан и с необходимостью включить в теоретический анализ представление о литературной изменчивости. Представляется, что понятие литературной культуры дает некоторые возможности как в понимании системности, так и в исследованиях динамики.

Под литературной культурой предлагается понимать принципиальное многообразие представлений о литературе как в любой условной «современности», так и на любой глубине, по крайней мере, новой «истории». Эта множественность «миров» литературы рассматривается как организованное целое, специфическая система. Целостность ей придает разделяемая так или иначе всеми участниками литературного процесса ценность литературы как воплощения культуры. Данная ценность, как представляется, связана с реализацией в литературе принципа субъективности – автономности индивидуального смыслообразования, имеющего собственные источники и руководящегося в создании и комбинировании смысловых композиций, в организации своего смыслового космоса собственными правилами (ср. понятие «гений» у Канта). Именно в этих качествах принцип самореализующейся субъективности и группы инноваторов, выдвигающих и поддерживающих его как основу собственного понимания, становятся значимы для всех остальных сил, слоев и групп, действующих в «поле» литературы. Структурность же этому полю задается согласованностью (на общем ценностном фундаменте) действий партнеров, ориентирующихся на значимые для них авторитетные инстанции и фигуры, учитывающих их позиции, интересы, смысловые самообоснования в собственном поведении, активизирующих при этом имеющиеся у них смысловые фонды, сложившиеся традиции, символические системы. Единство ценностных приверженностей (презумпция общего мира) дополняется тем самым содержательными различиями в интерпретации общих ценностей, в процессах их усвоения, механизмах воспроизводства. Организованное многообразие трактовок литературного связывается нами с множественностью перспектив воззрения на литературу со стороны этих различных по месту в литературном поле, по ориентациям и традициям персонажей, социальных типов и культурных фигур. Для каждой такой позиции, взятой, понятно, как типологическое образование, выстраивается своя проекция литературы – свое понимание ее значимости, свой набор представляющих эту ценность авторов и произведений, свои иерархические и иные связи между ними, равно как и всякий раз свои контексты соотнесения собственно литературного с теми или иными более фундаментальными либо, напротив, остро проблематизированными слоями смыслового мира («жизнью», «политикой», «историей», «культурой» и т. п.). Возможность типологически связывать эти фигуры и описывать их системные взаимоотношения (а ничему иному, в точном смысле, качеств системности присвоить нельзя) определяется для исследователя двумя различными аспектами интерпретации литературы, двумя принципиальными измерениями того сообщества, которое так или иначе разделяет ценность литературы, объединено хоть каким-то отношением к ней и находит ей некое место в своей жизни.

В одном случае рамки описания заданы представлением о литературе в ее устойчивой, воспроизводящейся от поколения к поколению социальной организованности (социологи в таком случае говорят о «социальном институте»). При этом имеется в виду исторически зафиксированная в развитом виде лишь в Новое время совокупность дифференцированных и соотнесенных позиций («ролей») участников, взаимодействие которых складывается в ходе выработки и поддержания согласованных, дополнительных в отношении друг друга значений литературного. Если говорить о самых обобщенных ролевых характеристиках, то различные функциональные проекции «литературы» (ее ценности) заданы в основном такими ролями, как писатель, цензор, литературный критик, историк литературы, издатель, педагог, библиотекарь, книготорговец, читатель. Различны и формы их взаимодействия – кружок, журнал, библиотека, книжная лавка. Для развитой социальной системы литературы важно, что взаимодействие между любыми двумя ее персонажами (ролями, их спецификациями) опосредовано представлениями о значимых «других» («третьих лицах») – учетом их точек зрения, частичным использованием (с отбором и переакцентировкой) их символических фондов и смысловых ресурсов, ориентацией на их критерии оценки и т. д. Иными словами, перед нами всякий раз не одиночное взаимоотношение двоих, а взаимодействие в рамках системы, «работа» всего института литературы, общества в целом. Среди этих «других», в их обобщенности и составляющих гражданское общество и литературное сообщество в нем, можно для более специфических целей различать объект адресации и источник интерпретации. Последний воплощает для действующего лица более общую точку зрения, более высокую культурную позицию, некое условное будущее, тогда как первый – субъекта рецепции образцов, адресат их передачи, какое-то, в том числе и собственное для действователя, прошлое (речь, понятно, не о «месте» во времени, а о соответствующих значениях временных пластов). Та и другая инстанции в их сопряженности, собственно, и образуют для каждой из позиций перспективы динамики, механизм «отталкивания» и «притяжения». Уже здесь аспект истолкования значений литературы, плоскость самоотнесения участника литературного взаимодействия меняются.

В отличие от согласованного равновесия в понимании литературного, поддерживаемого и воспроизводимого социальным институтом литературы, динамика связана с деятельностью групп, взаимодействие между которыми образует литературный процесс – создание, отбор, передачу, хранение, восприятие текстов и схем их интерпретации. В этом смысле и систему литературы в ее наиболее полном виде корректнее представлять как деятельность групп, слоев, кругов, складывающуюся в связи с процессами создания, оценки, распространения и усвоения текстов. В ходе подобной «работы» некоторые тексты получают со стороны специализированных групп квалификацию литературных и набор истолкований их литературного (и культурного) качества, принимаемый и переакцентируемый далее в связи с позицией той или иной группы в литературном (культурном) процессе. Важно подчеркнуть, что лишь определенная, ограниченная часть действующих значений литературного кристаллизуется в форме институциональных ролей, о которых шла речь выше и которые связаны с поддержанием и передачей сравнительно устойчивого кодекса выработанных значений литературы. Гораздо более широкая сфера оценок и интерпретаций развивается в качестве полемических альтернативных позиций, чисто групповых точек зрения, фрагментов «общественного мнения» и составляющих «образа жизни», которые так или иначе фиксируются культурно, но не обретают социального закрепления в рамках института литературы. Они, можно сказать, не включены в процессы культурного воспроизводства социальной системы литературы, но входят – в качестве резерва или «остатка» – в историческую динамику литературного.

В самом общем смысле динамика литературы трактуется как процесс создания, восприятия и передачи литературных текстов и трансформации их истолкований от группы к группе. Его условное и принципиально открытое для обновления «начало» составляют те кружки, объединения и т. п. сообщества, которые владеют автономными средствами самопонимания, вырабатывают максимальное разнообразие фиксирующих его текстов и предлагают их – через универсальные письменные посредники – любым другим группам, вплоть до чисто рецептивных слоев «случайных» читателей. Среди последних литература фактически теряет сколько-нибудь отчетливую культурную определенность – следы авторства, характеристики идейной традиции и поэтического направления, стилистические и жанровые приметы.

При этом собственно смыслотворческие группы продуцируют тексты – совокупности значений, определенные лишь в самом общем смысле структурой авторских культурных ресурсов (фондов, традиций) и гипотетической адресации. Их дальнейшая судьба связана с последовательной редукцией вырабатываемого культурного разнообразия (избытка) – все более жестким ограничением числа принимаемых во внимание и ценимых текстов (теперь уже обретающих символический статус образцов), сведением спектра их возможных интерпретаций к тем или иным контекстам бытования и истолкования. Это осуществляется на следующей фазе, прежде всего при селекции и интерпретации образцов усилиями групп «первых читателей» – профессиональных экспертов либо любителей-знатоков. Ценности и интересы этих групп также располагаются в достаточно широком континууме от предельной близости к самоопределению инновационных, культуротворческих сил (тогда их деятельность развивается как наращивание все новых уровней истолкования текста, производство новых культурных рамок его соотнесения и в этом смысле – все новых модусов условной смысловой определенности образца) до однозначности той или иной идейной программы, иллюстрирующей свое определение современной ситуации или исторической реальности литературными примерами. На этой фазе складываются литературные каноны, здесь формируется «классика», тут – область господства иерархических моделей культуры и их метафорических субститутов – соотнесения с верхом и низом, центром и периферией, авангардом и эпигонством и т. д. Однако здесь возможности трактовки литературы еще сохраняют известное богатство. В одних случаях значимость кружка или группы определяется хранением образцов высокой культуры и владением многообразными средствами их истолкования, понимания и самой культуры как культивирования, взращивания самоопределяющегося и самоответственного индивида. Смысловые же фонды других ограничены актуальной современностью, средства для интерпретации которой (соотнесения текущей словесности с образцом и «жизнью») черпаются у «предыдущих», более продвинутых групп, вырабатывающих ценности и идеи литературы как культуры. Этим создается наличное разнообразие интерпретаций текста или совокупности текстов (продукции направления, течения, «школы»), складываются культурные фонды интерпретирующих групп, приобретающие при соответствующей проработке статус традиций, линий развития, траекторий преемственности.

Предельно ограниченный набор образцов с однозначно заданной интерпретацией их в качестве синонима социальной истории или национальной культуры отмечает следующую фазу литературной динамики – репродукцию канона. Именно здесь тексты выходят за пределы инновационных и селективных (интерпретирующих) групп, становясь достоянием социального института литературы. Только утратив значение самоценного творчества, «чистого искусства» и получив статус пособия по истории данного общества, нации, культуры, литературные образцы, тиражируемые в соответствующих количественных масштабах и определенными конструктивно-оформительскими средствами, входят в систему воспроизводства базовых ценностей и норм общества в целом, репродукции самого этого общества как системы. С одной стороны, литература выступает здесь инструментом воспроизводства самих признанных критериев литературного, эстетического, исторического при подготовке профессионалов-интерпретаторов – педагогов, историков литературы, литературных критиков, отчасти писателей. С другой – литература используется в качестве средства общей социализации членов данного социального целого через систему школьного обучения.

Лишь через этот канал и на этой фазе литература в этом виде и смысле попадает собственно к читателю – массовой аудитории, коммерческой публике. Здесь, на фазе адаптации, и заканчивается цикл ее жизни. Для одних читательских групп она утрачивает всякую определенность собственно литературного качества, становится литературой как таковой («вообще книгой», по выражению Б. Эйхенбаума) – предельной условностью, фикцией, составляющей в этом смысле ценностное ядро читаемой остросюжетной беллетристики (приключения и фантастика, детектив, мелодрама и т. п.). Для других литература приобретает статус учебника жизни («проблемная» или «психологическая» проза, книга «с настроением», молодежная словесность). Для третьих в ней воплощается полнота государственной идеологии или национального самосознания (государственно-политический, военно-дипломатический или почвенно-националистический роман на историческом материале, эпигоны деревенской прозы и последующие поколения ее читателей). Для четвертых та же «книга» составляет символическую принадлежность образа жизни современного культурного (городского, образованного) человека, деталь его жизненной обстановки и т. д.

Во всех этих случаях важно видеть за популярными типами повествования, формами издания и профилями собирательства так понимаемой литературы те или иные внелитературные, чисто социальные авторитеты, ориентация на которых и задает соответствующее понимание литературного, образ словесности. Это могут быть позиции носителей власти, каналы социальной коммуникации текстов, маркировки недоступности и престижности образцов (символы центра в статусно закрепленном обществе) и др. Тогда в наиболее полном виде схематика возможных читательских типов простирается от читателя-знатока или профессионала, интересующегося исключительно текстом (в любом виде) и оценивающего его в сугубо литературных рамках – традиции, групповой поэтики, через читателя книги – отобранного комплекта наиболее ценного и признанного в литературе, авторитетно подготовленного и солидно изданного («Литературные памятники», «Библиотека поэта»), до потребителей издания, получающих образ литературы вместе с каналом ее приобретения и полагающихся в понимании словесности на инстанции, организующие для них доступ к книгам (подписка, макулатурная серия). Подобным образом можно в принципе типологизировать для тех же целей и читателей журнальной периодики. Полюс максимального разнообразия составят здесь те, кто читает все журналы, размечая поток публикаций и выделяя в них наиболее интересное с точки зрения тех или иных других групп. В средней части шкалы окажутся те, кто ищет для прочтения лишь то, что читают все. А минимум многообразия установок и критериев интерпретации продемонстрируют читатели лишь «своего» журнала, прикрепленные к нему как каналу информации обо всем. Границу же литературной культуры образуют читатели «тонких» массовых периодических изданий с их отделами «безавторской» беллетристики и деиндивидуализированной портретно-обзорной критики.

Частным случаем проявления эпигонских установок, характерных для поздних фаз движения литературного образца (репродукции, адаптации), является едва ли не определяющее образ литературы в обществе положение, когда позиции исполнителей, технически обслуживающих процесс литературной коммуникации между различными группами, становятся ведущими. Инструментально-технические функции и средства исполнения (издательские, типографские) выступают для литературной культуры структурообразующими и нормозадающими. Так бывает всегда, когда определяющей становится не инновативная деятельность культуротворческих групп, а контролирующая активность бюрократического аппарата управления. Главной социально признанной фигурой в литературе становится эпигон, а печать при этом теряет свойства универсального канала коммуникации, превращаясь либо в распорядительное средство массовой мобилизации кадрового состава, либо в распределяемый дефицит, структура доступа к которому воспроизводит социальную организацию общества данного типа.

1988

СОЦИАЛЬНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ДИНАМИКИ ЛИТЕРАТУРНОЙ КУЛЬТУРЫ

Л. Гудков

Известно, что в разработке теории литературной эволюции, бывшей одной из немногих конститутивных тем ОПОЯЗа, его члены отталкивались от негативного опыта других литературоведческих направлений. Методологическая критика формалистов (по крайней мере ведущих исследователей школы) захватывала почти весь спектр исследовательских принципов, существовавших на тот момент (главным образом те, которые могли служить формулами объяснения движения литературы, а стало быть, ее истории). Опоязовцы ясно сознавали не только слабость этнографического подхода к литературе, бесконечность возможностей прослеживать трансформации и скрещения тем и мотивов (что делает призрачной значимость объяснения собственной литературной динамики), но и недопустимость для историка ограничиться простой каталогизацией литературных форм и явлений (хотя, конечно, сами по себе подобные задачи крайне важны в качестве литературоведческой пропедевтики). И уж тем более не могло их удовлетворить то, что считалось «социологией литературы», а по существу было литературоведческой разновидностью экономического детерминизма. Критически оценивали они и посылки эклектического академизма, рассматривавшего историю литературы как идеологический эпифеномен национальной культуры.

Сегодня приходится еще раз повторить вслед за ними, что ни один из этих подходов не может служить достаточным основанием для теоретически проработанной истории. Во всех подобных схемах движущие начала или силы истории выносятся за пределы собственно литературы и полагаются либо в какой-то иной системе, выражением которой становится литература, либо в самом исследователе, регистрирующем изменения литературных явлений на шкале исторического времени.

Специфика опоязовского решения была связана с комплексом идей «литературная эволюция как смысловая инновация», которые должны были бы направлять внимание исследователей на формы смыслообразования, относящиеся исключительно к технике авторского выражения. Это объясняет особый интерес формалистов к семантическому смещению или сдвигу, остранению, пародии и т. п. Однако, хотя собственно вопросы смыслообразования и сфера инновации – центральная часть проблематики литературной динамики, процессуальность ими еще не исчерпывается. Инновация – только острие, фокус развертывания динамического ряда.

Усилия опоязовцев концентрировались вокруг поисков решения задачи: как специфицировать или детализировать рациональную технику исторической реконструкции актов смыслообразования[332], т. е. средства для типового анализа ситуаций литературной инновации. Однако, оставив без внимания прочие теоретические элементы литературного процесса, опоязовцы закрыли для себя возможность дальнейшей методологической работы – проблематика литературной инновации осталась связанной чисто предметными обстоятельствами, что сделало невозможным перевод инновации в план методического регулятива, операциональной доминанты исследовательского интереса, работы в целом. Признавая за рациональной реконструкцией ее важнейшую роль – фиксацию механизмов инновации, нам все же приходится еще раз отметить, что опоязовская задача – искать и разбирать моменты литературной инновации – могла бы удовлетворять условиям лишь чисто индуктивного описания литературы, но не отвечала требованиям теоретического объяснения ее движения. Поэтому для определенных и сравнительно ограниченных задач теории сохраняется необходимость дать в том или ином виде общий эскиз динамики литературной культуры как целого, т. е. продолжить обсуждение вопросов, начатых формалистами.

Этот круг вопросов связан с методической необходимостью представить в каком-то аналитическом языке (число этих языков, видимо, задано наличием концептуальных или теоретических парадигм, претендующих быть основой междисциплинарных исследований) весь цикл движения, от начала до конца литературной динамики. Важность подобной работы заключается не только в эвристической ценности общей схемы функционирования культуры, но и в получении – исходя из идеи целого – своего рода проблемной карты, возможности прояснить смутные или нерационализированные места, расхожие, но остающиеся лишь интуитивными представления о динамических аспектах символических систем. Даже если бы такая работа была лишь систематизацией общих мест и положений в исследованиях литературы, то и тогда она была бы обязательной и необходимой фазой аналитической работы.

Все сказанное выше можно считать преамбулой к трем следующим тезисам.

1. Процесс литературной динамики есть процесс рутинизации литературной инновации, или, иначе говоря, тривиализации тех специфических оригинальных значений, которые произведены в актах новационного смыслообразования. Конец литературной динамики отмечен состоянием, когда конструкция или прием теряет свой семантический ореол – значимую связь с ситуацией своего появления или возникновения у конкретного автора. Конструкция используется столь многими, что становится безличным, стертым значением, вошедшим в нелитературный обиход, элементом общей повседневной цивилизованности. Понятно, что сам конец течения литературного времени не осознается, так как остановка его культурно не маркирована.

2. «Фон», или пародируемые в актах смыслообразования конструктивные или тематические значения, не есть нечто неподвижное, а, напротив, сам представляет собой движущее начало эволюции или динамики, подчиняющееся системе социального взаимодействия, описание которого требует специального анализа. Или же: структуры культурных конфигураций, «доминирующие» или «вторичные ряды», «старшие или младшие ветви литературных родов», мифов, канонов, традиций существуют не в идеальном пространстве культуры (на манер платоновского космоса вечных идей), они закреплены композицией социальных образований (групп, институтов), благодаря которым литература и существует как нечто целое. Условием литературного движения становится распределение систем литературных значений (с их различиями временны́х характеристик, глубины и особенностями организации культурной памяти, устройством и наборами литературных авторитетов и символов) по тем или иным узлам социального взаимодействия, складывающимся по поводу литературных явлений. Литературная статика, на фоне которой только и можно отмечать движение, в этом смысле есть не абсолютная неподвижность, вневременность литературных рядов, а структурность социального мира культуры. Перефразируя известное выражение «короля играют придворные», можно сказать, что литературную динамику делают рутинизаторы (эпигоны и хранители).

3. Литературная динамика в своем социально-структурном аспекте представляет собой непрерывное взаимодействие участников литературного процесса, распределяемых в соответствии с их основными функциями по фазам всего цикла динамики: инновации, отбора нового, хранения образцового состава литературы, адаптации литературных образцов (в любом отношении), т. е. их утилизация, использование в других литературных или внелитературных целях. Весь цикл – от момента инновации до растворения в повседневности – можно описать через набор или композицию групп, образующих или отмечающих отдельные фазы процесса. Конституция этих групп (стало быть, самоопределения их членов как основание выделения группы из всей массы взаимодействия по поводу литературы) определяется различием их функций, а нормы, в соответствии с которыми строятся взаимоотношения между группами, могут рассматриваться как своего рода правила динамики, правила передачи образцов (литературной топики, сюжетики, типов героев, метафорики времени и пространства и проч.) от группы к группе. Пользуясь словами Тынянова, можно сказать, что литературная динамика раскрывается как последовательное изменение функции конструкции или приема.

Однако ход этого изменения обусловлен представлениями о символическом «третьем», внешнем по отношению к собственно творцам литературы: имплицитными значениями тех, для «кого» отбираются и интерпретируются литературные образцы. Эти фигуры представляют социальные инстанции, заинтересованные в культуре, в частности в литературе. Они являются «внутренними адресатами» участников литературного процесса. Ориентации на них скрыто предопределяют не только сам отбор нового, но и последующий состав образцов, устанавливаемой таким образом «традиции» или «ряда» литературы, как и все направление дальнейшей динамики, создавая тем самым неявное силовое поле литературной работы. Благодаря этому литературный образец (произведение, конструкция, тема, прием и т. п.) каждый раз оказывается в ином смысловом контексте, иной системе интерпретации и подчиняется ее логике, теряя связь с условиями своего возникновения, включаясь во все более широкие системы значений, признаваемых все большим кругом людей. В противном случае литературные новообразования оставались бы лишь достоянием предельно малой группы, непосредственно связанной с автором, – первых слушателей и читателей, членов литературного салона, кружка, компании друзей писателя и т. п. Неизбежность последующей универсализации смыслового элемента вызвана самим фактом признания его ценностного содержания.

Литературная динамика начинается с использования слов поэта для целей и отношений, не связанных с собственно структурой авторского смыслообразования. Фазы прохождения или изменения, трансформации семантики образца, функционального значения конструкции или приема можно рассматривать как последовательность, составляющую течение культурного времени. (Если исходить из того, что время задано не физической хронологией, а точками семантических переломов, сдвигов, изменений.)

Рассмотрим всю схему динамики несколько подробнее. Начнем с первой группы – творцов или инноваторов, дающих начало движению. Мера радикальности инновации – степень выражения авторской субъективности, следовательно, отклонения от общепринятых представлений о реальности, нормативного фиксированного порядка вещей. Явным операциональным признаком субъективности могут служить особые семантические образования, лишенные предиката существования, т. е. чисто фикциональные синтетические значения. В качестве наиболее чистой или предельной формы приведем ахматовские строки: «зеркало зеркалу снится», «беды скучают без нас», «последняя невстреча» или метафоры Заболоцкого: «и мысли мертвецов прозрачными столбами», и др. Такие семантические образования в логике и философии науки иногда называют «логически невозможными» или «интересными» истинами. Эти парадоксальные в экзистенциальном плане значения представляют собой такой индивидуальный синтез различных предельных ценностных представлений (в эпистемологическом отношении – трансцендентальную структуру), на который в общепринятом языке и общении наложен запрет. Иными словами, поддержанием жесткой нормы реальности, устойчивости смыслов и значений предметов (= отношений к ним, стало быть – и отношений между людьми) достигается систематическая и непрерывная изоляция инновационных и продуктивных групп и сегментов культуры, узаконивающих их существование.

Смысл же отмеченных выше конструкций значим только внутри них самих, только в границах самого экспрессивного действия и выражения субъективности. Принцип понимания этих конструкций заключается в воспроизводстве самого процесса их субъективного синтезирования (методически генезис смыслового образования выступает в форме правила понимания семантической структуры). Если рассматривать смыслообразование как соединение ценностных значений, их «перевод друг на друга», ранжирование и т. п., то возможность медиации ценностей (в обиходе не подлежащих опредмечиванию – нельзя овеществить идею добра или свободы, красоты и бессмертия, нельзя однозначно установить, чтó есть бесконечность) предполагает предварительную и условную (игровую) их натурализацию, причем сама эта натурализация или персонификация ценностных значений осуществляется в демонстративной и «театрализованной» форме («беды скучают без нас»).

Важно подчеркнуть, что для связывания или сопоставления ценностей в такой натурализованной форме значимы лишь чисто субъективные основания, т. е. принцип понимания и источники синтезируемого семантического материала не обладают никаким собственным или «объективным» (внешним по отношению к авторскому Я) авторитетом: они значимы лишь постольку, поскольку их устанавливает поэт (субъект культурного действия и высказывания). Нет, следовательно, никаких навязываемых извне правил построения смысловой структуры, кроме указываемых и демонстрируемых тут же, в самой ситуации порождения смысла. В этом, кстати, и заключается характер «затруднения» или «сдвига», который подчеркивали в своей поэтике и теории литературы опоязовцы: нормы понимания или генезиса семантической структуры заданы в самой субъективности образования, нормах соединения поэтом несовместимых значений. Парадоксальность такого синтеза указывает на особые принципы рациональности построения, предполагающей обучение правилам в процессе самой «игры», т. е. научение смыслообразованию в процессах демонстрации производства смысла. Это и есть игра в самом серьезном и строгом смысле, на который указывал Тынянов, – «игра с чистой формой»[333].

Сообщество, возникающее на признании таких правил, а стало быть, конструированное подобными представлениями о человеке, – это общество равнозначных индивидов, интеграция которых возможна лишь через признание в каждом из них равноценности творящего духа (модель – идея Цеха поэтов, платоновской Академии, Телемского аббатства).

С формальной точки зрения аналогией замкнутой структуры смыслообразования будет золотое правило этики или категорический императив Канта – идея автономного и самодостаточного индивида, назначающего себе правила поведения. Принцип «игра с чистой формой» соответствует в формальном отношении принципу «поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой». Всеобщность и универсальность ценностей культуры (непременная предпосылка «большой» литературы) означает чисто субъективный их выбор и признание, т. е. самостоятельное утверждение правил игры, условий и границ действия: черта между внешним миром повседневности и зоной смыслообразования проведена признанием условий «места» и «времени» значимости вводимых правил. Вне фикционального синтеза значений и вне ситуации понимания семантических рамок конструкции этого типа не действуют. Поэтому оппонентом субъективному Я в литературе выступает не конкретный социальный персонаж, а сама анонимность рутинного строя вещей, устойчивость общепринятых, коллективных представлений и форм их семантического выражения.

Однако смыслообразование (и непременное многообразие его форм) еще не составляет само по себе динамического ряда, поскольку в принципе возможно простое накопление идей и новых смыслов, без их признания вне группы инноваторов дающими начало движению. (Несостоявшаяся рецепция – проблема, в теоретическом отношении тождественная реконструкции ситуации инновации.) Социокультурная динамика начинается с тех, кто заимствует литературные образцы уже как готовые смысловые значения.

Вторая группа – те, кто отбирает значимое из всего, что возникло в актах инновации. (При этом отбор здесь может быть произведен только по правилам, указанным извне, в соответствии с определенными нормативными критериями.) Функция этой группы – селекция образцов в отношении иных литературных, идеологических и прочих культурных авторитетов и персонажей. Сама селекция в функциональном плане означает не просто отбор, но и снижение или ограничение литературного многообразия, поскольку отбираемые значения включаются в уже существующую, наличную интерпретационную систему, в определенный однозначный контур – систему идей литературной партии, заказчика шинельной оды или романа, литературы социально-критического толка. В зависимости от того, на кого ориентируется отбирающий, выстраивается и соответствующая проекция литературы. Многообразие типов отбирающих (посредников в литературном процессе) в принципе есть свидетельство исторического богатства литературной культуры, динамичности и свободы литературы, равно как и сложности социальных связей в обществе, наличия специализированных подсистем и образований. Напротив, единственная инстанция признания «литературного дела» (государство, церковь и т. п.) – симптом тотального контроля над литературой, превращения ее, с одной стороны, в род орнаментальной аранжировки нескольких одобренных и узаконенных тем, а с другой – в департамент идеологической поддержки нелитературных авторитетов.

Можно наметить ряд типов отбирающих посредников: кружок знатоков и любителей, оставляющих стандарты вкуса нерационализированными, но зато обеспечивающих условия сохранения текста; переводчики (здесь особенно существенно, в отношении кого и чтó они переводят, какие аналоги – ритмические, лексические и т. п. – подыскивают в собственной культуре прошлого для передачи чужих образцов, на какой смысловой или конструктивный ряд ориентируются и т. п.); критик; независимый «интеллектуал» и другие. Важно лишь, что любой отбирающий, в отличие от инноваторов, исходит из «своих», внешних, тем или иным образом эксплицируемых литературных эталонов, а стало быть – неизбежно придает литературной инновации тенденциозный или однозначный характер. Насколько значим этот момент коммуникации между автором и группой первого прочтения, можно судить по сравнительно недавнему выступлению Д. Савицкого на конференции русского авангарда во Фрисбурге (Швейцария, февраль 1987 г.): эмигрантская литература при всей своей технической изощренности, тематической свободе и новизне, оставшись без критики, теряет начальный импульс самореализации, теряет внутреннего адресата – читателя, в результате чего у автора возникают чувства тупика, литературной эхолалии. Несмотря на значительный продуктивный потенциал, писатель в эмиграции (что отчасти подкрепляется опытом немецкоязычной эмигрантской литературы в 1930‐е гг.) с течением времени оказывается перед дилеммой: либо перейти на другой язык и, соответственно, сменить публику и продолжать работать, либо выйти на коммерческий рынок. В противном же случае остается угроза замыкания в собственном кругу и неизбежная перспектива дилетантизации[334].

Результаты произведенного отбора принимаются следующей группой уже в качестве норм литературной культуры, состава произведений, отмеченных авторитетностью, а значит – нормативностью. Поэтому для тех, кто уже воспроизводит размеченный остаток авторов и текстов, канонизированные формы и приемы (в совокупности «классицизированных» текстов), литература предстает как иерархическое устройство, ранжированное по степени культурной значимости. Внутреннее, актуальное время первой инновационной группы здесь распадается и организуется по оси прошлое (= нормативно-образцовое) и настоящее без будущего, т. е. все события литературы разворачиваются в модусе истории. «Литература» здесь – только эталонные авторы и тексты. Новые произведения и авторы в подобной системе – лишь неопределенный (проблематичный) предмет сопоставления с прошлыми образцами[335].

Наиболее ясный феномен – классика, сама по себе выступает как своеобразный признак имперской организации общества[336] с соответствующей параллелью топики метрополии и провинции. Круг основных мотивов задан тематизацией центр-периферических связей как формы записи культуры (где «центр» – столица, город, «архетип» или доминирующий «миф» и т. п. – фиксирует наиболее значимые и фундаментальные для культуры данного социального целого ценности; напротив, «периферия» в этой системе пространственной организации социокультурных значений принимает на себя выражение неинновационных, рутинных смыслов, относящихся к процессам воспроизводства и поддержания образца, повторению или эпигонскому разыгрыванию эталонных сюжетов и конструкций). Этот «горизонтальный» (рутинный) план фиксации светских ценностей принципиально отличается от «вертикальных» символических медиаций инновационной среды. Свобода креативного Я, обреченного всегда оставаться наедине с миром и небом «вечных» ценностей без всяких посредников, а потому подвергающего рефлексии любые формы застывающей в своей нормативности культуры (в том числе и указанную выше матрицу «центр—периферия», как это сделано, например, И. Бродским), постоянно оказывается в конфликте с ученичеством подражателей классике, готовящих рецептурную литературу.

Однако не менее частым случаем является консервация одной лишь экспрессивной техники, что обеспечивает движение тривиальной, массовой или социально-критической литературы. Стремление разрушить игры в фикциональность и обеспечить «серьезность» и авторитетность литературы ограничением ее «общественной роли», как это подчас происходит, ведет к обеднению самих модусов литературности, к тому, что оцениваются чисто тематические или содержательные моменты. В таких ситуациях сама литература становится с неизбежностью лишь эпифеноменом просветительской идеологии культуры со всей присущей таким течениям непроявленностью неравенства человеческой природы, совпадением власти и культуры как фокуса интеллектуальной вселенной. Доминирующий тип социальных связей, конституирующий литературу такого типа, – «авторитет – общественность», писатель как критик или школьный учитель. Это стадия, по выражению Эйхенбаума, «готовой литературы».

Таким образом, селекторы «готовят» литературные блюда и передают их другим социальным группам в неизменной интерпретации (или, по крайней мере, их рецептурные формулы). Во всех этих случаях именно конструктивная сторона литературы – экспрессивная техника, стереотипная метафорика и т. п. – будет выступать как субститут самой реальности, форма ее риторической организации, критерий «настоящей», «подлинной» действительности и ее прошлого. (Отсюда борьба за соблюдение нормы этой «реальности». Истории литературы типологически могут различаться своей способностью дистанцироваться по отношению к сменяющим друг друга нормам реальности.) Актами селекции и интерпретации достигается связность, интегрированность литературной инновации со всем целым литературы и культуры, устанавливаются общие интерпретационные связи между различными символическими системами и группами их носителей (выбор соответствующей системы – философии, историософии, той или иной идеологии и т. п. – будет влиять на способ толкования литературы).

Детерминирующими в установлении этих связей являются, повторим еще раз, типы «третьего», выступающие в роли «невидимой руки», направляющей ход литературного процесса, последовательность актов заимствования. Можно сказать, что сам акт селекции тоже представляет собой пародирование текста в расчете на понимание и интересы «третьего», т. е. переинтерпретацию и трансформацию его семантической структуры по нормам, кодам, алгоритмам внелитературных систем.

Таким образом, функция хранителей или репродукторов сводится к поддержанию норм литературной культуры, воспроизведению образцового состава литературы. Важнейшим признаком их деятельности является энциклопедический характер литературы на этой фазе. Организация литературы представляет собой замкнутое, таксономированное или классифицированное целое, обозримое и законченное, с обязательным жестким отбором литературных авторитетов и символов (классика, собрания канонических текстов и сопровождающих их версий; индексы сюжетов; университетские или академические курсы истории литературы, в большей или меньшей степени эклектичные по отношению к собственно исследовательским задачам).

Сознание указанного типа крайне иерархично и оценочно: это упаковочное сознание, фасующее культуру для последующей передачи ее другим группам или поколениям. Мир этой литературы прозрачен, непроблематичен, дидактичен. Нельзя недооценивать значения такой деятельности: музеефикация – важнейшая стадия в процессах содержательной трансформации литературного образца и воспроизводства культуры. Схематика собственно хранения литературной культуры не обязательно может быть (и даже, как правило, не бывает) литературной: в ее роли используется либо определенная идеология культуры (литература как отражение какого-то иного движения – национального, политического, социального и т. п. развития, провиденциального замысла и проч.), либо даже утопия культуры (в маннгеймовском смысле). В последнем случае литература строится как форма выражения духа соответствующей инновационной, но маргинальной группы, дискриминируемой в каком-то отношении (здесь сами принципы интерпретации становятся символами внутригрупповой солидарности, основой воспроизводства группы или творческой среды, проекцией ее символов и ценностей на будущее, на фиктивное или идеальное пространство).

От подобных процедур содержательной рутинизации следует отличать собственно научную интерпретацию, даваемую исследователями литературы. Здесь мы имеем дело с так называемой формальной рутинизацией, т. е. разрушением авторской уникальности в процессе анализа тематических или конструктивных источников новации. Продуктом исследовательской рационализации и изучения становится не конкретное имя или ситуация в литературе, а систематически представленный космос литературной культуры соответствующего периода или типа.

Однако первоначальные инновационные образцы и значения в любом случае неизбежно искажаются и деформируются ради поддержания известной и необходимой целостности и связности всей интерпретационной системы хранения и передачи литературной культуры.

В отличие от функции воспроизводства культуры и ее стандартов, принципиальная роль эпигонов, этих жуков-могильщиков инновации, заключается в разрыве смысловых, тематических и конструктивных элементов образца, изменении функции приема или конструкции. Этот разрыв обеспечивает дальнейшее их существование на правах свободных культурных радикалов, т. е. делает возможным любое использование отдельных тематических или конструктивных элементов в самых различных целях и отношениях (например, для технической комбинаторики в заказной литературе, для дидактики, иллюстрации, социальной критики, развлекательности и т. п.). «Эпигон» поэтому, в данном контексте, – не столько оценочное понятие, сколько функциональное, терминологическое.

Его работой обеспечивается в основном то, что семантические структуры, некогда бывшие инновационными, теснейшим образом слитые с авторской ситуацией, явившиеся на свет личностным, неповторимым ответом судьбе, критическим моментом осознания себя в мире, игрой или чем-то еще, превращаются в объективные, т. е. ни от кого не зависящие, чистые, можно сказать, «геометрические» культурные формы, допускающие именно поэтому разнообразное использование и адаптацию. Подобные символические элементы или образования могут становиться предпосылкой, грамматикой или материалом любого культурного высказывания. Рутинизация происходит как устранение семантического ореола или памяти конструкции, следов ситуации ее возникновения (ср. с тыняновским пониманием семантики стихотворного размера как «памяти ритма», закрепления эмоционального тона размера по аналогии с оригиналом произведения). Тем самым продукт деятельности эпигона (т. е. разрыва между авторством и конструкцией) выступает как консервация конструктивного или тематического материала в культуре, обогащение культурной повседневности.

Наконец, последняя фаза динамики, с которой связана деятельность потребителей культуры, – состояние литературы как цивилизации. Это нормальный уровень повседневной или литературной информированности и компетентности, способности различать литературное и нелитературное, определенная степень знакомства с тем или иным состоянием литературной культуры (школьным, вузовским, интеллигентским и т. п.), короче, некая осведомленность в «литературе». Радикалы литературной культуры – сюжеты, речевые осколки, штампы и т. п. обращаются как тематические или конструктивные стереотипы. Их анонимность, шаблонность, устойчивость становятся условиями не только массового потребления, но и изменения среды или средства транслирования: эти литературные блоки или клише уходят или переходят на другой канал воспроизводства – в печать, кино, СМК и т. д.

Общеизвестность и понятность такого материала – необходимое условие массового воспроизводства повседневности, например бытового массового чтения, когда читатель не помнит ни автора, ни названия книги, т. е. читает как бы одну бесконечную книгу со стереотипным формульным построением, такими же типами героев, общеобязательными нормами действия и мотивации. На этой стадии прежние тематические и конструктивные элементы, как кусочки смальты, становятся образно-символическим материалом социальных конструкций реальности, нормативно-риторическими формами организации и восприятия социальной и исторической действительности. Прежний литературный характер значений на этой стадии может быть раскрыт лишь в ходе специального анализа, расколдовывающего средствами социолингвистики, социологии языка или идеологии кажущностную «естественность» реальности. То, что для неспециализированного сознания представляется чертами исторической эпохи, ее событиями, раскрывается здесь как слежавшиеся, спрессованные литературные штампы и конструкции.

Отталкивание инноваторов от них дает начало новому циклу динамики.

1990

БИБЛИОТЕКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

Л. Гудков, Б. Дубин

Вопрос о перспективах библиотечного строительства приобрел в последние годы особую остроту[337]. Это связано с серьезными переменами, происшедшими в сфере книжного обращения. Кризис в библиотечном деле ощущают читатели и собиратели книг, он обсуждается в широкой и специальной прессе, виден из результатов эмпирических исследований. Новую ситуацию можно охарактеризовать как сравнительно резкий рост массового по своим масштабам интереса к книге, выразившийся как в чтении, так и в их приобретении. В сфере книготорговли этот феномен получил наименование «книжного бума». В области чтения он проявился в довольно неожиданном для библиотечных работников, исследователей и других заинтересованных лиц возникновении устойчивого набора литературы широкого и долговременного успеха и читательского спроса. При сохранении объема и структуры книгоиздания, сложившихся форм распространения книг и т. д. следствием указанного процесса стало явление «книжного дефицита», повлекшее за собой новые перемены. Среди последних отметим образование «параллельных» принятым прежде каналов обращения книги – различных форм книгообмена и внеторговой книгопродажи, «макулатурной серии», изъятой из свободной продажи, и «библиотечной серии», издающейся с 1972 г. и не поступающей в книжные магазины.

Перенос значений культуры на совокупность всех письменных текстов, а вместе с тем и на сам институт по производству, хранению и распространению их («литературу» в целом) придал книге статус средства трансляции основополагающих культурных значений. Только там, где предварительно обнаруживаются подобные процессы, и возникает массовое тиражирование образца. Последнее предполагает уже культурно структурированный образ мира и в этом смысле выдвигает специфические требования к подчеркнутой, добавочной отмеченности тиражируемых образцов – знакам центральности коммуницируемых значений (принадлежность к серии, «библиотеке», собранию сочинений и т. п.). Таким образом, важна не только принципиальная коммуницируемость, тиражируемость образца, составляющая техническое выражение его общедоступности (пластинка, имитирующая присутствие на концерте, альбом – посещение картинной галереи), но и специальная маркировка, отмечающая место образца в контексте доступной культуры (высокостатусных групп, обладателей права на «культуру»), в иерархии культурных значений, в оценочном моделировании культурного универсума.

Сегодня меняет свою функциональную значимость и такая давняя форма организации воспроизводства социокультурной структуры, как библиотека. В наибольшей мере нас здесь будет интересовать библиотека массовая в сравнении с другими типами. Призванная обслуживать определенные слои населения, массовая библиотека выступает как механизм социализации неписьменных, негородских групп населения, приобщение которых к культуре (ценностным и смысловым ресурсам привилегированных слоев) более или менее строго регулируется налаженными социальными каналами инфильтрации в город – структурами образования, службы и т. д. Ситуация, однако, коренным образом меняется, когда приток массовых потенциальных читателей уже не может быть урегулирован только социальными средствами – в условиях массовой миграции в город. Особенно это характерно для последующих поколений мигрантов, социализирующихся уже в городской среде и ищущих средств символического самоопределения, а не только способов инструментальной адаптации к новым условиям.

Современное существование массовой библиотеки характеризуется заметным напряжением в системе комплектования (значительная доля невыполняемых заказов на выходящую литературу); в обслуживании читателей (высокий процент невостребуемых книг, с одной стороны, и широкий спрос на сравнительно небольшой круг авторов и произведений, с другой; очередь на многие книги и журналы; произвольное изъятие наиболее спрашиваемых изданий из активного пользования); в системе взаимодействия абонентов с библиотекой (снижение ее авторитетности из‐за систематических отказов читателям, рост числа и объема домашних книжных собраний). Появились новые формы образования и пополнения домашних библиотек (коллективная подписка на периодику, продажа книг через организации «с нагрузкой» или «в нагрузку», розыгрыш в лотерею и др.). Уже сейчас можно говорить о столкновении системы издания и распространения книг, библиотечного комплектования и обслуживания (а точнее – ценностных оснований деятельности соответствующих институтов) с иным функциональным значением книги и литературы, с новыми требованиями, предъявляемыми сегодня к библиотеке.

В данной статье анализ сложившихся видов библиотек определен следующим способом рассмотрения. Аналитической осью упорядочения рассматриваемого материала выдвигается принцип доступности библиотеки для того или иного читателя. Под доступностью подразумеваются интенциональные характеристики комплектуемых фондов – ценностные, семантические и социальные определения «имплицитного читателя». Они задают проективную структуру социального взаимодействия комплектаторов библиотеки и ее абонентов. Содержательный анализ этих определений даст в итоге конфигурации ценностей (ценностных образцов), аккумулируемых в фондах библиотек различного типа.

Тем самым возникает необходимость рассматривать подобные смысловые образования и их трансформации как зависимые от социального самоопределения групп, комплектующих фонд библиотеки. Речь должна идти о профессиональных работниках библиотеки, принимающих на себя функции идеологического представительства авторитетных для них инстанций в расчете на предполагаемого читателя. Последнему, невзирая на «натуральный» объем и разнообразие читательского контингента, ценности данных образцов нормативно вменяются на правах образцовости или обязательности.

Отбираемые образцы комплектуются в фондах, приобретая статус «общекультурного», в котором стерты сколько-нибудь заметные марки социальности. Поэтому библиотекарь в определенных ситуациях, поддерживаемый, скажем, более широкой идеологией «культуры как образования», может не только осознавать и представлять себя агентом селекции и коммуникации образцов, но и претендовать на полномочия их производителя. Последнее влечет за собой вопросы о руководстве чтением, о рекомендательной библиографии, о работе с читателем и указывает на складывание профессионального этоса и идеологии библиотекаря («библиотековедения») как результат длительных процессов социокультурной дифференциации, сопровождающихся ростом относительной автономности репродуктивных систем (в том числе школы, критики, цензуры, библиотеки). Границами этой автономности применительно к библиотекам будут, с одной стороны, так или иначе сохраняемые компоненты ролевого определения библиотекаря. Это означает понимание его роли как того, кто выдает книги (а это, кстати, делает постоянно проблематичной возможность реализовать столь же постоянно возникающую у библиотекарей идею «библиотечного ядра»). С другой стороны, границей притязаний библиотеки на автономность является специфическое умножение авторитетных инстанций, вырабатывающих смысловые ценностные образцы.

Применительно к избранному здесь критерию доступности, который можно операционально определить как отсутствие ограничений при записи в библиотеку, полярными типами будут универсальная (национальная или научная) и массовая библиотеки. Исследователю предстоит дать социологическую интерпретацию характеристикам «универсальности» и «массовости». Для данных целей можно, не претендуя на исчерпывающие изложения исторического материала, типологически выделить ценностные основания универсальности библиотеки (имея в виду как набор комплектуемых значений, так и проективных, предполагаемых, имплицитных адресатов). Такими могут быть идеи «общества» как «нации», «науки», «культуры», «церкви» (конфессиональной общности). Тем самым в деятельности библиотек выделяется функциональное начало, т. е. библиотека – не просто собрание книг, но социализирующая структура, предназначенная для устойчивого воспроизводства данной социальной целостности[338], понимаемой как потенциальное многообразие культурных определений ситуаций действия. Так, исторически одной из первых форм библиотек является крупное монастырское и церковное собрание. Другим типом репрезентации культурной общности социетального уровня может служить Парижская национальная библиотека, фонд которой, образованный, как и в национальных библиотеках Испании, Швеции, Бельгии, Дании, Колумбии и др., из королевского собрания, представляет собой совокупность культурных образцов, воплощающих идею общества как нации. Чистым, «идеальным» типом научной библиотеки выступает университетская библиотека, отражающая в своем фонде принципы организации науки так, как они представлены в структуре факультетов университета. Поздно получившая статус национальной, Библиотека Конгресса США выражает идею «гражданского общества», социальный характер которого непосредственно проявляется в указании на приписанность библиотеки к законодательному органу страны (представительству федерации штатов, а не отдельного штата). Социальное своеобразие библиотеки этого типа демонстрируется свободным и нецентрализованным характером комплектования и неограниченным доступом к ее фондам. Можно указать и на специфический тип библиотеки, репрезентирующей в качестве универсальной культуры идею уходящей мировой империи[339]. Характерно, что подобные образования кристаллизуются на правах отделов музеев, руководствуясь идеей удержания, сохранения книжных сокровищ (такова библиотека Британского музея, но есть и другие примеры).

Своеобразная ситуация с библиотеками складывается в условиях модернизации с характерными для этого процесса напряжениями в сфере культурного самоопределения. Подобные явления имеют место во многих регионах, характеризующихся многоукладностью социальной структуры, наличием – наряду с традиционными регулятивными системами и образом жизни – областей преимущественного, ускоренного, интенсивного развития. Символическими репрезентантами этих областей выступают группы, претендующие на руководство «политикой национального развития» (а далее и иными сферами) и стремящиеся ликвидировать разрыв между наиболее развитыми, «современными» и «отсталыми» сферами социальной жизни. Конститутивная черта их идеологии – интерпретация инструментальных аспектов социальной системы в категориях культуры, придание прагматическим, утилитарным компонентам действия и соответственно институтам, задачам и пр. символической значимости и самоценности. В первую очередь это касается управления, образования, науки (и т. п. институтов «формирования нового человека»). Подобные явления, демонстрирующие сращение идеологий развития с проблемами национальной идентичности, культуры, задачами науки и образования, отмечаются исследователями в странах третьего мира. Несколько ранее они были характерны для начальных этапов индустриализации Центральной и Восточной Европы. Так, например, национальные библиотеки Хорватии, Норвегии, Финляндии и других стран или регионов сложились на базе университетских и носят соответствующее обозначение в своей титулатуре. В этой связи примечательно, что первая публичная библиотека в России возникла на основе книжного собрания Петербургской академии наук. В дальнейшем эта форма поддерживалась и внедрялась «для учреждения и поощрения духа общественности» Министерством внутренних дел[340].

Сходные с вышеперечисленными черты можно усмотреть и в судьбе Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина – национальной библиотеки страны. Пользование ее фондами с определенного времени предоставлено главным образом квалифицированным специалистам с высшим образованием, интеллигенции в широком смысле слова. Причем уровень требуемой квалификации постоянно повышается, т. е. библиотека все более приближается по типу к научной. Характерно, что значительная и растущая по своему удельному весу часть фондов отводится гуманитарной литературе, а те или иные разделы технической литературы либо передаются в другие библиотеки, либо комплектуются преимущественно ими (например, диссертации). В рамках системы дифференцированного комплектования преобладающую часть новейшей, наиболее ценной зарубежной литературы по общественным наукам получает ИНИОН АН СССР, а книги по литературоведению, языкознанию и другим дисциплинам гуманитарного профиля (и художественную литературу на иностранных языках) собирает преимущественно ВГБИЛ. Тем самым фонд ГБЛ во все большей мере репрезентирует ценности и значения «национальной культуры СССР». С другой стороны, жестко профилированное тематическое обслуживание читателей-специалистов сближает ГБЛ с ведомственными библиотеками, тогда как отсечение малоспрашиваемой литературы (прежде всего изданий прошлых лет), переводимой преимущественно на режим хранения иностранной периодики и книжных, в том числе продолжающихся, изданий до 1957 г., делает ее аналогом массовой библиотеки, ядро которой составляет исключительно «актуальная», только что изданная литература. Более того, на режим хранения с предложением читателям исключительно микрофильмов предполагается перевести преобладающую часть фонда. Это ограничение дееспособности читателей жесткими рамками профильного комплектования также воспроизводит функции массовых библиотек.

Таким образом, структура комплектования и формы доступа к фондам крупнейших библиотек страны позволяют говорить об определенной тенденции в принципах регулирования коммуникативных процессов – наличии квалификационного порога во взаимодействии читателей с ценностными образцами иных культурных регионов (со специфическими пространственно-временными характеристиками соответствующих фондов литературы). Наибольшая же доступность обеспечивается инструментальным системам знания, представленным в научно-технической литературе (последнее легко проследить по формам работы ГПНТБ).

Неоднозначность понятия «общедоступность», трактовка которого в конечном счете определяет все остальные интенциональные характеристики фонда «общественной» библиотеки (а стало быть, и характер образующегося на его основе социального взаимодействия), связана с тем, что предикат «общее» может быть раскрыт в прямо противоположном смысле, обусловленном групповой идеологией комплектаторов фонда. «Общее» может соотноситься как с «общественностью»[341], так и с «обществом», что ведет далее к различным представлениям о природе человека, различным образам культуры. В первом случае мы имеем дело со следами просветительства в идеологии групп, задающих в качестве конститутивной характеристики человека его способность к подлинному общению с себе подобными. Качество «подлинности» социологически может быть интерпретировано как нормативный характер общества (структуры социального взаимодействия), что, соответственно, выражается в предположении о способностях к усвоению этих норм и заданном уровне владения ими. Разное отношение к этим нормам закрепляет неравноправный статус участников проектируемой коммуникации. Этим определяются представления авторитетной группы о развитости и неразвитости человеческой природы, выражающейся в «уровнях» и структуре «потребностей», которые и есть мера социальности, социальной дееспособности или автономии индивида. Таким образом, представления группы комплектаторов об общественности как группе, уподобленной им (но не сливающейся с ними) по ряду характеристик, важнейших для процесса воспитания, содержат идею фактически реализуемой возможности, равно открытой любому члену «коллектива», от имени которого и действует комплектатор. Другими словами, идея качества человеческой личности коррелирует здесь с составом и объемом воспитующих ее образцов.

В случае, когда в функциональном устройстве «общественной» библиотеки «общедоступное» репрезентирует «общество», проективная структура социального взаимодействия, складывающегося на основе библиотеки, понимается как образованная действиями относительно автономных, дееспособных индивидов. Содержательно структура комплектуемого фонда определяется при этом профилем соответствующих интересов членов «общества». Равнозначность этих интересов символически выражается платой (вступительным взносом, ежегодной платой за услугу и т. п.). Генетически подобная плата восходит не к компенсации издержек, а к коллективной подписке как конечной форме меценатства. Типологически равнозначность интересов тех, кто образует «общество», может иметь как партикулярный, так и универсальный характер. Это значит, что общедоступные библиотеки могут возникать или на основе специфического сообщества (ассоциации, клуба, союза, собрания – яхт-клуба, например), или же в качестве объективированного выражения того или иного общества.

Таким образом, характеристики фондов общедоступных библиотек и формы их работы можно связывать с содержательной интерпретацией компонентов указанных категорий «общества» или «общественности».

При эмпирическом анализе исследователь должен учитывать временные аспекты производства и функционирования литературных текстов и внутритекстовые конструкции времени: а) время создания произведения; б) время издания текста (первой его фиксации в печати и последующих изданий со всеми сопровождающими их изменениями, заметными лишь при сопоставлении изданий, и соответствующими различиями в комментариях, вводных статьях, иллюстрациях и т. д.) и в) внутритекстовые значения временных (и пространственных) координат действия.

Имея в виду все это, можно сказать, что критерием комплектования фондов массовых библиотек, репрезентирующих идею «общественности», избирается «актуальность», что прежде всего подтверждается последними годами издания и практикой систематического исключения устаревающей (в данном случае – по формальным характеристикам) литературы. Книжные фонды массовых библиотек, и особенно некоторые их разделы, идеологически значимые, функционально близки таким печатным средствам массовой коммуникации, как газеты и журналы, имеющие сопоставимо короткий цикл обращения. В этом усматривается функциональная связь столь высоко ценимой злободневности с конкретным набором образцов, предъявляемых в качестве «вечных» (классика, «золотая полка»). «Вневременность», которая объявляется характеристикой самих ценностей литературы (= образцов), выступает средством обеспечения культурного авторитета группы как в настоящем, так и в будущем. При этом конкурирующие (хотя бы в потенции) определения культуры и реальности не учитываются. Понятно, что происходящая смена – частичная или постепенная – групповых определений реальности, те или иные следы исторического процесса во всей его сложности и многообразии не отмечаются в составе фондов массовых библиотек (стираются следы их существования в предшествующие эпохи); в равной степени они оказываются снятыми и в соответствующих формах книгоизданий – массовых собраниях сочинений, изданиях классики для детей, «народной библиотеке» и т. п.

Принципиально различна в двух типологически выделенных видах общедоступной библиотеки роль каталога. Для наших целей каталог можно представить как модель универсума культуры, адаптированной группой комплектаторов для задач социализации других, которые на профессиональном жаргоне именуются «массовыми читателями». Тогда единственной формой подобной репрезентации культуры в структуре фонда становится, естественно, систематический каталог[342]. Но, предполагая достаточно высокий уровень рационализации собственных читательских потребностей, систематический каталог ставит подобной рационализации содержательные пределы. Владеть ее навыками могут лишь сами библиотекари, с которыми читателю как бы предлагается идентифицироваться. Последнее фактически означает его социализированность, а отсюда – избыточность библиотечной работы по руководству чтением. Фиктивность обращенности каталога к читателю означает здесь нормативность воспитательной работы библиотекаря, его претензию на более высокий социальный статус, обеспечивающий несимметричный характер культурной коммуникации между библиотекарем и читателем, абонентом. Замкнутость систематической классификации не учитывает гетерогенности и многозначности символического состава культуры и стоящего за ней многообразия социальных групп и позиций, выдвигающих различные смысловые перспективы. Соответственно, не берутся в расчет и позиции, с которых могла бы производиться рационализация читательских потребностей, равно как и смысловые основания деятельности библиотекаря (все это, кстати сказать, ставит под вопрос возможность описания и собственной истории библиотечного дела, и формирования его теории). Проявляющаяся в действительности значимость неучтенных сегментов культуры приводит к тому, что читатель вынужден обращаться к каталогам иного типа. Он либо выходит из сферы действия массовой библиотеки, ориентируясь на предметный каталог, либо же обращается к библиотечному каталогу исключительно для справки, например проверяя наличие того или иного издания по алфавитному каталогу. Однако фактически для читателя оба этих типа отсутствуют в массовых библиотеках. В результате систематический каталог сохраняет свою значимость лишь для библиотекарей в качестве технологического средства расстановки и контроля фондов[343].

Операциональным показателем «силы» культурной нормы является расхождение между способом расстановки изданий в фонде и типом их систематизации в каталоге. Оно может быть интерпретировано как перепад культурных уровней между руководителями чтения и социализируемой массой читателей. В этом смысле пределом социализированности (признания полной дееспособности и автономности) читательского контингента будет открытие прямого доступа к фондам, расставленным в систематическом порядке[344]. В отличие от других, не «логических», а «формальных» принципов расстановки – алфавитной, форматной, инвентарной и т. п., – открытый доступ к систематически организованному фонду делает излишней фигуру библиотекаря как технического посредника, а в известной мере и как руководителя чтения: императивы социализации уже воплощены в порядке расстановки книг. В таком случае библиотекарь скорее персонифицирует деятельность и инстанции руководства чтением. Динамика же социализации – и в целом, и образующая «историческую» координату библиотечного дела – выражается в данном случае в централизованных мероприятиях по приближению той или иной литературы к читателю.

Функциональным пределом «самодостаточной» деятельности массовой библиотеки и вместе с тем каналом ее связи с другими библиотеками (соответственно – с иными типами образцов и принципами их комплектования) выступает межбиблиотечный абонемент. Подключение массовой библиотеки к межбиблиотечному абонементу, т. е. к иным типам культурных значений, не связанных впрямую с функциями социализации, могло бы изменить ее функциональный профиль, ставя ее тем самым в ряд библиотек, репрезентирующих идею «общества». Однако существование чисто организационных, как бы технических ограничений (редкость и ценность изданий, принадлежность книги к художественной литературе, наличие скрытого порога квалификации, определяющего доступ к тому или иному изданию или виду литературы) удерживает массовую библиотеку в заданных пределах как агента социализации со всеми импликациями, касающимися контингента читателей.

Последним в ряду рассматриваемых типов общедоступной библиотеки является книжное собрание, представляющее специфическое общество (сообщество), базирующееся на интересах его равноправных членов. Роль библиотекаря определяется здесь технической квалификацией информационного работника: его задача – не формировать запросы или регулировать «правильное» поведение читателей, а обеспечивать им гарантированное предоставление требуемых услуг. Комплектование профилируется при этом ценностями, конституирующими данное сообщество, точнее – характером интересов его участников. Комплектуемое собрание, как правило, не имеет временны́х границ, кроме случаев, когда временны́е отметки конститутивны для самих ценностей, формирующих данное сообщество («любители современной поэзии» или «американской фантастики»). Такими сообществами могут быть клубы по интересам, тематически профилированные платные абонементы, объединения специалистов.

Формой представления и конкуренции подобных ценностей в общем смысле выступает книжный рынок. Рынок понимается здесь как способ символического обмена культурных значений, освобожденных от предписанной связи с социальной группой, выдвигающей их в истории или в актуальной ситуации. Тем самым объем и содержание представляемых на рынок (на обмен) образцов принципиально не ограничиваются. То же относится и к перспективам возможных интерпретаций образца. Спрос и предложение тех или иных значений диктуются лишь наличной структурой интересов участников этого взаимодействия, принципиально принимаемых во внимание. Сами эти интересы можно далее типологически связывать со структурными позициями определенных групп, действующих в описываемой ситуации. Явная равнозначность ценностей не означает здесь безразличия действующего индивида относительно тех или иных ценностей и их объективаций. Напротив, она коренится в фундаментальной предпосылке – представлении о социальной и культурной дееспособности ответственного индивида, способного сознательно относиться к миру и производить осмысленный выбор. Коррелятивным этому представлению будут и тип социальной организации («общество»), и специфический вид его культурных объективаций в форме «библиотеки сообщества».

Показательна в этой связи современная ситуация покупки книг и формирования домашних книжных собраний. Контроль над рыночной ситуацией ведет к трансформации рынка в систему специфического распределения, каналы которого заданы позициями комплектующих данное собрание или функционируют «в расчете» на них. Тогда операциональным выражением символической ценности образца (книги) выступает социальная дистанция между статусом индивида и социальной позицией гарантированного доступа к книге (иначе – разница между ее номинальной ценой и ценой черного рынка (или «договорной»). Поскольку любая форма контроля над книжным рынком – касается ли это тиража, структуры наименований, цены, территориальных различий – фактически его ограничивает, здесь следует ожидать возникновения дефицита как показателя деформации наличной структуры интересов.

В подобной ситуации средством маркировки ценности того или иного образца выступает его значимость для специфического культурного персонажа – «культурного человека». Авторитетность последнего связана с ожиданиями массовой публики, оценивающей его как фигуру, ответственную за введение ценностных образцов, которые созданы в других значимых группах и ситуациях, т. е. как фигуру культурного посредника. Понятно, что требуемым признаком той или иной книги, попадающей в разряд дефицитных, становятся «следы» ее исторического бытования в значимых культурных средах. Они являются средствами упорядочения потенциального многообразия культуры (как, например, издательская серия, представляющая «весь» мир литературы и книжной культуры в целом) и гарантируют возможность многократного и разнообразного, в том числе внекнижного, обмена. Книга приравнивается к обобщенным символическим посредникам типа денег либо замещает их в специфических ситуациях[345].

Книжный дефицит в данном случае связан с повышенным спросом на вполне определенные издания, хотя в иных ситуациях популярность книги или автора может и не порождать дефицитарного стресса (ср. феномен «бестселлера»). Когда же в магазинах и библиотеках спрос систематически не удовлетворяется, книгопокупка не только приобретает характер резерва на случай возможного дефицита того или иного издания, но и становится компенсаторным дополнением к структуре предложения на несвободном и регулируемом рынке или в библиотеке.

Как и в структуре дефицита, в этом резервно-компенсаторном фонде будут прежде всего представлены специально отмеченные образцы, которые выступают в качестве целостных конфигураций, образующихся в связи с той или иной отдельной и самодостаточной, в пределе – уникальной, культурной ценностью. Таковы образцы, обозначенные именами собственными, индивидуальными любительскими занятиями и интересами и т. п. В этом смысле домашние собрания книг и журналов совпадают с рядом изданий, наиболее часто требуемых в библиотеках и попадающих в закрытые фонды[346]. В массовой библиотеке вокруг них либо выстраиваются неформальные отношения дефицитарного типа, либо образуются партикулярные группы культурно «равных», чьи отношения основаны на доверии («свои читатели»).

Таким образом, характер читательского пользования закрытым фондом можно квалифицировать как «отклоняющееся» поведение в сравнении с общепринятыми и общеобязательными поведенческими моделями (норму здесь представляют общедоступные книги). Функциональное же значение домашних собраний (принципиально иное, хотя иногда и основывающееся на «тех же самых» книгах) состоит в том, что они являются базой для социализации другого типа, чем навязываемое государством. Современная семейная библиотека, репрезентирующая не род, а нуклеарную семью, т. е. двух самостоятельных индивидов, и существующая не долее одного поколения, поддерживает и воспроизводит культурный мир индивида как ценности в любом его (профессиональном, конфессиональном, любительском) проявлении. Соответственно, семейное книжное собрание такого типа генетически следует возводить не к протестантской библиотеке наследственных родовых профессий (врача, нотариуса, ученого) и не к библиотеке аристократии (дворянина, князя), а к гуманистической идее «культивирования собственной личности», проходящей от Ренессанса через эпоху Просвещения к современности. Специальный анализ мог бы выявить здесь следы культурной истории индивида и даже самого принципа индивидуальности. Именно этот принцип и является конститутивным для идеи «общества» как структуры взаимодействия автономных, сознательно действующих и социально дееспособных индивидов. (В этом смысле социализацию на основе домашней библиотеки следует рассматривать как универсальную.) Тип нормативного определения природы индивида и тем самым типы социальных форм, реализуемых в различных исторических ситуациях, коррелируют, следовательно, с составом и структурой домашних библиотек и формами предполагаемого социализирующего воздействия.

Принятый нами способ рассмотрения, ограничивающийся формой библиотеки как института и структурными характеристиками фонда значений, положенных в основу его функционирования, имеет свои содержательные, исторические пределы. Он возможен и результативен, пока речь идет о принципиальной готовности комплектаторов учитывать реальное многообразие как производителей, так и потребителей образцов письменной культуры. Универсалистские основания комплектования, значимость учета любого интереса читателей в интенциональной структуре фонда позволяют ограничиться формальным анализом организации библиотечного собрания. Разбор же самой семантики комплектуемых образцов необходим лишь при рассмотрении состава массовой библиотеки: именно в ее условиях имеет место регулируемая селекция и в этом смысле символическая репрезентация «культуры» в ее письменной и литературной форме. Моментом самоопределения групп, репрезентирующих «культуру» в письменном виде, и является маркировка сферы, подлежащей социализирующему воздействию, как неструктурированной, внекультурной, однородной, массовой, т. е. не обладающей имманентно никакими иными качествами, кроме потенции к воспитанию[347]. Подобное видение культуры, заключающее в себе проблематику авторитета, господства, и порождает антиномичные представления о массовой культуре, литературе, коммуникации и т. п.

Анализ значений, кумулируемых в фондах массовых библиотек, дает в итоге понимание нормативного «ядра» литературной культуры на данный исторический период и в этом смысле очерчивает пределы согласованных представлений комплектаторов и абонентов о мире литературы и друг о друге. Аналогичного обращения к семантике культурных образцов требует и исследование не поддержанного массовыми библиотеками широкого спроса публики на определенный круг изданий, произведений и авторов (детективы, фэнтези и т. п.).

Однако здесь необходим уже иной проблемный разворот. Если в первом случае предметом изучения являются деятельность библиотеки по поддержанию и воспроизводству выработанной специфическими группами идеологии литературы и «следы» этой работы в читательском поведении «неспециалистов», «массового читателя», то во втором – исследователь вынужден выйти за пределы тех или иных нормативных определений литературы инновационными группами и поддерживающими их структурами репродукции и социализации и обратиться к более широким концепциям как собственно социологического, так и культурологического уровня.

1988

КНИГА И ДОМ

(к социологии книгособирательства) [348]

Б. Дубин

Когда проблемы книги, чтения, личной библиотеки обсуждаются в межличностных коммуникациях, журнальных статьях и текущих исследованиях, предметом обычно служат содержательные характеристики печатных текстов: речь идет о тех или иных параметрах имеющихся в них сообщений – научно-информационных, справочно-нормативных, жанрово-тематических, дидактических и т. п. Но чаще всего в стороне остается сам факт собирания печатных источников в доме, способ их существования среди домашней обстановки, форма организации библиотеки в соотнесении с пространством жилья. Столь избирательное внимание не случайно, как показательно и то, что когда к этим игнорируемым моментам все же обращаются, их обсуждение настойчиво блокируется негативной оценкой. Допустив в круг внимания «неподобающие» аспекты или способы бытования книги, участники тут же демонстрируют социальную дистанцию, расподобляясь с «формальными», «показными», «вещистскими», «мещанскими» сторонами жизни книг. Мы попытаемся, во-первых, разобрать смысловую структуру подобных оценок, во-вторых, уяснить их социальный контекст и генезис и, в-третьих, наметить траекторию сдвига этих устойчивых представлений и их рамок, относящегося к самому последнему времени. Важно предупредить, что весь этот комплекс задач рассматривается здесь как теоретический: обусловленный проблематичностью наличной книжной ситуации, напряжениями в различных ее аспектах, он сосредоточен преимущественно на выработке языка описания и истолкования проблем.

Как и в предыдущих работах, опирающихся на традиции социологии идеологии и социологии знания, меня здесь будет интересовать заключенный в представлениях о книге и библиотеке образ человека и общества, соотносительное понимание себя и других. Значимыми в этом плане характеристиками (осями для фиксации в группировки материала исследуемых оценок) изберем следующие:

– замкнутость/открытость (целостность/дробность) домашнего книжного собрания;

– способы его временной организации (в соотнесенности времени создания, издания и собирания текстов);

– печатные и изобразительные компоненты образа книги.

Иначе говоря, мы попробуем реконструировать, как в перечисленных элементах оценки книг и книжных собраний находят выражение процедуры социального самоотождествления, сравнения и противопоставления – господствующие в различных социальных группах и средах представления о личности и социуме, образ общества в форме домашней библиотеки, источники формирования и предназначение этого образа (инстанции его удостоверения и структуры проектируемой адресации).

Когда подчеркивают форму замкнутого собрания книг, представляющего культуру как целое и в этом смысле тяготеющего к кумулятивным по культурному устройству и интегративным по социальному назначению типам издания (энциклопедия, серия, «библиотечка» и т. д.), то эти особенности обычно отмечаются, становятся «видны» с такой позиции, для которой нормально, как раз наоборот, предельное смысловое разнообразие, расширяющийся космос разнопорядковых значений. Их самостоятельный, экспериментальный синтез и составляет жизненную задачу субъекта – начала координат этого космоса, его центра. Напротив, формальная замкнутость собрания книг дома отсылает к «внешней» точке зрения – области «иного» в культурном плане и авторитетным «другим» в плане социальном. Эти референтные инстанции являются для собирателя источником и динамическим началом смыслообразования, размечая тем самым культурный поток для групп последователей. Проблемой книгособирателя в этом случае выступает «другой» – собирательный образ, символ социальности, «существования посреди». В этом смысле чем у́же и замкнутее книжное собрание, тем однозначней представление об обобщенном «другом» и тем ближе этот образ к воплощению абсолютного господства, императивно предписывающего единый для всех и навсегда жесткий кодекс нормативного поведения. И тем дальше – сколь это ни парадоксально! – воплощенный в библиотеке образ культуры от будничной жизни собирателя, тем ощутимей в нем признаки экзотики, праздничности, тем резче для книговладельца границы между этими сферами. Библиотека (встроенный в нее образ авторитетного другого) выступает рубежом, межевым знаком утопического мира культуры, как алиби хозяина, который демонстрирует свою принадлежность к тому, что не сейчас и не здесь.

Этому идеологическому комплексу противостоит разомкнутая конструкция смыслового мира, условно организованного вокруг самореферирующейся субъективности. Важно подчеркнуть, что индивид здесь творец и носитель не только различных значений и традиций, но и модусов отношения к ним, способов обращения с ними – границ их значимости, условий применимости. Поскольку значения адресованы себе самому, снимается проблематика их нормативной адресности, а тем самым и социальная нагрузка – воплощать воображаемые отношения с ролевыми партнерами. Формы коммуникации носят фикциональный, сугубо культурный характер и опираются на универсальные символы и нормы культуры.

Пространственная организация книжного собрания в предлагаемой здесь системе рассуждений закрепляет структуру проектируемых отношений с другими – социальной, нормативной в одних случаях и культурной, ценностной – в иных. Иначе говоря, первому типу книгособирательского поведения будет соответствовать жестко поляризованное (в отношении своего/чужого, внутреннего/внешнего, интимного/всеобщего и т. д.) домашнее пространство, где особо выделяется функциональная «книжная» зона – собрание символов «высокой», городской, печатной культуры с замкнуто-иерархическим внутренним устройством, нередко дублируемым в самодельном каталоге. Во втором же случае перед нами книжный «хаос», разобраться в котором – именно это и является характерной его чертой! – может только тот, кто и так всегда «в нем», кто сам и «есть» эти книги, и, по выражению Мандельштама («Шум времени»), они его «биография».

Временные же характеристики домашнего книжного собрания трактуются здесь как программа действия воплощенной в нем культурной модели – разметка процесса воспроизводства свернутой в библиотеке структуры отношений, о которых уже говорилось. В этом плане остановленное, «синхронное» время, когда целое репрезентируется значимому авторитету, противостоит кумулирующему времени, в котором воплощается история субъективности собирателя. Интеграции в более общую структуру противополагается автономность источников смыслообразования и правил действия.

Соответственно, домашнее книжное собрание можно типологически центрировать двояко. Смысловым фокусом его, представляющим инстанцию отсчета и соотнесения, может быть либо самоопределяющаяся субъективность, либо внешняя инстанция – авторитет того или иного уровня, от непосредственно-коллективного до анонимно-социального. В первом случае идеальным «атомом» собрания выступает «неопознаваемый», непризнанный текст – скажем, первое малотиражное издание молодого автора, машинопись или даже рукопись. Важно, что собиратель сам, на свой страх и риск, назначает ценность данного образца, руководствуясь в этом своими представлениями, своим знанием и интуицией. Во втором – собрание стягивается к замкнутым и упорядоченным, «ядерным» образованиям, представляющим культурные либо социальные авторитеты. Это могут быть, например, издающие инстанции («библиотечки», серии), имя автора, престиж группы или направления, значимость или модность эпохи (собрания сочинений, национальные либо хронологические серии). Рассмотрим это несколько подробнее.

По способу культурной организации (как форма консервации культуры) серия выступает устройством для обобщения и повышения значений отдельного входящего в нее образца за счет символов ценности или авторитета, входящих в ее титулатуру, обеспечивающих издание и т. д. Только набравшее символическую «силу» целое (или его части, подобные в этом ему и друг другу) может выступать далее объектом ориентации более широких кругов собирателей – теперь уже как символ их ориентаций и установок. Тем самым каждая серия представляет собой сложную композицию: в ней средствами временной организации, эмблематикой оформления, форматом и т. п. закодированы соотнесенные значения индивидуальности и более общих социальных и культурных порядков – нации, культуры, науки, литературы. Понятно, что по своему принципиальному устройству серия воплощает представление о сплошном, без разрывов и лакун, едином и всеобщем времени – монолите культуры, наращиваемом без вклеек и прочерков в масштабах физической хронологии, т. е. в «естественных» ритмах существования больших организаций и общества в целом. (Понятно, что для каждой конкретной серии эти соображения должны конкретизироваться – нужно разворачивать титулатуру, истолковывать эталонный образ книги и т. д.) При этом каждый отдельный образец с его «собственным» временем (периодом создания, внутренней временной организацией) как бы поглощается большой временной рамкой социального или культурного целого, что дает своего рода формулу включения индивида в крупные социальные порядки, формулу его социализации и образ социализированности. В своем пределе эта институциональная рамка становится всеобщей: ценности и нормы этого уровня и временные рамки их воспроизводства (и в этом смысле – соответствующие масштабы социальной поддержки) обеспечиваются средствами массовой коммуникации. В самом жестком и авторитетном наборе так функционируют и некоторые книги. Упомянем, например, если говорить о символах 1970‐х гг., одновременно раскрываемые в утреннем поезде метро новые выпуски «макулатурной» серии[349] или миллионотиражные издания «Правды» в узнаваемых целлофанированных обложках. Старая культурная идея библиотеки в форме одной книги (реализацией ее была, в частности, французская Энциклопедия) вдруг оказывается здесь с неожиданной полнотой воплощена: каждый свежий том есть синоним целого (серии). Более того, он равен этим каждому другому – в пространстве (экземплярам того же тиража) и времени (предыдущим и последующим выпускам). Показательно читательское недовольство случающимися различиями формата, нетиповым оформлением переплета и т. п. В качестве культуры опознается и принимается единое для всех.

В социальном плане серия, соответственно, представляет собой синтез (компромисс) интересов и ценностей создателей и издателей, с одной стороны, и издателей и читателей (собирателей), с другой. Издатель, если разбирать его принципиальную функцию в обществе, придает авторскому оригиналу (тексту как смысловому образованию) качество и меру общности. Он делает это, соотнося текст, с одной стороны, с ценностно-нормативными стандартами группы экспертов (ими могут быть специализированные литературные критики и рецензенты, представители подсистем идеологического и морального контроля) и идеями и интересами тех или иных групп потенциальных потребителей в их наличном объеме и разнообразии, различной значимости, с другой. Всякий раз в двояком взаимодействии адресанта и адресата, оформляемом издательскими средствами (тираж, цена, образ книги), присутствует «значимый третий». Он воплощает более (или предельно) общее для данного взаимодействия образование, высокую инстанцию или широкую рамку отсчета – общество, культуру и т. д. Можно сказать, что серия представляет собой формулу адаптации культурных нововведений, сочленяемых в ходе этого процесса с ценностями, идеями и символами составляющих данное «общество» слоев и групп в их наличной функциональной структуре. Тем самым издатель воспроизводит в культурном (символическом, семантическом) устройстве серии и, далее, в ее бытовании саму эту социальную структуру.

Однако, снимая в своей форме структуру времени (историчность как гетерогенность общества и прерывность культуры с вытекающей отсюда проблематикой культуротворчества и культурного синтеза), серия вместе с тем проблематизирует, заставляет переживать его процессуальность. Больше того, в ней кумулируются знаки временности: дата выхода нового выпуска отмечает передвигающуюся точку современности и в этом смысле границу прошлого. Тем самым стимулируется переживание самой процедуры назначения времени, его разбиения и синтеза. Иными словами, индивид сознает, как в процессе ожидания нового тома он осуществляется в качестве субъекта. И вот это-то ощущение разрыва между уже полученным и планируемым томами реконструирует само принципиальное устройство субъективности – презумпцию и модус ее существования, волевого собирания себя. Серия в этом смысле двузначна, как двузначна дата издания книги. Точнее, она прочитывается с позиций разных групп по-разному.

Для культурогенных групп эта временная отметка есть уходящая точка самотождественности, условного равенства себе. Современность здесь понимается как место производства прошлого. В этом смысле «реально» (а потому с неизбежностью условно) только открытое в его неопределенности будущее, в движении к которому прошлые состояния отсекаются в качестве уже прожитых. Время отсчитывается по прошлому, от современности вспять, обратно тому, как оно для этой группы действительно идет. Для рецептивных же групп как таковых (функциональные различия между ними здесь для нас неважны) временная отсечка настоящего «включает» будущее – «запускает» большое время общества, письменной культуры, в котором с данного момента и впредь числится данный индивид.

Таким образом, накоплением прошлого (в том числе в виде библиотеки) гарантируется будущее. Очевидно, здесь в действительности реально только прошлое: ведь именно оно – как известное и готовое – есть в этом смысле разведанное, обеспеченное, запрограммированное будущее. Собиратель заранее осознает (и создает) себя первооснователем. Время, как бы говорит он, начинается с меня. Социальный и культурный возраст книговладельца, стаж его дееспособности в качестве взрослого равен возрасту его книжного собрания (но еще и квартиры, мебели, телевизора и т. п.), они – сверстники. Показательно, что собираются при этом только что изданные книги: моменты их издания и включения в библиотеку (смыслового отождествления) синхронизированы, как день выхода в свет газеты и ее покупки, время трансляции телепередачи и ее просмотра. Характерно, добавим, что собственная дееспособность понимается именно как право на общее – то, что есть или будет у всех[350].

Установка на программирование будущего за счет наращивания прошлого диагностирует, как можно полагать, начальную фазу существования в «культуре». Это своего рода форма первого осознания самой возможности наличия значений, действие которых выходит за пределы типовых ситуаций, образующих порядок повседневности. Характерна распространенная мотивировка книгособирания будущими запросами детей. Сама же конструкция «прошлого в будущем» в принципе лежит и в основе идеологии тотального планирования. В этом смысле не случайно, что подобный, если воспользоваться выражением Чаадаева, «ретроспективный утопизм», когда накопление потенциала прошлого должно гарантировать устойчивость в будущем, объединяет установки как массового книгособирателя, так и обеспечивающих его контролирующих и издающих инстанций. С их точки зрения, отсрочка реализации нового должна позволить тому или иному тексту, автору и т. п. пройти селекцию и выдержать отбраковку, стать классикой, а уж тогда его по всем признакам придет время печатать. Тем самым руководство ведомства (как и новый собиратель, со своей точки зрения) обеспечивает себе временной резерв существования, перспективу сохранения своей значимости. Доминирующую позицию, господство над ситуацией и ее динамикой номенклатура предполагает удержать за счет контроля над выдвижением других социальных и культурных сил, усилением дифференциации общества, умножением разнообразия культуры.

То, что индивидуальное и групповое (семейное) время синхронизировано с социетальными временными размерностями, которые структурируют существование формальных институтов и общества в целом, составляет важнейшую характеристику социальной ритмики, определяющей бытие рецептивных групп. Важно добавить, что движущей силой этого бытия, пусковым устройством действия (и механизмом его хронологического измерения) является двойное сравнение – с опережающей группой и группой последующих. Подобное сопоставление задает, с одной стороны, линейную, градуированную в нормативно-физических единицах (день, месяц и т. д.) структуру времени, а с другой – смысловое направление его движения, «догоняния» («железнодорожное сознание», по выражению Ю. А. Левады). Детализировать временные размерности воплощающих подобное сознание домашних библиотек можно было бы по фазам «семейной биографии» – этапам жизненного сценария семьи, сопровождающимся радикальной трансформацией ролевых («возрастных», «профессиональных», «образовательных» и т. п.) определений участников и размеченным ключевыми точками коллективной мобилизации семьи либо, напротив, ее дифференциации и даже дезинтеграции. Иначе говоря, меняющаяся композиция домашнего книжного собрания выражала бы динамику взаимодействий членов семьи с институционально-групповой структурой общества, сдвиг их ориентаций и самооценок.

Принципиальным для характеристики домашних собраний является, далее, соотношение собственно печатного (текстового, коммуникативного, содержательного) и изобразительного (визуально-фигуративного, относящегося к оформлению). Это соотношение различно как в самой структуре домашней библиотеки, так и в балансе идеологических оценок книги и книжного собрания.

Рассмотрим культурные значения того и другого компонента оценки подробнее. Собственно печатные характеристики (семантику печатного) социологически можно трактовать как фокус, к которому стянуты значения «общества», понимая это последнее в реальном разнообразии его дифференцированного институционального и группового состава, с одной стороны, и соответствующих универсалистских типов регуляции поведения, с другой[351]. Обобщенный смысл «печатности», напечатанности – предоставленность любого содержания любому адресату, определенному лишь в принципе профилем его интересов и уровнем компетенций. Соответственно, такой тип представлений и ориентаций коммуникатора задает передаваемому сообщению характеристики аффективной нейтральности, формальности, специализированности. Можно сказать, что коммуникация здесь организована как повествование в индикативном залоге.

В историческом плане легко показать, что именно эти характеристики служили выражением нарождавшегося этоса городского индивидуализма с его принципами самоответственности и самоорганизации, дифференциации компетенций и полномочий, кумуляции знаний и навыков. Им противостоял аристократический сословный этос с его замкнутым кодексом статусного поведения. В основном оно опиралось на устную речь и непосредственное лицезрение вещной атрибутики – аудиальный и визуальный коды, обеспечивающие прямые внутри– и межгрупповые формы коммуникации. Демонстрирование социальной дистанции всем остальным группам общества делало традиционалистское поведение аристократии высоко эмблематическим, церемониальным, антицелевым, преимущественно или даже целиком репрезентативным. Показательно, что для этих кругов характерен высокий престиж театрального искусства и поэзии – декламации и непосредственного представления тех же статусно-символических форм образцового поведения. В то же время аристократия подчеркнуто пренебрежительно относится к роману, письменности и печатной книге: они выступают сословными атрибутами образа жизни более «низких» – средних слоев (скажем, рыцарский роман еще долго сохраняет в своей форме структуру серии рассказанных новелл, а записанность и напечатанность выступают в данном кругу знаком, отсылающим к реальной для участников ситуации устного рассказа или устного исполнения стихов самим автором). Как мнемонические значки предписанных типовых ситуаций социального взаимодействия книги – подчеркнуто нетронутые – и собираются аристократией. Характерно, что они объединяются при этом в ансамбли с другими подобными атрибутами сословного образа жизни – охотничьими и военными трофеями, утварью, платьем. Все это позднее составляет фонды городских музеев, напоминающих пореволюционному бюргерству о прошлых образах жизни, «старом режиме». Подчеркнем, что собственно коммуникативные характеристики печатного текста при этом приглушались или даже вовсе гасились его встроенностью в статусную обстановку, в том числе роскошными переплетами, привлекающими преимущественное внимание к «внешности», во-первых, и включающими книгу в ансамбль символических атрибутов «роскошного» убранства (мебель, обои, шпалеры и т. д.), во-вторых. Обобщенную модальность существования подобных символических образцов (в их подчеркнутой изобразительности, обращенности к глазу) можно определить как императивную. Ситуация же непосредственного и принудительного созерцания как бы выключена этим из «времени» – выведена за пределы сопоставления со всеми другими социальными структурами и символическими системами взаимодействия, кроме самого факта демонстрации и восприятия символов абсолютного – предписанного и недосягаемого – авторитета. Именно в этом качестве радикалы статусно-аристократического, традиционалистского образа жизни позднее выступили для авангардно-декадентских, антибуржуазных по своей направленности культурных групп второй половины XIX – начала XX в. символами противостояния опошляющей и нивелирующей прозе жизни, нарушения обыденности пресного мещанского существования. Будучи же адаптированы к 1910–1920‐м гг. широкими кругами обеспеченных горожан в качестве модной роскоши, они, далее, стали объектами отвержения для радикально-аскетически настроенных идеологических групп либо предметами игрового осмеяния, пародирования для собственно культурного авангарда (потрепанная или оскверненная роскошь как элитарный китч). Примерно эта гамма значений была освоена, переакцентирована и исчерпана в отечественной культуре в период между 1920‐ми и началом 1980‐х гг. (если не углубляться далее). Книга проделала путь от массовой, непродажной, подчеркнуто недолговечной брошюры, с одной стороны, и заботливо подготовленных авторитетными учеными и литераторами, оформленных ведущими художниками изданий «Academia», с другой, до массовых тиражей и глянцевых пестрых переплетов, цветных иллюстраций в тексте и т. п. изданий «Правды» и «макулатурной» серии.

Всякий раз при этом очередное расширение круга приобщенных к книжной культуре проходит как традиционализация ее ценностей, в плане культуры, и периферизация структурообразующих и нормозадающих «центров» общества, в социальном плане. Именно такие ситуации и знаменуются обычно практикой, когда значения печатного блокируются символами изобразительного, вплоть до превращения (как, скажем, в русской лубочной картинке на начальных этапах модернизации) печатного в рукописное, орнаментальное и далее в стилизованное изображение письменного и печатного. (Позже это обыгрывается авангардной живописью и графикой, а потом уходит в модную одежду и бытовой дизайн.)

Если говорить о современной ситуации, хотелось бы отметить две черты, характерные для наиболее массового и интенсивного книгособирания 1970‐х гг. (а наиболее активны в этом были группы со средним и неполным средним образованием, служащие, работники сферы обслуживания). Во-первых, оформительские компоненты популярной книги (за ее образец можно взять уже упоминавшиеся миллионотиражные переиздания «Правды» и «макулатурную» серию) явно сближают ее с изданиями детской литературы: те же крупные шрифты, цветные иллюстрации в тексте, пестрая глянцевая обложка (массовый эквивалент золотого и серебряного блеска, «роскоши», с одной стороны, и код чужого взгляда, входящий в символику зеркала, с другой, многообразные рамки в оформлении титулов, заставок и т. п.). Обобщенно говоря, это представление о культуре как богатстве, экзотике, празднике. Во-вторых, издатели и собиратели популярных книг отчетливо тяготеют к серийности изданий – знаку стоящего за ними авторитета, инстанции, гарантирующей в форме обозримого и постепенно, по мере «физического» времени, растущего целого набор лучших образцов культуры далекого по времени и пространству прошлого. Обе указанные характеристики можно связать: стоящий за такой формой издания образ общества включает в себя значения власти – ведомственной опеки распорядителей любых ресурсов над широчайшими слоями малообеспеченных, сдвинутых к культурной периферии исполнительских по функции и единообразных по запросам потребителей.

В это же время круги чтения ведущих культуротворческих групп и ближайших к ним контингентов первоочередного прочтения все отчетливее замыкались сравнительно узким и далее почти нераспространяемым набором. В него входили малотиражные первоиздания поэзии, прозы и гуманитарной науки (избранных отечественных и зарубежных писателей и ученых), «серопечатные», машинописные, ксерированные и ротапринтированные (например, инионовские) тексты, зарубежные русскоязычные издания, книги на языках оригинала. Функционирование этих текстов в кругах «своих» именно как текстов – смысловых образований, фиксирующих ценности и идеи, объединенные принципом самореализующейся и самоуправляющейся субъективности, связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, они адресованы приобщенным и понимающим «своим», а потому не нуждаются в символической репрезентации их ценности для «других». Во-вторых, аскетизм только текста без «внешних украшений» отсылает к автономности культуры, науки, литературы в представлениях разделяющих эти ценностные пристрастия групп. В данном случае при таком самопонимании знаки собственно социальной принадлежности текста тому или иному сообществу или же специальная маркировка, подчеркивающая его предназначенность со стороны одной, воспитующей группы – другой, воспитуемой, принадлежат к обиходу иных слоев, входят в поддерживаемые и пропагандируемые ими образы жизни.

С последним соображением связаны и различные представления о доме как «месте» собирания символов, ключевых ценностей, которые фиксируются вокруг образов себя и других в их соотнесенности[352]. С одной стороны, дом представляется функционально организованным целым, жестко дифференцированным в отношении предназначенности для других и, соответственно, обращенности к «своим». Само резкое разделение этих смысловых полюсов характерно именно для идеологии контингентов, которые лишь приобщаются к культуре (в частности, к городской письменной культуре) и озабочены проблемами удержания и воспроизводства ее компактного образцового состава. Поэтому в доме отчетливо различаются зоны своего (их фокус – спальня) и чужого (их фокус – гостиная). Соответственно, и типовая мебель (а ценится здесь именно готовый комплект, гарнитур, его последний по времени образец – «стенка») объединяет в себе открытые, предоставленные созерцанию других, застекленные и часто содержащие зеркало отделы для «выставочной» посуды, телевизора с магнитофоном и радиоприемником[353], особенно дорогих и большеформатных «видовых» (чаще всего по искусству) книг, и закрытые отделения для нательного и постельного белья, выходной одежды и т. п. Сама ансамблевость обстановки символизирует взрослость и дееспособность хозяев (супружеской пары), их правильную социализированность к «общему достоянию», к центральным значениям общества и культуры. Дом для них воплощает предельный порядок с точки зрения беспокоящего внешнего беспорядка городской многоукладности и динамичности. Это символ единого для всех среди различного и противоречивого, резерв безопасности, защищенности в пространстве и времени для слоев новых горожан, ищущих возможности опереться на общепризнанный образец, удостоверенный инстанциями высшего, социетального уровня общества (отсюда и понимание культуры по образу СМК). Остановимся в связи с этим на бросающемся в глаза парадоксе. С одной стороны, дом, о котором идет речь, обставлен демонстративными знаками социальности: он как бы обращен к авторитетным «другим», дифференцированным по оси доминирования, – высшим, от чьего имени собирается это символически-репрезентативное целое, и низшим, которым оно демонстрируется как символ собственных достижений (скажем, это могут быть деревенские родственники или бывшие соседи по временному пребыванию – слободе, барачной окраине, снятому углу). Но вместе с тем дом как бы должен быть лишен малейших следов социального пребывания как своих, так и чужих (отсюда же и резкое отделение зон интимности от гостевых сегментов). Характерно, что символические разметки иного режима существования, домашних вещей, включая книги, знаки наличия других групп и укладов – «отпечатки» времени – регулярно и решительно уничтожаются. Так, устраняются все следы сидения на диванах, стульях и кушетках, ликвидируется временная, на один вечер для приема гостей перестановка мебели, выводятся пятна, удаляется потрепанность и, наконец, пыль. Можно сказать, что все предметы должны блестеть как зеркало для «других»[354].

Удостоверением подлинности окружающего выступает при этом прошлое. Оно же, в свою очередь, является гарантом упорядоченности. При таком понимании порядок был либо «всегда», либо «раньше». Настоящее же оценивается как сфера беспорядочного, бессмысленного, угрожающего, эрозивного, а будущее гарантируется твердо как прошлое. Оно и представляет собой, как уже упоминалось, прошлое в будущем – прошлое, созданное на будущее. Способом организации культурных значений, типом памяти выступает при этом энциклопедия (и сформированные по ее образцу кумулятивные издания беллетристики и литературы по искусству, скажем, «библиотеки», серии).

В отечественной истории XX в. сам изложенный образ дома являет собой источник и механизм культурной динамики в условиях все более жесткого контроля над социальной мобильностью[355]. На протяжении нескольких десятилетий – в столицах по крайней мере до второй половины 1950‐х гг. – в жизни трех поколений основным типом жилья служило временное помещение с регламентированным минимумом жилого пространства и культурных удобств, достаточным лишь для воспроизводства кадрового контингента населения в его основных производственных способностях (природный уровень «общего» и в этом смысле исходный уровень «общества», уровень его простейших единиц). Над ним надстраивались два типа социального устройства и два вида обосновывающих их идейных программ: традиционалистское «малое» сообщество межличностных коммуникаций (его местом были «кухня» для женщин и разделенный по зонам для детей и мужчин «двор») и дифференцированное по исполнительским функциям «большое» сообщество производства и воспитания (его местом были школа, завод и площадь; в доме же его представляли газета, лампочка, громкоговоритель). И то и другое, соответственно, долгое время имело всеобщее распространение (кроме, пожалуй, лишь верхнего эшелона политического и хозяйственного руководства). Однако по мере формирования иерархической структуры власти в командно-административной системе управления обществом складывались статусные характеристики целостного образа жизни все более обособлявшихся высших этажей. Это касалось районов жилья, систем спецобслуживания, структур образования и досуга. Подобная жизненная обстановка сама синтезировалась на все более традиционалистских основаниях, переходя от пореволюционной «этики воздержания» к пред– и особенно послевоенной «эстетике родимых пятен» – конгломерату воспоминаний о дореволюционной жизни обеспеченных слоев, нэпе, «трофейных» впечатлениях и т. п. Важно, что подобная подсистема существовала как «тайная», «теневая» – известная и распространенная, но не упоминаемая и не пропагандируемая. Она и стала позднее «боковым» ходом для социокультурной динамики, охватывающей все более широкие круги населения, периферию общества с конца 1950‐х гг. в связи с усиливающейся урбанизацией, миграцией сельского населения, форсированным решением жилищной проблемы и т. д.

Противоположный описанному тип представлений о доме исходит из понимания домашнего пространства в качестве места интимности. Но эта интимность понимается как автономия самоопределяющегося и самоответственного субъекта в отношении источников смыслообразования: он сам избирает для себя правила создания и комбинирования смысловых реальностей. В этом смысле дом воплощает «поэтический беспорядок» в окружении официального порядка – культивируемое разнообразие в контексте унифицированного поведения. Поскольку же роль выдвигающих такое идеологическое самоопределение групп состоит в том, чтобы опосредовать взаимодействие любых наличных социальных сил и синтез культурных порядков, то понятно, что следы социальности в окружающих предметах – образы чужой идентичности, как и опоры собственного самоотождествления, – выступают здесь определяющими. В вещах усматривается и рафинируется именно высшая ценность социальности, социабельности, сообщительности, универсалистского общества. Характерно, что самодельная мебель и самоизготовленные книги, перекликаясь, соседствуют здесь с чужой (выброшенной другими) меблировкой, старыми (первыми) изданиями книг, ветхими журналами (ср. главу «Книжный шкап» в «Шуме времени» Мандельштама). Наличие образов своего и чужого прошлого (казалось бы, «избыточные» предыдущие издания и т. п.) не отменяет при этом настоящего как точки собирания смысловой композиции дома, библиотеки и, в конце концов, себя[356]. Разнородность и прерывность культуры, как она понимается в данном случае, предусматривают (и, более того, культура сама фиксирует, обозначает) принципиальную позицию субъекта, синтезирующего – выбирающего, соединяющего, концентрирующего – наличный смысловой и символический материал. Устройство памяти в данном случае близко к «архиву», в котором сосуществуют смысловые пласты и компоненты которого связаны и по «горизонтали» (в «своем» времени, своевременности, современности), и по «вертикали» (в истории собирателя, историчности его субъективности). Соответственно, проблема воспроизводства сознается здесь не как социально предписанная передача замкнутого и упорядоченного, оцененного наследия (символы сословного, статусного, антиуниверсалистского порядка), а как обнаружение себя в синтезировании наличных слоев культуры, самореализации в дальнейшем наращивании ее пластов и рамок. Подчеркнем, что воссоздается при этом не единообразный и образцовый состав традиции (за которым – нормально упорядоченная, жестко стабилизированная структура общества), а сама ценностная позиция, точка зрения, принцип субъективности в совокупности социальных связей и культуротворческих потенций субъекта.

Суммируя проведенный разбор, можно сказать, что анализировавшийся комплекс оценок представляет собой формулу соотнесения передовой, инновационной группы тех, кто вырабатывает значения и распоряжается в этом смысле всем многообразием культурных традиций, с группами и слоями их последователей, принимающих в качестве символов самоопределения лишь строго отобранные, все более жестко упорядоченные и репрезентативные образцы[357]. Можно сказать, что в этом оценочном комплексе содержится формула самого процесса культурной динамики – ввода, передачи и освоения новых значений, ценностей и символов.

Группа лидеров, вырабатывающих образцы самоопределения субъективности, движима при этом собственно культурными импульсами и исключительно содержательными заданиями. Они руководствуются обобщенными, универсальными ценностями познания и творчества, производят столь же обобщенные, условные и в данном смысле универсальные смысловые реальности. Однако универсалистская ценность принципиального многообразия символических реальностей значима лишь для группы инноваторов и ею же ограничена. Реальное бытие, структурность и процессуальность культуры складываются именно вне этого сообщества – в так или иначе рецептивных, традиционализирующих средах. Они всякий раз специфически соединяют новое как символ ценности (а именно – ценности смыслопроизводящей субъективности «другого») со значимым для себя репертуаром социальных авторитетов и отношений – образом «третьего», удостоверяющего обновленный и расширенный тем самым контекст существования как реальность. Рамками функциональной определенности каждый раз выступает среда усвоения – структуры и формы, в связи с которыми к исходной ценности подключаются ограничивающие (и интерпретирующие) ее представления об обществе и человеке, образы своей группы и различных ее партнеров – все социальные каркасы и смысловые контексты, воплощающие и реализующие эти представления и профилирующие, направляющие значение и понимание вводимого в их рамки образца.

В самом схематическом виде эти представления охватываются типологически противоположными образованиями, которые мы ранее обозначили как «общество» и «общественность»[358]. Организующим началом для отношений, охватываемых понятием «общественность», выступают статусно-иерархические связи господства и подчинения. Доминантным кодом культуры выступает метафорика отношений власти. Характер же власти в интересующих нас отечественных условиях развивался как постепенная бюрократизация механизмов управления обществом. Административные структуры опирались по мере развития этого процесса на все менее подготовленные и все более консервативные слои населения, полностью зависимые от распределяющей власти и составляющие потому ее надежную социальную базу, фундамент и резерв ее господства и авторитета.

Важно отметить, что вследствие вытеснения культуропроизводящих и социально динамичных групп на периферию общественной жизни однородные и консервативные массы становились и единственной средой рекрутирования для структур власти, где все более последовательно и все более упрощенно воспроизводился вполне определенный человеческий тип с его представлениями об обществе, культуре, себе и других[359].

Вместе с инновационными группами и их ближайшими последователями из общественной жизни при этом уходили и универсалистские ценности, обобщенные нормы. Единственной формой обобщенности выступал теперь унифицирующий механизм рекрутирования и язык инструкций ведомственного управления. Общая склеротизация общества – всех систем межгруппового и межинституционального взаимодействия – развивалась как разрушение генерализованных посредников взаимодействия и его универсалистских принципов, критериев и форм (экономических, политических, правовых и т. д.). Партикуляризация же форм общественной жизни (разрастание отношений «своих») по горизонтали, воспроизводя в каждой изолированной ячейке структуры одну и ту же матрицу статусно-иерархического контроля и исполнения, распределения и потребления, имела своим следствием натурализацию форм обмена. Вещи и состояния, связанные с позициями власти и богатства, наделялись символическим статусом, способностью однозначно сигнализировать о положении владельца. Прежде всего это коснулось предметов и занятий, в семантике которых были отчетливы значения аристократического. Это выразилось в изымании данных символов из сферы обмена и присвоении их в качестве ресурсов власти – в накоплении, коллекционировании. Определяющим становилось то, что у одних есть, у других – нет. Именно такая ось социальной идентификации и дифференциации оказывалась главной. Собирание же по самому смыслу действия еще более замыкало, изолировало владельца в его жизненной обстановке и, при единообразии источников и мотивов комплектования, усугубляло изоляцию ячеек социальной структуры. «Концом» процесса социальной кристаллизации культурно-рецептивных групп стало распространение характеристик коллекционности даже на наиболее универсальные, а потому долговременно действующие, но и самые дешевые, еще относительно доступные, «демократические» коммуникативные посредники – книги.

Блокировка социальной дифференциации, атрофия культурных коммуникаций и замораживание общественной динамики нашли выражение в установлении дефицитного режима существования практически для всех групп населения. Отдел спецобслуживания в государственной библиотеке и киоск продуктового спецобслуживания в столовой суть воплощение того же дефицитного образа жизни в центре, как продуктовые карточки на периферии и очередь, ведущий тип социальной организации и самоорганизации подобного общества[360], практически повсюду. В этом смысле реализованная аппаратом ведомственного управления культурная программа эпохи культпросвета имела своим результатом кристаллизацию в масштабе общества атомизированных партикулярных форм и связей, организованных по образцу статусно-иерархических отношений господства. В целях отсрочки полного кризиса сложившаяся, но не объявленная структура была частично легализована и идеологически оформлена в культурную программу эпохи дефицита. Тем самым в середине 1970‐х гг. под старыми вывесками получила признанную форму и идейное узаконение фактически совершенно новая система социальной организации письменной и книжной культуры. Над прежней «воспитующей» (школьной и армейской) моделью была надстроена дефицитарная («чернорыночная»). Соответствующие модели общества и воплощающие их фигуры («культурный человек», «человек воспитуемый», «человек с потребностями», «человек с возможностями» и др.) получили институциональное выражение и дифференцированные сферы действия. В 1974 г. было образовано Всесоюзное общество книголюбов (для «людей с возможностями»), созданы «библиотечная серия» (для «воспитуемых» по образцу «культурного») и «макулатурная» библиотека (для людей с потребностями). Из тупикового состояния книжное и библиотечное дело с помощью этих мер, как вскоре стало ясно, не вышло.

1993

О ТЕХНИКЕ УПРОЩЕНЧЕСТВА И ЕГО ЦЕНЕ

Б. Дубин

Говоря о цензуре, я имею сейчас в виду централизованную практику контроля – отбора, запрета, разрешения – лишь в одной области, которую просто лучше знаю. Речь – о писаных и неписаных нормах распространения научных идей и художественных образцов. Верней, об ограничениях доступа публики к этим образцам и идеям со стороны государства, во имя государственных интересов и его же – государства – средствами[361]. (Впрочем, как станет ясно позднее, разговор не только о распространении и доступности этих образцов и идей для читателей, зрителей, слушателей, но и о самом их создании авторами: цензурные барьеры – не вне нас, они – в нас самих, они – это мы сами, какими себя сделали и приняли[362].) Ни бдение над непогрешимостью священной особы венценосца, ни охрана ключевых секретов военной стратегии, равно как закулисные тайны дипломатии и заботы духовной цензуры, меня здесь интересовать не будут. Этим сразу обрисовываются две общественные инстанции, публичные роли, два типа социальных групп со своими ресурсами, авторитетом, функцией, которые в данном случае, по поводу и на материале научных идей и художественных образцов, взаимодействуют. С одной стороны, интеллектуальная элита, берущаяся производить новые модели опыта, мысли, чувства, понимания, выражения. С другой – облеченные государственной властью блюстители порядка, они же распределители оценок сделанному, а далее – распорядители вознаграждений и санкций за заслуги и нарушения.

Дело первых – а интеллектуалы как самостоятельный и влиятельный общественный слой сложились в Европе эпохи Просвещения и вслед за нею – создавать и выносить на обсуждение прежде не существовавшие или недовоплощенные точки зрения в любой культурно значимой сфере и по любому культурно значимому предмету. Иначе говоря, их забота – выражать, уточнять, заострять, додумывать позиции все новых и новых групп общества, как нынешних, реальных, включая дефицитные и дискриминированные, так и перспективных, завтрашних, «воображаемых», а тем самым приумножать его, общества, многообразие, равно как наращивать сложность, гибкость, плюрализм, даже известный полиглотизм культуры. Культуры, которая, замечу, нисколько не теряет при этом (трудами, кстати сказать, той же группы интеллектуалов) своей определенности, осмысленности и связности. Среди прочего в расчете на всю эту интеллектуальную деятельность и в ходе ее развития в Европе складывается, в терминологии Юргена Хабермаса, пространство «общественности», публичная сфера[363].

Задача вторых (а цензура как общесоциальный институт оформляется на Западе вместе со становлением политических идеологий и посттрадиционных «идеологических государств», они ведь тоже намерены просвещать и воспитывать![364]) – не только ограничить набор подобных, для Новой и Новейшей истории постоянных, попыток интеллектуалов увидеть небывалое и стремлений по-другому посмотреть на уже известное. Может быть, еще важнее для контролирующих групп другое. Их цель – поставить пределы самому желанию общественной и смысловой альтернативы, а то и вовсе устранить мысль о каких бы то ни было иных возможностях, подавить либо скомпрометировать даже мотивацию к такого рода деятельности – познанию, художественному творчеству, реформаторской социальной практике. Отсюда вывод: цензуруют, строго говоря, не книги и не фильмы, не натюрморты и не сонаты. Даже не генетику с кибернетикой.

Во-первых, настойчиво суживается, обрубается, уродуется репертуар тех представлений об обществе, которые силами интеллектуалов этому обществу – через те же самые сонаты и натюрморты, фильмы и книги, генетические аналогии и кибернетические метафоры, сам пафос познания – предъявлены и в которых оно себя узнает (или не узнает), понимает (либо не понимает), оценивает (со знаком плюс или со знаком минус). Здесь я бы говорил о политическом измерении цензуры. Через средства массовой информации, систему оплаты, премий и отличий при этом санкционируются, поддерживаются, тиражируются, вознаграждаются лишь самые примитивные, даже «архаические», домодерные, давно отработанные историей и удобные для простейшего управления коллективные модели мобилизации людей и масс, их лояльности и подчинения, мотивации действий и санкций за них. Близкие примеры такой социальной организации – парад, шарашка, колхоз, собрание коллектива, лагерь, что еще?.. А это значит, что неминуемо упрощается, грубеет, даже скотинеет само общество по «ту» сторону тюремной стены или лагерной колючки. И не просто на глянцевых картинках и в пустопорожних передовицах, но в его реальном повседневном существовании. Сереет, а потом чернеет, варваризуется совместная, коллективная жизнь. В семье и в подъезде. За столом и в постели. На улице и в транспорте. На службе и в отпуске. В будни и в праздники. В частности (об этом не раз и не два за последние годы писалось), под подозрение в подцензурных обществах попадает сам групповой уровень существования людей – вся сложнейшая сеть ближайших к человеку «малых» групп, «промежуточных» (по Гегелю) институций, союзов по интересам, профессиональных объединений и добровольных ассоциаций с их собственными запросами к личности, внутренними нормами оценки, ресурсами поддержки, ритуалами солидарности.

Дефицитарно-распределительная экономика и культура, равно как моральный цинизм и двойное сознание, – неизбежные спутники государственной цензуры, претендующей на тотальный контроль. Они – и результат, цена общественного упрощения (в частности, «культа недотеп», по выразительной мемуарной формуле Василия Яновского), и компенсация за радикальное ограничение возможностей человека мечтать и реализовываться, делать карьеру и добиваться успеха, дающая ему все-таки возможность выжить, даже как-то существовать, за что, впрочем, государством тоже требуется «отдельное спасибо» (М. Жванецкий). Но отсюда же (если взять перспективу более дальнюю) – отсутствие нормальных навыков самоорганизации и самоуправления, к примеру, в нынешнем постсоветском обществе. А потому – зависть, склока, нытье и все прочие прелести подопечного сознания среди многих и многих наших вроде бы взрослых современников вполне работоспособного возраста. И, кажется, не безголовых и не безруких.

Во-вторых, контролю, селекции, выбраковке со стороны цензуры подлежат определенные черты в образе человека, в системе его ценностей и ориентиров, среди мотивов его действия, символов признания и вознаграждения. Общий принцип здесь один – ограничение, а то и подавление независимостй, поиска, инициативы, предприимчивости в мыслях, чувствах и действиях отдельного индивида, кружка, группы в интересах и для блага целого. Это целое в данном случае берется представлять и защищать власть и только власть. Связанные с нею структуры претендуют – пусть и без стопроцентного успеха – на то, чтобы опосредовать все действующие в обществе коммуникативные потоки, любые процессы самопонимания и отождествления себя индивидами и группами, как бы стремятся встроиться во всякое «я», в каждое «мы» (их обобщенная фигура и называется «они»: «они не советуют», «они не пропустят»), А конкретные области, в которых нежелательная для властей самостоятельность «частного» интереса может проявляться, – самые разные. Я бы сказал, это все те участки реальности, в которые проникает постпросвещенческий разум, рациональное знание, анализ, дискуссия, – одним словом, «критика» в кантовском смысле этого ответственного для Европы слова. Сначала таковыми считались религия и семья. Потом к ним прибавились политика и сексуальная мораль. Так или иначе, имелись в виду сферы, где продолжали господствовать или дольше других удерживались безоговорочная власть, освященная традиция, непоколебимый авторитет. Куда не допускался чужой глаз (включая иноземный). Куда запрещали вход «чистому разуму». Куда не проникал рациональный расчет (кошмар антиутопий – цензуру со стороны самого обожествленного рацио – сейчас не обсуждаю, как не упоминаю здесь и многоразличные перипетии всей идеологии «только разума» в Новейшее время).

Назовем это антропологическим измерением цензуры. Наиболее жесткому контролю и усечению подвергаются здесь два уровня образов, идей, черт личности, мотивов поведения: так сказать, природа и сверхприрода человека. Речь идет о «верхней» границе человеческого – высших ценностях, идеальных образцах (отсюда – цензура духовная, а потом, в пореволюционных условиях, будь то Франции, России или Албании, – антирелигиозная). И о «нижнем» пределе – телесности человека, обо всем, что вытеснено в интимное и связано прежде всего с полом (отсюда – цензура моральная, проблема и осуждение «непристойности», «порнографии» и т. д.).

Попытки вычеркнуть и обесценить обе эти сферы в советскую эпоху, вытеснить их из школы, средств массовой коммуникации, из языка искусства, лишить признанных средств обсуждения, понятно, не дали желаемых результатов, хотя пропагандистская машина была запущена гигантская и работала вроде бы бесперебойно[365]. Но на уровне общественных нравов эти попытки (их иногда сравнивают соответственно с лоботомией и кастрацией) сказались самым разрушительным образом. Во-первых, они и вправду лишили общество «органов воспроизводства»: конструкция советского человека и советского устройства общества не пережила одного поколения, уже с 1950‐х гг. начав необратимо разрушаться. Во-вторых, – но этот эффект проявился еще позже, – этот «невоспроизводимый человек» оказался совершенно не готов к серьезному, самостоятельному, взрослому существованию с его ежедневными проблемами и необходимостью делать, поступать, принимать решения самому. Растерянность и нытье, страхи и ностальгия, определившие моральный и эмоциональный настрой зрелых и старших поколений россиян в середине и второй половине 1990‐х гг., – прямое следствие предшествующей целенаправленной работы государства по антропологическому, культурному упрощению коллективной жизни. Оставленный без «верха» и «низа», сделанный по одной колодке, человеческий тип получился очень средним.

Все это примитивизировало не только публичное, но и частное существование. Обиходное низкое представление о человеке и движущих им мотивах, равно как общепринятый в быту мат с его символикой унижения, изнасилованности и перверсий, – самые явные последствия работы всего этого огромного «понижающего трансформатора». Кажется, реже замечают другое: торжество той же «ставки на понижение» не просто в официальном и закулисном языке советской власти, но и в постсоветском искусстве, взять ли его соц-артовский или «чернушный» вариант. Сюда же я бы отнес и совсем уже новейший стеб – гримирующийся под молодежный, но явно демонстрирующий свою неосоветскую и неопатриотическую природу глумливо-победный акцент у ведущих, будь то «общественных», будь то государственных каналов нынешней массовой коммуникации. Эта смысловая интонация, тип ее носителя в последние два-три года заметно набирают вес[366]. Причем, несомненно, в параллель державно-патриотической, даже просто националистической риторике в официальной пропаганде и окололитературной публицистике и раз за разом поднимающей голову цензуре в электронных и печатных средствах массовой информации.

И это не случайность, а системное качество, свойство целого, пусть и распадающегося. Нынешний дефицит новых идей в науке и самостоятельных, не прячущихся под постмодернистское крылышко образцов в искусстве – следствие той же прежней дефицитарности, одного из главных принципов организации советского общества, экономики, культуры (и импотентности его признанных «элит», как властвующих, так и творческих). А за этой вчерашней и позавчерашней дефицитарностью – вся система советского социума, антропологическая структура советского человека, усвоенные на уровне самых общих, уже анонимных, само собой разумеющихся и не продумываемых, не обсуждаемых теперь стандартов, первичных представлений, расхожих оценок. Кстати, сама неожиданность – воспринимаемая как «катастрофичность» – всех этих постепенно обнаруживающихся дефицитов для большинства членов общества (включая интеллектуальное сообщество) говорит о том, что советский тип социального устройства (с цензурой как его рабочим звеном) представлялся большинству социальных субъектов нормальным. Если он и не был для всех оправданным, то все же для многих и многих представал безальтернативным.

А это значит, что принцип «положенного» и «неположенного», ось власти (и цензуры как техники для реализации идеологической программы власти, для защиты позиций и привилегий групп, которые теряют влиятельность и авторитет) постоянно так или иначе присутствовали в повседневных действиях, замыслах, планах, оценках членов социума. Разумеется, это относится и к интеллектуальному сообществу, к слою типовых служащих с высшим образованием, будь его представители писателями или научными сотрудниками, учителями или библиотекарями, живописцами или работниками издательств – как в «центре», так и «на местах» (а редактор, как правило, нес, наряду с общепедагогическими – уровень грамотности! – именно цензорские функции).

Другой осью системы была ось подконтрольности, одинаковости, приниженности, «равенства в рабстве», по выражению Токвиля. На осмотрительной игре («вы же понимаете…») символами то иерархии, то равенства, кодами то официального «кесарева», то частного, «богова» порядка, подстановками то «мы», то «они», принятием то той, то другой точки зрения на себя и партнера строилось не только внешнее поведение, но и самосознание, если, конечно, брать его общераспространенную норму. Учились этим общим и общепринятым правилам (а других правил такого уровня универсальности не было!) в ходе взросления – во дворе и дома, в школе и на работе. И умели ими пользоваться все, от мала до велика. О том, сколько позитивного было связано с этим, как казалось, «внешним давлением», со всем то подлаживанием, то противостоянием интеллектуалов цензорам (при том, что они были людьми одного воспитания и круга, а местами и функциями могли меняться и не так редко взаправду менялись, – не зря Данило Киш говорит о «дружеской цензуре»), свидетельствуют в последние годы и прямые высказывания благодарности цензуре, и косвенные настроения дезориентировки, растерянности многих авторов, когда, кажется, нет уже ни давнего гнета, ни недавнего эйфорического подъема…

Подытоживая совсем коротко: цензура – не эксцесс, а часть системы, которая абсолютным большинством общества так или иначе принималась, немалым числом даже считалась естественной, а нередких не просто кормила, но и прикармливала. Так что для очень и очень многих – признают они это вслух и про себя или нет – система эта, и не только в виде ностальгии и фантомных болей, значима и сегодня. Стало быть, что-то ей в самих людях отвечало и отвечает, как и она, конечно, формировала и может формировать (как правило, на потоке, в массе) этих и именно таких людей. Что же до цены цензуры и стоящего за ней типа социального устройства, то она очевидна. Прежде всего это непомерный человеческий отсев (гигантский «архив», неисчерпаемый в социальном плане и вряд ли упорядочиваемый в плане культурном, сколько ни публикуй). А к нему – отсрочка реализации, время, упущенное обществом, его в потенциале деятельными слоями и группами. И упущенное, конечно же, не только в прошлом. Нынешний интеллектуальный коллапс и культурная пауза в ближайшем будущем минимум на поколение – отсюда же. Русские формалисты (Юрий Тынянов, Роман Якобсон) писали в 1920‐е гг. об эволюции как механизме литературной динамики, движения литературы. Может быть, сегодня стоило бы подумать о феноменах инволюции как механизме культурного торможения, даже саморазрушения, своеобразного и неслучайного «пути назад».

1993, 1997

ЛИТЕРАТУРА И ОБЩЕСТВО

Введение в социологию литературы

Л. Гудков, Б. Дубин

Глава 1. Социальная роль литературы: подходы к исследованию

Литература как отражение общества. Литературные образцы как символические формы социального взаимодействия. Концепция «формульных повествований». Социологические исследования литературной техники. Школа «рецептивной эстетики» и проблемы восприятия литературы

Сама постановка проблемы и привычная для литературоведов, школьных преподавателей, журнальных критиков и публицистов, особенно в России, формула «литература и общество» опирается, в конечном счете, на давние, укоренившиеся и теперь уже стертые, ставшие анонимными и «естественными» философские представления о литературе как выражении либо отражении духа своего времени, современной общественной жизни. Подобные идеи, развивавшие принципы Просвещения, были выдвинуты во Франции к началу XIX в. Л. де Бональдом и Ж. де Сталь, а позднее трансформировались И. Тэном, П. Ж. Прудоном, Ж.-М. Гюйо, Ш. Лало и др.[367] В Германии стимулом для развития этой темы стала эстетика Гегеля, имевшая основополагающее значение для всей марксистской и постмарксистской социологизирующей эстетики и литературоведения, включая эстетические разработки в рамках неомарксизма[368].

Последующая литературная критика, а потом и отделяющееся от нее в особую дисциплину литературоведение (история и теория литературы) во многом приняли подобные концепции за готовую исходную базу своей работы. Они использовали их при идеологическом обосновании собственных групповых самоопределений, для усиления внутригрупповой сплоченности, в отстаивании претензий на более широкую общественную влиятельность, на статус и вес в обществе. Идя от аксиоматических для него представлений о едином смысле («замысле», «идее») литературного произведения, а соответственно, и о единственной адекватной его интерпретации, критик отстаивал значимость своей роли в качестве посредника между произведением и публикой, поскольку истолковывал смысл художественного произведения в терминах жизненных интенций и ориентаций читателя[369]. Общие рамки интерпретации ограничивались фундаментальными представлениями о реальности, препарированной и изображенной в литературе. К середине XIX в. это был уже устойчивый набор вырожденных «общих мест», рутинных и анонимных риторических структур или мертвых метафор, реликтов давних и распавшихся культурных традиций. Литература фигурировала в них как «зеркало», автор, в романтической фразеологии, – как «светоч», «пророк» или «маг», а в позитивистском понимании – как дескриптивный историк, ученый-естественник, этнограф-бытописатель и т. д. Эти «символические шифры» отсылали к общему коммуникативному ресурсу, обозначая определенные правила оценки изображаемой реальности и задавая каноны трактовки текста. Итогом рационализации подобных представлений к 1930‐м гг. стали три социальные концепции литературы:

– литература как отражение общества;

– литература как орудие воздействия на социальную жизнь и общественное сознание;

– литература как средство социального контроля.

В свое время основоположники марксистского подхода понимали обусловленность духовных явлений способом производства как сложно опосредованную структуру различных по природе, силе и механизму факторов взаимодействия. Зато их последователи уже трактовали отношения между надстройкой (сферой искусства, литературы) и базисом (экономикой) как жестко и однозначно детерминированные. И если Плеханов признавал значение промежуточных культурно-идеологических структур (мифология, религия, обычай) для интерпретации художественных явлений, то ортодоксальные литературоведы-марксисты – П. Лафарг, Ф. Меринг, А. Луначарский, В. Фриче и др. – видели в произведении непосредственное выражение идеологии и интересов тех или иных социальных групп, а в фигуре писателя того либо иного исторического периода, модернизированной в духе «задач текущего момента» и подогнанной под заголовки свежих газет, – рупор определенных классов и политических сил на нынешней, современной интерпретатору, фазе их «борьбы»[370].

Более сложные формы трактовки литературы как совокупности «идеальных» и идеологически опосредованных систем отражения социальной действительности, «повседневности» можно найти у Г. Лукача и его последователей – от М. Лифшица в СССР до Л. Гольдмана и социокритики во Франции[371], Л. Левенталя и Э. Келера в Германии, И. Феррераса в Испании и др. Принципиальные трудности подобного подхода не раз указывались. Главная из них – невозможность установить адекватные связи между динамикой литературы, многообразием ее стилей и направлений, многозначностью литературного произведения и причинной механикой социально-экономических процессов. Тем не менее и литературная критика, и литературоведение продолжали придерживаться идей отражения социальной реальности в литературе. В зависимости от интереса исследователя либо литература как нечто законченное и однозначное объясняла происходящее в обществе, либо, напротив, социальные процессы и явления выступали объясняющими факторами для истолкования текстов и позиции их автора[372].

Попытки соединить социально-философские интерпретации общественных функций литературы с возможностями более строгого анализа текста и его воздействия приводили ряд исследователей к проблематике литературных вкусов публики[373], которая кристаллизовалась позднее в целую исследовательскую традицию, тоже со временем ставшую вполне рутинной. Предметом внимания литературоведов становились здесь исторически документированные или современные, зафиксированные эмпирически нормы вкуса в той или иной среде, в различных группах читателей, а также механизмы, определяющие их распространение в других социальных слоях, – например, переход от более авторитетных или статусно более высоких групп к широкой и менее подготовленной массе (получивший название «спуск – или дрейф – образца»).

Первые социологические исследования литературы были приложением социологических средств объяснения или описания к решению чисто литературоведческих задач. Так называемый «социологический метод в литературоведении» должен был компенсировать слабость причинных объяснений литературных фактов или явлений, привлекая данные о среде, в которой формировался и работал писатель, о ее влиянии на выбор им тематики, на особенности его творческой манеры. Идея отражения реальности в литературе позволяла интерпретировать литературный материал, особенно у писателей-реалистов или представителей натурализма (говоря условно-типологически, от Стендаля и Бальзака до Золя и Бурже), как «типическое проявление» тех или иных социальных законов или явлений – экономического поведения предпринимателей, особенностей крестьянского хозяйственного уклада, столичного (городского) и периферийного (провинциального) образа жизни и проч. Если не считать оставшихся практически без внимания усилий «формальной социологии», попытавшейся в 1920‐х гг. дать типизированное описание форм социального взаимодействия в литературном произведении[374], подавляющую часть трудов по проблематике «литература и общество» отличало полное невнимание к комплексу вопросов, связанных:

1) с различными трактовками литературы в разных группах и исторических обстоятельствах (типами «литературности», по Р. Якобсону);

2) с собственно литературной техникой условного изображения, создания текстуальной реальности, в том числе при обращении к социальным феноменам;

3) с теоретическими разработками все более дифференцирующейся проблематики «общества» в самой социологии, и прежде всего ее основателями (Дюркгейм, Вебер, Зиммель, Маннгейм, Дж. Г. Мид и др.).

Литературная действительность неявно и негласно отождествлялась с социальной, постулировалась однородность ценностей, мотивов, поведенческих стандартов литературных героев, самих писателей и, наконец, общества в целом. При этом в качестве равнозначных имели хождение две версии. Первая: писатель тем более гениален и велик, чем полнее он выражает типические особенности своей среды и эпохи (в марксистской версии – идеологию и интересы прогрессивных, подымающихся социальных групп, слоев). Вторая – противоположная: только низовая, массовая, а стало быть – эпигонская (с точки зрения высокой «классики» или радикального авангарда), стереотипная по языку, темам и сюжетным ходам литература может служить надежным источником для адекватного понимания жизни общества. Подчеркивая неиндивидуализированный характер производства и массовидность адресата такой литературы, в ней видели современный аналог фольклора, мифа, «городского эпоса» и пытались более или менее автоматически перенести на нее соответствующие, накопленные этнографией и фольклористикой приемы анализа.

Однако идеологическим претензиям «высокой» литературы противостояли – особенно на ранних исторических фазах, в период становления автономной литературной системы, – столь же идеологически нагруженные представления «низовой». Тематический диапазон «тривиальной» или «массовой» литературы нисколько не менее широк, и «развлечением» ее функции никогда не ограничивались[375]. Однако ее оценка и самими авторами, и их публикой не опиралась на эстетические достоинства, но апеллировала к благому и полезному. И писатели, и читатели исходили здесь прежде всего из многовековых, связанных еще с устной культурой традиций назидательной словесности – многообразной совокупности древних и новых форм практического утешения, спасения и поучения (житийных образцов и «характеров», исповедей и проповедей, аллегорий и притч, книг примеров и советов, рукописных сборников и проч.). Кроме того, тривиальная литература во все времена, вплоть до новейшего «крутого» детектива, включала острые очерки общественных нравов, картины жизни городских низов, прямую социальную критику. Это относится к немецкой бюргерской романистике XVII–XVIII вв., резко осуждавшей гедонизм аристократической и придворной литературы, противопоставляя ей протестантский аскетизм, к «мещанскому» роману того же периода во Франции, к английской назидательной литературе Викторианской эпохи (более подробно см. об этом ниже в главах 4 и 5).

Различия в подходах к литературе при общности отправной посылки об отражении в ней социальных проблем выразились в конечном счете в нескольких разных схемах исследовательской интерпретации. Один вариант использовали литературоведы, и здесь обсуждение литературы служило целям социальной критики. Другой – социальные философы, историки или социологи: им литература давала обобщенный материал для работы в их профессиональных областях. Так на грани литературоведения и социальной истории сложился и постоянно растет массив достаточно аморфных в теоретическом и методологическом смысле исследований социальной проблематики в литературе – скажем, темы «денег» или «сексуального поведения» в творчестве Драйзера или Дж.Г. Лоуренса, «войны» у Ремарка или Хемингуэя, социального маргинализма – фигур «чужака», будь то «мексиканец» или «еврей», – в той или иной национальной литературе, социальных организаций, типов бюрократии – в романах Кафки и т. д.

В других случаях литература рассматривалась как выражение «коллективного сознания». Базовая посылка здесь такова: литература существует в том же интеллектуальном пространстве, что и ее читатели, другими словами – она отражает господствующие обычаи и нормы[376]. Это давало право изучать содержание литературных произведений по образу массовых коммуникаций, пренебрегая культурной традицией, жанром, ролью авторского «я» собственно литературной спецификой текстов[377]. Крайняя форма подобного позитивизма по отношению к литературе – так называемая техника контент-анализа П. Лазарсфельда и его группы. Предполагалось, что количественные процедуры устранят идеологичность литературоведческих интерпретаций. Сопоставление «обитателей» литературного мира с квотами реального населения страны или эпохи, составом социальных групп, охарактеризованных по социальному и профессиональному положению, сравнение тематики прозы того или иного направления либо периода с данными статистики (числом и типом преступлений, динамикой разводов, миграционными потоками) должны были дать «объективные» основания для суждений о полноте отражения общества писателем, о характере трансформаций реальности в литературе (и для соответствующих «упреков» литературе).

Теоретические основания для отбора и формализации содержательных единиц анализа оставались при этом неопределенными. Исследователи были вынуждены прибегать к интуитивным критериям (за которыми, в конце концов, стояли усвоенные в процессе социализации нормы той или иной литературной культуры), контролировать себя с помощью опроса экспертов-литературоведов (а это опять-таки бесконтрольно вводило в процесс анализа изгнанные, казалось бы, стандарты групповой идеологии литературы), подкреплять правильность своего выбора книг, авторов или жанров литературы данными о читательском успехе анализируемых произведений (проблематика бестселлера либо коммерческого неуспеха). Столь же непроясненным оказался и характер воздействия литературы на общество, по-прежнему понимавшегося в духе рутинных просвещенческих или педагогических максим. Все это заставило к середине 1950‐х гг. усомниться в надежности чисто позитивистских методик анализа литературных фактов, включая технику контент-анализа[378]. Встал вопрос о различении культурного (символического) и собственно социального значения изображаемого в литературе. Это заставило включить в работу историка или социолога литературы опыт таких дисциплин, как герменевтика, философия языка и социолингвистика, феноменологически ориентированная культурантропология, семиотика культуры.

Начиная с 1950‐х гг. литературные конструкции и формы театрализованной игровой драматизации (характеры, ситуации, сюжетные структуры, формы повествования или представления) стали под влиянием идей Дж. Г. Мида, Э. Кассирера, С. Лангер, К. Бёрка рассматриваться как символические образцы социального взаимодействия – культурные механизмы, обеспечивающие интегрированность сложно устроенного современного общества, идентификацию и интеграцию личности. Х. Д. Данкен, Р. Каюа, Л. Левенталь, позднее – Х. Фюген, А. Зильберман, Ж. Дювиньо, Э. Бернс, Ед. Гирц, С. Лаймен, М. Скотт исходят из того, что литература (и искусство в целом) вырабатывает драматические модели, схемы реальных коллизий и отношений.

Символически репрезентируя тот или иной ценностный конфликт, образец мышления, чувства, поведения в их единичности (относится ли эта конкретика к биографическому контексту автора или сюжетному, сценическому, лирическому и т. п. пространству действий его «персонажей»), литература и искусство делают их повторяемыми, воспроизводимыми, т. е. соотносимыми уже не только с автором и его биографией или данной книгой и действующим в ней героем, а с индивидом, воспринимающим текст, пусть в потенции. Подобные субъективно ориентированные, фикциональные конструкции воплощают теперь поведение «всех и каждого» и потому обращены в этом смысле к любому. Однако признаны, пережиты, осмыслены, короче говоря – «усвоены» (а значит, и социально поддержаны) они могут быть всегда лишь в качестве личного, «твоего собственного» опыта.

Литературные образцы дифференцированно распределяются и используются в различных группах социума, формируя представления об обществе и навыках жизни в нем – о социальных ролях, о вероятных обобщенных партнерах и, стало быть, о социальном порядке в целом, о его условиях и границах, возможностях рефлексии над ними, навыках воображаемого (а в конце концов, через субъективное опосредование – и практического) их освоения и изменения. С их помощью индивид в условной и потому контролируемой им форме получает представления об устройстве общества, о составляющих его основных группах и репрезентирующих их символах, о диапазоне и степени жесткости общественных санкций за нарушение различных норм, об авторитетных фигурах и значимых жизненных ситуациях, встретиться с которыми в реальности он не всегда в силах, а иногда, вероятно, и не захотел бы, но которые играют важную роль в его общих смысловых конструкциях реальности.

Такой общий подход, опирающийся на освоенные самими социологами к 1960‐м гг. концептуальные разработки структурного функционализма, символического интеракционизма, начатков феноменологической социологии А. Шютца, социологии знания К. Маннгейма, дал возможность отдельным, теоретически более развитым направлениям в социологии литературы эмпирически изучать весь «рынок символических благ» общества[379], включая механизмы распределения и воспроизводства «символических капиталов» различных групп, социальную динамику художественных вкусов[380]. Предметом специального внимания стали нормативный характер преподавания словесности в школе, чтение как механизм социализации индивида в рамках определенных институтов и сообществ, а стало быть, и альтернативное – по отношению к школьному или библиотечному – книжное потребление: содержание, поэтика и воздействие комиксов, пропагандистской словесности, «паралитературы»[381].

Объектом исследования стал характер воздействия литературы на общественные представления. Типологический каталог подобных воздействий обобщался до перечня функций, исполняемых литературой в обществе. Например, в наиболее развитом виде, перечислялись рецептивная, рефлексивная, идеологическая, коммуникативная[382], нормативная, активизирующая и революционная функции. Однако последующий методологический анализ показывал, что здесь имеет место либо произвольное ограничение роли литературы, опредмечивание ее до целого, либо фактическое отождествление словесности с культурой как таковой.

Более продуктивным оказался подход, соединивший историческую поэтику и приемы культурологии (мифокритику Н. Фрая) с элементами социологической интерпретации. Так, Дж. Кавелти[383] ввел получившую признание идею «формульных повествований». Для него каждая из таких «формул» представляет собой специфическое средство смягчения, опосредования напряжений, возникающих в обществе или у определенных его групп в определенных условиях, на определенных фазах социального развития, – конфликтов общесоциальных, групповых и индивидуальных ценностей, норм, интересов. Снятие этих конфликтов осуществляется посредством их проекции на условные символические конструкции, моральные фантазии, поведенческие фикции – «героев» книг (и искусства вообще, например кино), отношения между ними. Список формул остается принципиально открытым, однако можно говорить о ядре основных сюжетных конвенций. Это приключение, любовная история, тайна, пограничные или чуждые существа и состояния. Наиболее популярные сочетания подобных конвенций образуют жанры мелодрамы, детектива, вестерна, затем – фантастику (утопию) и «роман о почве» (Bodenroman), а позднее – их кино– и телеверсии. (От семантики самого движущегося и эмоционально опознаваемого изображения в противоположность нефигуративным, нейтральным в смысле экспрессии письменности и печати, как и от споров между идеологами письменной культуры и послегутенберговского слухового или экранного образа, здесь приходится отвлекаться[384].)

Появление первых двух формул отмечает рождение литературы Нового времени. В них символически разыгрываются главные проблемы тектонических трансформаций социального порядка – перехода сословного, иерархического социума в открытое и «достижительское» общество («achieving society», по названию известной книги Д. Маклеланда), где важнейшей ценностью становится самодостаточный реализующийся индивид. Эстетическая, условная фиксация двух предельных ценностных императивов – нормы и желания, собственного достижения и статусного кодекса чести – фокусирует в себе столкновение самых разных социальных сил и движений. В каждой из формул доминантной является какая-то одна из тем или сюжетных линий, хотя любой текст строится как соединение нескольких формул, отражающих разные аспекты социальных ролей и представлений.

Мелодрама, формула которой обязательно включает критические точки, переломные моменты жизненного цикла (рождение, взросление, смерть, катастрофы, социальные катаклизмы), воспроизводит историю любви двух молодых людей, находящихся на разных ступеньках социальной лестницы. Конфликт между злодеем-аристократом, воплощающим значения «ancien regime», и молодым героем, наделенным буржуазными добродетелями рациональности, умеренности, трудолюбия и настойчивости, несет представления не просто об индивидуальной карьере и браке как ее венце (герой долго плутает и мечется между невинной скромной избранницей и коварной соблазнительницей и интриганкой – женским вариантом-двойником аристократического злодея), но и о новых принципах социального порядка.

Точно так же детектив вводит рационализированную, доступную не только сопереживанию, но и разумному объяснению, даже расчету и хронологической калькуляции структуру человеческих мотивов – особенность городского, многолюдного и анонимного, исторически нового типа поведения[385]. Преступление в данном случае – уже не предмет собственно моральной или религиозной оценки, как это было в классической трагедии или готическом романе, а социальное отклонение, нарушение принятых норм-средств при достижении общезначимой, одобряемой всеми цели или ценности (скажем, богатства, статуса или признания).

В романе о «почве» («земле», «родине») изложение индивидуальной биографии или судьбы рода строится как восхождение героя от одной социальной позиции к другой. Благодаря этому все социальное целое, его устройство становится обозримым и понятным. При наделении героя чертами национального характера (происхождение, облик, язык, рамка символического «естественного» или «дикого» ландшафта) произведение приобретает вид национальной эпопеи, мифа о триумфальном становлении национальной общности, завершающемся ее признанием другими народами.

Научная фантастика (science-fiction) использует в своем развитии несколько формул[386]. Синтезируя, например, мотивы технического всемогущества и традиционную топику пасторали (которая в иной тематической разработке, с ценностным «переворачиванием» и присоединением элементов мелодрамы, дает, как показала С. Зонтаг[387], и другую формулу – эротический и порнографический роман де Сада или Батая), фантастика вводит утопический образ обозримого и рационального социального порядка – идеальный город, остров, другую планету, позволяя тем самым сравнивать с ними актуальную реальность. Либо же научно-фантастический роман воспроизводит своего рода анестезированный «культурный шок», сталкивая героев с существами иной (первобытной или «постчеловеческой») природы, включая «войну миров», в ходе которой демонстрируется превосходство собственных социальных установлений, технических усовершенствований, культурных символов над «чужими». В любом случае крайне важным остается изображение «фоновых» обстоятельств происходящего – «естественных», базовых социальных отношений. Это половые роли и общепринятые, одобряемые формы сексуального поведения, семья, дом, обеспеченное существование малой группы, кровной или близкой органической общности, «общины» (Gemeinschaft, по ставшему классическим выражению Ф. Тенниса). Их ценность лишь усиливается по контрасту с испытаниями героя на разных критических этапах, поворотных точках его биографии.

Однако и при таком подходе к анализу социального содержания текстов в стороне остаются собственно эстетические, литературные особенности произведений. Между тем во многих случаях именно они составляют конструктивные элементы формулы или жанра. Таковы, например, способы организации времени в тексте, приемы создания – а в ряде случаев, напротив, разрушения – иллюзорного правдоподобия событий и героев, образы повествователя (или повествователей, как, например, в «Герое нашего времени» Лермонтова или «Повороте винта» Генри Джеймса, «В чаще» Акутагавы или «Шуме и ярости» Фолкнера), условные, игровые рамки излагаемой истории, гарантирующие ее достоверность и подлинность, – «воспоминания», «тайная записная книжка», «утерянная и найденная рукопись», нередко – анонимная (от «Рукописи, найденной в Сарагосе» Потоцкого до «Преферанса» Бернхарда). Тем более важно это при исследовании «высокой» или новаторской литературы.

Она – и особенно поэзия – сосредоточена прежде всего на проблемах и символах субъективной идентичности, мифологических, герметических и т. п. основах и радикалах наиболее глубоких слоев личностной символики (для Европы это разветвленная совокупность греко-ближневосточных традиций, синтезированных христианством и понятых как универсальное достояние западной культуры от Данте, Гёте, Блейка до Рильке и Элиота, Джойса и Томаса Манна, Лесамы Лимы и Бонфуа). Ее занимают наиболее рафинированные коллизии социальных и культурных ценностей, напряжения субъективного самоопределения, чувства «немотивированного», экзистенциального отчаяния, заброшенности, тоски, вины или, напротив, откровения смысла бытия, настоящего «местожительства», «райской» гармонии и полноты переживаний. Она исходит из многообразия отношений зрелого индивида с потенциальными партнерами, а потому постоянно синтезирует горизонты повседневности с игровыми проекциями, мысленной реальностью истории, памяти, воображения.

Здесь социологический анализ литературной техники писателя смыкается с наиболее сложными формами феноменологических исследований конституции жизненного мира (Lebenswelt) в новейшей философии, в социологии знания, языка, повседневной жизни[388]. Предметом изучения становится тождественность личного Я и формы его манифестации, уровни и модусы рефлексивности, трансцендентальные основы языкового выражения («письма»), механизмы смысловой организации актуальной, еще не кодифицированной повседневности («поток сознания», повествование от первого лица). Сюда входит вся проблематика «авангарда», включая разрыв или шок коммуникации, запрет и блокировку эстетизирующего «сопереживания»[389], демонстративное разрушение моральных или речевых конвенций (тематика «невозможного», «пограничных состояний» – «катастрофы», «болезни», «безумия», «сна», «немоты», либо, напротив, не структурированной и ничем не окрашенной «скуки», обстоятельно исследованных – как в собственных романах, так и в рефлексирующей эссеистике – Ж. Батаем и М. Бланшо). В «тривиальной» словесности эти ситуации даны как жанровые и типажные клише: узнаваемые, социальные маски героев, жесткие рамки стереотипного сюжета и обстановки, наконец, языка и стилистики «волнующего», «неведомого», «ужасного» снимают проблематичность изображаемого и самого изображения, его средств. Ценностные антиномии смягчаются здесь через возврат к символам первичных, «органических» отношений или коллективов (семьи, соседской общины, дружеского круга). В «экспериментальной» же литературе значим сам неустранимый факт подобных исканий субъекта на границе смысловой определенности и на рубеже человеческих возможностей – единственное, пусть даже «негативное», свидетельство небессмысленности индивидуального усилия.

Кроме того, существовавшие до недавнего времени подходы к социальному содержанию литературы игнорировали динамику литературной техники и, соответственно, перемены в литературных навыках и ожиданиях публики, в характере восприятия произведений. Расхождение оценок широкого читателя с экспертными оценками критики и литературоведения, особенно в синхронии, обычно квалифицировалось (с позиции этих последних) просто как неадекватность читательского восприятия, эстетическая неразвитость или неполноценность читателя. Подход социологизирующего литературоведения, сводивший тематику и поэтику текста к ориентациям, запросам и вкусам его создателей и/или актуальных потребителей, тоже исключал моменты литературной динамики. Иное решение предложила констанцская школа рецептивной эстетики Х. Р. Яусса и В. Изера.

Х. Р. Яусс связал изменения в толкованиях произведения со сменой его восприятия публикой (включая обсуждение литературы в быту, использование ее определенными группами читателей и читательниц как «высокого» или полезного образца, «настольной книги», учебника жизни» и т. п.) – с разными структурами нормативных ожиданий той или иной тематики и техники у разных категорий читателей, со сменой групп и периодическим обновлением этих стандартов[390]. Аналогичный ход, но уже в применении к писателю и к литературным приемам, которые он использует в перспективе определенного читателя в расчете на его интеллектуальный багаж и жизненный опыт, проделал В. Изер. У Яусса этот метод позволил зафиксировать смену «горизонтов рецепции произведения публикой», у Изера – систематизировать и формализовать характеристики внутритекстового адресата («имплицитного читателя») и типовые коммуникативные стратегии «имплицитного автора»[391]. Применение подобного подхода к истории литературы как социокультурного института, системы ролевых взаимодействий позволило увидеть влияние, казалось бы, экстралитературных факторов (например, издательских стратегий, оформительских и типографских решений) на собственно литературную (жанровую, стилевую) эволюцию, особенно при переходах словесного образца из культуры в культуру, переводах и переделках[392].

Глава 2. Общество и литература: историческая трансформация понятий

Литература и модернизация общества. Функции и границы понятия «литература»: историко-социологический очерк. Литература и программа культуры

Всякий раз, когда встает проблема «литература и общество», нередко еще и сегодня молчаливо подразумевается, что «литература» (и «искусство» в целом) – такое же особое и однозначное, само собой разумеющееся целое, как «общество» (почему их и можно приравнивать, соотнося либо противопоставляя). Причем проблему эту обнаруживают и в греческой архаике, и в племенных обществах Мезоамерики, и в персидской или японской придворной культуре. Однако сама возможность так автономно понимать и соотносить затем «общество» и «литературу» сложилась весьма поздно. Оба эти феномена социально обусловлены и являются характерным продуктом исторических обстоятельств, моментом в развитии общественных систем определенного типа.

Фактически весь комплекс вопросов, связанных с отношениями между литературой и обществом, складывается в совершенно конкретной и особой социально-культурной ситуации. По существу, речь здесь идет о формах осознания и представления того, что вообще называется «обществом». Для наших целей мы можем условно выделить три типа понимания общества (применительно к Европе, а соответственно, к проблематике модернизации социокультурных систем можно говорить при этом о трех фазах движения или развития социума).

Первый – общество равнозначно «высшему» обществу, придворным кругам, родовой аристократии и ориентирующимся на них книжнообразованным представителям третьего сословия.

Второй тип – собственно гражданское, или буржуазное, общество. Для него в интересующем нас здесь плане прежде всего характерны:

– трансформация статусно-иерархических отношений в мобильные структуры социальных позиций, открытых для достижения;

– оформление различного типа идеологий развития (прогресса, просвещения, индивидуального совершенствования, социальных или культурных утопий);

– появление слоя свободных интеллектуалов, которые профессионализируются на обобщенном смыслоопределении текущей реальности, критике существующего порядка, выдвижении и рационализации реформаторских идей и представлений в формирующемся вместе с ними и во многом их усилиями пространстве «общественности» и «общественного мнения», «публичной сфере»[393].

На данном этапе собственно сословное благородство (этос honnête homme) превращается в психологическую категорию личного достоинства и воспитанности, аристократический дух рода становится корпоративной идеологией национальной культуры, а идея совершенной монархии cублимируется в проект социального преобразования общества, т. е. в различные сменяющие друг друга виды социальной критики и утопии. Наконец, третий тип воплощает в себе представления об обществе как «современном» (развитом, цивилизованном) и «массовом» (демократическом, рыночном).

В этом смысле у литературы во всей полноте ее социальной и культурной значимости есть свои функциональные и хронологические пределы. Для Европы это период модернизации традиционных обществ, время между XVIII и завершением XIX столетия – эпоха буржуазных революций, крушения империй и «конца века». В этой ситуации складываются специфические взаимоотношения интеллектуалов с центрами власти и поддержки (просвещение и критика общества и его «верхов»), структурами рынка (установление гонорара за произведение) и автономными от семьи, рода, двора и т. п. институтами культурной репродукции общества (печатью, университетами, школой), различные траектории жизненных карьер «образованного слоя», типы успеха и формы его вознаграждения, включая крах и символическую гратификацию «в будущем». Здесь кристаллизуется в основных своих параметрах сам социальный институт литературы, возникает сеть социальных и культурных посредников между составляющими его ролями. Собственно лишь в этом контексте и рамках образуется – чаще всего воспринимаемое потом уже как готовое, всегда и везде существовавшее – ядро книжной культуры и литературной традиции (программа всеобщего, общедоступного образования, идеология книги в качестве основного и всепроникающего средства социальной коммуникации, классика как выражение «духа» общества, народа, нации). В этих пределах и существует «великая» – по крайней мере по уровню притязаний – национальная литература и персонифицирующие ее фигуры – «первые» и «последние» писатели-гении. (Сама метафорика «первого» и «последнего» поэта, неотделимая от литературного сознания Нового времени и сопровождающая его на всех переломных этапах, отмечает проблематические границы литературной культуры как целого, задает пределы ее значимости, т. е. метафорика «начал» и «концов» действует как особый механизм внутренней, символической интеграции литературы и культуры в целом.)

С повышенной силой эти обстоятельства переживаются в обществах «запаздывающей модернизации» – Германии, России, Италии, Испании, отчасти – Латинской Америки. В условиях, когда собственно общественные связи и структуры в сравнении с авторитарной властью и государством слабы, здесь формируется группа интеллектуалов, претендующих на представительство «национальной культуры» и, соответственно, воплощающих и развивающих ее «национальную литературу» как замену общественного мнения, возмещение дефицитного пространства публичности. Задачей писателя становится изображение или выражение национальной (для латиноамериканцев – континентальной) истории в наиболее значимых моментах и вместе с тем в полноте и осмысленности целого.

Таково, например, самопонимание русской интеллигенции XIX в. от Гоголя и Герцена до Блока и Горького. Функционально близкая ситуация складывается в Германии после Франко-прусской войны, к 1870‐м гг. В идеологически нагруженном противопоставлении «безродному космополитизму» (образ которого окрашен в данном контексте сильными антифранцузскими и антиеврейскими чувствами) формируется и внедряется культ национальной литературной классики, и стандартные бюстики Гёте и Шиллера украшают книжный шкаф добропорядочного и законопослушного «истинного» гражданина, как общедоступные томики типового собрания их сочинений – по истечении срока авторских прав – его полки[394]. Можно привести и другие примеры, скажем, Испанию рубежа веков, после окончательного крушения бывшей «великой империи». Испаноязычный «модернизм», в литературной технике ориентируясь на «Европу» (и прежде всего – со сдвигом в одно поколение – на французских «парнасцев» и символистов), отвергает современное общество и историю во имя «подлинной», но до времени скрытой «интраистории» и еще не воплощенного, таящегося в глубине народной жизни «будущего» (метафорика провинциальной глуши, образ и «миссия» Дон Кихота в лирике и прозе А. Мачадо, эссеистике и путевых заметках Унамуно, Асорина, Ортеги-и-Гассета, «призвание Америки» в поэзии Дарио, очерках П. Энрикеса Уреньи, выдвинувшего представление о единстве латиноамериканских литератур и стадиальности их развития).

Во всех этих случаях группы интеллектуалов опираются на давно действующие и трансформируемые механизмы письменности, на результаты многовековой рационализации понятия «литература». Укажем опорные точки этих исторических трансформаций (параллельно с «литературой» похожие перипетии переживают понятия «писатель» и «автор»).

Наследуемая и переосмысляемая европейской традицией Нового времени семантика латинского слова «литература» (от litera, буква) включала такие значения, как «алфавит, письменность» (Цицерон, Тацит) или (латинская калька с греч. grammatice) «филология, образованность, гуманитарная ученость» (Квинтилиан, Тертуллиан). И вплоть до XVIII в. это понятие не содержало никаких явных для нашего современника признаков «эстетического», «художественного» или вообще относящегося к «искусству». Важнее было то общее, что объединяло литературу как беллетристическое повествование с другими типами письменных сообщений – риторикой, философией, историей, дидактикой, эссеистикой, «наукой»[395].

Само формирование письменной культуры, первичная рационализация значений которой восходит к Платону, означает фиксацию ключевых ценностей и норм данной культуры силами определенных специализированных групп[396]. Функция этих групп, связанных с «центральными» для всего целого подсистемами и институтами конкретного общества, состоит в том, чтобы задавать и поддерживать структуру данной социокультурной системы как в пространстве (связь центра и периферии через письменную коммуникацию), так и во времени (передача кодифицированного наследия от поколения к поколению). Определение литературы через эту коммуникативную функцию указывало лишь на общий момент записи и трансляции, поскольку еще не дифференцированный состав «литературы» включал в себя все, что охватывалось «культурой». Адресатом же подобной коммуникации оставалась группа носителей «культуры», содержательный состав которой был им по определению известен, а потому не представлял проблемы и не требовал специального указания. (В современную эпоху, теперь уже «после литературы» и, по выражению Дж. Стайнера, «в посткультуре»[397], но тоже за пределами единой, нормативной ее идеологии, роль такого, самого общего обозначения всего, что специальным, рефлексивным образом закрепляется, воспроизводится и передается в рамках общества, переходит к понятию «средства массовой коммуникации». Акцент и здесь перенесен на инструментальный аспект – средство сообщения – и на всеобщность его принципиально не уточняемого адресата, т. е. на самое коммуникацию в ее технических характеристиках посредника. Однако на этот раз особо подчеркивается: адресат этот – массовый, иными словами – любой член данного общества и даже всего мира в том аспекте и на том уровне социального взаимодействия – а это лишь один из его уровней, – в котором данный индивид – такой же, как всякий другой.)

Для всего периода идеологической значимости «культуры» можно показать устойчивую связь литераторов и культурных центров общества, взаимопроникновение идей «литературы» и «образования». Так в Германии – в оппозиции к университетам старого, средневекового типа в Виттенберге, Лейпциге и др., которые сохраняли консервативные ориентации на схоластические образцы, – на рубеже XVII–XVIII вв. в Галле и Гёттингене возникли новые университеты, строившие обучение на идеях «новогуманистического» образования и «практического благочестия». В качестве материалов для эстетического и исторического самовоспитания использовались классические тексты. Античное наследие понималось при этом как форма, по которой конструировалась и отлаживалась национальная культура (принципы «соревнования» с древними у Канта, Лессинга и Гердера против идеи «подражания» у Винкельмана).

Показательно, что эталоном здесь признавались именно греческие образцы культуры независимых полисов, а не римская или абсолютистская государственность с их политической и военной мощью (этот последний тип ориентаций для Германии связывался с французской моделью культурного развития, где централизованная монархия в ее имперских претензиях и церемониалах сращена с институтом Академии и ее нормативным контролем над языком, с аристократическим пафосом и риторическими принципами классической словесности). Идеальный мир философии и литературы, науки и искусства мог возникнуть для слабой в политическом отношении Германии не в результате цивилизаторской деятельности светской власти (как во Франции, где император и двор выступали покровителями просвещения и изящных искусств, особенно визуальных и репрезентативных – драматического и музыкального театра, парадной живописи), а лишь благодаря индивидуальному, воспринимаемому через письменность образованию, задачу которого и приняли на себя университеты нового типа. Начала «калокагатии», провозглашенные литературой и университетами в качестве воспитательного идеала, основывались не на старой элоквенции, а на индивидуальном, свободном и «естественном» выражении человеческой души и тем самым – национального духа. Отсюда упор в университетской программе, в манифестах литературного самосознания на родной («народный») язык, приоритет национальной литературы как основного предмета внимания и занятий образованного человека.

Существенную семантическую дифференциацию и специализацию значений понятие «литература» претерпевает в XVIII в.[398] У Вольтера оно получает двойной смысл. С одной стороны, это само сообщество «истинных» писателей, мир образованных и «достойных». С другой – письменная культура, владение навыками которой определяет членство и поведение в этой «закрытой» группе избранных. «Литературе» в этих значениях противопоставлялась «публика». Тем самым очерчивались как социальные, так и культурные границы письменно-образованного сообщества. Понятие «литература» выступало символом и фокусом коллективной идентичности группы, которая и указывала в семантике слова на основание собственной авторитетности. В дальнейшем повышенная значимость «литературы» шаг за шагом обобщается, абстрагируется, все больше переходя с группы высокостатусных носителей литературного авторитета на совокупность производимых и оцениваемых ими текстов. Тем самым семантика понятия по-прежнему сохраняет исходную связь с группой полноправных носителей и представителей литературной культуры. Однако литература здесь уже наделяется автономно-эстетическими значениями: собственно искусства (системы правил) создания произведений «на века» и самого корпуса подобных эталонных текстов.

Соответственно, в этот период (с середины XVIII в.) обретают полноту своих значений и понятия «автор», «писатель». В сословном обществе и аристократической культуре роль писателя, тем более профессионала, получающего за свою работу деньги, отсутствует либо презирается. Отсюда – анонимность или псевдонимность изданий, отсутствие имени автора на титульном листе и вынесение его в лучшем случае лишь в завершающий книгу колофон, крайняя редкость портретирования авторов, кроме аллегорических изображений высоких классиков прошлого[399]. Теперь понятие «писатель», отделяясь от «переписчика» или «писца под диктовку», начинает наполняться, с одной стороны, общекультурной семантикой независимого авторитета, глашатая «законодательства разума», выразителя «власти общественного мнения» (словосочетание фиксируется в 1787 г.). С другой – закрепляются собственно социальные, институциональные аспекты писательской роли, связанные с моментами государственного контроля над обретающей значимость и автономность сферой литературы и устанавливающие границы имущественных прав и ответственности создателя текстов – юридической, фискальной, цензурной и др., а стало быть – социальные барьеры, «маршруты» циркуляции и зоны влияния соответствующих речевых практик[400].

В содержание понятия включены теперь два значения: эмпирическая совокупность произведений и их универсализированная оценка «с точки зрения будущего», предполагающая увековечение и подтверждение их ценности за пределами настоящего времени. Выработанное двойное определение «литературы», обнимающее как содержательные, так и формальные характеристики, оценивающее и конституирующее ретроспекцию в предполагаемой перспективе, удерживается впоследствии и, как представляется, фундаментально для идеологии литературы и письменной культуры вообще. Это позволяет сохранять в семантике понятия, в традициях его интерпретации и употребления «аристократические», «высокие» оттенки значения – синонимы «неповседневности, редкости» и «неподдельности, подлинности» (в ряде случаев этот смысл вплоть до нынешнего дня несет – в противоположность «прозе» – понятие «поэзия» как эквивалент особого, противостоящего повседневности, «священного» языка и литературы в ее теургической или жизнестроительной миссии).

Универсализм Просвещения, а позднее романтизма с их идеями «мировой литературы» (термин принадлежит Гёте) релятивизирует однозначно нормативные, не рефлексируемые и не обсуждаемые, т. е. чисто групповые, компоненты подобных оценок. Этот процесс бурно развивается с укреплением позиций исторической школы в гуманитарных науках, торжеством принципов историзма (исторической соотнесенности и относительности), а затем – с приходом позитивизма, который отказывается от любых априорных, не подтвержденных опытом квалификаций. Как момент синтеза этих разнообразных интеллектуальных движений, с середины XIX в. во Франции, Англии, Германии появляются кумулятивные издания и описательные труды по «народной», «лубочной», «тривиальной» и т. п. словесности, раздвигая, казалось, незыблемые границы представлений о содержании, формах, принципах функционирования литературных произведений. С конца XIX в. традиционалистское, догматическое единство понимания литературы подвергается систематической эрозии и подрыву в манифестах и практике литературного «авангарда», охотно при этом использующего в пародийном контексте образы и стилистику неканонических («низовых») словесных жанров. Это создает и провоцирует, далее, ситуацию перманентного «кризиса» или «конца» литературы. Апелляция к подобным символам (как и восходящий еще к романтикам мотив литературной неудачи, невозможности писать, обессмысленности слова и т. п.) отмечает исчерпанность той или иной литературной парадигмы, становясь, тем самым, особым, «аварийным» механизмом или негативным моментом литературной динамики, мотивировкой либо диагнозом сдвига.

Таким образом, начало существования литературы в ее «современных» развитых формах относится к XVIII в. Эрозия и последующий распад иерархического общества, экономическое, а затем и политическое усиление городского сословия сопровождается разрушением жесткого традиционализма механизмов социальной регуляции через обычай. На смену закрепленным жизненным укладам, целостному поведенческому образцу приходят нормативные и ценностные системы регуляции поведения. Идеальный состав этих новых смысловых систем охватывается специфическим понятием «культуры» как программы практического овладения действительностью, формирования собственной личности[401].

Значения традиционного миропорядка подвергаются интенсивной универсализации. Это значит, что прежние предписания определенного типа поведения и, соответственно, чувствования, мышления (аристократического, благородного, должного) коренным образом трансформируются, освобождаясь от прямой социальной закрепленности. В процессах интерпретации их мыслителями третьего сословия они становятся «высокими» образцами «человеческой природы», «естественными», «всеобщими» нормами разума и нравственности (представление Гердера о «цепи» или «ступенях культуры», соединяющих человечество). Теперь это совокупность идеальных требований и представлений о «культивации» человеческого рода, образовании индивида в соответствии с принципами разумности и душевного благородства (ср., например, в эстетике Шиллера смысловую нагрузку понятий «человек», «человечество», противопоставленных характеристикам состояния и общественного положения, воздействию обычая и судьбы).

В основу «культуры» кладется фонд традиций прошлого, утративших теперь свою прямую императивную силу и ставших «историческими преданиями», «естественной историей» человечества. Так образцы прежнего социального взаимодействия превращаются в символические структуры, в обобщенные схемы действия как такового – символы, представления, идеи, ценности. Именно в преемственности с этими «историческими» моментами синтезируется и наполняется содержанием неопределенное и в силу этого малоценное «настоящее». Конструируемое из смысловых блоков, помеченных как «прежнее», «стародавнее», «всегда бывшее» (и в этом смысле «изначальное»), такое прошлое сохраняет значимость, близкую «моральной». Подобный квазиморальный характер культурных универсалий, неотъемлемый от просвещенческой программы «культуры» и от формирующейся в ее поле «литературы», включает в себя общезначимость изображенного писателем примера (действия, героя, чувства, возвышающего индивида и обращенного безо всяких ограничений к любому), а потому и образцовое следование со стороны писателя правилам этого изображения. Отсюда – значимость понятия и норм «классического» в становящейся литературе и письменной культуре.

Глава 3. Идея и функции «классического»

Историко-социологический очерк понятия «классика». Классика и универсальная традиция. Классика и проблема субъективности. Структура современности

Литература явилась преимущественной формой выражения субъективности и в то же время ее нормативной стабилизации. Сам этот новый принцип чисто индивидуального согласования разнородных ценностей по свободно признанным личностью нормам «благого и красивого» формируется вместе с идеей «культуры». При этом содержание наиболее глубокого пласта значений, интегрирующих опыт и миропонимание индивида, составляющих структуру его «я», прежде всего связано с составом «исторического», т. е. ставшего «историей», новой, «естественной», секулярной историей человеческого рода, в том числе «классических» образно-символических форм (переосмысленных мифологических и религиозных канонов, легендарных сюжетов и героев, символики и метафорики).

Сама идея нормативного ядра античной традиции в его письменно зафиксированном виде восходит еще к Афинам IV в. до н. э., когда были воздвигнуты памятники «последним великим трагическим поэтам» Софоклу и Еврипиду и подготовлен государственный «обязательный» экземпляр их сочинений (тексты всех поставленных драм хранились в театре Диониса с V в.). Как один из моментов в нормативном упорядочении традиций, в удержании целостности символического мира, становящегося проблематичным, на Западе[402] возникают тогда первые универсальные систематики образно-символического состава искусств, включая словесные («Риторика» и «Поэтика» Аристотеля и др.). Тем самым кладется начало последовательному ряду предприятий по фиксации, структурированию и кодификации культурного наследия, крупнейшим из которых стала работа филологов Александрийской библиотеки («канон» Аристофана Византийского).

Понятно, что совершенными во всех отношениях образцами для формирующейся литературы как раз и становятся определенные фрагменты уже систематизированного античного наследия, издавна составляющие предмет изучения в «классах». Собственно, в значении «школьного» прилагательное «классический» и употреблялось в средневековой Европе, сохранив его вплоть до Новейшего времени (даже для Дидро в «Энциклопедии» классические писатели – это «авторы, которых изъясняют в школах»). Ренессансные гуманисты универсализировали значения «классического» у Авла Геллия («Аттические ночи», XIX, 8, 15), а затем – Цицерона, у которых оно относилось к высшим социальным рангам, цензовым классам римского общества, привнеся в него абстрактную семантику образцовости. Позднее французские классицисты интерпретируют «классическое» как характерное для всей античной, но прежде всего для римской древности. Понятию, как и «литературе» в целом (см. выше), задается двойное определение. В нем совмещаются формальные критерии отвлеченного совершенства и содержательные характеристики – поименный пантеон авторов, корпус их жестко отобранных текстов, репертуар образцовых (зачастую именных) приемов и тропов.

К XVIII в. элитные группы, занятые идеологическим конструированием национальных традиций в их преемственности по отношению к «древности», подвергают семантику понятия «классика» дальнейшей универсализации. Рождается представление о «совершенных» произведениях Нового времени, созданных по античным правилам и образцам. В конфликтах оппозиционных литературных группировок (баталии «старых» и «новых» авторов во Франции, «старых» и «новых» книг в Англии) предикат «классического» как «совершенного» утрачивает семантику «древнего». Он означает теперь образцовость «в своем роде» и переносится на новейших авторов: о «наших классических писателях» говорит Вольтер (1761). Писатели, стремящиеся в процессе формирования национальных государств и выработки символов культурной идентичности нации синтезировать интерес к прошлому с современными интеллектуальными запросами и веяниями, вводят понятие «национальных классиков» (статья Гёте «О литературном санкюлотстве», 1795).

В дальнейшем семантика «классического» (и классицистского) определяется и негативно оценивается в оппозиции к «романтическому», как подражательное» в отношении к «оригинальному», «старых форм» – к «новым». Романтизм признает образцовой любую древность, лишая классику иерархических привилегий и приравнивая «классическое» ко всему «природному» – «национальному», «местному», «народному» и т. п. Античность (и, что характерно, на этот раз прежде всего греческая) трактуется романтиками как локальный, исторически обусловленный и ограниченный феномен культуры.

В постромантическом авангарде эта оппозиция приобретает вид противопоставления «классического» или «академического» (общего, правильного и безличного – любого хрестоматийного прошлого, традиции как таковой) «современному», понятию moderne, которое в этом смысле, как метафора «открытой» авторской субъективности, вводится Ш. Бодлером[403]. «Парадигмой современности» («модерности»), по выражению Х. Р. Яусса, становится «чистая», субъективная, медитативная лирика, систематически разрушающая жанровые и стилевые каноны классики (образцами неклассической манеры и вместе с тем проблемой и пробным камнем постклассической интерпретации выступают поэты «разорванного сознания» – «проклятые», Тракль, Бенн и экспрессионисты, ранний Элиот, Д. Томас или П. Целан). Можно, видимо, и вообще утверждать, что повышение значимости поэзии, ее «перевес» над прозой в тот или иной период Нового времени – это всякий раз признак далеко зашедшей автономизации словесного искусства от любых «внешних» инстанций, контекстов и систем значений, в том числе от иных типов словесности – документа, публицистики и др. (а вместе с тем – и именно потому – показатель предельной неклассичности, ненормативности, проблематичности значений «литературы»).

В трансформациях семантики «классического» можно видеть этапы последовательного конструирования универсальной культурной традиции. Эта традиция складывается в процессах выработки писателями, литературной критикой, а позднее литературоведением, историей и теорией литературы собственной культурной идентичности. Через отсылку к «прошлому» как «высокому» и «образцовому» устанавливаются пространственно-временные границы истории, культуры и собственно литературы в их конечности и даже окончательности как целого, упорядоченного тем самым в своем единстве и поступательном, преемственном «развитии». Классическая словесность выступает основой ориентации для возникающей как самостоятельная сфера литературы, для ищущего социальной независимости и культурной авторитетности писателя, делается мерилом его собственной продукции, источником тем, правил построения текста, норм его восприятия, интерпретации и оценки. Тем самым формирование и усвоение идеи «классики» фактически является первым имманентным, «внутренним» механизмом интеграции автономизирующейся литературной культуры, а стало быть, и самостоятельной социальной системы, института литературы в его «внутренней» сложности и связности, общественной значимости и «внешней» культурной влиятельности.

Разумеется, эффективность подобного традиционализирующего механизма самообоснования писательской роли и интеграции литературы сохраняется лишь в пределах нормативно регулируемой литературной культуры, в более консервативных культурных группах. Дольше всего аксиоматическая авторитетность классики удерживается, как легко понять, в системах литературной социализации – школе. Собственно, и сама секулярная литературоцентристская школа в ее претензиях на роль единственного института, способного в универсальной, письменно-печатной форме представлять и воспроизводить все общество в разнообразии его укладов и групп, ценностей и традиций, существует и пользуется влиянием лишь в данных социальных и хронологических пределах. За их границами значительную роль ее функций принимают на себя в Новейшее время другие институты и механизмы – группы сверстников, молодежная субкультура, «улица» и «двор», но особенно массмедиа, а среди них – рок-музыка.

Однако и в школе (а может быть, прежде всего именно здесь) классика лишается характера живой традиции. Даже для письменно-образованных носителей литературной культуры значимость сохраняют лишь предельно обобщенные и абстрактные характеристики «классичности». Это своего рода «культурные формы», которые могут использоваться при литературной коммуникации в разных обстоятельствах и целях – при анализе литературы и необходимости обобщить свои наблюдения и выводы, в ходе литературной полемики или экспансии групповых определений литературного.

В этом смысле можно вслед за Ф. Кермоудом видеть функциональное подобие интегративных конструкций классики в таких обобщающих категориях нормального литературоведения и литературной критики, как «жанр», «литературный тип», «литературный язык», «высокий стиль». Более того, правомерно сопоставлять функции «классики» в литературной культуре с ролью, например, представлений о «наследственности» (а соответственно, и о «мутации», «вырождении» и т. д.) в естественных и социальных науках, в риторике общественного мнения, метафорике художественных текстов Новейшего времени. Понятия «наследственности» и «классики» фиксируют при этом сохраняющийся и воспроизводящийся во времени образец; потенции же изменения, постепенного или внезапного, как в «лучшую», так и в «худшую» сторону, закрепляются за «внешней средой»[404].

Впрочем, ряд исследователей показывает, что для разных стадий развития литературной культуры в Новейшее время такие, казалось бы, противостоящие друг другу интегративные принципы, как «классичность» и «модерность», должны истолковываться в конкретном контексте и могут, например, оказаться по функции близкими[405]. В этом смысле характерным для литературы XX в. примером обращения к национальной и даже античной «классике» являются литературные программы и поэтика текста у новаторских группировок неоклассицизма: французская «чистая поэзия» и Валери, Элиот и Паунд в англо-американской словесности, Мандельштам и русский акмеизм, наконец постмодернизм как своеобразный пост– и контравангардистский неоконсерватизм в культуре 1970–1980‐х гг. после взрыва абстрактного искусства 1940–1950‐х и радикального «бунта» 1960‐х[406].

Настойчивые ожидания и даже императивные требования «классиков» парадоксально возникают в специфических условиях резкого социального изменения, культурной революции, форсированного развития цивилизационной периферии – в Советской России, странах третьего мира[407]. В подобных случаях классика превращается из мифологемы ушедшего золотого века в утопическую проекцию «нового мира». При такой особой ценностной нагрузке на традицию и образец возникает, как это было, скажем, в Советской России и нацистской Германии, «война за наследие» между официальной пропагандой и разрешенным искусством (академизмом, социалистическим реализмом с их лозунгом «мы – наследники»), с одной стороны, и «непризнанными» писателями и художниками, оказавшимися в эмиграции, экспатриированными, отлученными от публики и переживающими сильнейший кризис самоидентификации, с другой. «Вторая культура» подчеркивает в своем обращении к классике (включая переводы и стилизации, демонстративное использование классических форм, например сонета и др.) момент этического сопротивления.

Фактически единственным жанром, не кодифицированным классической (и классицистской) поэтикой и не вошедшим в иерархическую табель о рангах, своего рода литературным бастардом или парвеню, является роман. В сравнении с лирикой и драмой, его узаконение в литературе относится ко временам более поздним. Опять-таки в отличие от них, роман предназначен прежде всего для индивидуального чтения. Поэтому он теснее связан с письменностью и ее механизмами, но прежде всего с печатью, ее значениями и функциями в культуре Нового времени. А значит – с развитием процессов массовой грамотности, формированием широкой публики, становлением чтения как социокультурного феномена, как суммы определенных социальных навыков (навыков воображаемой социальности, фикционального действия и общения), наконец, как особой деятельности, упорядоченной во времени и, в свою очередь, организующей повседневность (календарь и режим дня, домашнее и публичное пространство). Значимость романа для всей современной литературной культуры как таковой делает необходимым хотя бы краткий исторический анализ этой повествовательной формы в социальной обусловленности ее семантики и интерпретаций.

Глава 4. Форма романа и динамика общества

Исторические типы и функции романа. Роман и общедоступное образование. Роман и широкая читательская публика. Роман как открытый жанр современной литературы

Процессы рационализации и секуляризации культуры в Новое время сопровождались постепенным переносом проблематики жизнеустройства на самого индивида. Субъективное начало становилось единственной точкой отсчета в осмыслении существования, центром упорядочения усложняющейся реальности. Словесные искусства претендовали в этих условиях на статус культуры в целом именно потому, что – в отличие от живописи или музыки – могли имитировать подобие жизненного целого в его реальном (историческом, биографическом) движении и фиксировать смысловой образец в наиболее рационализированных, бескачественных, обобщенных и общедоступных формах письменности и печати. Произведение, объединенное замыслом и исполнением автора, берущего на себя прерогативы творца, представало единым и замкнутым воображаемым миром, наделенным временной длительностью и осмысленной структурой, – «индивидуальной историей», представленной как «история человеческого рода». В этом смысле симптоматичны и сам факт укрепления читательской популярности романов в Новое время, и выработанные в процессе становления автономной литературной системы и системы всеобщего письменного образования определяющие черты поэтики романа – морально оцененной целостности индивидуальной биографии частного лица (о связи романа, автобиографии и европейского индивидуализма см. специальный выпуск брюссельского Института социологии «Individualisme et autobiographie en Occident» 1983 г.).

Обретя совокупность своих современных значений сравнительно поздно (и параллельно с «литературой»), понятие «роман» имеет длительную «предысторию». В эпоху Средневековья в европейских языках фигурирует прилагательное romans, которое обозначает устный «народный» язык в противоположность письменной латыни. С XII в. его относят к текстам, закрепляющим на письме повествовательную словесность, прежде бытовавшую в устной форме, а также к языку, на котором они записаны. Тем самым оно, как и обозначение «литература», о чем шла речь выше, указывает лишь на технический – языковой и письменный – характер коммуникации. Позднейшее французское существительное «romancier» («романист») бытовало в ту эпоху как глагол и значило «переводить с латыни на французский», а с XV в. – «рассказывать по-французски». «Роман» становится эквивалентом:

1) повествовательной словесности на народных языках или переведенной на них и, что особенно важно,

2) письменного в противоположность устному (отсюда – противоборство с романом со стороны разнообразных «закрытых» групп и кругов, претендующих на традиционный, сословно-иерархический, раз и навсегда предписанный авторитет и отстаивающих нормативную поэтику декламационно-репрезентативных жанров искусства).

Противниками романа как претендующего на самостоятельность и даже главенство повествовательного жанра в начальный период его становления были определенные круги духовенства (янсенисты, иезуиты, кальвинисты). С ними смыкались классицистски (а позднее просветительски) ориентированные литературные законодатели вкусов (Буало, Вольтер, Дидро). При этом роман дисквалифицировался ими по двум критериям[408].

Обеим господствовавшим разновидностям романа XVII столетия – аристократическому прециозному, перерабатывающему куртуазные традиции (героическому, любовно-пасторальному), с одной стороны, и мещанскому (комически-бытовому), с другой, – предъявляются обвинения в «порче нравов» читателей, поскольку авторы романов намеренно черпают сюжеты из «низких» и табуированных для классицистов сфер эротики, преступности, обращаются к темам денег, соблазна, социального отклонения. Кроме того, роман, опять-таки обеих разновидностей, обвиняется в «порче вкуса» публики – за экстраординарность или гротескность представляемых ситуаций, грубость или, наоборот, искусственную вычурность (но в любом случае ненормативность) языка. Характерно, что и гораздо позднее, вплоть до 1830‐х гг., в «порядочных семействах» Европы было не принято пересказывать романы и обсуждать их героев и героинь «при слугах и детях». Кульминацией борьбы за чистоту и неизменность литературных вкусов во Франции стал декрет 1737 г., запрещавший публиковать отечественные романы как «чтение, развращающее общественную мораль».

Однако переводы английских романов Д. Дефо, С. Ричардсона, Г. Филдинга и др. во Франции печатались. В Англии революционные процессы резкого и крупномасштабного социокультурного изменения развернулись раньше (потому образцы романа нового типа были выработаны для Европы именно английскими писателями[409]). Они задали «чужой» и, в этом качестве, авторитетный для французских литераторов-маргиналов – мелкой, служилой, «новой» аристократии – образец романной поэтики. Для английского novel (франц. nouvelle), в противоположность вымышленному многотомному, нанизывающему бесконечные эпизоды-приключения romance М. де Скюдери и другим, был характерен меньший объем, конденсированность биографического сюжета, современная и узнаваемая обстановка действия. Здесь обсуждались социальные проблемы, выдвигался новый тип героя, сниженного до «обычного человека» и уже не носящего однозначной социальной маркировки «плута» из пикарескного романа ренессансной и барочной эпохи, – героя, который действует по собственному разумению и в собственных интересах, опосредуя различные социальные позиции и поведенческие нормы. Авторами novel были найдены для будущей литературы такие модусы повествования, как «психологизм», «чувствительность», «трогательность», вообще «переживательность» и др.

В дальнейшем узаконение романного жанра в системе литературы, помимо поиска «благородных предшественников» в прошлом – восточной сказке, античной эпике, средневековых рыцарских повествованиях, – идет прежде всего по двум направлениям.

С одной стороны, вырабатываются собственные эстетические правила, обосновываются разновидности «реалистической» условности. Здесь оттачиваются формы рефлексивности, игровой драматизации и воображаемого отождествления в границах фикционального письменного повествования – техники диалога и полилога, прямой, несобственно прямой и косвенной речи, дневника, записок, переписки и др. Рафинируются различные способы создания эффектов документальности и синхронности описания и чтения, иллюзии правдоподобия и сиюминутности происходящего, вовлекающей читателя в действие, заставляющей его выйти из своих привычных временно-пространственных горизонтов, отказаться от наивной установки на единственную реальность, «забыться», вместе с тем играя различными регистрами этого «самозабвения» и «возвращения в себя» (что и составляет «занимательность» повествования).

С другой стороны, доказывается и подчеркивается нравственная полезность романов и их чтения для «достойной публики». В поисках самоопределения тогдашние авторы романов и теоретики романного жанра – так же как на более поздних, переломных для литературы фазах натуралисты в девятнадцатом столетии и реформаторы романного жанра в двадцатом – обращаются ко все более авторитетным для Нового времени достижениям естественных и точных наук, философии, истории. Из их опыта и с опорой на их толкование заимствуются понятия и принципы «реализма», «конвенции», «фикции».

Вместе с тем, занимая в сознании и обиходе секуляризирующихся общественных групп место религиозного обоснования смысла жизни, беря на себя роль своего рода «светского писания», роман постепенно и через многие опосредующие звенья усваивает переработанные христианские «моральные» представления о человеке, личной ответственности, нравственном становлении в рамках жизненного цикла, который осмысливается и оценивается из «конечной» перспективы, предельных ценностей. Для Англии здесь значимы принципы англиканства, для Германии – идеи протестантства и пиетизма, для Франции – концепции и проповедническая активность янсенистов, адаптированные моралистической эссеистикой и оказавшие через нее воздействие, например, на романы А. Ф. Прево.

Эти внутрилитературные процессы развивались в контексте интенсивных социальных и культурных сдвигов. Укажем прежде всего на повышение уровня грамотности, становящейся рычагом социальной мобильности, в частности – женщин. Последнее особенно важно для романа, который в ходе движений за женскую эмансипацию стал любимым жанром читательниц и писательниц (для многих образованных современниц «равенство полов» входило в широкий контекст эгалитарных требований вообще, в том числе и «равенства жанров»). Кроме того, в этот период переживает бурное становление система «массовой» журнальной и газетной печати, активизируется производство дешевых, «рыночных» (в том числе «пиратских») изданий. Возникает мода на чтение беллетристики. Это занятие включается в повседневный обиход, трансформирует домашний и семейный уклад, включая архитектуру, одежду и меблировку, отражается, в частности, в тогдашнем изобразительном искусстве («портреты за книгой») и влечет за собой резкое расширение круга деятельности библиотечных абонементов. Так, в 1740 г. в Германии было опубликовано лишь 10 романов, а к началу 1800‐х гг. ежегодно выходило уже 300–330 (примерно таковы же темпы роста романной продукции во второй половине XVIII в. и по другим европейским странам).

Умножаются и дифференцируются в романе значения «истории», бывшей еще для романистов XVII в. синонимом давних и «славных дел» персонажей высочайшего – королевского и аристократического – ранга. «История» (само это понятие часто вводится уже в заглавия произведений с характерными эпитетами «истинная», «правдивая») тем самым теряет престиж замкнутого и оцененного целого, нормативной и самодостаточной реальности, далекого и эмблематического прошлого. Через постоянное соотнесение с условным будущим, с развитием сюжета, с условной целостностью биографии меняющегося в жизненных перипетиях героя она превращается для романистов и их публики к концу XVIII в. в область современного, частного и повседневного, открытую для любых содержательных определений и толкований.

Подвергается релятивизации и категория «нравственного», тоже нередко вводимая теперь романистами в заглавия книг. Она все чаще понимается как чисто описательная и относится к «обычаям и нравам» тех слоев общества, о которых повествуется в романе. Рационализируется (располагаясь хронологически и рассчитываясь по дням, часам и минутам) пространственно-временная структура романного действия. Внутри нее, на фоне универсальных мер календарного и исторического времени, совмещаются и взаимодействуют, т. е. соотносятся, соизмеряются, взаимопроникают, точки зрения и ценностные перспективы различных героев и рассказчиков (родовое, семейное, индивидуальное время; параллельные времена; время воспоминания, предвосхищения, грезы, сна и т. д.). Какие бы то ни было нормативные ограничения на социальное положение героя или сферы его поведения (скажем, долгое время обязательная для романа сюжетно-тематическая рамка «любви») снимаются, сохраняя свою значимость лишь для писателей-рутинизаторов или для более «массовых» жанров – например, мелодрамы, историко-авантюрной прозы.

К первым десятилетиям XIX в. роман осознается уже как наиболее адекватная форма повествования о масштабных процессах социального и культурного изменения в Европе, своего рода синоним «современности». Само появление романа как литературной формы связывается теперь с эпохой радикальных сдвигов в социальном порядке («счастлива нация, не имеющая романов» – А. Шпехт, 1834; «революции, эти повивальные бабки романов» – Ф. Шаль, 1839). «Родословная» жанра выстраивается начиная с произведений С. Ричардсона и А. Ф. Прево, предшествующие эпохи расцениваются лишь как «предыстория». Наступает «золотой век» романа, когда создаются его крупнейшие достижения, возникают наиболее значимые, в том числе – для развития литературы в целом – имена и репутации новых «классиков», они же – ниспровергатели жанровых канонов, от демонстративно неспособного написать «правильный» роман Стерна до Флобера, который привел «классическую» семейную историю и историю воспитания к идеальной чистоте лабораторного препарата, исчерпав этим реалистический канон и в конце концов разрушив его пародией[410].

В теориях романа XX в. (Ортега-и-Гассет, Лукач, Гольдман, Бютор, Феррерас) роман связывается со становлением принципа субъективности в культуре и искусстве Нового времени, наделяется чертами «эпоса буржуазной эпохи». Точно так же концепция «незавершенного героя», «диалогичности слова» и «полифонии» формируется у Бахтина именно на материале романа, и прежде всего романа XIX столетия, противопоставленного «монологической» поэзии (иные типы лирики и особенно рефлексивной лирики XX в. – Кавафиса и Паунда, Йейтса и Пессоа – с их протеическим представлением об авторском «я», введением драматических персонажей, авторских масок, многоязычием, реминисцентностью и т. п. Бахтин не рассматривает). Как «доминантный» жанр роман теперь принципиально «открыт» (в том числе открыт для перманентных «кризисов», вновь и вновь поднимающих вопрос о его «конце»), вбирая самый разный тематический материал и различные национальные литературные традиции, постоянно видоизменяясь, бесконечно дробясь на подвиды и разрушая любые «окончательные» определения.

Можно сказать, что именно роман стал крупнейшим достижением литературной культуры Нового времени. Он же, вместе с субъективной лирикой, выступил в XX в. (у Пруста, А. Белого, Кафки, Джойса) началом разложения ее канонической структуры и нормативных рамок. В этом смысле его эволюция вобрала в себя историю литературы как развитого, автономного и общепризнанного социального института. Отдельное место в этом процессе на поздней его фазе принадлежит «русскому роману» (М. де Вогюэ)[411]. Сам по себе и для своего времени, второй половины XIX в., он соединяет как в предмете изображения и образе мира (распад семейно-родового, общинно-религиозного начала), так и в поэтике своего рода «житий» и «мираклей» крайние формы традиционности, конвенций реалистического письма с «еретичеством», маргиналистским радикализмом, обостренной рефлексивностью. Позже, на разломе нормативной литературной культуры в Европе начала XX столетия, в ситуации смыслового тупика, нарастающего духа протеста в определенных слоях интеллектуалов Запада, романы Л. Толстого и особенно Ф. Достоевского в этой своей неканоничности становятся символическим ресурсом для новых поколений романистов, новых представлений о личности и персонаже, новой романной поэтики, оказывая воздействие как на эстетические, так и на этические поиски крупнейших западноевропейских писателей (А. Жид, В. Вулф, Р. Музиль, с одной стороны, Ф. Мориак, А. Мальро, А. Камю, Г. Белль, с другой). В пореволюционной России Л. Толстой (а подспудно и Достоевский, дискриминированный официозной критикой и «реабилитированный» лишь к 1970‐м гг.) после периода «учебы у классиков» на рубеже 1920–1930‐х гг. выступает точкой отсчета и образцом как для романов-эпопей социалистического реализма, так и для альтернативных им художественных поисков, например, Пастернака или Гроссмана.

Глава 5. Массовая литература как социальный феномен

Поэтика «массовой литературы»: общие характеристики. Массовый успех и система его социальной организации. Раскол литературы на авангардную, классическую и массовую: литературная идеология и групповая оценка

Массовой литературой обычно называют многочисленные разновидности словесности, обращенной к предельно широкой, неспециализированной аудитории современников и реально функционирующей в «анонимных» кругах читателей. Как предполагается при подобной молчаливой оценке, эти читатели не обладают никакой особой эстетической подготовкой, они не заняты искусствоведческой рефлексией, не ориентированы при чтении на критерии художественного совершенства и образ гениального автора-демиурга. Иначе говоря, речь в таких случаях идет о многомиллионной публике, не разделяющей доминантную для Запада Новейшего времени постромантическую идеологию высокой литературы и литературной традиции.

В разное время в разных странах Европы начиная по крайней мере со второй четверти XIX в. под определение массовой литературы подпадают мелодрама и авантюрный (в том числе авантюрно-исторический) роман, часто публикующийся отдельными выпусками с продолжением (так называемый роман-фельетон); уголовный (полицейский) роман или, позднее, детектив; научная (science-fiction) и не-научная (fantasy) фантастика; вестерн и любовный (дамский, женский, розовый) роман; фото– и кинороманы, а также такая связанная с бытом и жизненным укладом разновидность лирики, как «бытовая песня» (по аналогии с «бытовым музицированием»). Ко всем ним применяются также наименования тривиальной, развлекательной, эскапистской, рыночной или «дешевой» словесности, паралитературы, беллетристики, китча и, наконец, грубо-оценочный ярлык «чтиво» («хлам»). Отметим, что близкие по функции и по кругу обращения феномены в европейских культурах Средневековья и Возрождения до эпохи становления самостоятельной авторской литературы как социального института (фольклорная словесность и ее переделки, городской площадной театр, иллюстрированные книги «для простецов», включая лубочную книжку, сборники назидательных и душеспасительных текстов для повседневного обихода) в статьях романтиков или в описательных трудах позитивистов принято было со второй половины XIX в. ретроспективно называть «народными» или «популярными» (в противоположность элитарным, придворным, аристократическим, «ученым») либо «низовыми» (в противовес «высоким»).

Если попытаться суммировать обычно фигурирующие в новейшей истории литературы, литературной критике и публицистике содержательные характеристики самих текстов массовой словесности, то чаще всего среди них отмечаются следующие.

Названные типы литературных текстов в подавляющем большинстве относят к новым жанрам, отсутствовавшим в традиционных нормативных поэтиках от Аристотеля до Буало. Собственно, таков и сам наиболее распространенный среди читателей XIX–XX вв., составляющий основу их чтения повествовательный жанр романа (roman, novel – см. об этом в главе 4 «Форма романа и динамика общества»).

Напротив, поэтика подобных повествований – как правило, «закрытая» (в противоположность «открытому произведению», по терминологии У. Эко). В этом смысле она вполне соответствует каноническим требованиям завязки, кульминации и развязки, а нередко и традиционным для классицизма критериям единства времени и места действия.

Массовые повествования строятся на принципе жизнеподобия, рудиментах реалистического описания, «миметического письма». В них социально характерные герои действуют в узнаваемых социальных ситуациях и типовой обстановке, сталкиваясь с проблемами и трудностями, знакомыми и насущными для большинства читателей. (Фантастические, внеземные времена и пространства, равно как доисторическая архаика земных цивилизаций, изображаются ровно теми же выразительными средствами реалистической, психологической прозы.)

Обязательным элементом большинства подобных повествовательных образцов является социальный критицизм, прямо выраженный или сублимированный до аллегории. Жизнь маргинальных групп общества (мир «отверженных», социальное «дно»), преступность, коррупция властей и вообще проблемы общественного статуса, успеха, краха стоят в центре мелодрамы, романа-фельетона, уголовного и детективного романа, научной фантастики, а во многом и песни в ее жанровых разновидностях («кухонная», военная или солдатская, «блатная»). Массовая литература подчеркнуто социальна.

Столь же неотъемлем от массовой литературы и позитивный пафос утверждения базовых ценностей и норм данного общества, подчеркнутый в свое время такими авторами, как Честертон и Борхес (работавшими в традициях детективного жанра). Здесь торжествует нескрываемая назидательность, подчеркнутая ясность моральной структуры повествовательного конфликта и всего повествования: злодейство будет наказано, добродетель вознаграждена. Массовая словесность – словесность не только жизнеподобная, но и жизнеутверждающая. Это связано как с социальным критицизмом массовых жанров, так и с «закрытой» структурой повествований данного типа, всего литературного мира и образа человека в массовой литературе.

В этом смысле массовой литературе в целом не свойственны проблематичная, конфликтная структура личности героев и образа автора, дух экзистенциального поиска и пафос индивидуалистического самоопределения, безжалостного испытания границ и демонстративного разрушения норм, задающий специфику авторской, «поисковой» словесности XIX–XX вв. и определяющий ее крупнейшие достижения. Ровно так же ей, как правило, чужды жанровая неопределенность («открытость») новаторской литературы двух последних веков, самостоятельная критическая рефлексия над литературной традицией прошлого, над собственной художественной природой. При любой, нередко весьма высокой, степени сложности массовых повествований (полная загадок фабула, игра с различными воображаемыми реальностями, использование мифологических архетипов и литературных мотивов) в их основе – активный герой, реализующий себя в напряженном и непредсказуемом, зачастую опасном действии и восстанавливающий нарушенный было смысловой порядок мира. По этим характеристикам массовую литературу нередко – и не всегда корректно – сопоставляют с фольклорной словесностью, в частности со сказкой.

Если же говорить о процессах обращения массовой литературы среди публики – ведь именно они, а не личность автора, не пионерские особенности его индивидуальной поэтики либо эстетическое своеобразие, новаторская природа текста отграничивают саму данную область словесности, дают ей название, определяют ее особый статус и прежде всего привлекают внимание исследователей, – то здесь можно выделить следующие типообразующие черты (в полной мере они, конечно, характерны лишь для более позднего, уже современного периода существования массовой литературы).

1. Образцы подобной словесности раскупаются, прочитываются, пересказываются читателями друг другу практически в одно и то же время, как бы по модели свежей газеты или «тонкого» многотиражного журнала (в данном аспекте массовую литературу сопоставляют со средствами массовой коммуникации и используют при их изучении те же количественные методы – технику контент-анализа, статистические процедуры). Поэтому процесс массового потребления каждой отдельной книги такого типа, как правило, достаточно короток (в пределах сезона – двух), приток же новых произведений всегда велик. Конкуренция образцов, по законам рынка, весьма напряженная, а циркуляция и смена их очень быстрые (похожие процессы характерны, например, для массовой моды).

2. Весь процесс потребления массовой словесности, как уже упоминалось, проходит обычно вне сферы профессионального внимания, анализа и рекомендации литературных рецензентов, обозревателей и критиков (и вообще вне литературных журналов, включая «толстые» журналы российского образца), школьных преподавателей, даже библиотекарей массовой библиотеки. В большинстве случаев на читательский выбор влияют такие важные для неспециализированного сознания факторы, как привычный, давно сложившийся интерес к книгам данного типа, жанра, темы, сюжета, но куда реже – данного писателя, т. е. к определенной книгоиздательской стратегии, к самому каналу коммуникации (нередко подобная стратегия принимает вид серии с продолжением или тематической библиотечки с единым, стандартизованным полиграфическим оформлением – отсюда появление супертиражных книг «карманного формата» в мягких обложках, «революция книг», по выражению Р. Эскарпи); реклама в средствах массовой информации; устный совет знакомого или приятеля, продавца в магазине или у лотка; киноэкранизация либо телепостановка (успех как пружина успеха).

3. Это многообразие быстро сменяющихся текстов достаточно жестко организовано. При всей внешней пестроте и содержательных различиях образцов массовая литература имеет черты системы. Технические средства ее организации (формы взаимодействия вокруг и по поводу массовых образцов) опять-таки достаточно жестко ограничены. Укажем лишь самые распространенные и регулярно применяемые среди них.

Это, как уже говорилось, более или менее однозначная, понятная читателям и даже особо подчеркнутая принадлежность любого текста к определенному жанру (или, по терминологии Дж. Кавелти, к «повествовательной формуле»); активная рекламная кампания по продвижению образца (вернее, данного типа образцов) к читателю, которая реализуется, с одной стороны, в такой социальной и культурной форме успеха и признания, как «бестселлер» («гвоздь» недели, сезона, года), а с другой – в фигуре писателя как одной из публичных «звезд», светского «льва», модного сюжета массовых коммуникаций (только в этом случае и в данном качестве имя, внешность, жизненный обиход автора могут оказаться для широкого читателя известными, интересными и авторитетными – источники, природа и смысл известности писателя-классика совершенно иные!); механизм повторения, поддерживающего и умножающего успех, – это может быть повторение «в пространстве» (кино– и телеэкранизация нашумевшей книги, превращение имен ее героев и автора в модные значки, а их изображений – в сувениры) и «во времени» (серийность, постоянные ремейки и продолжения сюжетов, становящихся своего рода «классическим наследием» массовой культуры, – таковы среди множества прочих «Три мушкетера» и «Тарзан», «Фантомас» и «Унесенные ветром»).

Сам раскол литературы на «элитарную» и «массовую» – феномен Новейшего времени[412]. Это знак перехода крупнейших западноевропейских стран к индустриальному, а затем постиндустриальному состоянию («массовому обществу»), выражение общественной динамики стран Запада, неотъемлемого от нее социального и культурного расслоения. Причем произошедший здесь раскол сам становится позднее стимулом и источником дальнейшей дифференциации литературного потока, культуры в целом. Понятно, что «массовой» литература может стать лишь в обществах, где значительная, если не подавляющая часть населения получила образование и умеет читать (т. е. в период после европейских образовательных революций XIX в.). И только при отсутствии жестких социальных перегородок, в условиях интенсивной мобильности населения, его массовой миграции в крупные промышленные центры, при открывшихся для масс после крушения сословного порядка возможностях социального продвижения, кардинальных переменах всего образа и стиля жизни – т. е. опять-таки на протяжении XIX в., если говорить о Европе, – возникает и массовая потребность в литературе как наставнице в повседневном, анонимном и динамичном городском («буржуазном», «гражданском») существовании, в новых проблемах и конфликтах. Эти новые конфликты и проблемы обостряются именно постольку, поскольку правила и авторитеты традиционного уклада (сословно-иерархического, семейно-родового, локально-общинного) подвергаются теперь эрозии и становятся все менее эффективными. В этом смысле массовая литература – один из знаков крупномасштабных социальных и культурных перемен. Поэтому ее появление уже в XX в. в странах Африки, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, наконец, в современной, постсоветской России вполне закономерно.

Но и для самой литературы упомянутое разделение на элитарную и массовую связано с качественно новым социальным контекстом. Речь, как уже говорилось выше, идет о конце существования письменной словесности в «закрытых» светских салонах, узких ученых кружках и дружеских академиях, о крахе традиционно-сословного покровительства, аристократического меценатства, придворного патронажа и о выходе на свободный рынок со всей его изменчивой игрой разнообразных интересов, запросов и оценок. Этот процесс, в ходе которого собственно и сложилась сама литература как система, как социальный институт, привел к кардинальным переменам в самопонимании писателя, представлениях о функции литературы, траекториях обращения словесности в обществе (подробнее см. об этом ниже в главе 6).

Мы имеем в виду профессионализацию литературных занятий и становление соответствующей системы оплаты писательского труда (дифференцированной гонорарной ставки), формирование журнальной системы и роли литературного критика, обозревателя и рецензента текущей словесности, возникновение различных и постоянно умножающихся отныне групп авангарда и разворачивание литературной борьбы между ними, в том числе борьбы за публичное признание, успех, доминирование в литературе и власть над общественным мнением как механизма динамики всей системы литературы. При этом отношение подобных групп к идеям общественного прогресса, программам ускоренного социального развития, идеологиям популизма и «народности», их связь с традиционно-консервативными элитами, либеральными слоями либо радикально-социалистическими кругами, прямое участие в катаклизмах эпохи либо, напротив, демонстративное от них отстранение – отдельная и важная сторона истории массовой литературы как одной из сторон истории данного конкретного общества и общества в целом.

Одним из главных моментов этой межгрупповой борьбы, всего процесса становления литературы как подсистемы развивающегося общества и стала оценка вполне определенных словесных образцов и литературных практик как «массовых», «развлекательных» в противоположность «серьезной», «настоящей» словесности[413]. Понятно, что оценка эта вынесена с позиций «высокой» литературы. Точнее – с точки зрения тех достаточно широких групп писательского окружения, поддержки и первичного восприятия литературы, для кого идеология «подлинного искусства», его статуса «настоящей» культуры, его важнейшей социальной роли стала основой притязаний на авторитетное место в обществе, – нередко их объединяют под именем «буржуазии образования», чьи взгляды на литературу детально обследовали в последние годы Ю. Хабермас и П. Бюргер в Германии, П. Бурдьё и его единомышленники во Франции[414]. На деле система координат в новом культурном пространстве была гораздо сложней и многомерней. В самом обобщенном виде можно сказать, что в реальном взаимодействии пестрых литературных группировок начиная примерно с 1830–1840‐х гг. – сначала во Франции, а затем и в других крупнейших литературных системах Европы – противостояли позиции поборников «авангардной», защитников «классической» и адептов «массовой» словесности.

При этом авангард, будь то сторонники «чистого искусства», приверженцы «натурализма», позднейший «модернизм» и т. д., боролся не столько с низовой или коммерческой словесностью и искусством в целом (из этих областей – газет и городских граффити, мюзик-холла и цирка, радио и кино – он как раз охотно черпал; равно как и массовое искусство, роман или дизайн, охотно прибегало, со своей стороны, к находкам авангарда!), сколько против особой разновидности художественного традиционализма – идолопоклонничества перед классикой и механического повторения канонических штампов, принятых среди официального истеблишмента и неотъемлемых от авторитарной власти над искусством («академизм»). Дискредитация же массовой словесности шла по двум линиям. Измеряемая идеализированными критериями литературной классики, массовая литература обвинялась в художественной низкопробности и шаблонности, порче читательского вкуса. Со стороны же социально-критической, идейно-ангажированной словесности массовую литературу упрекали в развлекательности, отсутствии серьезных проблем, стремлении затуманить сознание читателя и его всего-навсего утешить (напомним, что и за то, и за другое приверженцы классицизма еще в XVII–XVIII вв. укоряли роман как жанр-парвеню – см. предыдущую главу).

В ходе подобной полемики само понятие «массовый» выступало в различных, иногда достаточно далеких друг от друга значениях; за тем или иным разворотом семантики социолог может здесь видеть и исторически реконструировать следы группового употребления и межгрупповых отношений. Например, массовое понималось как (приводим наиболее типичные позиции):

– масскоммуникативное, одновременно технически тиражируемое на самого широкого, неспециализированного, как бы любого реципиента (тиражируемому противопоставлялось традиционное, «ручное», «единичное», «подлинное»[415]);

– общедоступное и «легкое» против «трудного», требующего специальной подготовки и мыслительной работы;

– развлекательное против серьезного, проблемного;

– всеобщее против индивидуального (такова критическая позиция Адорно и Хоркхаймера в их «Диалектике просвещения»);

– низкое, вульгарное против высокого, возвышенного;

– западное (для СССР и России; и тогда – как синоним индивидуально-потребительского либо даже либерально-демократического) либо «свое» (и тогда – как синоним советского, тоталитарного, государственно-мобилизующего);

– шаблонное, охранительное, традиционалистское в искусстве против элитарного, радикально-экспериментаторского и даже «по-настоящему» классического.

Во всех подобных позициях для социолога литературы слишком хорошо различимы признаки групповой оценки и межгрупповой идейной борьбы, конкуренции за власть, черты определенной и хронологически ограниченной идеологии литературы. (К середине XX в. противопоставление авангарда и классики, гения и рынка, элитарного и массового в Европе и США окончательно теряет принципиальную остроту и культуротворческий смысл: массовое искусство и литература обладают пантеоном признанных и изучаемых классиков, а авангард нарасхват раскупается рынком и переполняет музеи.) В этом смысле так называемая «массовая литература» для социолога, в отличие от литературоведа, – не столько предметная область, определенный содержательный раздел словесности, сколько внутрикультурная проблема (проблема определенного уровня культуры) и внутренний вопрос для самих исследователей литературы.

В историческом плане важно, что с помощью такого рода групповых оценок европейской (западной) культуре в поворотный для нее момент были заданы разноуровневость и многомерность, «верх» и «низ», а стало быть – начало единства, связности, системности, с одной стороны, и механизм динамики, развития, вытеснения и смены авторитетов, типов поэтики и выразительной техники, с другой. «Отработанные», «стертые», ставшие рутинными элементы поэтики, усвоенные и общепринятые типы литературного построения были помечены при этом как низовые, став основой для наиболее широко циркулирующих, едва ли не анонимных и постоянно сменяющихся литературных образцов. Причем это было сделано силами самой авангардной словесности и в укрепление ее авторитета[416]. Характерно, что именно из среды «малых» романтиков и ближайших эпигонов французского романтизма вышли первые образцы, поистине массовые по читательскому успеху и признанию, – историко-приключенческий роман А. Дюма и социально-критический роман-фельетон Э. Сю.

Глава 6. Социальный институт литературы: структурные характеристики

Становление литературного рынка и писательской профессии. Богема и поденщики. Роль литературного критика. Литература и школа. Литература и библиотека

Становление литературы как автономной социальной системы выступило в Европе одним из моментов более широких и долговременных процессов – социальной дифференциации общественных групп, становления социальных и культурных институтов (и сложнейшего из них – личности) на стадии перехода от сословно-иерархических европейских обществ к современным. Может быть, прежде всего на автономизацию литературы, обретение ею социального престижа и культурной значимости влияли в этот период процессы выдвижения и социального самоутверждения новых, ненаследственных, светских, письменно-образованных элит и, соответственно, формирование публичной сферы – пространства межгрупповых коммуникаций, механизмов выражения и консолидации интересов, представительства более широких социальных слоев[417].

На рубеже XVIII–XIX вв., в рамках постклассицистской эпохи и силами прежде всего литераторов-романтиков, составивших принципиально новое социальное образование – «богему»[418], претерпели решительную трансформацию представления высокостатусных групп, а затем и более широких образованных слоев – «публики» – о литературе. Раздвинулись и переосмыслились рамки «литературного». Вместе с тем сложились социальные предпосылки писательской независимости от королевского и аристократического патронажа, от поддержки «закрытых» салонов, узких кружков. Собственно, уже Конвент одновременно с правами человека провозгласил во Франции авторские права писателя, вплоть до его права расторгнуть договор с издателем. Стала возникать сеть литературных коммуникаций (журнал, подписка, читательский абонемент). Появился литературный рынок. Заметно расширилась «публика»: в первые десятилетия XIX в. во Франции к «литературе» обращались уже около миллиона читателей[419]. Начала формироваться система внеличной оценки и вознаграждения «профессионального» авторского труда со своей обобщенной мерой писательского достижения и авторитета – гонорарной ставкой (на французских материалах см. работу П. Кларк[420]; по Германии – Р. Энгельсинга[421]; по Англии – К. Д. Ливис[422]; по России – Менье и Рейтблата[423]). С реформами системы образования на протяжении XIX в. структура публики усложнялась, круги читателей постоянно росли. В 1870 г. парижский «Пети журналь» первым преодолел рубеж миллионного разового тиража.

Система литературы обрела «вертикальное» измерение. Появилась возможность сопоставлять авторов как в собственно социальном аспекте (карьера, успех в обществе), так и в культурном плане (символическое лидерство). Впервые выделился культурный авангард – группы и компании инициаторов литературного обновления, находящихся на самом острие перемен. Вначале это были «неистовые» романтики, а затем – «проклятые» поэты, бунтари и визионеры (Бодлер, Верлен, Рембо, Лотреамон, Малларме), «декаденты», исповедующие культ «гения», отстаивающие идеи независимого, самоценного, «чистого» искусства, в отношении которого немыслима никакая общая, общественная мера, в том числе  денежная (к концу века они уже стали героями мемуаристики, шумных романов Ж. Гюисманса, Э. Буржа, сойдя позднее в эпигонско-мелодраматическую прозу и кино, в жанр массовой «романизированной биографии» и т. п.).

Подобные авангардные группировки (от Байрона до Готье) выступили с первыми публичными акциями эстетической провокации и общественного эпатажа, включая нарушающую «буржуазные» каноны и приличия одежду, манеры, связи, прическу (сами их изображения, рассказы и слухи об их поступках и выходках стали значимым явлением литературной жизни, признаком и фактором успеха, в том числе у женщин). На другом полюсе из эпигонов романтизма, популяризирующих и тем самым рутинизирующих его индивидуальные достижения и поэтику, выделилась роль «литературного поденщика», поставщика ходкой приключенческой прозы, как А. Дюма (его роман «Сан-Феличе» был оплачен автору по сантиму за букву), либо создателя газетных романов-фельетонов с элементами социальной критики, как Э. Сю, чьи публикации «Агасфера» в парижской газете «Конститюсьонель» разом десятикратно взвинтили ее тираж и принесли автору 100 тыс. франков единовременного дохода[424]. Более того, была отчленена сама область отработанного авангардом и уже не проблематичного, неважного и неинтересного для него в культуре – «массовая словесность». С первой ее идеологической критикой сами же романтики (Б. Констан, Ж. Жубер, Ф. Р. де Шатобриан во Франции, П. Вяземский, С. Шевырев в России) и выступили (ср. более взвешенную оценку Пушкиным не столько «литературного», сколько «нравственного значения» того успеха, который имели у публики романы Булгарина).

Но совокупность социальных ролей и сеть устойчивых каналов коммуникации – это лишь один аспект социальной системы литературы. Можно назвать его институциональным, структурным. Другое измерение литературного взаимодействия как системы – групповое, динамическое, процессуальное.

Этим понятием охватываются феномены конкуренции и борьбы за признание публикой, критикой, издателями со стороны различных литературных групп (в том числе в ряде случаев поздней модернизации – в России, Испании, Польше – выступающих с лозунгами и символами «поколения»). Они вносят свои представления о реальности, свое понимание литературы. Их манифесты и практика, взаимодействие с другими, уже утвердившимися группами (органом подобных коммуникаций и становится литературный журнал с обязательными отделами критики, полемики, рецензирования) ведут к изменениям в композиции всего социального поля словесности. Идет передвижение одних группировок с «периферии» литературы (включая географическую «провинцию») в ее «центр» и, напротив, вытеснение прежде признанных, «старших» групп «младшими» на «обочину», смена литературных вождей, а стало быть, и литературных канонов, доминирующих жанров и поэтик, трактовок «литературного факта» (по терминологии Ю. Тынянова).

Романтики выступили пионерами и здесь, дав начало борьбе литературных групп и поколений, групповой динамике в литературе. Они, соответственно, утвердили и самостоятельную авторитетность литературной критики. Она стала осознаваться не просто как нормативная практика или кодифицирующая поэтика, а как инструмент публичной полемики, скандала, бунта, «литературной войны» за власть и авторитет (В. Шкловский), как орудие создания и разрушения литературных репутаций, смены лидеров литературного процесса, глашатай литературной моды и т. д.

В форме экспертных оценок текущей словесности критик не ограничивается тем, что квалифицирует деятельность других литературных группировок, сортирует их продукцию и в этом смысле структурирует процесс литературных коммуникаций. Он претендует не только на внутрилитературный, но и на более широкий, общественный авторитет, поскольку в суждениях о литературе дает оценку окружающей действительности, «самой жизни» в категориях культуры[425]. Определения реальности критик при этом черпает из доминирующих в актуальной публицистике, общественном мнении идеологий культуры, а словесность интерпретирует с помощью стандартов, выработанных специализированным литературоведением того или иного авторитетного на данный момент направления. Далее на оценки критика ориентируются более продвинутые читательские группы. Складывающиеся под влиянием критики репутации в определенной мере учитывают издатели. Среди последних также формируются различные роли и амплуа – от чисто коммерческого предпринимателя, работающего на рынок, до «аристократического» любителя и фанатичного знатока или идейного единомышленника, поддерживающего ту или иную группировку с ее идеологией и пониманием литературы. Структура авторитетов и адресатов издателя воплощается в его коммуникативных стратегиях (бестселлер, различные серии и библиотечки, реклама, журнальные «приложения», символические вознаграждения читателей и др.), входит в образ издаваемой книги – объем ее тиража, тип бумаги и обложки, формат, шрифт, оформление, цену и т. д., что делает их значимым социальным фактом, доступным эмпирическому изучению историка и социолога[426].

Тем самым в интересующий нас период начинает складываться система передачи литературных (и шире – культурных) образцов внутри письменно-образованного сообщества, охватывающего писателей, издателей, читателей, – от слоя к слою, от групп «первого прочтения» к более консервативным кругам, от поколения к поколению, от центра к «окраинам» и «низам» литературного целого. Наряду с этим, и опять-таки романтиками, была осознана значимость долитературного наследия как источника инновации. Отсюда – собирание и систематизация традиций, включая зарождение фольклористики, создание сводов легенд, песен и т. п., далее публикующихся и воспринимаемых уже как аутентичные «памятники народного творчества», стилизация архаики, переработки инокультурного (восточного, испанского, скандинавского, индейского, славянского) материала, «народного искусства», в отдельных случаях – «низовых» и «площадных» жанров словесности (ярмарочных альманахов, сонников и календарей, лубочных книг), начатые Гердером и Гёте и продолженные Тиком, Арнимом и Брентано в Германии, П. Мериме во Франции, Т. Муром и В. Скоттом в Англии. Соответственно, подверглась переосмыслению функция писателя, укрепилась его общественная роль, возросли социальные притязания и культурная значимость[427].

Доходы, статус, общественный вес писателей, входящих в моду (Бальзак, позднее Золя во Франции, Диккенс в Англии), быстро повышались. Занятия словесностью становились одним из каналов социальной мобильности, писательство – престижной культурной ролью, слава – общественной силой и даже политическим капиталом. Это обострило, с одной стороны, проблематику противостояния писателя и внешней среды, «общества», а с другой – конкуренцию за издателя и публику в самом писательском сообществе. Значимой культурной темой, сюжетом в романах стала жестокость литературных нравов, непризнанность, жизненный крах литератора, творческое бесплодие, оскудение его дара (программная статья Золя «Цена литературного Рима», 1877). Ширился репертуар уже собственно культурных ролей и масок писателя – пророк и светский любитель, «аристократ духа» и профессионал, газетный обозреватель и публичный лектор, изгой и модный автор, законодатель вкусов и мод, званый гость новых светских салонов высшей буржуазии, стилизующих формы прежней жизни потомственной аристократии. Среди последних – родственный патронаж (например, поддержка В. Гюго его братом), занятия искусствами, покровительство поэтам, художникам, музыкантам (патронирование Ж. Санд издателем Бюлозом, Флобера – семьей издателя Шарпантье и др.).

Вместе с тем закат классицизма (традиционализма) как ведущего принципа организации культурных значений, как доминантной ориентации в культуре вовсе не уничтожил значимость литературных традиций. Напротив, передача классических образцов (пантеона писателей и набора канонических произведений вместе с правилами и примерами их интерпретации, равно как и символикой, тропикой и т. п.) на протяжении XIX в. институционализируется. Они входят в систему общего школьного образования в Европе, составляя, что особенно важно для социологии личности, основу обучения родному языку, первичным формам языкового самосознания и конституции жизненного мира, основополагающим навыкам социальной коммуникации[428]. С их помощью очерчивается пространство взаимопонимания в журнальной критике («общая память», «история»), включая обязательные – пусть даже полемические – отсылки к предшественникам в рецензиях на новинки (их структуру и временную динамику с помощью наукометрической методики обстоятельно изучил на материале шведской литературы Карл Розенгрен[429]; на российских данных его процедуры апробировали Б. Дубин и А. Рейтблат[430]).

Таким образом, сложилась устойчивая и вместе с тем динамичная система литературных коммуникаций. В ее рамках можно говорить об институциональной роли писателя, издателя или критика, о его групповой принадлежности, а соответственно – групповом образе мира и трактовке литературы. Важным социальным механизмом сохранения и воспроизводства подобных институциональных значений, фондом групповых символов выступают библиотеки различного типа – от репрезентативных «национальных» (в генезисе – королевских, аристократических или городских) и общедоступных публичных до «закрытых» библиотек того или иного сообщества, объединения любителей. Характер формирующего библиотеку социального целого – института, социального слоя, сменяющихся групп с их историей, самопониманием и системой адресации к «значимым другим» – воплощается в отборе и системе комплектования книг и журналов, правилах доступа к данной конкретной библиотеке, в структуре ее информационных служб и справочных фондов, в формах обслуживания читателей[431]. Развитая система библиотек разного типа с «национальной» или «государственной» во главе – феномен той же эпохи модернизации западных обществ. Разнообразие же библиотечных систем связано среди прочего с национально-региональными вариантами модернизационных процессов, характером инициирующих или проводящих их элит, отношениями этих элит с властью, местом и трактовкой «государства», «общества», «нации» в их идеологиях и культурных программах (подробнее см. об этом в следующей главе).

Глава 7. Региональные и исторические особенности литературных систем

Литературные программы и социальные элиты. Литературные системы во Франции, США, России, СССР

У развития литературы как системы в разных странах есть важные особенности. В социальном плане мы бы предложили связывать их с различиями на нескольких уровнях. Это различия:

– в процессах формирования и в композиции элитных групп данного общества с их особым самоопределением, картиной мира (элит «старых» и «новых», политических, экономических и культурных, столичных и региональных и др.);

– в характере и тактике отношений между ними, разными их «фракциями» и группировками;

– в формах взаимодействия этих групп с инстанциями их потенциальной поддержки – центрами власти, распорядителями символических благ и вознаграждений (государственных чинов, академических лавров, премий, пособий и т. д.);

– в степени близости и характере претензий разных групп элиты к системам культурного воспроизводства – институтам высшего образования, школе, библиотеке.

Так, например, для Франции, обстоятельно изученной в этом аспекте Присциллой Кларк, характерны тесное сращение политической и литературной элиты (в частности, в рамках Академии), высокая включенность государства в литературную систему. До 80% прямой поддержки французских писателей составляют субсидии правительства, тогда как в США на них приходится не более 20%[432]. Государственная централизация процессов формирования и отбора элит, жесткость в отстаивании литературной нормы ведут во Франции к взрывному характеру литературного развития, повышенной насыщенности писательского существования. Так складывается слава и притягательность Парижа как столицы литературных революций, колыбели всего нового в культуре.

По данным, приводимым М. Весийе-Реси в ее суммирующей работе по социографии творческих элит во Франции[433], на конец 1970‐х гг. 38% активно действующих французских писателей были урожденными парижанами, доля же таковых в населении страны составляла 12% (для этого же периода 18% французских авторов – и 10% населения страны – родились вне собственно Франции). От 56 до 60% литераторов в 1975 г., по разным источникам, концентрировалось в самой столице (соответствующий показатель по населению выглядел намного скромней – 4,4%).

По заключению П. Кларк, подобные особенности организации литературной жизни во Франции в немалой степени задали и продолжают определять здесь повышенный социальный престиж писателя, устойчиво высокий уровень, особый интеллектуализм и «литературность», «риторичность» французской культуры, где рационализированные навыки оценки и анализа письменных текстов, техника владения литературным языком, классическим стилем на протяжении многих поколений отточены в системе лицейского образования.

В сравнении с этим американская элита формируется из новых промышленных и торговых кругов[434]. Она рассеяна по стране в целом, и ее литературные инициативы в формационную эпоху (XIX в.) складываются вокруг массовых газет – чикагской «Сан» и др. Попытки отдельных фракций интеллектуалов, к примеру «бостонских браминов» во второй половине XIX столетия, утвердить свой город в качестве столицы искусств успеха в Америке, в общем, не имели; характерно, что подобные инициативы всегда носят для США окраску чего-то «европейского» и даже еще уже – «французского» (ср. ориентацию бостонцев Хоуэллса и Холмса на Францию, французские вкусы литературной элиты Нью-Йорка 1960‐х гг.).

С подобной дисперсией элит и равной доступностью центров общества для любого гражданина страны[435] связаны плюрализм американской публики, ее терпимость к культурному многообразию, интерес к неканоническим жанрам, фактическое отсутствие культа классики. Показательно, что массовые тиражи общедоступных книг в бумажных обложках, появившихся на свет в 1935 г. в Великобритании, как массовое явление распространились в США на двадцать лет (на целое поколение читателей) раньше, чем во Франции. В более общем плане можно было бы сказать, что роль «культуры», с выработкой программы которой в Европе связана судьба особых интеллектуальных слоев, в США приняло на себя само гражданское общество в совокупности его дифференцированных – и прежде всего правовых – институтов. Не случайно главная библиотека страны приписана здесь к ее центральному законодательному органу – Конгрессу.

Вместе с тем в Америке значительна роль региональных культурных центров и элитных групп (Юг, противопоставление восточного и западного побережья, вообще значимость «глубинки» как для американской литературы, так, добавим, и для американской социологии). Поэтому и писатели здесь чаще отождествляют себя с локальным сообществом, исповедуя, по выражению П. Кларк, «демократический популизм» (космополитизм же, как правило, окрашен во французские тона), тогда как в самой Франции авторы обычно соотносят свое самопонимание с нацией (национальным государством) и языком, чаще разделяя позиции более консервативного «элитистского национализма».

В России жесткое противопоставление социального центра и периферии, столицы и провинции, по форме как будто близкое к Франции, на деле связано с совершенно иными обстоятельствами – запоздалой и форсированной модернизацией, проводимой исключительно силами централизованной государственной власти. Отсюда – замедленное формирование экономических и культурных элит при повышенном значении политической сферы и жестком контроле власти за доступом любых возникающих групп к центрам общества, к его жизненно важным ресурсам, к потенциальным рынкам символического обмена. Слабость начал групповой и институциональной дифференциации в конечном счете приводит к образованию принципиально аморфного в социальном плане слоя «интеллигенции». Она весьма политизирована в своих определениях и притязаниях и, претендуя на конкуренцию с «верхами» в понимании «пружин» общественной жизни и проектах развития страны, реально оттеснена от центров власти и принятия решений, от многих значимых каналов социальной реализации и продвижения.

К середине XIX в. словесность в этих условиях наделяется значениями национальной культуры в целом (истории, философии, богословия), литературные вкусы приравниваются к мировоззрению[436]. В социальном плане литература как бы компенсирует отсутствие публичной сферы, фактически принимая на себя функции несуществующего общественного мнения и даже «общества» (феномен, отчасти характерный, как было показано в главе «Общество и литература», для начальных стадий литературного самоопределения в Европе столетием раньше). Носители образцовых достижений в литературе ключевого периода российской модернизации – литературные классики XIX в. – получают статус символических фигур, конституирующих само национальное сообщество как таковое, «культурных героев», выступающих воплощением национального характера (Пушкин в отзывах Гоголя, А. Григорьева и др.). Происходит историческое для литературной культуры в России «сращение» идеологии развития, письменно-образованных слоев авторов и публики и, наконец, формы выражения их взглядов и коммуникаций между ними – толстого журнала «с направлением» (проблемная словесность и прежде всего роман в нескольких частях, ангажированная литературная критика и публицистика), оказавшееся устойчивым на продолжении десятилетий. В позднейших условиях, включая реликты подобных представлений в наши дни, само существование литературы и культуры в России зачастую приравнивается к этой в социальном плане достаточно узкой и идеологически перегруженной форме их бытования в «классический период».

Основные структурные характеристики данной идеологии литературы реанимируются и перенимаются в советскую эпоху. Во второй половине 1930‐х гг., в период относительной социальной стабилизации, закрепления и кодификации достигнутого, закладывается модернизаторская легенда новой власти, реставрируется культ национальной классики и начинается официальное формирование новой, советской «интеллигенции» (расцвет следующего ее поколения относится уже к годам хрущевской «оттепели»[437]). С распадом «закрытого» общества в России к началу 1990‐х гг., разворачиванием процессов ускоренной социальной мобильности, исчезновением цензуры в печати и художественной сфере в целом, с началом оформления и фактическим признанием прав массовой культуры (во многом строящейся в этот момент на переводной и зарубежной продукции) литературоцентризм советской и постсоветской интеллигенции, ее сосредоточенность на национальной классике, вместе с авторитетом и местом в обществе самой этой группы, подвергаются глубокой и стремительной эрозии[438].

1998

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИСТОРИИ

Л. Гудков, Б. Дубин

Литература и модерность: общие посылки

Для социолога понятие литературы в первую очередь связано с представлением о современной эпохе («модерности») и принципом субъективности, лежащими в основе программы «культуры». Этот идеальный проект возник в Европе сравнительно недавно – с началом кризиса Просвещения – и складывался вплоть до завершения эпохи романтизма. Литература при этом оказалась преимущественным полем развертывания и тематизации значений, благодаря которым происходило формирование и самоопределение независимого, деятельного и ответственного субъекта (частного, эмансипирующегося или одинокого человека). Именно такая антропологическая модель послужила образцом для последующего формирования ненаследственных элит, трактовки народа и нации – понятий, которые также актуализируются и разрабатываются именно в данной ситуации. Поэтому и о литературе становится возможным говорить как о синониме «модерного», т. е. о различных интерпретациях ценности «со-временного». Печатное слово получает здесь особый статус воплощения современности, поскольку указывает на смысловые конфликты, напряжения, дефициты «актуального» времени (времени действия). Именно этим оно становится интересным для «всех» (кто образует «общество», «публику», единство разнообразных интересов), превращается в предмет критического обсуждения, межгрупповой полемики, конкуренции, коалиции и т. д. Устойчивость этих упорядоченных и регулярных отношений дает начало образованию социальной системы, института литературы, воспроизводство которого опирается на возникающие именно тогда же «внутренние», т. е. предназначенные для самоорганизации литературы, институциональные каноны интерпретации и правила литературного поведения (нормативные представления о «классике», «истории» словесности, «литературных традициях»).

Чтобы возникла литературная деятельность, чтобы она приобрела устойчивость, т. е. воспроизводилась уже независимо от конкретного наличного состава действующих лиц – писателей, критиков, издателей и других, – необходим определенный минимум условий, функциональный набор предпосылок для поддержания и воспроизводства подобной системы отношений. Знаком их формирования можно считать выделение трех планов понимания и продуцирования словесности: борьба за репрезентацию и истолкование современности (так называемая «современная», или «актуальная», литература, рефлексию над которой осуществляет газетно-журнальная критика); установление канона усилиями литературоведения и школы[439]; текущая словесность массового спроса, который формирует и удовлетворяет своими средствами – дизайн, реклама, тиражная и ценовая политика, промоушен и т. д. – рынок, не нуждающийся ни в критическом разборе и экспертизе, ни в классико-центристской идеологии. На «пересечении» подобных планов, ценностных перспектив, институциональных контекстов работают разного типа библиотеки, так или иначе совмещающие в своих фондах литературу всех трех функциональных типов, но практически всегда тяготеющие к какому-то одному из них.

Специфика соотношений, конфликты этих планов (ценностно-нормативных перспектив) в работе сегодняшнего литературоведа и – даже шире – в групповых практиках литературно образованного сообщества и являются предметом нашего внимания в настоящей статье.

I. История как идеология: к истории «истории литературы»

Строго говоря, история литературы не является сегодня проблемой для литературоведов. В университетских учебных курсах или академических многотомниках доминирует установка на эпический тон при описании течения литературы, ее туманных истоков и двусмысленного или неопределенного настоящего. За поднимаемыми изредка внутридисциплинарными вопросами о том, возможна ли здесь и сейчас история литературы[440], для нас в содержательном плане стоит комплекс куда более общих проблем. Речь идет о характере предполагаемой отечественными учеными-гуманитариями детерминации человеческого поведения, возможностях (смысловых и интеллектуальных ресурсах) его понимания и анализа, степенях его свободы по отношению к себе и к другим. Именно степень разнообразия, развитости, дифференцированности и взаимосоотнесенности подобных представлений, смысловых механизмов мотивации действия, систем его оценки, структур символического вознаграждения отмечается в методологическом аппарате толкователя обращением к категориям «истории», вне зависимости от того, осознается это обстоятельство аналитиком и вносится в его работу как исходный принцип или же нет.

Отсылка к истории в таком принципиальном плане – это указание на особую, весьма высокую, может быть, предельную для европейской мысли и светской культуры Нового и Новейшего времени («модерности») степень сложности изучаемых и реконструируемых объектов, систем человеческих действий. Представление о таком уровне сложности появляется сначала лишь в отдельных, поисковых группах интеллектуалов – прежде всего в критической философии Канта, у мыслителей и писателей-романтиков в Германии и Великобритании, французских историков романтической школы. Но оно знаменует для Европы сам переход к модерной эпохе, появление современного понятия истории, в том числе истории литературы (как и, добавим, начатков социологического подхода к литературе). Функциональная роль отсылки к «историческому» чаще всего заключается в предъявлении генерализованных или частных смысловых мотивов действия или коллективных представлений, используемых исследователем в качестве каузальных или других схем интерпретации материала (генезис литературных конструкций или обобщенные основания характеристики «эпохи» и т. п.).

В России гуманитарные дисциплины всегда испытывали сильнейшее давление идеологии культуры. Образ мира у российской интеллигенции, т. е. государственной бюрократии, назначившей себя ответственной за состояние образования, культуру или пропаганду, почти никогда не соотносился с уровнями человеческого действия. Исторический план описания и анализа фактического материала был задан не ими, а «Историей», понимаемой, как правило, в качестве синонима общенационального достояния, Истории с большой буквы: Истории как социальной или национально-политической «культуры», реализованной полноты значений общенационального целого[441]. В России такой взгляд – точка зрения образованного сословия в борьбе его различных фракций – был впервые с образцовой полнотой выражен в карамзинской «Истории государства Российского» (1816–1829), которая затем и сама оказалась сильнейшим фактором, формировавшим воззрения на отечественную историю. Во многом именно в соотнесении, соревновании и полемике с ней возникли первые курсы по истории русской словесности 1820–1840‐х гг. – пособия Н. Греча (1822) и В. Плаксина (1833, 1844, 1846), В. Аскоченского (1846) и А. Милюкова (1847), хрестоматии В. Рклицкого (1837) и А. Галахова (1843). На их прямую зависимость от Карамзина, на эпигонский и эклектический характер представлений об истории (отчасти связанный с учебными функциями) и характерную для большинства идеологию особой «славянской цивилизации» указывала тогдашняя критика[442].

Однако, говоря о повышенном значении культуры в ситуациях, подобных российской, – ситуациях запоздалой или задержанной, традиционалистской или традиционализирующей модернизации, – мало кто принимает во внимание, а еще реже проблематизирует тот факт, что само понятие культуры в данном случае предельно политизировано (идеологизировано). Обычно подобное функциональное упрощение и сверхнагрузка идей культуры (как и истории) характерны лишь для определенных фаз социальной жизни обществ Нового времени – периодов формирования национального государства. Но в России прагматика (практика) «политического использования» вошла в саму семантику соответствующих понятий, она воспроизводится в смысловой конституции представлений о культуре. Под культурой при этом чаще всего имеется в виду лишь определенная ее политическая проекция – легенда власти, включая позднейшие поправки и дополнения к ней.

В подобном идеологически вмененном ей качестве история (как и культура) может быть только одной, единственной и единой, общей для всех. Поэтому ее проецируемая из «прошедшего» в «будущее» целостность (т. е. целостность коллективной общности, идентичность которой репрезентирована здесь в формах непрерывного, всеобъемлющего нарратива и удостоверена этим нарративом), равно как все составляющие это целое ценностные значения, сильнейшим образом защищены от рационализации. Иных воображаемых инстанций соотнесения, кроме «властных», у интеллигенции нет. Нет и равноправных партнеров по обмену представлениями, полемике, продумыванию и заострению идей. А значит, нет необходимости в самостоятельном (групповом, специализированном) понятии истории, ее многомерном, конструктивном видении, условно-альтернативных концепциях. Как нет, соответственно, и концептуальной критики историцизма, а есть, напротив, предельно позитивно нагруженная категория историзма.

В очень общем виде образы прошлого, которые реально фигурируют в российском социуме (возьмем для наглядности советский период), можно аналитически представить как взаимоотношение двух планов: явное, официально сконструированное и прокламируемое прошлое достижений и побед (государственная «легенда власти») и серия гипотетических поправок и дополнений к этой усеченной «истории победителей». В форме подобных корректив те или иные группировки умеренно критической интеллигенции стремятся представить латентные значения общностей и групп, которые не признаны властью, вычеркнуты из публичного существования и т. п., но которые в потенции (в коллективном сознании тех или иных интеллигентских фракций) могли бы составить «общество», как его представляют себе подобные группы. Допустимо сказать, что неустранимый ценностный зазор между двумя указанными планами и составляет мысленную конструкцию истории в России. Ее модальность всегда условна, а точнее – это условность невероятного и неисполнимого: история, которой не было (но которая могла бы быть) или которую потеряли (и вернуть которую невозможно). Пользуясь известным выражением А. Мальро, можно назвать такую историю «воображаемым музеем».

Определяющий для подобного монологического, мемориально-панорамного видения истории момент – негативное отношение интеллигенции к настоящему, невладение действительностью, ее ценностная диффамация, отторжение и дистанцирование от нее на практике. Тактики подобного самоустранения из актуальности, самоотлучения от настоящего могут различаться. У неотрадиционалистски ориентированных (идеологических) групп это ценностное давление выступает в виде поиска «подлинных начал», архаической «почвы», «органических истоков», исключающих или перечеркивающих фактичность и настоящего, и прошлого. Время при подобных подходах от К. Леонтьева и до Л. Гумилева рассматривается в биологических метафорах, как «порча», «ослабление», «дряхлость», «вырождение», а императив вспомнить принимает парадоксальную форму забывания, вытеснения. Эсхатологически, хилиастически или утопически настроенные группы (скажем, мыслители ранне– и позднесимволистского круга, концепции футуристов – например, В. Хлебникова) прокламируют и практикуют либо разновидности чисто негативного протеста – выпадения из времени как «низкой» реальности, бегства от него, – либо формы космического фатализма, исторической теософии.

В отечественных условиях, особенно советской эпохи, фактическим владельцем и распорядителем единого и общего для всех времени – настоящего, прошлого и будущего – выступает официоз, олицетворяющая власть «государства» идеологическая бюрократия со своей официально санкционированной картиной истории. (Это и соответствующие министерства, и академические институты, и корпус университетских или вузовских преподавателей, и литературная критика в журналах.) Здесь отсутствуют представления о времени самостоятельного действия и свершения, точнее – о системе времен как способе записи социальной сложности и динамичности, культурного разнообразия индивидуальной и коллективной жизни, рождение и формирование которой в XVII – первой половине XVIII в. составило для Европы предысторию модерности. Официальная история как «история победителей» эпигонски пользуется тем или иным вариантом линейных (стадиально-прогрессистских) моделей времени и истории – гегелевской, позитивистской, марксистской.

Все они – упрощенные конструкции рационально-целевых представлений о человеке и действии, их проекции на большие временные протяженности («экономические», конспирологические, инстинктивистские и прочие модели и детерминации поведения). Именно поэтому любые сложные версии и образцы мотивации, сама проблематика смыслообразования, многообразие и гетерогенность смысловых характеристик деятельности ими не учитываются и не могут приниматься во внимание: для этого нет ни познавательных, ни, что более важно, антропологических, моральных, психологических средств и моделей понимания[443]. Те или иные группировки умеренных социальных критиков «прогрессивного» толка выступают зависимыми от этой легенды власти, предлагая лишь ту или иную по степени радикальности корректировку официальной истории, устранение в ней идеологических лакун и т. д. «Борьба за историю», образующая основные силовые линии полуторавекового сценария существования российской, а потом и советской интеллигенции, как раз и представляет собой попытки «восстановления» подобного целого, разрушенного, искаженного исторической практикой и идеологическим заказом власти, «возвращение исторической справедливости», а не рационализацию поведения в определенных институциональных или ситуативных условиях. Так или иначе, идеи сложного переплетения множества времен и активности, избирательности, конструктивности памяти (как и забвения) в обычную, «нормальную» работу российского историка, включая историков литературы, не входят. Представление об истории как историзации, ставящей под вопрос однозначность любого случившегося (случилось что? произошло с кем? увидено в чьей перспективе? описано как? подтверждено чем? а стало быть, об истории чего и о чьей истории идет речь?), подрывающей догматизм каких бы то ни было окончательных определений реальности, в таких условиях не рождается.

И это понятно. Качеством истории в полном, не требующем извинений и кавычек смысле наделена в России лишь одна предельная коллективная общность – держава, нация. Подобная история мыслится как историография – выработка обобщающего, синтезирующего и последовательного повествования о прошлом, настоящем (да и будущем) коллективного «мы», о «нашем особом, уникальном пути». Больше того, идею единственной и единой истории подобного целого поддерживают и ее, казалось бы, оппоненты – не только приверженцы почвенничества, что понятно, но и сторонники более «либеральной», социально-критической точки зрения. Обе стороны разделяют при этом стереотипы двойного сознания, различаются – в соответствии с позицией – лишь их предпочтения того или иного полюса оценок. И для тех, и для других есть внешняя, разрешенная, печатная (официальная, заказная и проч.) история, включая, как в нашем случае, историю литературы, и история другая, негласная и внепечатная (вторая культура, эмигрантская, подпольная, сам– и тамиздатская литература). Два этих плана никак не воссоединяются, но постоянно взаимодействуют и конфликтуют. Ценностный конфликт здесь – в самом сознании интеллигента. Перед нами две соотнесенные проекции интеллигентского самоопределения: по отношению к фигуре власти и к образу интеллигента XIX в. или к фигуре Запада. Задачей предполагаемого историка, ценностным импульсом к его работе выступает требование и усилие соединить два этих взгляда или две предстоящие интеллигентскому взгляду реальности.

Отсюда периодически повторяющийся, воспроизводящийся, как синдром, импульс к написанию истории (не путать с историзацией определений реальности, с сознанием историчности, о которых говорилось выше: эти идеи – из обихода других групп). Такой двойственный импульс – к созданию новой, единой истории и/или к примирению с прошлым, принятию его в его противоречивости – возникает всякий раз «на выходе» из авторитарного (или тоталитарного) социального порядка и «на входе» в него. Иными словами, ключевыми проблемными ситуациями для российского интеллектуального сознания двух последних столетий (включая сознание «историческое» и работу профессиональных историков России, а потом СССР) выступают:

– исходное столкновение с феноменами модернизированного общества и культуры (первичный шок модерности, который и дает для русской культуры XVIII–XIX вв. – от «золотого» до «серебряного» века – амбивалентное, крайне напряженное и внутренне конфликтное значение «Запада»);

– «срыв» попыток регулируемой сверху и однонаправленной модернизации, вступление в авторитарный или тоталитарный общественный порядок с соответствующими формами индивидуальной, семейной, коллективной жизни, управления культурой, системами воспитания и репродукции и т. п.;

– ослабление или разложение этого последнего, новые попытки выйти из него либо его обойти, компенсировать отставание, потери, ликвидировать лакуны и проч.

Соответственно в трех этих базовых ситуациях самоосознания и самоопределения импульс к написанию (до-, над– и переписыванию) истории ощущают, признают, пытаются реализовать разные социокультурные группы[444]. И эти типовые коллизии образуют основную сюжетику (и поэтику) советской литературы[445]. Видимо, случай здесь примерно тот же, что с проблематикой поколений, «отцов и детей» в русском обществе и культуре: одни группы объединяет ощущение, что все изменилось, сознание полного отрыва от прошлого, другие – желание с этим прошлым порвать, стремление переписать его, установив свой «новый порядок». Это, обобщенно говоря, позиции ОПОЯЗа, с одной стороны, и Комакадемии либо Института красной профессуры, с другой.

Но и понимание относительного многообразия прошлого, с одной стороны, и сознание изменения по отношению к ближайшему прошлому («вчерашнему дню» или «минувшему часу»), с другой, в отечественной ситуации всякий раз снимается и рутинизируется вменением идеологизированного представления об истории как целостности. Это представление принимает в методологическом плане форму требований системного подхода, рассмотрения явлений в их системности. Идеологически сконструированный и вмененный как общий, единый образ подобного целого в виде «системы» или, в смягченном виде, «линии развития», «закономерности» и проч. проецируется и на прошлое, и на будущее. Отсюда даже перед актуальной критикой ставится задача «усмотреть в <…> становлении признак того, что в будущем окажется историей литературы»[446]. В плане же содержательном представление о целостности (картина единой истории) задано при этом, во-первых, точками радикального перелома/обвала прежней социокультурной структуры и, во-вторых, периодами реставрации. Отсюда навязчивый циклизм десятилетий советской истории в представлениях интеллектуального слоя о прошлом: революция/Гражданская война и сталинские тридцатые; Отечественная война и период восстановления; «оттепель» и брежневский застой; перестройка /девяностые и т. д.

Неустранимым моментом настоящего, который диктует и формы проекций в прошлое, для людей советской эпохи остается социальная и культурная несамостоятельность, императив принудительного приспособления к социальному порядку. История остается принадлежностью и проекцией системы власти, а не развивается в сложную структуру горизонтов соотнесения активно действующих индивидов и групп.

В этом плане можно сказать, что история (как учет сложной многомерности настоящего) существует, точнее – возникает, далеко не везде и не всегда. И если, скажем, какие-то формы исторической рефлексии над культурой прошлого, ее дескрипции в советское время и складываются, то в удачных случаях это дает описание истории социальных организаций, бюрократического состава их кадров (библиотек, издательств, цензуры) либо историй власти – ее руководства литературой, взаимоотношений с писателями, издательствами, библиотеками. Попытки же «дотянуть до истории», применить историческую оптику к неисторическому поведению, в рамках которого формой индивидуального существования в социокультурном пространстве выступает не биография, а, по выражению Л. Я. Гинзбург, «чередование страдательного переживания непомерных исторических давлений и полуиллюзорной активности»[447], напоминают заимствование толстовской поэтики для описания переживаний интеллигента, проходящего советскую перековку (Леонов, Федин) или поведения молодогвардейцев (Фадеев).

II. Российские суррогаты истории литературы

Если говорить о так или иначе установившемся, общепринятом понимании словесности, ее настоящего и прошлого (впрочем, примерно та же ситуация и с другими родами искусств), то самым общим понятием о ее истории в советских и постсоветских концепциях литературы выступает «литературный процесс», «литературное развитие»[448]. Первостепенной методологической задачей мыслится периодизация этого процесса, «звеном» которого выступает произведение. Среди условно хронологических отрезков по протяженности (важности) выделяются «стадии» или «эпохи», «периоды», «века», наконец – «поколения»[449]. Поскольку в основу литературного развития кладется исключительно представление о «традиции» (нормативной схеме апелляции к предшественникам), «каноне», то в качестве подобных «стадий» фиксируются хронологические отрезки, характеризующиеся относительной устойчивостью содержательного набора тех или иных традиций (художественные общности или системы – классицизм, барокко, реализм и проч.) либо же (применительно к «наибольшим» отрезкам) самим отношением к традиции: так, выделяются эпохи «дорефлексивного традиционализма» (или «художественного синкретизма»), «рефлексивного традиционализма»[450]. В качестве производного, вторичного момента учитываются отклонения от традиции, ее нарушения или демонстративный отказ от нее, в которых, собственно, и усматривается изменение. В более продуманном и операционализированном виде – у опоязовцев и аналитиков их исследовательского аппарата – выделяются постепенные, частичные (эволюционные, на уровне «приема») изменения и радикальные (революционные, тотальные – например, жанровые) трансформации[451]. Основной и, сразу скажем, не решаемой филологами проблемой при этом становится выделение предметной единицы, «клеточки» анализа: кто, исходя из каких мотивов выступает источником перемен и что, в каком отношении и для кого при этом меняется, наконец, что и для кого эти перемены значат?

Отечественное литературоведение, как и другие гуманитарные дисциплины, последовательно исключает из своей работы проблематику субъекта и субъективности, кроме сверхфигур гениев, именами которых и шифруются литературные (культурные, идейные) эпохи либо периоды (интервалы «изменений» в литературе). Олицетворением традиций и вместе с тем внутренним источником изменений для истории литературы и теорий исторической поэтики выступает «литературное (художественное) взаимодействие», понимаемое как реальные или воображаемые отношения гениев нации, литературные связи (к примеру, Пушкин и Байрон), соотнесенность их произведений, поэтик и т. д., а пространством, полем, «руслом» традиции и ее изменений – «литературное (художественное) направление». Параллельно генезису художественных направлений, стилей и т. п. вычленяется план генезиса отдельного произведения – «творческая история» в различных ее вариантах (Н. К. Пиксанов, Д. Благой) от замысла через черновики к тексту. Проблема единиц анализа, начиная с «автора» и «текста», проблематичность факторов изменения, включая методологические апории и тупики исследователя, полностью сохраняются и на этом последнем уровне работы[452].

Таков в целом набор самых общих понятий для описания литературного процесса, жизни произведений в движении эпох и т. д. Поскольку советское, а во многом и рутинное постсоветское литературоведение – деятельность, по определению идеологически заданная, в отношении же инструментов познания неизбежно эпигонская и эклектичная, то приведенный набор понятий время от времени пополняют единичными заимствованиями из редких попыток теоретизировать подход к исследованию литературы и культуры (так в учебники по истории и теории литературы, в хрестоматии, энциклопедии и словари входят «литературная эволюция» Тынянова, «полифония» или «хронотоп» Бахтина). Либо же общепринятый репертуар подходов и концепций разбавляют обращениями литературоведа к «литературному обществу», «читателю» (образу читателя в произведении), «художественному открытию» (и, напротив, «канону»), «забытым произведениям» (или авторам), «переходной эпохе» и др. Эти концептуальные вкрапления, в которых ищутся причинные факторы процесса либо концептуальные связки для сведения разрозненного материала, обозначают внутренние затруднения и объяснительные дефициты исследователей – как историков, так и теоретиков.

В теории литературы все подобные наборы понятий и способы работы представляют собой устранение субъективного через коллективные идеологические сущности (классы, эпохи, направления) или через надындивидуальные, «объективные» структуры сознания – будь то «психологические», как у Потебни или Овсянико-Куликовского, или мифологические, как у того же Потебни либо постструктуралистов. В собственно же истории литературы, напротив, практикуется такое сведение литературных, культурных процессов к личным и все детальнее конкретизируемым, обстоятельнее документируемым связям, поступкам и событиям, когда их можно описать по аналогии с поведением отдельного человека, взятого в качестве «среднего типа», модуля общества или соответствующего времени, социальной среды[453]. Однако этот человек-эпоха наделен всей полнотой знания, владения культурой, национально-исторической миссией и опять-таки представляет собой персонификацию эпохи, нации, культуры.

III. Формирование национальной культуры и функции канона

Если не углубляться в совсем уж древнюю историю (Александрийский канон и другие опыты нормативной – по преимуществу жанровой – кодификации средств символического выражения), то проблема литературного канона – это прежде всего проблема канона национального, канона национальной литературы. Она обозначается, дебатируется, становится предметом конкуренции и борьбы в определенной социально-исторической ситуации, когда инициативные культурные группы, кандидаты в элиту мобилизуются для строительства национального государства, репрезентации национального целого, для развития, упорядочения, кодификации национальной культуры. А это для Европы – ситуация не ранее второй половины XVIII в., в полной мере развернувшаяся еще позднее – после Французской революции и Наполеоновских войн, в ходе демократизации систем образования и печатных коммуникаций. Собственно, здесь в 1830–1850‐е гг. и складываются национальный институт литературы, композиция его основных ролей (писатель–издатель–критик–учитель–читатель и т. д.), формы и каналы взаимодействия между ними (журналы, газеты), подсистемы репродукции (изучение литературы в школе, общедоступные библиотеки разного уровня). Соответственно при этом находят свое функциональное место и литературные элиты – доминирующие и подчиненные; радикальные и консервативные; первичные (инноваторы, носители новых ценностей и значений) и вторичные (группы их поддержки, воспроизводства норм и образцов).

Всякая сколько-нибудь серьезная подвижка в композиции элит, а тем более их смена – чаще всего спровоцированная более широкими социальными и культурными процессами, – обычно приводит к новой проблематизации литературного канона и к тем или иным подвижкам внутри него. Это затрагивает набор образцовых авторов и произведений, критерии их «правильной» интерпретации, интегральные образы «истории» словесности. Иными словами, проблема канона – это проблема определенных групп элиты и институционализации, институциональной фиксации, стабилизации и репродукции их ценностей. Институциональными контекстами канонизации и воспроизводства канонического состава литературы выступают прежде всего литературная критика, школа и книгоиздание; соответственно, проблема канона принимает форму либо эксплицированной традиции (отсылок к предшественникам в критических статьях, обзорах, рецензиях), либо учебного курса и подручных материалов к нему (антология, хрестоматия), либо издательской серии (библиотечки).

За последнее десятилетие литературный канон – национальный корпус классиков отечественной и мировой литературы вместе со стандартами их истолкования – эпизодически дискутировался писательским и литературно-критическим сообществом России, но достаточно вяло[454]. И это в целом понятно. Государственно-державные рамки темы потеряли определенность, социального заказа сверху на что-нибудь подобное «национальной идее литературы» не поступало, поэтому общего и острого интереса, напряженного и принципиального спора в интеллектуальной среде уже не возникало. Обычно вопрос поднимался в одной из трех ценностных и институциональных перспектив (сама «литература» при этом всякий раз понималась несколько иначе, хотя участниками дискуссий этот момент чаще всего не подчеркивался):

– «литература» в историях литературы (как писать историю/истории русской литературы, прежде всего литературы ХХ в., после снятия идеологической цензуры на там– и самиздат, признания «второй» и других альтернативных литератур и литературных традиций – литератур подполья, эмиграции, русскоязычных диаспор и проч.); здесь сталкивались позиции более консервативных институтов и групп (история для них равна «наследию») и более радикально настроенных групп, для которых история – синоним исторической относительности;

– литература в системе школьного преподавания (хронологические границы, корпус имен, подходы к интерпретации – эклектический синтез и рутинизация наиболее стереотипных подходов литературной критики, рецептов академического литературоведения, риторики неотрадиционализма, русской исключительности, православной соборности, духовности и проч.);

– противопоставление литературы высокой («хорошая», «настоящая») и массовой (рыночная, коммерческая).

Иначе говоря, под вопросом всякий раз оказывались воспитательная роль литературы (работа институтов социального и культурного воспроизводства, обслуживающих их образованных контингентов) и стандарты идеологической оценки литературного качества. Обе названные проблемы связаны с самоопределением прежней, 1960–1980‐х гг., литературно-образованной интеллигенции и позднейшими, уже сегодняшними противоречиями и неопределенностями в системах интеллигентской самоидентификации, эрозией и распадом привычной социальной роли интеллигента, всего образованного сословия. Нынешний период характеризуется глубоким кризисом самостоятельных групп и группообразования в российском обществе, в том числе в литературном сообществе. Литература и литературное сообщество в сегодняшней России потеряли связь с процессами и идеями общественных перемен (традиционную для самоопределения «серьезной» литературы и писателя в России и в СССР), утратили привычную общественную функцию, а значит, и систему ролей, каналы коммуникации и проч.; перемен сегодня не хочет практически никто, никто не готов и не собирается рисковать тем немногим, что получил или сумел удержать за последние годы.

Не один раз приходилось слышать о девяностых годах как об «историческом» времени[455]. Но не девальвируется ли этим понятие «история»? Об истории (см. выше) все же стоит говорить лишь там, где появляется самостоятельный субъект, деятель этой истории, больше того – идет осмысленная борьба за подобное «место субъекта», и где у этого субъекта (индивидуального, коллективного) возникает решающий шанс, выходящий за границы привычного самопонимания и рутинной репродукции, причем он этот шанс так или иначе реализует, стремится реализовать. Так можно ли отнести характеристику исторического к тому, что за последние 12–15 лет происходило в интеллектуальном сообществе России?

Отвлечемся на минуту от литературы и филологии, расширим контекст разговора, возьмем философию и социальные науки. Предлагаем сравнить: за десять-пятнадцать лет после Первой мировой войны в Европе вышли в свет (выхватываем наугад) «Конфликт современной культуры» Зиммеля и «Социализм» Мизеса, «Трактат по общей социологии» Парето и «Осень Средневековья» Хёйзинги, «Дух утопии» Блоха и «Речь и мышление ребенка» Пиаже, «Психология мировоззрений» Ясперса и «Современный капитализм» Зомбарта, «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейда и «Психологические типы» Юнга, «Логико-философский трактат» Витгенштейна и «Историзм и его проблемы» Трельча, «Философия культуры» Швейцера и «Короли-чудотворцы» Марка Блока, «Политическая теология» Шмитта и «Философия символических форм» Кассирера, «Психология юношества» Шпрангера и «Диагноз нашего времени» Ортеги-и‐Гассета, «Сущность и формы симпатии» Шелера и «Опыт о даре» Мосса, «Травма рождения» Ранка и «Искусство ХХ века» Карла Эйнштейна. В самом начале 1920‐х один за другим выходят сборники работ Макса Вебера.

После Второй мировой (и только в странах немецкого языка) вышли «Психолог в концлагере» Франкла и «Язык Третьего рейха» Клемперера, «Диалектика Просвещения» Адорно–Хоркхаймера, «Авторитарная личность» Адорно с соавторами и «Утрата середины» Зедльмайра, «Эсэсовское государство» Когана и «Конец Нового времени» Гвардини, «Смысл и назначение истории» Ясперса и «Немецкая катастрофа» Мейнеке, «Просвещенное сердце» Бруно Беттельхайма и «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт, «Социальная история искусства и литературы» Хаузера и «Принцип надежды» Блоха, «Скептическое поколение» Шельски и «Опоздавшая нация» Плеснера, «Масса и власть» Канетти и «Истина и метод» Гадамера.

В обоих случаях перед нами, говоря коротко, прежде всего – ответы на вызов времени, на самые острые его вопросы. Причем ответы, положившие начало последующим коллективным усилиям по их полемическому оспариванию, проверке, уточнению, развитию, накоплению в итоге позитивного знания. Иными словами, давшие продолжение в институционализированной познавательной работе, которая не просто воплотилась в веренице «классиков», как это понимается в России (их будто бы осталось «только перевести», стоит лишь составить «хорошую программу» и подыскать грантовое обеспечение), а остается совершенно актуальной по сей день, но практически не востребованной здесь сегодня. Что можно сказать о наших 10–15 годах после перестройки?

После краткого периода надежд и эйфорий, обозначенного на рубеже 1980–1990‐х гг. публикационным бумом вычеркнутого и вытесненного прежде из публичного обсуждения, наступил паралич интеллектуального смыслопроизводства, выдвижения актуальных проблем, разработки новых возможностей понимания. Это связано с невключенностью (по преимуществу для преобладающего большинства интеллектуалов) в актуальную реальность, незаинтересованностью в реальном опыте – актуальном, историческом, новом – и в его анализе. Интеллектуальное сообщество не находится сейчас там, где производится настоящее, где отмечается, ценностно акцентируется современность. А это, в свою очередь, связано с двумя устойчивыми моментами, которые характеризуют положение, ориентации, мотивы и поведение интеллектуального сообщества в России.

Один из них – блокировка, т. е. стерилизация и вытеснение, деятельной, заинтересованной и ответственной субъективности. Перед нами опять различные формы ее редукции, вытеснения, и прежде всего с помощью механизмов символической демаркации и дистанцирования, двойного сознания и пародийного удвоения теперь уже самих этих механизмов вытеснения и переноса («кавычки», см. ниже). Второй общий, внепсихологический момент – примитивность социального воображения: упрощение, снижение, диффамация образов Другого, можно сказать, равнодушие и даже отвращение к Другому. При отсутствии или неразвитости подобных позитивных образов в современной российской культуре мы находим на их месте по преимуществу негативные следы вытесненных образов – невротические страхи, фантомные боли и т. п. феномены. В общем смысле их можно объединить в комплекс «страха вторжения», «страха заражения», «страха зависимости». Символическим барьером и заслоном на возможном, но нежелательном пути этих страхов «назад», возвращения их в ясное поле сознания выступает зримая граница между «мы » и «они» – помпезная героика памятников или навязчивая утрированность карикатур.

Проблема состоит в бедности и постоянном обеднении коммуникативных (апеллятивных) структур в литературе и культуре, отсутствии их исследований и слабости самой этой проблематики в отечественной гуманитарии. Фактически Другой в культуре и интеллектуальной жизни в советской России 1970–1980‐х гг. представлен исключительно кавычками (соц‐арт в живописи, Д. А. Пригов в словесности, исследование цитации в литературоведении). Кавычки здесь – знак границы, отделяющей «нас» от «них». А это значит, что центральной проблемой интеллектуального сообщества остается не самостоятельное смыслопроизводство, познание, производство новых смысловых перспектив, а прежде всего и исключительно задача символической идентификации, проблема демаркации – редукция субъективности и упрощение образов Другого, принятие этой всеобщей и наиболее примитивной формы действия и самоопределения (фактически – советского двойного сознания, но еще раз удвоенного кавычками)[456].

Точнее, мы имеем дело с двумя типами кавычек и двумя культурными ролями, фигурами, масками, под которыми обычно выступает отечественный интеллектуал: демаркационные, дистанцирующие кавычки (в выступлении А. П. Чудакова на весенних Банных чтениях 2004 г., посвященных проблеме интеллектуального канона: вот мы, «настоящее литературоведение», а вот «они», тут возможна «социология или еще что-то, но никак не литературоведение», – перед нами роль хранителя границ, оберегателя наследия и т. п.); сигнальные, указательные кавычки (это интересно, забыто, значимо, модно, круто, советую прочитать, «попробуйте, это вкусно» – такова роль первого читателя, из текстов которого далее выковыривают символически «интересное», то, что можно продемонстрировать как любопытное и значимое, новейшее, самое модное). Соответственно складываются, можно сказать, два канона: «наш» канон, т. е. устная, межличностная криптотрадиция кружка «своих»; «их» канон – мейнстрим, вузовское литведение, журнал «Москва» и газета «День литературы» и проч. – типовой образ чужака, если не врага. «Наш канон» передается от человека к человеку, внутри семьи и кружка. Но все эти домодерные средства ненадежны и недостаточны, так что любое ослабление «их канона» или социально-политического режима, «системы» в целом (победа «нас») тут же сопровождается массированной печатной публикацией «наших» текстов, «пропущенных предков» или «зарубежных родственников» – «заполнением лакун» (так публиковали Тынянова, Эйхенбаума, Проппа, Бахтина, Фрейденберг, теперь – Франк-Каменецкого и других; так публиковали французских структуралистов, потом деконструкционистов и др.); «их» же канон передается институционально, печатно, через учебники и хрестоматии. Больше того, он включает в себя элементы «еретического» – компоненты «нашего канона» на правах символической демонстрации современного, но уже с «их» точки зрения. Так, теперь в одобренные Минобразования учебные хрестоматии по теории литературы включают отрывки из Тынянова, Бахтина, Фрейденберг и т. д. (набор имен см. выше)[457].

Оба канона – «их» и «наш» – по составу ключевых символов практически совпадают, конкуренция идет лишь за интерпретацию, истолкование канона: важно решить, убедить, дожать: Пушкин или Бахтин – наш или их. Двигатель системы в данном случае – борьба за канон, а не познавательная задача с соответствующими типами ориентаций, методов, предполагающих оспаривание и проверку. Именно поэтому само литературоведение задается через интерпретацию уже известного, назначенного значимым (классики или кандидатов в нее) – через технику его интерпретации или указание на сам медиум («Язык литературы», как это сделал на весенних Банных чтениях 2004 г. С. Зенкин).

В основе такого понимания литературы как канона, а потом – канона самой интерпретации литературы лежит традиционалистская антропология, точнее, патология неотрадиционализма. Это антропология позднего Просвещения или раннего романтизма как комплекса реакций на модернизацию, на первые признаки модерности. Отсюда фигуры, с одной стороны, гения-вождя, с другой – подопытного на гипнотическом сеансе, «маленького человека», пушкинского Евгения, завороженного подобным гением-вождем, манипулируемого им и ищущего избавления от чуждой власти в бунте (момент, кстати, тут же отрефлексированный европейской культурой – «Франкенштейн» Мэри Шелли, новеллистика Гофмана, а позднее, на окраинах модернизирующейся Европы, – Майринком, Р. Вальзером, Кафкой). Примерно к этому же периоду – травме первоначальной модернизации – относится и картина мира российского образованного, «мыслящего» сообщества, в которой мир поделен на «нас» и «их»: таковы славянофильские, почвенные и все последующие споры, собственно и образующие костяк интеллектуальной традиции в России (понятно, что гегельянская, «марксистская» составляющая – их часть или вариант).

Отсюда и такая невротическая привязанность к золотому и серебряному веку как ключевым эпизодам в истории этих попыток стать модерными, войти в модерный мир.

Интеллектуальное сообщество, о котором идет речь, строго говоря, не стало модерным. Оно лишь постоянно, навязчиво воспроизводит моменты вступления в модерность (Пушкин, символисты, ОПОЯЗ, структуралисты-шестидесятники) или даже пародию на этот момент, позу – и чем дальше по времени, тем больше уже именно и только позу. А тем самым для него всякий раз становится проблемой передача подобного импульса, проблема репродукции. В этом, на наш взгляд, состоит проблема канона здесь и сейчас, она – ее громоздкие конструкции, их смысловой состав, носители подобных представлений во взаимодействии с другими акторами, институтами социума – и подлежит исследованию (концептуальному продумыванию, эмпирическому зондажу, историческому анализу и т. д.). За упомянутым невступлением в модерность стоит среди прочего непризнание сложного комплекса идей модерности как настоящего под знаком «Конца-начала-конца» (например, бодлеровского «modernite» или беньяминовского «Jetztzeit»), в горизонте которых и вырабатывается, точнее – вырабатывалось многомерное самоопределение европейских интеллектуалов как агентов модерности.

Будто бы «пустое» определение себя и своего времени как модерности, современности не отсылает к средневековым или барочным распрям между «antiqui» и «moderni», а ближайшим образом восходит к апологии модерности в эссе Бодлера «Художник современной жизни» (1863), в частности к его четвертой главке, которая так и называется «Современность»[458]. Дело тут не просто в нервной взвинченности, лихорадочности жизни в мегаполисах Запада, жажде скорости или чувстве всегдашней нехватки времени и тому подобных чисто индивидуальных, психологических характеристиках, которые могут иногда переживаться как «содержание» категории «модерность». Если говорить по необходимости коротко, Бодлер выстраивает оценочную конструкцию современности как самоотрицающую двойственность повторяющегося (вечного) и мгновенного (мимолетного), многообразного и единого. С подобным рефлексивным, самоаналитическим, критическим по отношению к себе раздвоением связана способность «художника современности» представить настоящее (точнее, предстоящее, représenter le prèsent) в его предельном и не уловимом иначе разнообразии, сделав пестрое и ускользающее предметом своеобразной «памяти». Бодлер сравнивает яркость и свежесть такой памяти с состоянием выздоравливающего или ребенка. Особо нагруженная характеристика «нового» имеет в виду новую субъективность поэта, художника или мыслителя как источника и носителя смысла: его творческое «я» предельно автономно и вместе с тем предельно проблематично. Сословное «я», родовое «мы» или другая устойчивая социальная роль более не исчерпывают способностей и горизонтов творческого субъекта. Он, можно было бы сказать пушкинскими словами, – «сам свой высший суд», но критерием его суждений выступает внетрадиционный, вненормативный, чисто идеальный или условный момент ценности, значимости-для-него-же.

Этим в самоопределение смыслонаделяющего «я» вносится предельно обобщенное представление о себе как ином, способном на такую интенсивность и полноту первичного ощущения, понимания окружающего, которое и фиксируется в идеальном плане семантики современности. Осей самосоотнесения у современного человека множество, его идентичность – открытая структура. Но отмеченные выше особые состояния насыщенности могут быть прожиты и переданы лишь при условии, что их переживание и выражение соединено, синхронизировано с переживаниями таких же, как ты, подобных тебе в отношении к данной ценности (непринудительный круг «современников», добровольно признанное «мы-поколение», подобным сознанием только и конституируемое, но не имеющее внешних рамок и обозначений). А уже созданная тем самым символическая конструкция общности в переживании современности и нас как современников позволяет далее градуировать оценочные представления о других – не достигших или пока не достигших данного уровня, неразвитых, незрелых, отсталых или, по формулировке В. Шкловского, всего лишь «синхронистах»[459]. Важно, что сознание, так воспринимающее мир, не мыслит себя вне множественного и иного: это, по бодлеровской формулировке, «“я”, неутолимо жаждущее всего, что “не-я”»[460].

Таким способом, через рефлексирующую субъективность, в конструкцию культуры, искусства, литературы вводится принципиальный оценочный момент (он же – действующий механизм) динамики. В этом плане «перелом» или «разрыв», даже «конец» для модерного типа сознания – не синоним общего хаоса, истерической паники или индивидуального бреда, а особый тип смысловой структуры, который содержит в себе интенциональные значения партнера и даже множества воображаемых партнеров как предельно обобщенного Другого. То есть содержит указания на определенные смысловые дефициты, а значит – на возможные перемены или принципиальную изменчивость существующего. Так рождаются современные роман, лирика, драма, критическая статья-эссе как открытые, полицентричные и полемические конструкции (вообще говоря, эти формы только современными и бывают – точнее, мы их знаем только как современные и переносим те или иные элементы этой семантики современного на явления традиционные, античные или даже вовсе архаические). «Современность» здесь обозначает сочетание ценностей и значений, которые могут и не быть современными «по происхождению». Принципиально важно совсем другое: сознание литературы (искусства, культуры) в данном интересующем нас плане – это и есть сознание современности, влечение к современности или даже погоня за современностью, воля быть современным, а тем самым и готовность отрицать, «разрушать» литературу как готовое, как наследие и, значит, готовность постоянно выходить за пределы собственно литературы. Функция литературы (культуры, языка) в таком их понимании есть (само)подрыв, (само)отрицание литературы, языка и культуры. Сознание «конца» и «невозможности» не случайно сопровождает модерную культуру на всем ее протяжении – это не психологические страхи или вытеснения (или, по крайней мере, по преимуществу не страхи и вытеснения), а конструктивные механизмы организации культуры и самоорганизации. В отечественных условиях – если говорить об интеллектуальном сообществе в целом, как группе – мы имеем дело, напротив, с систематическим вытеснением катастрофы, разрыва, начала, открытого настоящего, нежеланием их признать и принять, начав «работу траура» и делая прошлое действительно прошедшим (иными словами, вместо принятия скорби здесь – страх боли).

Переживание «заката Европы» (Шпенглер) и «Варварства стихов после Освенцима» (Адорно), вообще значимость «конца» и «невозможности» как нового горизонта ответственного «существования на пределе», «существования после», а не отечественной версии постмодернизма дала начало философским, социологическим, художественным поискам Другого в европейской культуре после Первой и Второй мировых войн – трансформации пластического пространства, атональную музыку, поиски другого театра у Арто, проблематику авторского «я» и «другого» в этике и поэтике Джойса и Кафки, затем Целана и Бланшо. Дело не в прямом «отражении» войны или лагерей, а в постановке вопросов, соразмерных случившемуся, – вопросов о человеке, обществе, о самой возможности мыслить и писать, о структуре реальности, роли интеллектуалов, месте искусства. Тупики формулировки и нерезультативность обсуждения этих вопросов в советской и постсоветской России можно видеть по эволюции и канонизации Солженицына (при том, что Шаламов вытеснен и забыт).

IV. Уроки Ханса Роберта Яусса

Почему невозможны ни история литературы, ни теория литературы? «История литературы пользуется сегодня чаще всего дурной славой, причем вполне заслуженно». Так начинается знаменитая статья Х. Р. Яусса «История литературы как провокация литературоведения»[461]. Впервые опубликованная почти сорок лет назад (в 1967 г.) и вскоре переведенная на все европейские языки, она положила начало констанцской школе «рецептивной эстетики» – последней (не только по времени появления, но, видимо, и по сути дела) большой попытке создать современную теорию литературы и, соответственно, теоретически фундированную историю литературы. В отличие от локальных – во всех отношениях – литературоведческих «сенсаций», например американского «нового историзма» или театрализованных околонаучных скандалов постмодернистов, паразитирующих на позитивной науке, Яусс исходит из анализа всего опыта гуманитарных наук и основных дискуссий двух третей ХХ в. Эта особенность – горизонт теоретических и методологических дискуссий ХХ столетия – для нас чрезвычайно важна, можно сказать – драгоценна своей когнитивной образцовостью и доброкачественностью.

Действительно, основные постулаты констанцской школы были сформулированы в результате почти двадцатилетней междисциплинарной работы филологов, историков, философов, преимущественно феноменологического или герменевтического толка (круг участников семинара «Поэтика и герменевтика»), но опирались они на анализ подходов и идей гораздо более широкого круга гуманитарных дисциплин – здесь учитывались результаты и «Истории идей и понятий» (Begriffsgeschichte), и социологии знания и идеологии, и социологии литературы (правда, в очень жестком, почти намеренно суженном позитивистском варианте), истории и философии науки, истории искусств, социальной и культурной антропологии, педагогической дидактики и т. п. Хотя разные области знания и арсенал средств методологической рефлексии были поняты Яуссом с разной, разумеется, степенью глубины и сложности, тем не менее уже само их присутствие на карте методологических поисков и теоретических разработок резко меняло исследовательскую оптику и постановку теоретических вопросов[462], задавая условия для понимания необходимости взаимодействия исследователей, а соответственно и учета в любой собственной работе их ценностей и инструментария, проблемных перспектив интерпретации материала.

Дело, таким образом, переводилось из плоскости частных личных пожеланий и доброжелательного или недоброжелательного любопытства отдельных исследователей к работе своих коллег в других сферах (которые – любопытство и интерес – могли быть, а могли и не быть, как у нас в России) в принципиально иной план. Дифференцированность точек зрения была признана априорным условием современной фазы научной работы, т. е. характеристикой самой конституции предмета изучения (обстоятельство, которое можно было бы считать уже тривиальным для истории естественных и социальных наук, но оказавшееся для российской гуманитарии пока еще за пределами возможностей понимания). Вопрос тем самым переводился в другую теоретическую логику. Речь шла не о нахождении, изобретении, открытии или выборе какого-то из действующих подходов в качестве единственно верного[463] или наиболее адекватного, не о квалификации его в качестве более продуктивного с точки зрения каких-то частных познавательных интересов, а о представлении познавательного процесса как взаимодействия между разными действующими лицами, выдвигающими свои объясняющие конструкции предмета или его интерпретации. С точки зрения социолога знания, эта посылка означала отказ от «абсолютистских» претензий интерпретатора – критика, историка и литературоведа в одном лице, – претензий на полноту знания, которое было бы тождественным полному «владению культурой», «держанию» привилегий на ее интерпретацию и оценку, – и признание крайней односторонности или ограниченности «классической» парадигмы литературоведения в ее непосредственном виде – в соответствии с каноном классического искусства – или в более поздней, уже вырожденной форме – при презумпции особого «художественного мастерства» литературных гениев, генералов официальной истории литературы.

Однако выраженная в такой негативной форме, эта посылка еще ничего не говорила о том, кто является носителем норм литературной культуры (вкусов, оценок, ресурсов понимания и, соответственно, техники интерпретации текста, биографии писателя), кто устанавливает формы и правила признания автора или текста, кто создает его репутацию. Применительно к истории литературы этот вопрос должен был быть раскрыт как последовательные коллизии (и последующие вытеснения устаревающих и побежденных) разных значений литературы, норм литературной культуры – разных пониманий героя, языка, сюжетов – короче, совокупности литературных приемов, являющихся достоянием и средствами самоидентификации различных участников литературного процесса. Яусс допускает существенную с точки зрения социологии литературы неточность, полагая, что именно или только публика, читатели являются хранителем стандартов литературной культуры, поскольку они либо признают произведение ценным и значимым, либо нет, выступая для данной эпохи фактором рутинизации (только на фоне общепринятых стандартов литературной техники и интерпретации возможно движение остранения), – без них невозможно говорить об инновации автора или о появлении нового течения, реальных читательских групп, определяющих условия или характер признания нового литературного приема, языковых конструкций и т. п., что, собственно, и знаменует сдвиг в литературной системе, момент литературной динамики. Для постулатов рецептивной эстетики не так уж важно, кто был тем читателем, который создал успех произведению, т. е. чья «рецепция» художественного текста положила начало его литературной жизни и судьбе, – был ли он критиком, меценатом или профаном, т. е. какова была его роль в институциональной системе данной литературы. Но для историка литературы, как и для социолога, это обстоятельство должно быть определяющим. С точки зрения социолога литературы, следует говорить не только о разных группах читателей (дифференцированных в соответствии с типом литературной культуры), интегрированных механизмами передачи литературных образцов от наиболее авторитетных, в том или ином плане, к вторичным и проч., зависимым от них, но и о других функциональных подсистемах института литературы, в рамках которых действующие лица и исполнители (правильнее – функциональные роли, акторы) в свою очередь являются носителями или даже хранителями разновременных и разнотипных пластов литературной культуры, канонов интерпретации, стандартов конструктивных приемов литературы, литературных вкусов.

Но об этом ниже. Здесь же отметим лишь одно принципиальное обстоятельство, касающееся изменения антропологических характеристик исследовательской деятельности. Дифференцированность точек зрения на предмет изучения как характеристика конституции предмета изучения меняет представление о самом исследователе и адресате его деятельности, вводя в процесс исследования иные антропологические основания и модели – новые критерии адекватности и результативности производимой интерпретации. Это означает, что выдвигаются требования экспликации оснований отбора материала, обоснование выбора той, а не иной процедуры интерпретации, разведение языка описания и языка объяснения, указание на характер исследовательского интереса к проблеме и т. п. Признание этого факта означает принципиальное равноправие филолога и читателя-непрофессионала, но не их равенство. Другими словами, филолог в подобной ситуации уже не может просто так встать в авторитетную позицию[464]. Он должен, если претендует на нее, обосновать ее значимость и добиться ее признания в каком-то социально-ролевом качестве. Прежняя позиция авторитетного гелертера, соединяющего в себе авторитет специалиста и носителя вкуса (на основе знания классики как выражения духа национальной культуры), обладателя высокого статуса в социальной системе образования, организации литературы и проч., т. е. того символического капитала, которым отличалась «буржуазия образования» в XIX в., сегодня безнадежно утрачена.

Новая ситуация воспроизводит новые отношения и в рамках сообщества образованных, и внутри научного сообщества: это отношения равнозначных в культурном и ценностном плане субъектов действия (автономных и культурно дееспособных). Здесь нет иного основания для авторитета, кроме признанной корректности и результативности профессионально произведенных исследований. Само по себе знание бесчисленных литературных текстов и их взаимосвязей не представляется в сообществе этого типа достаточно ценным. Более важными, решающими становятся формальные процедуры проверки и доказательности проведенных интерпретаций. А это значит, что структура сообщества перестала носить закрытый и иерархический характер. Культура в науке утратила свою практическую роль (в немецком словоупотреблении «практический» – в значении, близком к «практическому разуму», культуре как идеологии).

Обладатели культуры (в науке) становятся «обществом», т. е. участниками равноправных взаимодействий. «Общество» здесь лишено властных или авторитетных (что здесь то же самое) измерений, как их нет в торговом «обществе» («Смирнов и компания») или в Вольном экономическом обществе[465]. Другими словами, новая история литературы возможна только при изменившемся понимании человека и его связей («общества», «публичной сферы» и т. д.).

По отношению к теории литературы или теории истории литературы это означает осознание необходимости и неизбежности другой конструкции литературы, основанной на совершенно других ценностях культуры и познания. Отсутствие представлений подобного рода и, напротив, сохранение всеми силами носителей литературной культуры идеологических и антропологических воззрений, характерных не только для советского тоталитаризма, но и для XIX в., объясняет дремучую косность российского литературоведения, равно как и крах существовавшей советской, централизованно-иерархической, классикалистской системы литературы.

Можно сказать, что традиция (смысловой образец поведения в закрытом сообществе) не расколдована, не отрефлексирована в России как культура – без идеи и принципа субъективности это невозможно. А потому традиция не может быть введена в науку ни в качестве предмета рефлексии, ни в форме рациональной техники познания, – познания самой культуры как техники, техники социального взаимодействия. Лишь названная, имитационно обозначенная «культурой», традиция в России приобретает и воспроизводит характер идеологии, единоспасающего учения. Поэтому и переведенная десять лет назад, опубликованная престижным «Новым литературным обозрением», статья Яусса не вызвала никаких откликов или дискуссий. Можно со всей определенностью сказать: его идеи и намеченные этой школой подходы никого в России не тронули, они не были «поняты» (что само по себе свидетельствует о состоянии российской мысли, если таковая еще есть). Более того, следовало бы говорить об отторжении российской филологией любой попытки теоретической саморефлексии.

Сегодня в российском литературоведении приняты (нельзя сказать – «господствуют», ибо для господства нужна хоть какая-то сила, сила инерции не в счет) два основных представления об «истории» литературы и несколько производных от них, «свободных» радикалов этих значений. Первое (условно назовем его «имплицитным») – официальное, или, что то же самое, педагогическое. Это дискретная картина исторических фрагментов литературы Нового времени и различного рода проекции на нелитературные феномены, но интерпретированные в качестве «древних литератур», «протолитератур» или «предысторий литературы» (литератур Древней Руси, Византии, средневековой Европы или античной Греции или Рима и проч.). Ее основа – заимствованная у старых немецких романтиков, а точней, подхваченная у их поздних эпигонов конструкция литературы как выражения (отражения) идеальных составляющих национального духа или какого-то иного, но столь же неопределенного социального или идеологического целого – например, Россия как православная цивилизация.

В советский период данная конструкция содержательно была радикально изменена. Из нее была выпотрошена идея национальной культуры и заменена на какое-то время общими марксистскими рассуждениями о литературе как выражении классовых интересов, отражении диалектики базиса и надстройки, идеологических представлений соответствующих классов, их идеалов, представлений и чувств. В строгом смысле собственно марксистский подход, причем исключительно в гегельянско-плехановском изводе и в популяризаторской форме, господствовал в СССР крайне недолгий срок – практически всего несколько лет, примерно с 1925 г. до 1929–1930 гг., самое позднее – до 1935 г. Затем марксизм хотя бы с минимальным уровнем методологической озабоченности и ответственности был вытеснен беспринципной эклектикой, смесью традиционной националистической риторики (если дело шло о собственно русской классической литературе) и бессовестной болтовни по поводу того, что «истинное решение проблемы (истории литературы. – Л. Г., Б. Д.) должно основываться на противоречии (и единстве) возникновения великого произведения и его воздействия, преодолевающего временные границы»[466], когда дело касалось литературы зарубежной. Реальные, основанные на марксистской методологии теоретические разработки в СССР (прежде всего работы Г. Лукача и его последователей, а также ученых, принадлежащих к генерации младших сотрудников Франкфуртской школы, например Л. Лёвенталя, или, позднее, французских неомарксистов Л. Гольдмана, Р. Гароди) фактически были нежелательными, а соответственно, и малоизвестными, поскольку их сочинения, как и любых более или менее самостоятельных мыслителей какого бы то ни было направления, вызывали сильнейшее подозрение в «ревизионизме», «субъективизме», «буржуазном объективизме» и т. п.

Практика тоталитарной пропаганды и управления образованием, культурой, наукой не допускала сколько-нибудь систематических разработок и научных построений. Важнее была сама оруэлловская модель двоемыслия, лояльность к власти и готовность соответствовать любым актуальным установкам сверху, менявшимся в соответствии с погодой наверху и запросами на ту или иную версию критики концепций «буржуазной науки». Практически же это означало мелкую контрабанду материала и наблюдений, частных идей и интерпретаций из западного литературоведения, осуществляемую при необходимости, – для диссертаций, специализированных энциклопедий или словарей, которые все-таки, особенно начиная с середины 1960‐х гг., имели чуть более высокий профессиональный уровень, нежели поточные курсы «Истории … литературы … веков».

Только наиболее твердолобые западные советологи могли сохранять иллюзии и продолжать вплоть до нашего времени думать об идеологическом монолите и марксистских убеждениях советских ученых. Для нас более интересным и важным представляется мысль о почти поголовном добровольно-принудительном блудливом цинизме мысли, самоуговоре и защитной уверенности практически любого научного сотрудника или вузовского преподавателя в том, что невежество «нормально», «что уши выше лба не растут», что компиляция уже скомпилированного старшими коллегами материала есть, собственно, свидетельство профпригодности, и т. п. Именно с середины 1960‐х гг. пошел откат советского марксистского литературоведения, вначале потихоньку, затем все более открыто и декларативно начавшего возвращаться к прежней эклектике XIX в. под видом «историко-функционального» направления или «историко-сравнительного» метода. Применительно к русской литературе это проявлялось как медленное пропитывание почвеннической эклектикой, изоляционизмом, идеями русской исключительности (начиная с 1980‐х гг. объявленной выражением «духовности»). Под защитой непробиваемой веры в уникальность и несоизмеримость феноменов русской истории, литературы, культуры пошел настаиваться квасной патриотизм, мутное сознание исторической обманутости, национальной спеси и неполноценности, подавленной ярости и ненависти к властям, собственной интеллектуальной униженности и зависимости, которое никак не могло компенсироваться «религиозным возрождением» (неперебродившей смесью этнических и обрядовых элементов в православии) конца 1970‐х – начала 1980‐х гг., а в еще большей степени – уже в 1990‐х, когда это стало государственной модой, если не этикетом. То, что в подобном умственном и квазинаучном оливье без малейшего усилия соединялись индивидуалистические эксцессы, характерные для модернистского «фэн де сьекля» (эпохи завершения формирования русской национальной культуры), имперская классика, тоталитарный футуристический авангард и советская культура мобилизационного общества, говорит об отсутствии уже к середине 1980‐х гг. каких-либо значимых представлений об истории будь то литературы, общества или культуры – и о явной ненужности для филологических исследований теоретических систем координат, без которых конструкций «истории» не бывает.

Вторым типом представлений об «историческом» состоянии литературы можно считать описания парных или микрогрупповых отношений между двумя-тремя отдельными литераторами – атмосфера салонной или кружковой литературной среды, биографические обстоятельства и прочие ситуативные моменты литературной жизни, взятые вне общего контекста, как отдельные мозаичные осколки, кусочки смальты воображаемой, но несуществующей панорамы или экспозиции литературной жизни. Огромное множество литературных работ, строящихся по принципу «N и М: к истории взаимоотношений» (переписки, взаимосвязи или переклички мотивов, цитаций, внутрилитературных или любовных конфликтов и бриколажа), образовывало ту биомассу литературоведческого планктона, которая заполняла все журналы и которую медленно несло общим потоком социальной жизни в 1990‐е гг. Она слабо – скорее рефлекторно – реагировала на сигналы окружающей среды (питание, размножение, пассивное избегание неблагоприятных экологических факторов, руководствуясь давно заявленным принципом известного литературоведа – «порядочный человек не даст себя повесить») и т. п.

Этот тип работы «историка» литературы не просто не требует прояснения общих рамок контекста интерпретации (все равно – исторического или социального, тем более культурного) – ему, можно сказать, противопоказана систематическая – теоретическая или методологическая – рационализация оснований собственной работы. Отбор материала на всех уровнях подобного описания обеспечивается групповыми конвенциями, представлениями о том, что интересно, а что – нет для данного узкого круга филологов, консолидированных латентными, неартикулированными критериями значимого (в их роли могут выступать совершенно внешние для науки мотивы и аргументы) и схемами их интерпретации. По существу, подобные процедуры описания и объяснения представляют собой неконтролируемые, плохо понятые и обдуманные проекции собственного состояния данных литературоведов на описываемый материал. Механизмы подобной проекции чаще всего обусловлены уже теми или иными психологическими и личными или позиционными (а не исследовательскими) побуждениями.

Другими словами, воспроизводится замкнутый компенсаторный круг самообоснования изолированной филологической деятельности, в которой игра, самовыражение, самообъяснение, самоудовлетворение или самоутверждение происходят с помощью литературного материала. Поэтому здесь совершенно не важны такие аспекты исследовательской работы, как аргументы по поводу выбора средств объяснения, валидности объяснения, так как никто не требует их и не собирается выдвигать соответствующие претензии. Полемики ведь, говоря всерьез, нет, и откуда бы ей взяться, если с такой жесткостью действует кодекс групповых приличий, который никто не решится оспаривать? А потому можно использовать и психоанализ, и глубинную аналитическую (архетипическую) психологическую схематику объяснения в духе упрощенного Юнга, и теорию функциональных зон мозговых полушарий, и эвфонические детерминации и закономерности, и мистическо-символический параллелизм, и метафизические или каббалистические герметизмы, – короче говоря, любые иные схемы, лишь бы они давали возможности нахождения аналогий, которые являются в данном случае главным механизмом полагания смысла, имитирующим ход объяснения. Важно, чтобы имела место какая-то (все равно, как заданная) возможность вменения материалу свойств или признаков контекста, к которому затем можно было бы реферировать те или иные элементы текста – цитаты, тропы, символические радикалы и прочее. Примерами подобного толкования могут служить и работа Б. Гаспарова о мотивных структурах у Булгакова, и этюды А. Жолковского о матерных выражениях, и поиски «Пасхальной архетипичности» у И. Есаулова или «СРА» у М. Золотоносова. Степень способности конкретного филолога или виртуозности конкретной интерпретации для нас здесь совершенно не важны: в любом случае обоснованность и достоверность предложенных конструкций, усмотренных «в самом материале», не являются проблемой ни для авторов, ни для их референтных групп. Их задача стереть все специфические черты модерности исследуемого явления и поставить его в один ряд пастеризованных литературных консервов от Пушкина или Жуковского до Набокова и поп-арта.

V. Структура понятия «современность»

Чтобы разобраться, почему у российского литературоведения исчез какой бы то ни был интерес к «современности», к «актуальности», необходимо проанализировать и пояснить, что означает понятие «современность», раскрыть саму его логическую структуру. Такие понятия, такие смысловые структуры представляют для социолога культуры особый интерес.

Понятие «современность», как уже говорилось ранее, не тождественно понятию «настоящее» и, вопреки очевидности, не имеет никакого отношения к структуре линейного времени. (Это показали опоязовцы, разделив современников и сверстников, синхронистов.) Правильнее было бы сказать, что данное понятие имеет отношение к моменту «настоящего», к «точке сознания присутствия», которое, в свою очередь, является специфическим социальным действием со сложной и возвратной структурой: рефлексивным самоопределением действующего в специфической проблемной ситуации. На это, собственно, и указывает исходный смысл эпитета «актуальное».

Для социолога культуры такие мимикрические смысловые структуры представляют особый интерес. (К разряду близких им по характеру и роли можно отнести и понятия «поколение», «идеология», «культура», «литература».) Все они являются ценностными радикалами или осколками распавшегося большого, хотя и не слишком упорядоченного проекта «культуры» или цивилизации, возникшего в конце XVIII в. Их значимость обусловлена проективной модальностью подобной конструкции – «идеальностью», ценностью, которая легко трансформируется в «реальность» у тех, кто монополизирует право на ее интерпретацию, рассматривая оцениваемые с ее помощью смысловые формы как однозначные. В этом случае ценностный компонент субстантивируется, опредмечивается. Другими словами, популярность и результативность подобных понятий основана на неявной, но непременной логической подмене. Будучи оценочными категориями (и одновременно – тавтологическими средствами оценки), они, однако, используются различными действующими лицами в качестве дескриптивных или объясняющих средств, т. е. вводят процедуры причинного или функционального объяснения, герменевтической интерпретации или типологического анализа. Означая вполне законные процедуры (при соблюдении некоторых правил методологической корректности и ясного понимания их границ и теоретического статуса), эти понятия становятся фантомными или «диалектическими», когда упускается или не сознается их ценностно-проективная роль и логический статус. В этом случае они сближаются с эвристическими или поэтическими смыслопорождающими моделями, населяя интеллектуальное пространство различного рода кентаврами (если речь идет об эссеистике) либо интеллектуальными монстрами, если речь идет об аналитической и научной работе. Используясь как чисто описательное (современное, т. е. «относящееся к настоящему времени», то, что появилось сегодня), оценочное понятие «современность» вместе с тем подразумевает скрытый, но именно потому крайне жесткий отбор того, что соответствует ценностным критериям феномена, достойного упоминаться в качестве «настоящего» (подлинного), того, что «мы» считаем «настоящей» литературой, культурой, поколением.

Поэтому понятие «современность» представляет собой не просто интенциональное (направленное по смыслу), а рефлексивное понятие. Оно содержит в своей смысловой структуре внутренние инстанции и параметры а) идентификации (проблематичного объекта с идеальным, ценностно-нормативным планом значений и вместе с тем самоотождествления самого субъекта оценки и идентификации с интенциональным комплексом значений), б) сравнения и фиксации различий, т. е. достигнутого уровня «современности», в) удержания самих установленных различий для последующих интеллектуальных операций – оценки, объяснения, аргументации и проч. Современность – это столько же оценка культурных артефактов, сколько и оценка себя в качестве принадлежащего к тому кругу, который держит эталоны интерпретации, знает, что входит в «настоящее» и что такое «литература». В строгом смысле это метафорическое понятийное образование, которое может быть упорядочено до определенной логической чистоты и ясности идеально-типической конструкции, но может остаться и неконтролируемым средством переноса оценочных значений на различного рода сферы, не имеющие исходно к ним никакого отношения.

Рассмотрим характеристики этого понятия по отдельности. Интенциональность означает ориентированность на то, что представляется для говорящего или оценивающего как обладающее качествами не синхронности, а оценочной реальности, идеальности, того, что подлежит достижению, подражанию или выступает в качестве образца (морального, эстетического или социального, политического). Соединение фактических обстоятельств (например, литературных фактов) с оценочными образует то, что называется «герменевтический круг», или замкнутый контекст истолкования: методы интерпретации выступают здесь как смысловые основания или несущие пространственно-временные, мотивационные и другие конструкции реальности. Именно они служат предметом ориентации для других, признающих эти значения. В этой диалектической тавтологии и кроется значительный идеологический потенциал – идеологии развития, авторитета, модернизации[467].

Под идентификацией понимается рефлексивное соотнесение с теми группами, реальными или референтными, здешними или «забугорными», которые выступают в качестве эталонов персонификации или носителей значений «современности». Важно подчеркнуть, что, говоря о подобных группах, мы имплицитно вводим не только их, но и латентные значения коррелирующих с ними других групп или, точнее, социальных институтов, структурирующих картину реальности. Самое значимое в идее социальных институтов здесь то, что институты означают не просто всякое устойчивое социальное взаимодействие или отношение, а такое, которое воспроизводится вне зависимости от состава людей, образующих институты, – персонала, поколений, социально-исторического контекста. Подобная посылка значит, что основа подобных воспроизводящихся образцов так или иначе генерализована либо рутинизирована – лишена индивидуального своеобразия, сглажена, конвенциональна или даже нормативна в своем составе. Институты образуют коллективно устоявшиеся мнения и представления; более того, часть из них закреплена и поддержана средствами социального (в том числе и обязательно – правового) контроля. А потому любые отклонения от нее становятся не вариациями, а девиациями. Институциональный уровень – это всегда уровень коллективного и настоящего, но не обязательно «современного». В России институционально закрепленными и воспроизводимыми являются не современные формы науки с ее правилами организованного сомнения, проверки суждений по критериям интерсубъективности, правилам дискуссии, а досовременные или предсовременные формы самоутверждения культуры – культуры, которая испытывает острейший невроз идентичности, ценностного самообоснования в качестве полноценного, самодостаточного наследия, однако по множеству исторических причин лишена субъективного опыта морали или метафизики.

Поэтому «современность» (модерность) в собственном, исходном смысле понятия означает прежде всего такой модус референтных значений репрезентации идеального, ценностного, который может выступать для индивида, для европейского интеллектуала, только в качестве практического плана действия – не воспоминания, не реконструкции или самоидентификации, а долженствования или императива действия, оценки других или общества в целом, но редко когда – себя. В России же для гуманитария оценка чего-то в качестве «современности» всегда будет отнесением либо к утопии (например, «утопии нормальности», реконструированной А. Береловичем[468]), либо к «чужому», становящемуся эталоном самоидентификации.

VI. О латентной антропологии «российского гуманитария»

В любом случае характеристики «современности» будут означать для российского гуманитария ту или иную разгрузку от необходимости действия, связанного с интересом к актуальному, происходящему прямо на глазах, – от этики, ответственности, усилия понимания, соучастия и т. п. Иначе говоря, занятия современностью предполагают существование значимой сферы автономного и независимого, ответственного (в том смысле, что никем не побуждаемого, свободного от внешней формальной принудительности и зависимости) индивида – такой тип субъективности, такую ориентированность на других, которые не возникают в нынешней российской действительности. Российский гуманитарий постоянно путает эту автономность, самодостаточность продуктивной субъективности с отсутствием принуждения, ускользанием от давления власти, пытаясь найти для себя удобное положение в структуре репрессивного общества (часто даже в форме демонстративной аполитичности и отчужденности «чума на оба ваши дома…» или столь же демонстративного цинизма: «Перед кем я должен быть ответственен? А если я не хочу?» – как недавно заявлял главный редактор журнала «Логос» на осенних Банных чтениях 2004 г. «Политика памяти» в московском клубе «Билингва»).

В этом плане декларативный российский постмодернизм в точности повторяет характер массовой пассивной адаптации к остающемуся неизменно авторитарно-репрессивным государству. Его на первый взгляд радикальное эмансипационное бегство от актуальности, от современности (в XVIII или XIX в., в красивости декаданса, к критицизму Фуко и Бурдьё или к словоплетению Деррида) – это все та же поза «зародыша», инстинктивные поиски комфортности в ситуации социального дискомфорта, такое же, по сути, интеллектуальное бессилие, каким отличается покой богадельни. Чем оно так уж особенно непохоже на массовое пассивное двоемыслие, умение терпеть и приспособляться, присущее крепостному народу, – на массовое состояние деморализованности и цинизма, вызванное адаптацией к репрессивным институтам и формированием соответствующего типа лукавого и привычного «человека выживающего»?

Многознание российского гуманитария не означает его причастности к современности, «модерности» – даже если он «постмодернист» (точнее – именно потому, что он «постмодернист»). Оно как раз совершенно органично может сочетаться с другими, по своему внутреннему времени и мотивации, формами человека – например, с сословным типом личности придворного историографа, библиотекаря или разночинного анархиста. Точно так же в сегодняшнем непросвещенном массовом человеке мы обнаруживаем слои сознания, характерные скорее для XVII–XVIII вв., нежели для конца ХХ столетия. Научный эвадизм – явление столь же не современное, что и государственный патернализм российского обывателя.

Продуктивные исследования социально-гуманитарного плана всегда мотивированы внутренней проблематикой собственного общества, необходимостью его самоанализа, его напряжениями и вызовами. Можно заимствовать технику, инструменты описания, анализа, объяснения или интерпретации, но нельзя заимствовать сами проблемы, ценности, определяющие характер и направленность исследовательского интереса, выбор значимых явлений. В этом плане наиболее болезненные и сложные явления, требующие огромных усилий со стороны исследователей в России, как правило, оказываются вне поля их внимания и интереса. Они либо табуированы для научного сообщества, либо неинтересны (что, впрочем, одно и то же). В большинстве случаев это вопросы, связанные с культурно-антропологическими основаниями институциональной системы России в настоящем или прошлом, травматическими моментами социально-исторической памяти, особенностями идентичности, механизмами представлений «о себе» и «других». Здесь явно ощущается недостаточность позитивных исследований.

Конечно, в последние годы появляются весьма содержательные работы социальных историков повседневности в сталинское или постреволюционное время, культуры советского или постсоветского человека, но они сравнительно малочисленны и не могут заменить острейшего дефицита самоанализа российского общества, рационализации прошлого и настоящего посттоталитарного, репрессивного и крайне пессимистического общества – его эстетики, морали, ментальности, традиционных механизмов консолидации. Именно «своеобразие» социальности, в том числе ее дефициты или дефекты, парализует возможность развития гуманитарных наук в России – истории, филологии, социологии, культурологии. Эта блокада в свою очередь воспроизводится в формах ментальности – подавлении возможностей, способностей к генерализации, рефлексии, теоретизированию по поводу обстоятельств нашей собственной жизни, культуры, истории, готовности к суррогатному фундаментализму, культурологическому импрессионизму или склонности замещать аналитические исследования сакрализирующим почитанием культуры, музеефицированием того, что принадлежит «Высокому искусству». Показательна абсолютная глухота нынешней словесности, литературоведения, культурологии, в меньшей степени – истории или психологии к тому, что составляет травму советского российского общества, – к опыту насилия, собственного или внешнего (что в общем и целом – одно и то же), механизмам адаптации к нему, вытеснению памяти о прошлом, двоемыслию, цинизму, привычному имморализму и проч. Нельзя сегодня успешно работать в гуманитарных науках и делать вид, что всего этого как будто и не было[469].

Попытки обойти необходимость введения социальных, исторических, антропологических планов более или менее явным образом оборачиваются либо субстантивированием представлений о «культуре» и метафоризацией ее в качестве текста, системы (структуры), нарратива и тому подобных теоретико-методогических суррогатов соответствующих институтов или групп интерпретаторов, хранителей образцов и техник «культуры», либо периодически возникающими в исследовательской среде разговорами о необходимости создания «новой истории» (советской литературы, культуры, повседневности и проч.). Аналогом спроса на дефицит ценностной определенности можно считать столь же периодически открывающиеся дискуссии «русской теории», о «Каноне», задачах «литературного комментария» и проч. Все они – признаки внутренней неполноты, дефицита самодостаточности, выступающей как симптоматика непродуктивности, зависимости, исследовательской несамостоятельности.

VII. Еще раз о потребности в каноне

Попробуем прояснить, что такое нынешний интеллектуальный «канон» и для чего он вдруг сегодня оказался нужным в российском литературоведении или культурологии.

Нынешняя заинтересованность в разговоре о каноне вызвана потребностью в артикуляции такой схемы интерпретаторской работы, которая была бы нормативной, т. е. поддерживалась определенными внутренними (групповыми) санкциями, и доступной для легкого воспроизводства. Однако внимательный анализ подобных деклараций заставляет думать, что в них гораздо больше стремления дистанцироваться от советского периода с его официальной догматикой истории литературы и культуры, нежели желания понять специфику своей работы, своих задач и инструментов, а значит – установить: что связывает эти два времени (если это два времени), что изменилось и если изменилось, то в какой степени, насколько устойчивы эти изменения. Безусловно, какие-то институциональные изменения в системе посттоталитарной организации культуры и науки есть: сегодня существует уже не только более или менее единое и контролируемое госпреподавание «культуры» в широком смысле слова, но независимые частные структуры – журналы, издательства. Нет независимых филологических или культурологических исследовательских центров[470], но разного рода устойчивые или эфемерные арт-образования (галереи, выставки, акции, проекты) уже функционируют. В какой мере по отношению к этой сфере можно говорить о познавательной работе?

Есть два повода, заставляющие, как нам кажется, поднимать сегодня вопрос об интеллектуальном каноне (хотя, на наш взгляд, это слишком пышное слово для описания той интеллектуальной практики, которой характеризуются нынешние гуманитарные и социальные науки). Первый заключается в том, что приближается смена поколений, уже вторая на нашей памяти (первая – уход тех, кто пытался задавать тон в позднесоветское время). Это заставляет пересмотреть или вновь оценить результативность того не очень богатого набора общих приемов истолкования текста – господствовавшей в 1980–1990‐х гг. смеси из Лотмана, структурализма, культурно-исторической школы, реставрации культурного наследия и проч., которая досталась «детям» советских шестидесятых, «непропеченному поколению» (А. Л. Осповат) литературных критиков, отслеживателей перекрестного цитирования, семиотиков, структуралистов, просто чистых эклектиков, наконец. Теперь на подходе – третья волна.

Второй повод – относительно новая ситуация: после 12 лет расширяющейся свободы (или точнее – отсутствия внешнего контроля) надвигается угроза нового административного давления. Наступает зима нового административного периода в российской истории, с цензурой, с профилактическими репрессиями и попытками введения единомыслия. Пока не поздно, надо трезво оценить, что сделано, а что нет, чем мы владеем, что может быть необходимым для понимания нас в ситуации современности. Это заставляет пересмотреть, что сделано за эти годы, что нового прибавилось – в идеях, в теориях, ценностях, умудренности, в условиях производства нового знания или формах интеллектуальной консолидации, оценить ресурсы сопротивления предстоящему усилению репрессий и госконтролю. Проблема ведь заключается не столько в давлении извне, сколько в том, что появилось самостоятельного и нового. Поэтому первый вопрос: какие новые принципиальные наработки здесь (в области гуманитарного знания) появились?

Мы бы выделили для начала следующие плоскости дисциплинарного описания:

а) есть ли новое понимание механизмов смыслополагания (теории, методы, концепции), в том числе выраженное в технике экспрессии, анализе «литературности», «образности», поэтики);

б) есть ли новое понимание организации и ретрансляции культуры в широком смысле – институциональная или социально-морфологическая плоскость анализа (институтов, форм ассоциации, новых групп);

в) можно ли говорить о новых плоскостях понимания того, как прошлое определяет наше настоящее (роль войны, травмы прошлого, опыта насилия, имморализма, цинизма), о конструкции человека, принявшего сам произвол власти и адаптировавшегося к насилию;

г) дало ли прошедшее десятилетие что-то новое для понимания этих типов человека (его саморефлексия или что-либо в этом роде)?

Оценивая с этой точки зрения все сделанное в 1990‐е гг., приходится сказать, что российское гуманитарное интеллектуальное сообщество в очередной раз оказывается неготовым к социальным неприятностям, остается голым, без ресурсов, без собственной позиции, без средств понимания и объяснения происходящего, с головой, упрятанной в песок мелких исторических курьезов и частных сведений. Отговорки, что это дело социологов, историков или экономистов, а не филологов или культурологов, здесь не спасают: пусть кто-нибудь назовет хоть одну приличную книжку о Шаламове.

Нас, социологов, поражает проступающее (как на проявляемом снимке) тождество внутренних установок, механизмов адаптации интеллектуалов и массы. Российский гуманитарий остается в принципе таким же оппортунистическим и внутренне стерильным, циническим, что и массовый обыватель в целом. Да он ничем по своим ценностям и базовым установкам и не отличается от массы. Другими словами, российский гуманитарий – такой же массовидный продукт системы, что и любой другой подвид «советского человека». Само по себе широкое литературное образование, эрудиция, способность к словесной игре не означают изменения антропологической схемы или культурного образца личности, поскольку более важную роль в данном случае имеют общие культурные навыки и нормы адаптации к насилию, к репрессивному окружению других. Собственно, от этого травмирующего обстоятельства и закрывается интеллектуальное сообщество, предпочитая не покидать тихой слободки рутинного литературоведения, культурологии телесности и визуальности или же защищаясь от чувства собственной неполноценности стебом, хеппенингами, перформансом и прочими постмодернистскими штучками.

Вот тут-то и оказывается необходим «канон». При этом в новейших дискуссиях о каноне, о русской теории и проч. почти никогда не ставится вопрос о внутреннем их назначении или функциях. Здесь не различается – идет ли речь о классике как структуре авторитетов в литературе или культурном наследии, о парадигме как системе правил отнесения к нормативному ядру состава авторов или их интерпретаций, либо же имеется в виду известный набор содержательных положений, догматика дисциплины. Важна идея «канона» как внутреннего методологического ориентира и твердой опоры в ситуации растущего концептуального релятивизма.

Иначе говоря, самое слабое место в российской гуманитарной науке – ее страх перед новым, зависимость от чужих авторитетов и тревожный консерватизм. В чисто методологическом плане эта особенность связана с подавлением значимости актуального, другого, с неинтересностью всей сферы социального. «Канон» поэтому нужен не только в качестве групповых конвенций, придающих собственной интерпретационной деятельности некую уверенность и твердость, но и в качестве элементарной разметки сферы значимого и символически ценного, демаркации и отделения от неценного (поскольку субъективность здесь молчит). Российский гуманитарий не может работать с проблематическим материалом, заниматься чем-то принципиально новым. Он должен быть включен в систему взаимных конвенций, тавтологий, подсказывающих ему или указывающих на то, что нынче идет в качестве «культурно значимого». Отсюда так велика роль означающего, разметчика, постороннего авторитета, кладовщика культуры. Собственно, именно роль внешних авторитетов указывает на замкнутый характер интеллектуального сообщества (закрытого и репрессивного).

Если смотреть на эти вещи с точки зрения социологии, то приходится признать, что чем дальше мы удаляемся от советского времени, тем печальнее понимание глубинной консервации и воспроизводства советского опыта, советского человека, его культурной матрицы и условий воспроизводства, его укорененности в российском прошлом. Это человек, адаптированный к институтам государственных репрессий и насилия, не знакомый с тем, что такое легитимность, астенический, апатичный и равнодушный, агрессивно-озлобленный (соответственно – склочно-героический), циничный или, лучше сказать, – имморальный, недоверчивый и лукавый, одновременно – сентиментальный, непродуктивный, живущий с почти несознаваемым комплексом заложника. У него явный дефицит социальных ценностей, а отсюда – подростковая потребность демонстративного самовыражения, самоидентификации только через отношение к значимым, но не уважаемым «другим» («А вот сейчас я покажу вам, кто я такой – и кто вы такие»). Поэтому мы говорим о самодемонстрации российского гуманитария, принципиальной его неотделенности от интерпретации своего фактического материала. Главное здесь – не исследование, а достижение ценностного тождества или эквивалентности поднятого материала с ценностными установками и предпочтениями группы, тусовки, кафедры и т. п.

Структура и логика научного объяснения воспроизводит, не может не воспроизводить социальную структуру взаимодействия по поводу производства знания. Но если научное знание – это проверяемое знание, согласие по поводу достоверности и корректности производимых интерпретаций нового, то в российских гуманитарных науках дело сводится к демонстрации ценностных тавтологий, ритуалам поддержания групповых ценностей в форме имитации объяснения и установления контекстуальности интерпретаций. Отсюда неисчезающее чувство неловкости от литературоведческих конференций: будто присутствуешь не на рабочем семинаре исследователей, а на концертном выступлении рисующегося тенора, «возносящего молитвы перед зеркалом», как выражался Лоренс Даррел.

Точным и адекватным симптомом работы «модерного сознания» было бы появление в языке филолога, культуролога, философа понятийного инструментария других дисциплин, в первую очередь относящегося к технике фиксации взаимодействия, без которой просто невозможно понимание актуальности, проблематики современного общества (применительно к российскому обществу это в первую очередь осмысление травматической природы отечественного насилия, его укорененности в российской антропологии и социальных институтах, особенностях культурной памяти или, точнее, беспамятстве, моральной пустоте, специфическом адаптивном типе сознания). Собственно, сам уход из поля актуальной научной работы в Европе всей проблематики «общей истории литературы», спуск ее в область воспроизводства готовых знаний, педагогику и дидактику как раз и свидетельствует об этом. Место всеобщей истории литературы (как совокупности иллюстраций и воплощений человеческого духа) заняли дифференцированные и специализированные, гораздо более изощренные и внимательные системы знания о человеческом разнообразии, могущем быть представленным только во множестве форм ролевого взаимодействия, обмене перспективами разных акторов. Но это – там, в «современном мире», не в России. Как всегда, «Бог готов, мы не готовы» (Майстер Экхарт).

VIII. Метафоры «истории литературы»

Дело не только в том, что историк литературы, не имея специализированных конструкций или инструментализированных представлений о человеке, метафорически соотносит разный смысловой материал. Проводя сравнительный или сопоставительный анализ и толкование «а как б» или «а и б», он одновременно устанавливает это тождество (включая и условия тождества), обнаруживая тем самым характер собственной исследовательской и человеческой субъективности, ее оригинальность или тривиальность. Уравнение в данном случае состоит не из двух, а из трех компонентов, каждый из которых равнозначен. И отсутствие оригинальности анализирующего так же важно, как и конструкции элементов «а» и «б» (будь то даже конструкции «образов» «Пушкина» или еще какого-то из сверхзначимых персонажей). А оригинальность такого рода может заключаться в способности порождать вопросы к историческому материалу, могущие что-то объяснить или прояснить темное или неясное в нас самих, послужить основанием для генерализации оценок или образования аналогии для способности суждения о нашем времени. Другими словами, быть моделями смыслообразования, понимающей интерпретации актуального в его сходстве, различии или дистанцировании от прошлого (конструкций действия акторов или схем их оценки и толкования в прошлом).

Яусс, подготавливая читателя к своему варианту теории и истории литературы, не случайно выделял три основных вида истории литературы Нового и Новейшего времени:

1) производное от проекта культуры (цивилизации) и его изменений в XIX–XX вв., вплоть до конца этого проекта и его разложения в постмодернизме;

2) марксистское понимание литературы как совокупности превращенных форм, как системы символически-идеологических образований, производных от доминантных сфер общества, основанных на более инструментальных, а значит – более рационализированных, модерных типах социальных отношений;

3) вариант, предложенный русским формализмом, – эволюция литературных форм, причем под формой понимается прежде всего литературный прием, «литературная конструкция», обеспечивающая определенное и планируемое смысловое воздействие на читателя. Последний точно так же остается идеальным филологически квалифицированным читателем, точнее – историком литературы; неясность и непродуманность опоязовцами этого момента – причина того, что данное ключевое понятие так и осталось методической метафорой, не развернутой в упорядоченную систему инструментальных понятий, теорию. Эффект «приема» заключается прежде всего в разрушении «самоочевидности» существовавших до того конвенций условности литературной игры, норм «литературности» (Р. Якобсон). Данная идея теории литературы при этом представала как своего рода идея детского конструктора, т. е. набора различных деталек с однозначными функциональными свойствами (и стоящими за ними значениями человека). Яусс предложил собственный вариант литературной истории, который предполагал завершение формалистической идеи метода – перенос значений держателя или хранителя норм литературной культуры с идеального читателя-«филолога» на «публику», соответственно, смену наборов экспектаций, литературных ожиданий авторского предложения, «литературных конструкций», которая могла бы рассматриваться как историческое движение.

В каждом из этих вариантов «истории» схема времени (т. е. одна из нескольких ключевых переменных объяснения) представляла собой все более автономизирующуюся конструкцию социальности. В первом случае параметры движения предполагали диапазон значений литературы как изображения меры реализованности «идеального» или приближения к нему, как типичное соответствие «идеальному духу целого» (национальной культуры, социальной реальности, социального типа), меру практического воплощения субъектом действия в своей жизни культурных императивов (этикета, морали, коллективных ценностей, стремления к самому духу культуры – рафинированию, облагораживанию, совершенствованию) и их драматическую – т. е. литературно-техническую – авторскую оценку. Во втором варианте (вообще-то говоря, никогда полностью не развитом до предметной теории, не завершенном, что само по себе указывает на функциональную роль марксистской картины реальности – прежде всего негативную критику «идеологий», а не позитивное знание) основной упор делался на релятивизацию сферы идеального, соотнесенность с практическим уровнем повседневной реальности или производность ценностей культуры, указание на их зависимый характер от группового положения (сословного, т. е. закрепленного в кодексах чести, морали, священном и тому подобных антропологических представлениях о должном). Иначе говоря, если в ставшем академическим или эклектическом варианте истории литературы как выражения национальной культуры, духа народа или «времени» история литературы описывается в рамках этого движения «выражения» высших «ценностей» (нации или ее истории, предыстории, «эпохи» формирования или героических свершений), то в марксистской истории литературы упор делается на критику «времени»: меры практической реализации «сословной» или «классовой» культуры, времени драматического изображения внутреннего разложения сословных идеалов (соотношение «типического» и «идеального», образцового в критическом реализме). Само по себе появление идеи критики культуры или критики идеологии на рубеже веков – у декадентов, Ницше, марксистов, символистов и далее, вплоть до В. Беньямина или даже постмодернистов, – означало завершение цикла проекта «культуры» в любой из версий или разновидностей, появившихся в конце XVIII и первой половине XIX в. Но методически это было чрезвычайно продуктивным ходом, поскольку релятивистская критика культуры второй половины XIX – первого десятилетия ХХ в., т. е. до Первой мировой войны, переносила внимание аналитика ценностей (и техники их образно-символической репрезентации) с «объективного», надличного уровня на уровень микрогруппы или, позже, рефлексивной субъективности.

Наиболее радикальное понимание истории литературы (в рамках рутинной филологии) представлено, конечно, русскими формалистами, которые вообще отказались от идеи линейного внелитературного времени, но оказались несостоятельными в последовательном проведении этой идеи. Мерой времени у опоязовцев (в теории, в идее!) является именно «сдвиг» литературных форм, т. е. описание события нарушения привычной литературной коммуникации, рассчитанная литературная провокация («хорошо темперированная» литературная провокация). «Смысл» здесь – не какой-то заранее известный, нормативный смысл литературного действия, выстроенного в соответствии с экспектациями читателя или критика, его социально-групповыми литературными ожиданиями писательского действия, а более сложная метафорическая структура. Она включает представление о конвенциональной норме литературного, предполагаемом у читателя эффекте ее соблюдения («эмоциях», воображении, этикете), демонстративном отказе от нее (соответственно, расчете на реакцию нарушения группового этикета или солидарности, совместности, сопричастности), о действии, разрушающем или оскорбляющем чувства конвенциональности, снимающем значимость социальных чувств при соблюдении конвенции, и о регуляции шоковых переживаний в связи с нарушением конвенций, субъективного состояния растерянности или дезориентированности – в планируемом, программируемом направлении, т. е. приближении партнера к целевому результату. Эта синтетическая смысловая структура работает только с техникой нейтрализации общепринятых представлений и ожиданий – само собой разумеющихся, т. е. коллективно принятых и принудительно поддерживаемых норм «реальности» или игрового, разыгрывающего «реальное» поведения. Еще раз: мера времени здесь – внутренняя структура действия по разрушению (взятию в скобки) коллективных норм представления и синтеза нового смысла. Этот синтез может быть как простой снижающей или возвышающей либо какой-то иной – субъективной оценкой прежних норм реальности или действующего лица, а может быть условием экспликации значений субъективности, закрытой для артикуляции в условиях прежних конвенций, пусть даже это будет осуществлено чисто негативным образом – в форме отказа от коммуникации, т. е. от придания какой-либо значимости своему партнеру (как в «Черном квадрате» Малевича), в виде насмешки над ним или лишения его социального либо культурного достоинства. Но «историческое» время будет конституировано здесь именно временем внутрилитературного действия, которое, собственно, и должно быть предметом описания и интерпретации истории литературы как истории динамики литературности.

Однако примечательно, что оба описанных типа представлений «исторического» в современной работе российского литературоведа совершенно не противоречат друг другу и не сталкиваются между собой. Они попросту аналитически индифферентны, как индифферентна вся российская филологическая деятельность, не порождающая ни дискуссий, ни сильных утверждений или оценок. В определенном плане этому состоянию апатии и равнодушия к работе друг друга соответствует исчезновение литературной критики, ее бессилие выдавить из себя какую-то реакцию оценки, различения качества литературы хорошего и плохого, значимого и незначимого. Какое-то подобие оценки сохранилось сегодня разве что за газетными «информушками» в 0,5 странички, провокациями литературных скандалов, но это другие ситуации – с иными участниками, целями и последствиями действий, иными функциями[471].

Отметим это обстоятельство, оно важно для нашего анализа ситуации: ценностное бессилие, неспособность к выражению собственных личных оценок и пристрастий – другая сторона эклектики, профессионального цинизма и релятивизма. Именно это бессилие, апатия указывают на то, что никакой особой потребности в «истории» литературы нет. Нельзя же всерьез считать сам модус существования литературы (ее наличие в прошлом, или, по-другому, отсутствие в настоящем) за «историю».

И тем не менее все-таки можно говорить, что какие-то свойства истории и формы ее репрезентации в сегодняшнем российском литературоведении существуют. Мысленно ее можно представить в виде неопределенной по своей длительности галереи литературного музея, разбитого на цепочки отдельных залов с локальными стендами и экспонатами, но не образующих единого сквозного пространства, а как бы закрашенных и оформленных лишь местами (как фрагменты изображений на реставрируемых фресках среди белых и пустых, невосстановленных поверхностей и площадей). Портреты, рукописи, пистолеты, снимки больничных палат и гостиных с роялем, рисунки, тексты, издания, газетные отзывы, постановления ЦК и Главреперткома и проч. Структура и перспектива представлений задана этими аморфными и априорными бескачественными анфиладами будущих экспозиций и залов, она проста, поскольку отвечает нашим школьным стереотипам «коридора» или «туннеля» линейного времени, стены которого завешиваются фрагментами учебных курсов, препаратов школьного знания.

Важно опустошение идеи истории. В таком изложении материала нет ничего, с чем можно соотноситься, спорить, испытывать какое-либо живое чувство, вроде вины или побуждения мысли, кроме, может быть, тоски[472]. Эта мертвая история, история мертвых, история как кладбище. При этом оно может быть и помпезной аллеей Славы или каким-то другим отечественным мемориалом, трафаретным Николо-Архангельским колумбарием либо уже забытым слободским захоронением, но сути дела это не меняет.

И смысл нынешнего, впрочем достаточно вялого, социального запроса на «историю литературы» состоит, видимо, в том, что в ситуации ускоренного передела собственности, власти, влияния и проч. некоторая более продвинутая и рафинированная часть условных победителей 1990‐х гг. («новых распорядителей»), кажется, осознает, что получила не совсем то либо даже совсем не то, что задумывала. Она чувствует на себе конкурентное давление еще более новых, периферийных, эклектически ориентированных, торопящихся к успеху и готовых ради него буквально на все групп с их наскоро слепленными из отходов историями литературы как русского национального духа, русского государства и проч. Соответственно какая-то часть новых интеллектуалов, обладающих уже известным чувством коллективной солидарности, имеющих выход к каналам печатной, радио– и телевизионной коммуникации, ощущает явный вызов со стороны более эпигонских, но и более нетерпеливых когорт относительно образованного слоя (получившего образование и профессиональную подготовку в условиях уже полного распада советского тоталитарного целого). Поэтому она стремится хотя бы зафиксировать результаты произошедшего в собственной перспективе, своей системе оценок, хотя, может быть, и не обладает – или не всегда обладает – нужными для этого аналитическими средствами. Кроме того, у этой части интеллектуального слоя, видимо, есть сознание того, что продуктивный, наиболее насыщенный отрезок их деятельности закончился, пора подвести итоги. Тем более – в ситуации надвигающейся или ощущаемой внешней угрозы.

Эти достаточно разрозненные и слабые усилия могут, уже по своим резонам, поддержать зарубежные (и отечественные за рубежом) слависты, которые ведь по преимуществу и представляют литературу лишь в форме истории литературы. Далее идут относительно более широкие круги уже совсем рутинных филологов, культурологов и проч., практически, как преподаватели, заинтересованных в том, чтобы уже в виде готовых учебников и учебных пособий получить некий синтетический, целостный «новый взгляд» на русскую и советскую литературу, в котором соединятся соборность и деконструкция, Иван Ильин и Мишель Фуко. Попытки подобного эклектического резюме на протяжении девяностых годов не раз предпринимались, но оставались разрозненными. И лишь постепенно, к концу десятилетия (столетия, тысячелетия) они приблизились к критической массе и стали принимать вид общей тенденции, кажется, претендующей сегодня на то, чтобы считаться уже господствующей и выглядеть по-взрослому – очевидной, необсуждаемой нормой, самой действительностью, единой и всеобщей историей как таковой.

IX. Методологическое значение понятия «социальный институт литературы» для теоретической работы

Почему же возможна множественная и дифференцирующаяся история науки, истории повседневности (жилья и освещения, чае– и винопития либо употребления пряностей, сексуальных, воспитательных и кулинарных практик) или, например, истории техники (часов, радио, авиации и железных дорог, двигателей и автомобилей и проч., и проч.), но не получается множественная история литературы? Потому что история литературы в таком случае должна была бы создаваться как история эволюции приемов, какой ее и намечали формалисты, т. е. как история развития литературной техники, а не история содержания литературных произведений (не пересказ сюжетных ходов и идейного содержания, выступающий литературоведческой имитацией «эпоса» актуальной литературы) и не история литературной идеологии (идеологий). Но и формалисты не смогли осуществить такой проект истории литературы, потому что в борьбе с психологизмом довели характеристику приема до карикатурной реификации – рассматривали литературное произведение не как взаимодействие действующих лиц со своими намерениями и ресурсами действия, правилами литературного поведения, а, в терминологии В. Шкловского, как «отношение материалов».

Что же в таком случае мешает истории литературы стать таковой? Идеологические претензии хранителей или интерпретаторов литературы, рассматривающих ее как единое целое (в рамках «эпохи», «времени», «периода»), но не как взаимодействие разных участников, каждый из которых обладает безусловным правом на собственное понимание или значение литературы. Другими словами, только понимание литературы как института, как совокупности функциональных отношений или ролей дает возможность вводить «время» (время действия или использования приема либо смены наборов приемов) вне конкретной целевой задачи – внутреннее время литературы как динамики литературных качеств внутри автономной сферы литературы. Понятие института тем и отличается от частной или конкретной ситуации литературного подражания или полемики, заимствования или разработки приема (инструментального подхода к литературным формам и средствам), что здесь акцент делается не просто на упорядочении норм и правил взаимодействия, а на том, как эти правила и нормы репродуцируются разными группами, подсистемами, «поколениями», разными течениями или школами, разными объединениями и участниками того, что мы имеем в виду, когда говорим о литературе, или, точнее, что они сами (в качестве редакторов или читателей, писателей или школьных учителей, цензоров или критиков литературных новинок и т. п.) называют «литературой».

В этом смысле литература – это, конечно, совокупность не только приемов, но и тех нормативных или конвенциональных представлений о литературном качестве или условностях, которые можно назвать «литературностью» и ее типами. Другими словами, аналитическая история литературы может быть только тогда, когда «литературные произведения» не только перестанут рассматриваться с точки зрения рациональности своего содержания, но и станут предметом анализа с точки зрения литературной формальной рациональности, если воспользоваться различением типов рациональности Макса Вебера. Формальная рациональность в искусстве (для любой области искусства или образно-экспрессивной деятельности) – это совокупность тех средств, которыми задается или определяется фикциональный модус значений «литературного» содержания (героя, авторской точки зрения, детали, организации времени, причинности, мотивации действия и проч., и проч.). Формально-рациональными являются не только правила и нормы конституции, создания, компиляции литературных текстов, но и нормы или правила их понимания. Согласно аксиоме Дж. Вико, мы можем понять только то, что сами в состоянии воспроизвести: воспроизведение и есть условие акта понимания другого. Следовательно, только точка зрения формальной рациональности является условием аналитического рассмотрения литературы как системы взаимодействия действующих лиц с разными смысловыми ресурсами и мотивами действия, согласующих свои намерения и тем самым обеспечивающих стабильное воспроизводство этих взаимодействий в отношении или по поводу литературы.

Иными словами, с нашей точки зрения, осмысленная, т. е. теоретическая и методически отрефлексированная, история литературы сегодня возможна в двух типологических вариантах:

1. История института литературы, т. е. а) история основных социальных ролей его составляющих, их институциональных ресурсов и групповых форм, т. е. как частные истории разных типов писателя, критика, литературоведа, цензора, читателя, преподавателей литературы; б) история взаимоотношений этого института с другими социальными институтами – религией, семьей, школой, властью, рынком, цензурой и т. п.; в) история публики (литературного успеха или непризнания соответственно ролей писателя-гения, дилетанта, графомана, профессионального умелого беллетриста, поставщика массового чтива и проч.).

2. История «литературности», т. е. описание смены или динамики механизмов смыслообразования, тех средств, которыми задаются модусы фикциональности, при этом не всяких систем условности, а лишь таких, которые признаются институциональными или групповыми конвенциями и нормами (соответствующими лицами, ролевыми агентами) в качестве «литературных» (т. е. имеющих отношение к поэтике, технике репрезентации значений социального или культурного). Динамика семантических систем и их реконфигураций может прослеживаться и на микро-, и на макроуровне взаимодействия рефлексирующих акторов – с коллективными литературными представлениями и нормами, конвенциями, канонами, формульными схемами или поэтиками повествования либо же с внелитературными представлениями и с конвенциональными структурами других институциональных сфер, что в последние годы становится все более важным и значимым и на чем, собственно, паразитирует постмодернизм, снимая вопросы об институциональных держателях норм функциональности или групповых пределах значимости, спецификах литературности («дискурсов»).

2005

ИСТОЧНИКИ ТЕКСТОВ

Гудков Л., Дубин Б. Литература как социальный институт: статьи по социологии литературы. М.: Новое литературное обозрение, 1994. 352 с.

Книга включала:

1) Работы, написанные в период работы авторов в Секторе книги и чтения Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина: Дубин Б. Письменное и аудиовизуальное в культуре (1978, ранее статья не публиковалась); Гудков Л. Дубин Б. Литература как социальный институт: проблемы социологии литературы (текст в 1981 г. планировался к изданию в качестве теоретического Введения к библиографическому указателю «Зарубежные исследования по социологии литературы» (М.: ИНИОН АН СССР, 1982), но был снят руководством); Гудков Л. Социальный процесс и динамика литературных образцов (о возможности социологической интерпретации литературы и массового чтения) (статья была написана в 1979 г., опубликована в: Массовый успех. М.: НИИ искусствознания, 1989. С. 63–110); Гудков Л., Дубин Б. Миры литературы (о возможности эмпирического изучения литературы) (статья написана в 1984 г., ранее не публиковалась); Гудков Л., Дубин Б. Типология читателей как исследовательская проблема (статья написана в 1983 г., ранее на публиковалась).

2) Работы, написанные во время работы во Всесоюзной книжной палате, а затем во ВЦИОМе: Гудков Л., Дубин Б. Образ книги и ее социальная адресация (опыт социологического описания) (статья написана в 1987 г., ранее не публиковалась; раздел об изданиях М. Вебера принадлежит Л. Гудкову, об изданиях У. Фолкнера – Б. Дубину); Гудков Л., Дубин Б. Журнальная структура и социальные процессы (статья написана в 1988 г., ранее не публиковалась); Гудков Л., Дубин Б. Паралич государственного книгоиздания: идеология и практика (статья была подготовлена для сборника «Погружение в трясину» (Прогресс, 1989), но в последний момент снята Госкомиздатом).

В Приложение включены:

1) статьи, написанные на основе докладов на Тыняновских чтениях:

Гудков Л., Дубин Б. Сознание историчности и поиски теории: исследовательская проблематика Тынянова в перспективе социологии литературы // Тыняновский сборник: Первые Тыняновские чтения. Рига, 1984. С. 113–124.

Гудков Л., Дубин Б. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы в России // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 208–226.

Гудков Л. Понятие и метафоры истории у Тынянова и ОПОЯЗа // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 91–109.

Дубин Б. Литературный текст и социальный контекст // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 236–248.

Гудков Л., Дубин Б. К понятию литературной культуры // Литературный процесс и проблемы литературной культуры. Таллин, 1988. С. 119–126.

Гудков Л. Социальные механизмы динамики литературной культуры // Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 120–132.

2) обзорные, методологические и проблемно-аналитические статьи:

Гудков Л. Трансформация ценностных оснований исследований в процессе формирования социологии литературы (на основе статей: Эволюция теоретических подходов в социологии литературы // Проблемы социологии литературы за рубежом. М.: ИНИОН АН СССР, 1983. С. 939; Трансформация ценностных оснований исследований в процессе формирования научной дисциплины: пример социологии литературы // Дисциплинарность и взаимодействие наук. М.: Наука, 1986. С. 192–223).

Гудков Л., Дубин Б. Библиотека как социальный институт // Методологические проблемы теоретико-прикладных исследований культуры. М., 1988. С. 287–300.

Дубин Б. Книга и дом (к социологии книгособирательства) // Что мы читаем? Какие мы? СПб.: Российская национальная библиотека, 1993. С. 16–39.

Дубин Б. О технике упрощенчества и его цене // Index: Досье на цензуру. 1997. № 2. С. 103–107.

Гудков Л., Дубин Б. Литература и общество (статья «Letteratura e societa» была написана в 1993 году для итальянской энциклопедии социальных наук: Enciclopedia delle scienze sociali. Rome: Instituto della Enciclopedia Italiana, 1996. Vol. V. P. 246–260, позднее издана на русском языке: Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Страда В. Литература и общество: введение в социологию литературы. М.: РГГУ, 1998. 80 с.; в настоящем издании печатается без написанных В. Страдой разделов Введение и Заключение).

Гудков Л., Дубин Б. Невозможность истории // Vittorio: Международный научный сборник, посвященный 75-летию Витторио Страды / Сост. С. Бочаров и А. Парнис. М.: Три квадрата, 2005. С. 302–355.

1

Например, «Статьи по социологии» Ю. Левады – сборник статей, написанных в 1970–1980‐е годы, почти не известных никому из‐за запрета на упоминания в печати имени автора. Он был собран и опубликован без ведома самого Ю. А., поскольку мы готовили его как подарок к его 60-летию. Помимо этого сборника, именно так, «в частном порядке», в 1991–1993 гг. мы издали коллективные монографии «Есть мнение» (М., 1991), «Советский простой человек» (издательство «Мировой океан»), я – свою «Метафору и рациональность» («Русина», 1994) и др.

2

Гудков Л., Дубин Б. Интеллигенция: Заметки о литературно-политических иллюзиях. М.: ЭПИЦентр; Харьков: Фолио, 1995; Дубин Б. Слово–письмо–литература. М.: НЛО, 2001; Гудков Л., Дубин Б. Общество телезрителей: массы и массовые коммуникации в России конца 90‐х годов // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 2001. № 2. С. 31–45; Они же. Институциональные изменения в литературной культуре России (1990–2001 гг.) // Там же. 2002. № 6. С. 43–55; Они же. «Эпическое» литературоведение: стерилизация субъективности и ее цена // НЛО. 2003. № 59. С. 211–231; Гудков Л. Институциональные рамки чтения: консервация культурных разрывов // Читающий мир и мир чтения. М.: Рудомино, 2003. С. 20–38; Гудков Л., Дубин Б. Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в сегодняшней России // Либеральные реформы и культура. М.: ОГИ, 2003. С. 13–89; Гудков Л. Институциональные рамки чтения: консервация культурных разрывов // Читающий мир и мир чтения. М.: Рудомино, 2003. С. 20–38; Гудков Л., Дубин Б. Разложение институтов позднесоветской и постсоветской культуры // Куда пришла Россия?.. Итоги социетальной трансформации. М.: МВШСЭН, 2003. С. 174–186; Они же. Российские библиотеки в системе репродуктивных институтов: контекст и перспективы // НЛО. 2005. № 74. С. 166–202, и др.

3

Этот массив образовался посредством регулярной фиксации библиотекарями записей из книжных формуляров о взятых книгах и журналах. Они соотносились с самыми общими социально-демографическими характеристиками читателей (пол, возраст, образование, характер занятий).

4

Хотя он до сих пор живет в массовом сознании в стертом виде государственного патернализма, утопии социал-демократического государства всеобщего благосостояния.

5

Книга, чтение, библиотека. Зарубежные исследования по социологии литературы: аннотированный библиографический указатель за 1940–1980 гг. М.: ИНИОН АН СССР; ГБЛ СССР, 1982. 402 с.

6

Duncan H. D. Language and literature in society: a sociological еssay on theory and method in the Interpretation of linguistic symbols, with a Bibliographical guide to the sociology of literature. Chicago, 1953; Silbermann A. Empirische Kunstsoziologie. Eine Einführung mit kommentierter Bibliographie. Stuttgart, 1973; позднее он выпустил еще ряд книг, гораздо более близких к нашей тематике, но которые мы уже не могли включить в свою работу: Silbermann A. Einführung in die Literatursoziologie. München, 1981), в том числе – двухтомную комментированную библиографию по этим проблемам (1986).

7

Жесткость литературоведческой парадигмы очень медленно ослабляется, но не за счет социологии или истории, а за счет методологически более аморфной сферы «культурологии», позволяющей сочетать литературный материал с элементами других дисциплин, используемых в качестве направляющих внимание исследователя или как схемы объяснения.

8

Последняя работа, которую мы начали, но не доделали (особенность ситуации перестройки, когда надо было бороться с Госкомиздатом), предполагала задачу: отследить, как цензурная политика 1920–1930‐х годов отражалась на выборе издательств для авторов, составивших золотой фонд литературы Серебряного века и раннего периода советской литературы. С помощью А. Гнедковой мы собрали картотеку издательств и знаменитых авторов, которые проходили через частные и кооперативные издательства, поскольку госиздательства тогда гнали два вида книжной продукции: классику и агитпроповскую, идеологически правильную литературу. Но до конца эту работу не довели, поскольку уже не было времени и наше пребывание в Книжной палате заканчивалось. А в июне 1988 года мы ушли к Ю. Леваде в только что основанный ВЦИОМ. А там пошла уже совсем другая жизнь и надо было заниматься уже совсем другими горячими проблемами.

9

См., например: Карштедт П. Очерки про социологии библиотеки (реферат) // Библиотека и чтение: проблемы и исследования. СПб., 1995. С. 157–187 (подготовленный Н. Зоркой перевод первой главы этой книги был позднее опубликован: НЛО. 2005. № 74. С. 87–120).

10

Моль А. Социодинамика культуры. М., 1973.

11

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977.

12

Для меня ее человеческое участие и поддержка в самый безнадежный период брежневского застоя (как и ее оптимизм и бойцовский характер) оказались крайне важными, о чем я никогда не забуду.

13

Вообще надо признать, что (хотя читатель вряд это почувствует) книжка пронизана внутренним смехом, она вся построена на скрытой полемике с теми, кто для нас представлял рутину догматического мышления. Без этого веселья работа бы не шла, особенно в условиях беспросветной серости начала 1980‐х годов.

14

Гудков Л. Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. М., 1994.

15

Rosengreen K. E. Sociological aspects of literary system. Stockholm, 1968.

16

Дубин Б., Рейтблат А. О структуре и динамике системы литературных ориентаций журнальных рецензентов (1920–1878) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990; Они же. Литературные ориентиры современных журнальных рецензентов // НЛО. 2003. № 59. С. 557–570; Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40–82; Дубин Б. В. Словесность классическая и массовая: литература как идеология и литература как цивилизация // Дубин Б. В. Очерки по социологии культуры. М., 2017. См. развитие этого подхода в статье: Reitblat A. The Making of the Russian Classic // Publishing in Tsarist Russia: A History of Print Media from Enlightenment to Revolution / Ed. Yukiko Tatsumi and Taro Tsurumi. L., 2020. P. 37–68.

17

В некотором плане продолжением этого проекта оказались уже не разработки по социологии литературы, а более развернутый импровизационный курс лекций по социологии культуры, которые мы с Б. Дубиным начали читать в 1993 или в 1994 году в Школе современного искусства, куда нас позвал Е. Барабанов, а потом продолжали читать много лет в Институте европейских культур при РГГУ. Впрочем, готовых следовать нашим «путем» к социологии среди студентов не оказалось.

18

Авен П. Время Березовского. М., 2018; История русских медиа 1989–2011. Версия «Афиши». М., 2011. Появление подобных социальных персонажей когда-то предсказывали Стругацкие в своей повести «Понедельник начинается в субботу» (кадавр, который «хочет и может», а «его потребности постоянно растут»), но то, что этот тип будет такой же символической фигурой эпохи, как предприниматель или инженер в эпоху грюндерства, вряд ли кто-то мог предполагать.

19

Гудков Л., Дубин Б. Своеобразие русского национализма // Pro et Contra. 2005. № 2(29). С. 6–24; Гудков Л. Идеологема врага: «враги» как массовый синдром и механизм социокультурной интеграции // Образ врага. М.: ОГИ, 2005. С. 7–80.

20

Гудков Л., Дубин Б. Уже устали? Социологические заметки о литературе и обществе // Литературное обозрение. 1991. № 9. С. 97–99; Гудков Л. Кризис интеллигенции и массовое чтение // Библиотека. 1996. № 11. C. 4–7; Он же. Массовая литература как проблема. Для кого? Раздраженные заметки человека со стороны // НЛО. 1996. № 22. С. 78–100; Он же. Амбиции и рессентимент идеологического провинциализма. [По поводу книги И. А. Есаулова «Категория соборности в русской литературе»] // НЛО. 1998. № 31. С. 353–371; Гудков Л., Дубин Б. Раздвоение ножа в ножницы, или Диалектика желания (О работе А. Эткинда. «Новый историзм, русская версия») // НЛО. 2001. № 46. С. 78–102; Они же. Конец 90‐х: затухание образцов // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 2001. № 1. С. 15–30.

21

Гудков Л., Дубин Б. Молодые «культурологи» на подступах к современности // НЛО. 2001. № 50. С. 147–167. Аркадий Перлов подтвердил эти соображения, выступая на круглом столе, посвященном памяти Б. Дубина (см.: Каспэ И., Самутина Н., Степанов Б. «Круглый стол» «Работая с текстами Дубина: проект социологии культуры глазами учеников и коллег» // НЛО. 2015. № 132. С. 437).

22

Левада Ю. А. Статьи по социологии. М., 1993.

23

Гудков Л. Д., Дубин Б. В., Рейтблат А. И. Книга, чтение, библиотека: Зарубежные исследования по социологии литературы: аннотированный библиографический указатель за 1940–1980 гг. М., 1982; работа продолжена А. И. Рейтблатом, см.: Книга, чтение, библиотека: советские исследования по социологии чтения, литературы и библиотечного дела, 1965–1985. М., 1987 (в соавторстве с Т. М. Фроловой).

24

Проблемы социологии литературы за рубежом: сб. обзоров и рефератов / Отв. ред. В. Д. Стельмах, Е. А. Цурганова. М., 1983.

25

Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея классики и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. С. 40–82; Гудков Л. Д. Трансформация ценностных оснований исследования в процессе формирования научной дисциплины: пример социологии литературы // Дисциплинарность и взаимодействие наук. М., 1986. С. 192–223; Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Библиотека как социальный институт // Методологические проблемы теоретико-прикладных исследований культуры. М., 1988. С. 287–300; Они же. К понятию литературной культуры // Литературный процесс и проблемы литературной культуры. Таллинн, 1988. С. 119–126; Дубин Б. В., Рейтблат А. И. О структуре и динамике системы литературных ориентаций журнальных рецензентов (1820–1978 гг.) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990. С. 150–176; Дубин Б. В. Книга и дом (к социологии книгособирательства // Что мы читаем? Какие мы? СПб., 1993. С. 16–39; Зоркая Н. А. В поисках теории // Книга в социалистическом обществе. Таллин, 1985. Ч. 2. С. 113–127; Дубин Б. В., Шведов С. С. Пути книги и заботы собирателей // В мире книг. 1986. № 5. С. 76–78; Шведов С. С. Книги, которые мы выбирали // Погружение в трясину (Анатомия застоя). М., 1991. С. З89–408; Он же. Уроки букваря // Знание – сила. 1991. № 11. С. 41–47.

26

Левинсон А. Г. Макулатура и книги: анализ спроса и предложения в одной из сфер современной книготорговли // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 63–88.

27

Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту: очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991.

28

Зоркая Н. А. Предполагаемый читатель, структура текста и восприятия (теоретические истоки, проблемы и разработки школы рецептивной эстетики в Констанце) // Чтение: проблемы и разработки. С. 138–175; Она же. Рецептивная эстетика // История эстетической мысли. М., 1990. Т. 5. С. 89–104.

29

Построение подобной модели было реализовано в рубрикаторе и аннотациях указателя «Книга, чтение, библиотека: Зарубежные исследования по социологии литературы. 1940–1970» (М., 1982. 402 с.).

30

См.: Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. К проблеме изменения социального пространства – времени // Урбанизация и развитие новых районов. М., 1976. С. 28–34. См. также: Shils E. Center and periphery // Shils E. Selected papers. Chicago; L., 1971. Vol. 2. P. 3–16; Eisenstadt S. N. Symbolic structures and societal analysis // Ethnos. 1975. Vol. 40. № 1/4. Р. 428–446.

В социологии литературы это образует комплекс задач, связанных с изучением пространственных и временных разметок социокультурной системы литературы в ее динамике (поколенческие наборы агентов литературной системы, символические значения «столицы» и «окраины» в самоопределении литературных групп и процессах их циркуляции, конкуренция литературных центров, динамика передвижения и смены литературных образцов, стандартов вкуса и т. п.).

31

Это, собственно, и предполагается, когда сопоставляют (скажем, в контент-аналитических исследованиях ценностей, тематизируемых журнальной беллетристикой, бестселлерами, литературой какой-либо группы или направления) констелляции значений, выносимых на обсуждение литературой, с аналогичной проблематикой, трактуемой прессой, социологией, политологией или другими областями знания. Та же общность литературного значения с внелитературными контекстами культуры демонстрируется и при рассмотрении социальной проблематики «в зеркале» литературы и при других трактовках беллетристики в качестве «материала» или «иллюстрации» (скажем, в учебных курсах по истории или социологии).

32

В этом случае в компонентах символических определений литературной ситуации, в способах организации внутритекстовой реальности исследователем усматривается их обусловленность внелитературными доминантными системами культурных значений. Ср. зафиксированное влияние естественных и социальных наук на поэтику реализма или натурализма, формы романа и т. п.: Berger V. Real and imagined worlds: The novel and social sciences. Cambridge, Mass.; L., 1977.

33

См.: Nisbet R. Sociology as an art form. L., 1976.

34

См.: Brown R. H. A poetic for sociology: Toward a logic of discovery for the human sciences. N. Y.; L., 1977.

35

См.: Borenstein A. Redeeming the sin: Social science and literature. N. Y., 1978.

36

Escarpit R. La definition du terme «literature» // Le littéraire et le social. Р., 1970. Р. 259–272. Эволюцию семантики понятия в русской культуре, где оно появляется в письменном языке с 20‐х гг. XVIII в., см. в книге: Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века: Языковые контакты и заимствования. Л., 1972. С. 161–162. Начиная с этого времени фиксируются и другие ключевые понятия литературной культуры: роман (в форме «романц» – 1720), поэзия (1724), критика (1726), проза (1727), классический (1737), драма (1738) и др. (Там же. По указ.).

37

См.: Shils E. Metropolis and province in the intellectual community // Shils E. Selected papers. Chicago, 1974. Vol. 1. P. 355–371; Clark P. Literary culture in France and the United States // American journal of sociology. 1979. Vol. 84. № 5. Р. 1057–1077.

38

Ключевой для современной литературной культуры термин «реализм», анализ семантических трансформаций которого приходится оставить за рамками данной работы, первоначально зафиксирован во Франции в 1835 г. и характеризовал живопись Рембрандта как «реализм в изображении человека» против «поэтической идеализации».

39

Это понятие охватывает не столько технические характеристики коммуникативного посредника, сколько связанные с ним фундаментальные для того или иного общества содержательные представления, символы и значения, фиксирующиеся благодаря ему.

40

Уже в специальном теоретическом смысле – как совокупности значений, отчужденных от непосредственного «живого» их носителя, переданных анонимному и универсальному посреднику, а стало быть, при определенных условиях равно доступных и, значит, релевантных любому индивиду вне времени и пространства, т. е. универсализированных образцов значений.

41

Так, в Германии население стало практически грамотным уже в середине XVII в. Индивидуалистический характер аскетического протестантизма, потребовавший от индивида самостоятельного, без авторитетных в религиозном отношении посредников, обращения к Богу, а соответственно, и к Писанию, предопределил массовое бюргерское образование и чтение. Оппозиция аристократического возрожденческого гуманизма и массового бюргерского образования оказала весьма существенное воздействие на характер интеллектуальных процессов в Германии, на формирование, доступность и фонды библиотек, на развитие всей литературной культуры (в различных ее образованиях: от литературной техники до авторства и особенностей публики). См.: Engelsing P. Der Burger als Leser: Lesergeschichte im Deutschland, 1500–1800. Stuttgart, 1974.

42

Это нетрудно продемонстрировать на примерах исследований в рамках герменевтики или культурологии, рассматривающих трансформации риторических и поэтических структур. См., например: Frye N. Anatomy of criticism. Princeton, 1957; Gadamer H.-G. Wahrheit und Methode: Grundzüge einer philosophischen Hermeneutik. Tübingen, 1960; Jauss H.-R. Ästhetische Erfahrung und literarische Hermeneitik. Bd. 1. Versuche in Feld der ästethischen Erfahrung. München, 1977.

43

Факт закрепленности на письме в собственной форме генерализует и дублирует ту же культурную ценность.

44

Такого рода «морализование» и «эстетизация», выступающие как форма и продукт универсализации прежних партикуляристских образцов, могут быть, в свою очередь, рассмотрены как типовые механизмы адаптации в процессах социокультурного изменения, т. е. как групповые определения реальности. Процедуры рефлексивного наделения традиционного материала значениями этического и/или эстетического образца характерны для ситуаций идеологического конструирования традиций в развивающейся культуре, культурного взаимодействия (освоения «чужого» наследия) и модернизации. В качестве примеров здесь можно указать на трансформации гомеровских повествований неоплатониками, соответствующие аспекты интерпретации античности в культурах христианизирующегося мира, в спорах «древних» и «новых» во Франции, а позднее в России, синтез «национального» и «западного» в русских почвеннических идеологиях (от славянофильства до символизма) и т. д. Содержательная оценка этих образцов может быть и резко отрицательной, оставаясь тем не менее в пределах «благого» и «прекрасного».

45

Ср. существовавший в XVIII в. русский эквивалент этого понятия, еще сохраняющий социоморфную референцию, – «степенные писатели».

46

Tatarkiewicz W. Les quatre significations du mot «classique» // Revue internationale de philosophie. Bruxelles. 1958. № 43. Fasc. 1. Р. 5–22.

47

Ср. категории «русская классика», «советская классика».

48

Rosengren K. E. Sociological aspects of the literary system. Stockholm, 1968.

49

Eliot T. S. What is a classic // Eliot T. S. On poetry and poets. L., 1971. Р. 53–71.

50

Kermode F. The classic: Literary images of permanence and change. N. Y., 1975. P. 90–114.

51

Jauss H.-R. Literarische Tradition und gegenwärtige Bewusstsein der Modernität // Aspekte der Modernität. Göttingen, 1965. S. 150–197; Der Klassik Legende. Frankgurt a.M., 1971; Man P. de. Literaty history and literary modernity // In search of literary theory. Ithaca; L., 1972. P. 237–267; Marino A. Modernisme et modernité: Quelques precisions sémantiques // Neohelicon. Budapest. 1974. № 3/4. Р. 307–318.

52

Это семантическое «оживление» и функциональное переосмысление радикалов долитературной традиции в жестко оцененных, подчеркнуто содержательных и структурных компонентах поэтики массовых повествований (или «поэтики поведения») маркируется их современными интерпретаторами как мифологичность (примечательно, что большинство из них ориентируется на идеи и принципы работы структурной этнологии).

53

Shulte-Sasse J. Autonomie als Wert: Zur historischen und rezeptionsästhetischen Kritik eines ideologisierten Begriffes // Literatur und Leser. Stuttgart, 1975. S. 101–118.

54

Содержательные ограничения, налагаемые на интерпретации ценностных значений автономной субъективности, могут выступать основанием для применения элитной группой, теряющей возможности эффективного воздействия в условиях резкой конкуренции других элит, определенных защитных средств стабилизации своего легитимного и монопольного положения. Подобный контроль осуществляется, прежде всего, как редукция соответствующих блоков мотивационной структуры. Основополагающие идеи В. Парето в этой области были развиты рядом современных исследователей. См.: Pareto V. Oeuveres completes. Vol. 15. Le mythe vertuiste et la littétature immorale. Genève, 1971; McKeon R., Merton R. K., Gellhorn W. The freedom to read: perspective and program. N. Y., 1957; Die Grenzen literarische Freiheit / Hrsg. von D. E. Zimmel. Hamburg, 1966; Ott S. Kunst und Staat: Kűnstler zwischen Freiheit und Zensur. Műnchen, 1968; Otto U. Die literatische Zenzur als Problem der Soziologie der Politik. Stuttgart, 1968; Clor H. M. Obscenity and public morality: Censership in liberal society. Chicago, 1969; Fűgen H. N. Zensur als negative wirkende Institution // Lesen: Handbuch / Hrsg. von A. C. Baumgärtner. Stuttgart, 1973. S. 623–642.

55

Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek. Wiesbaden, 1954; Weber M. Der Literatenstand // Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie. Tübingen, 1972. Bd. I. S. 373–395.

56

Эта же лексическая основа дала такие связанные с историей романного жанра производные, как «романтизм» и ныне устаревшее «романтический»; очерки их исторической семантики в культурах Европы см. в кн.: Romantic and its cognates: The European history of a word. Manchester, 1972(о России – с. 418–474).

57

Ward A. Book production, fiction and the German reading public, 1740–1800. Oxford, 1974. P. 9.

58

May G. Le dilemme du roman au XVIII-e siècle: Etude sur les rapports du roman et de la critique, 1715–1761. New Haven; Paris, 1973; Разумовская М. В. Становление нового романа во Франции и запрет на роман 1730‐х годов. Л., 1981.

59

Richetti J. Popular fiction before Richardson: Narrative patterns, 1700–1739. L., 1969.

60

Этот и аналогичные ему манифесты собраны и прокомментированы в кн.: Novel and romance, 1700–1800: A documentary record. N. Y., 1970; Showalter E. The evolution of the French novel, 1641–1782. Princeton, 1972.

61

Данные по Германии свидетельствуют о росте числа ежегодно публикуемых романов с 10 в 1740 г. до 300–330 к началу 1800‐х гг. Примерно тот же порядковый размах и для статистики второй половины XVIII в. по другим европейским странам (Ward A. Op. cit. Р. 167).

62

Vogt E. Die gegenhöfische Strömung der deutschen Barokliteratur. Giessen, 1932.

63

Beaujean M. Der Trivialroman in der zweiten Hälfte des 18. Jahrhunderts. Bonn, 1969; Beaujean M. Das Lesepublikum der Goethezeit // Der Leser als Teil des literarischen Lebens. Bonn, 1971. S. 5–32.

64

В период 1735–1739 гг. романы от первого лица составляют 42% романной продукции во Франции (в предыдущее пятилетие их втрое меньше), а с 1740–1755 гг. мемуары, исповедь, письма становятся «канонической формой художественной прозы» (Demoris R. Le roman a la première personne du classicisme au Lumières. P., 1975. P. 448(, см. также: Mylne V. The eighteenth century French novel: Techniques of illusion. Manchester, 1965.

65

Flessau K. Der moralische Roman: Studien zur gesellschaftskritischen Trivialliteratur der Goethezeit. Köln; Gras, 1968; Greiner M. Die Einstellung der modernen Unterhaltingsliteratur. Hamburg, 1964.

66

Iknayan M. The idea of the novel in France: The critical reaction, 1815–1848. Genève; P., 1961.

67

Блок А. А. Собр. соч. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 174–184.

68

В ряде европейских языков это прямо закреплено за всей литературой, например, английское fiction – вымысел, выдумка, фикция; беллетристика, художественная литература, works of fiction – романы, повести; ср. с юр. fiction – фикция, legal fiction – юридическая фикция.

69

Ср. (1624 г.): «Поэзия вначале представляла собой не что иное, как скрытую теологию и наставление в божественном» (Опиц М. Книга о немецкой поэзии // Литературные манифесты западноевропейских классицистов. М., 1980. С. 445). Характерно, что это именно поэзия, т. е. «высокая» литература или даже «литература как таковая». Проза самообосновывалась несколько позже и по-иному: А. Фюретьер уподобляет свой «Мещанский роман» (1666) «лекарю, прочищающему желудок при помощи легких, приятных слабительных» (Фюретьер А. Мещанский роман. М., 1962. С. 23).

70

Ср., например, работы такого плана у М. О. Чудаковой, Г. А. Левинтона, Р. Д. Тименчика, Ю. Н. Левина или, например: Schaper E. Zwischen den Welten: Bemerkungen zu Thomas Manns Ironie // Literatur und Gesellschaft vom neunzehnten ins zwanzigste Jahrhundert. Bonn, 1963. S. 330–364.

71

Weber M. Gesammelte Aufsätze zur Wissenschaftslehre. Tübingen, 1969. S. 180.

72

Grimminger R. Das intellektuelle Subjekt der Literaturwissenschaft: Entwurf einer dialektischen Hermeneutik // Neue Ansichten einer künftigen Germanistik. München, 1973. S. 15–47; Coste D. Three consepts of the reader and their contribution to a theory of the literary text // Orbis litterarum. Copenhagen, 1979. Vol. 34. № 4. Р. 271–286.

73

В том смысле, в каком это понятие используют культур-антропологи при исследованиях «мифологических родословных».

74

Это можно показать, в частности, на рутинном использовании литературоведением критериев оценки и интерпретации одного и того же образца, в логическом смысле исключающих друг друга (ср. «оригинальность», «органичность» и «литературность» и «выразительность», «традиционность» и «актуальность» и т. п.). Сами эти критерии, наиболее полно представленные романтиками и условно синтезированные ими через отнесение любых эмпирических литературных значений к абсолюту художнической субъективности, впоследствии дифференцируются таким образом, что каждый из них может выступать модусом литературности как групповой нормой («девизом») того или иного направления или школы в литературоведении и критике (для них, естественно, непроблематичной) либо же включаться в открытый, постоянно и бесконтрольно переинтерпретируемый и никогда однозначно не определяемый набор подобных норм. Об интерпретационном «каноне» романтизма, процессах его складывания и рутинизации см.: Abrams M. H. The mirror and the lamp: Romantic theory and the critical tradition. L., 1980.

75

Ср.: «Тогда как твердое определение литературы делается все труднее, любой современник укажет вам пальцем, что такое литературный факт» (Тынянов Ю. Н. Литературный факт // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 257).

76

См. разбор Г. Зиммелем эстетической установки, ее ценностного и семантического характера на примере функционального значения «рамки картины» и «портрета», вводящей в экспрессивное ценностное, «оценивающее» поле любой предмет, взятый в рамку. См.: Simmel G. Der Bildrahmen // Simmel G. Zur Philosophie der Kunst. Potsdam, 1922. S. 46–54.

77

Wagner R. The invention of culture. Englewood Cliffs, 1975; Zingerle A. Kontextverfremdung als methodisches Verfahren // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 1979. Jg. 31. H. 3. S. 587–610.

78

Seebohm Th. Zur Kritik der hermeneutischen Vernunft. Bonn, 1972. S. 85. Экспликацию содержательных оснований временной модели, лежащей в основе подобных представлений, Т. Зеебом осуществляет с помощью гуссерлевской техники анализа сознания времени. Г. Риккерт провел ее с помощью теоретико-познавательных средств конструкции «истории».

79

На это указывает уже сама семантика понятия, отсылающая к содержательной стороне какого-то определенного силлогизма, строящегося по формуле: общий род и видовые отличия.

80

Разумеется, это не касается личных вкусов или пристрастий исследователя, заставляющих идентифицировать себя с каким-то типом художественной культуры. Речь идет о методологической и ролевой невозможности.

81

См., например: Schulte-Sasse J. Literartische Wertung. Stuttgart, 1976.; Idem. Die Kritik an der Trivialliteratur seit der Aufklärung. München, 1971; Kreutzer H. Trivialliteratur als Forschungsproblem // Deutsche Vierteljahreschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte. Stuttgart, 1967. Jg. 41. H. 2. S. 173–191; Klein A., Hecker H. Trivialliteratur. Opladen, 1977.

82

Krafft U. Comics lesen: Untersuchungen zur Textualität von Comics. Stuttgart, 1978; Harvey R. C. The aesthetics of the comic strip // Journal of popular culture. Bowling Green, 1979. Vol. 12. № 4. Р. 640–652. Характерно, что в одном из последних трудов, посвященных проблематике «текста в тексте», примеры используются исключительно из определенного типа элитарного и высокого искусства (см.: Текст в тексте // Труды по знаковым системам. Тарту, 1981. Вып. XIV).

83

Универсализм культурных значений – обращение к неограниченному исторически и регионально многообразию форм человеческого выражения, мысли, символов, идей и верований – означает нерезультативность какой-то нормативной системы культуры, изменение характера семантической регуляции: семантика значения в этих случаях не предполагает фиксации какого-то одного смысла, а имеет в виду лишь общий принцип организации смысловой взаимосвязи, смысловых целостностей. Это значит, что осмысленность всего целого, контекста, системы построений устанавливается не однозначно (т. е. не носит характера группового определения), а производится индивидуально и обладает исключительно личностным своеобразием и значением. Действие индивида в этом случае имеет вполне автономный или, как сказал бы социолог, ценностный, то есть регулятивный, характер. Именно этот момент и позволяет соединять различные культурные значения идей и символов, изъятых из нормативно фиксированных контекстов, и образовывать «свои» семантические миры, как, например, это предполагается М. Булгаковым в «Мастере и Маргарите» или Т. Манном в «Докторе Фаустусе». Сама возможность, идея личностного самоопределения предполагает, более того – требует от индивида значительных усилий по синтезу противоречивых и гетерогенных ценностных значений, обращения к разнородным сферам и нахождения самых общих принципов их согласования. Здесь такое же различие, как различие между нормами формального и безличного права и совестью, которая всегда будет сугубо индивидуальным моральным переживанием или внутренним действием. Из сказанного ранее понятно, что подобный семантический материал предоставляет в первую очередь литература (хотя и совсем не обязательно только она), причем тематически специфическая литература.

84

Формы эти могут быть, разумеется, самыми разнообразными. Можно сказать, к примеру, что «жизнь» героя точно воспроизводила перипетии шолоховской «Судьбы человека», или, в качестве знака проникновения в глубины народной жизни, дать в советском романе-эпопее аллюзии на гоголевскую повесть, например «Страшную месть», играющую роль не просто фольклорной реалии, а временной глубины и символичности описываемых современных событий.

85

Проблематичной, разумеется, в тематизируемых нормативных аспектах – сексуального и межпоколенческого взаимодействия, идеологической или национальной солидарности, инструментального целедостижения и проч.

86

Поэтому в высокой и авангардной литературе (например, у Пушкина, Льва Толстого или Флобера) может демонстрироваться литературность, цитатность, риторичность, т. е. культурность, самой изображаемой «действительности».

87

Более того, здесь обнаруживается принципиальная общность элитарной литературы с иными предметными сферами – наукой, философией и т. п. Характер изменений в этих сферах совершенно аналогичен: для западной философии – перенос акцента на гносеологическую, теоретико-познавательную и методологическую проблематику, ставшую значимой в связи с критикой метафизических систем и утверждением исследователя как единственной правомочной инстанции определения реальности, т. е. легитимацией субъективного теоретического интереса как трансцендентального основания суждений о наличной предметной реальности и ее структурировании. Точно так же и в литературе этого типа единственным носителем реальности становится автономный поэт, писатель и его формы репрезентации: «фиктивное я», поток сознания, «первое лицо» как рамка повествования и т. п. Подобные конститутивные формы художественного текста в их отмеченности и воспринимаются литературоведом как признаки изощренной выразительности, составляющей индивидуальное достижение того или иного авторитетного писателя (например, в приемах остранения у Л. Н. Толстого и т. п.).

88

Dahrendorf M. Literaturdidaktik im Umbruch. Düsseldorf, 1975; Platte H. Soziologie des Taschenbuches // Platte H. Zur Soziologie der Massenkommunitationsmittel. München, 1965. S. 97–146.

89

См.: Die nicht mehr schöne Künste: Grenzphänomenen des Ästhetischen. München, 1968.

90

Weinrich H. Tempus: Besprochene und erzählte Welt. Stuttgart, 1964; Mendilow A. Time and the novel. L., 1972.

91

Hoffman G. Raum, Situation, erzählte Wirklichkeit: Poetologische und historische Studien zum englischen und amerikanischen Roman. Stuttgart, 1978.

92

Wiese L. von. Das Verfahren bei beziehungwissenschaftlicher Induktion und Analysen von Schriftwerken // Kölner Vierteljahreshefte für Sozioligie. 1925. Jg. 5. H. 1. S. 84–90.

93

Jauss H.-R. La douceur de foyer: The lyric of the year 1857 as a pattern for the communication of social norms // Romanic rev. N. Y., 1974. Vol. 65. № 3. Р. 201–229; McHoul A. Ethnomethodology and literature: Preliminaries to a sociology of reading // Poetics. Amsterdam, 1978. Vol. 7. № 1. Р. 113–120.

94

Cawelti J. G. Adventure, mystery and the romance: Formula stories as art and popular culture. Chicago; London, 1976.

95

Более подробные указания на работы по проблематике значений, тематизируемых литературой, содержатся в соответствующих рубриках упомянутого выше библиографического указателя «Книга, чтение, библиотека».

96

Simmel G. Exkurs über den Fremden // Simmel G. Soziologie: Untersuchungen über die Formen der Vergesellschaftung. München; Leipzig, 1923. S. 509–512.

97

Leenhardt J. La sociologie de la lettérature: quelques étapes de son histoire // Revue internationale des sciences sociales. P., 1967. № 4. Р. 555–572; Clark P. P. The sociology of literature: An historical introduction // Research in sociology of knowledge, sciences and art. Greenwich, 1978. Vol. 1. Р. 237–258.

98

Nisbert R. The sociological tradition. N. Y., 1966.; Einsenstadt S. N. La tradition sociologique // Cahiers internationaux de sociologie. P., 1978. Vol. 65. Р. 237–265. Как было показано выше, таков же функциональный генезис и значение ключевых понятий литературоведения («классика», «жанр» и т. п.).

99

Martindale D. Aesthetic theory and the sociology of art: the social foundation of classicism and romanticism // Research in sociology of knowledge, sciences and art. Greenwich, 1978. Vol. 1. P. 259–277.

100

Langenbucher W. R. Robert Prutz als Theoretiker und Historiker der Unterhaltungsliteratur // Studien zur Trivialliteratur. Frankfurt a.M., 1968. S. 117–136.

101

В целом можно констатировать, что систематическое развитие социологии литературы как дисциплины приходится лишь на последние 15–20 лет, когда предлагаются собственно теоретические разработки проблематики и появляются обзорные работы. Учебные курсы пока единичны, специализированных журналов практически нет. В последние годы социологическое изучение литературы заметно активизировалось в Италии, Испании, Латинской Америке и др. регионах, вовлеченных в процессы модернизации. Взаимодействие в рамках дисциплины пока имеет вид редких семинаров и еще далеко от четких организационных форм, не сложились структуры такого взаимодействия и в интернациональном масштабе.

102

Bürger P. Der Französische Surrealismus. Frankfurt a.M., 1971; Bürger Chr. Textanalyse als Ideologiekritik: Zur Rezeption zeitgenossischer Unterhaltungsliteratut. Frankfurt a.M., 1973; Bürger P. Äktualität und Geschichtlickeit: Studien zum gesellschaftlichen Funktionswandel der Literatur. Frankfurt a.M., 1977; Bourdieu P. La distinction: Critique sociale de jugement. P., 1979.

103

Brüggemann H. Literarische Technik und soziale Revolution. Reinbeck bei Hamburg, 1973; Finter H. Semiotik des Avangardetextes: Gesellschaftliche und poetische Erfahrung im italianische Futurismus. Stuttagrt, 1980; Hohendahl P. U. Das Bild der bürgerlichen Welt in expressischen Drama. Heidelberg, 1967.

104

Шюккинг Л. Социология литературного вкуса. М.; Л., 1928.

105

Материалы по социологии литературы послевоенного периода собраны и обобщены в упомянутом выше указателе «Книга, чтение, библиотека».

106

Книга, чтение, библиотека: зарубежные исследования по социологии литературы: аннот. библиогр. указ. за 1940–1980 гг. / Сост. Л. Д. Гудков, Б. В. Дубин, А. И. Рейтблат. М., 1982.

107

См. работы Х. Баузингера, Х. Фольтина, Х. Кройцера и др. В нашей науке близкие выводы сделаны Ю. М. Лотманом (Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Проблемы поэтики и истории литературы. Саранск, 1973. С. 20–36).

108

Большая часть работ этой группы осталась неопубликованной (хотя и готовилась к печати) в связи с тем, что в 1984–1985 гг. руководство ГБЛ закрыло эти направления работы.

109

Основные положения теоретической модели урбанизации изложены в следующих трудах: Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. Урбанизация как социокультурный процесс // Урбанизация мира. М., 1974. С. 19–31; Они же. К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации // Урбанизация и развитие новых районов. М., 1976. С. 25–37. Им мы и следуем в нашей работе.

110

Поскольку современные формы урбанизации при соответствующем развитии транспортных и коммуникативных систем не связаны только с концентрацией огромных масс населения, производства, застройки и т. д., постольку получают развитие многообразные и всепроникающие «рассеянные» ее продукты (Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. Урбанизация как социокультурный процесс. С. 27). «Наиболее общая культурная функция города – она же и наиболее фундаментальная – воспроизводство данного типа общественной структуры», хотя «способы осуществления этой функции различны в городах, принадлежащих разным историческим типам» (Там же. С. 25). В определенном смысле можно сказать, что «совсем» эти типы регуляции поведения не исчезают, а образуют функциональное подобие историческим пластам культуры, так что «вертикальная» структура города может измеряться иерархией различных ценностных регуляций.

111

Здесь следует сделать существенное дополнение: хотя непосредственное влияние города на сельскую среду довольно велико, оно в первой фазе своего воздействия не затрагивает фундаментальных структур деревенского уклада жизни. Изменение основных характеристик системы воспроизводства предполагает обращение к письменной, универсальной культуре. В этом смысле значимы данные о читательском поведении в сельской среде: только 23% жителей села посещают библиотеку. В основном, это группа, прошедшая или проходящая через институты формальной социализации – школу или специальные учебные заведения – и, следовательно, приобретшая навыки оперирования с обобщенными образцами; сюда относятся прежде всего школьники и сельская интеллигенция, ориентированная на городскую культуру. Только 39% посетителей библиотек берет за год более 10 книг; 35% – до 5 книг. Отсюда можно сделать вывод, что значительная часть абонентов библиотеки обращается к фонду с одноразовым и специальным запросом. Домашние собрания незначительны и носят случайный характер. Они редко насчитывают более 50 книг (это прежде всего школьные учебники, а также разрозненные книги по самым различным областям – справочники, художественная, научно-популярная литература без всякой системы и последовательности). В городах же домашние библиотеки составляют в среднем 200 и более томов, будучи в значительной степени упорядоченными и систематичными: в них преобладают собрания сочинений и отдельные выпуски или серии художественной литературы. Домашние собрания в сельских семьях: до 30 книг – у 35%, и более 50 – у 21% семей всей выборки (Книга и чтение в жизни советского села. М., 1978. С. 158). Гораздо более существенна здесь роль такого специфического канала, как газеты и «тонкие» журналы – «Крокодил», «Крестьянка» и др.

112

Именно поэтому данная проблематика оказывается наиболее значимой для всей массовой культуры, включая и «эстетические» ее формы: темы нормативного сексуального поведения входят практически во все жанры популярного искусства и литературы – конфликт здесь снимается «свадьбой» (торжеством группы – носителя нормативной системы) или уничтожением героя. В высокой, элитарной литературе проблематизируется не социальное поведение, а культурная идентичность героя, т. е. коллидирующие ценности индивида. Поэтому здесь не идет речь о «браке» как венце всех усилий, воплощении социального порядка, наоборот, именно с него часто и начинается драматическая медиация разорванных в культуре значений. Последнее и понятно, поскольку под вопрос ставится ценность, а не социальная норма. См. тему брака и брачной жизни у Л. Толстого, И. Бунина, А. Битова, Г. Бёлля и др.

113

Забегая вперед, отметим, что в элитарной культуре и искусстве – кинематографе, литературе, живописи и др. – сексуальные ценности и значения будут выступать не как самодостаточные (что имеет место в массовой культуре), или не только так. В значительной степени, и это существенный функциональный признак высоких уровней культуры, сексуальные значения и собственно поведение будут здесь характеризоваться в качестве средств реализации ценностей другого плана: состояний особой интимности, душевной близости, аутентичности, подлинности и др., ценимых не менее, а подчас даже и более, чем «чисто» сексуальные радости. Названные выше состояния определяют специфическую фазу «снятия» социальных определений, правил и норм поведения, общепринятых конвенциональных ограничений. Условное состояние «чистой» (предельной в современной – модерной – культуре) «безнормности», «естественности», открытости расценивается как высочайшая культурная ценность. Оно выступает поведенческим аналогом (а стало быть, и функциональным эквивалентом) метафизических оснований культуры, поскольку допускает обращение на себя любых потенций культурно-нормативных определений. Следует указать на ряд подобных же функциональных «дистилляторов» содержательных значений в культуре (механизмов проблематизации культурной идентичности, что в свою очередь является предпосылкой идентичности социальной): любая фиксированная структура «пограничной ситуации» («выбор», «вера», «смерть», «болезнь», «предательство», «жертва» и т. п. значения) может стать основанием тематики и ценностных конструкций литературных произведений.

114

О множественности временных шкал как условии существования репродуктивной системы см.: Левада Ю. А. О построении модели репродуктивной системы (проблемы категориального аппарата) // Системные исследования: методологические проблемы: Ежегодник 1979. М., 1980. С. 187.

115

Принципиальная важность такого рода механизмов выражается в содержательной (тематической) структуре чтения. Репрезентируемые ценности (национальная судьба, идеологические принципы и т. п., демонстрируемые в синтезе с традиционными ценностными значениями семьи, любви, безопасности, неизменности и пр., что составляет сюжетное ядро литературы о войне и исторических романов) объясняют чрезвычайно высокую их значимость и признание массовым читателем. Этому способствует предельная степень их проблематизации, ставящая носителей этих ценностей на грань уничтожения (ситуация войны). По материалам многих исследований, произведения о Великой Отечественной войне занимают в структуре массового чтения ведущее место. Так, например, в структуре чтения сельского населения они занимают 52%, исторические романы – 26%, о Гражданской войне – 18% (Книга и чтение в жизни советского села. С. 167). Следует подчеркнуть, что основную долю читаемых произведений составляют книги советских авторов – 80% (Там же). Нет ровно никаких оснований считать, что в ближайшем будущем это положение как-то изменится. Напротив, опыт говорит, что эти ценности в условиях динамичных процессов урбанизации становятся важнейшими интегративными механизмами межпоколенческих связей, придающими устойчивость всей системе социального воспроизводства. В большой степени этими же основаниями обусловливается успех и военной мемуаристики, не идущей ни в какое сравнение с прочими типами литературных воспоминаний. Необходимо добавить, что содержательная структура чтения весьма схожа и в городе и в селе: у массового читателя она крайне стабильна, как стабильна и сама система ценностей. Изменение ее, и весьма значительное, наблюдается лишь у специализированных групп, носителей гуманитарной культуры.

116

Cawelti J. Adventure, mystery, and romance: Formula stories as art and popular culture. Chicago; L., 1976. Р. 5.

117

Примером этому может служить предсказанное в конце 1960‐х гг. снижение деревенской тематики и переход ее к эпигонам – писателям массовой литературы. Так, высокие образцы «деревенской поэтики (В. Белов, В. Астафьев, Ф. Абрамов и некоторые др.) с их сложнейшей проблематикой культурной идентичности, историчности, насилия и т. д. стали в 1970‐х гг. референтной группой для «почвенников». Хотя круг читателей при этом и расширился, однако характер прочтения в связи с изменение страт, в которых они функционируют теперь, и учетом культуры этих слоев, их набора проблем, принципиально изменился: он существенно «адаптирован». В среде массового чтения произведения этого типа обращаются как эквивалентные романам, например, А. Калинина, П. Проскурина, Г. Маркова, В. Пикуля и др.

118

Стоит вспомнить хотя бы технику феноменологической деструкции определений реальности и ее описания, постоянно используемую Л. Н. Толстым (например, в сцене посещения оперы Наташей Ростовой или интерпретациях исторического процесса, категорий власти и т. п.), что так близко к методам современных этнометодологов. Ср.: Berger P. The problem of multiple realities: Alfred Schütz and Robert Musil // Phenomenology and sociology. Harmondsworth, 1978. Р. 343–367.

119

Подробнее см.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40–82.

120

Сведения о работах, в которых описываются и анализируются различные литературные формулы, см. в кн.: Книга, чтение, библиотека… С. 268–309, 345–362.

121

Конкретное произведение всегда представляет собой синтез различных тематических линий (ценностных механизмов), которые могут разрабатываться отдельно и преимущественно тем или иным жанром (хотя, конечно, ни один из них не может быть представлен как «чистая тема» и лишь в сочетании многих тем какая-то одна является доминирующей и образует специфику жанра). Дать типологическую схематику конфигурациям проблем как ценностно-нормативных образований и становится нашей задачей.

122

Различение аскриптивных, предписываемых и достижительных (achieving) характеристик и социальных ролей принципиально для социологии изменяющихся обществ. Предписываемые роли и статусы не меняются пожизненно (дворянин, француз или отец как социальные роли не могут быть заменены какой-либо другой ролью: если человек является французом или дедом, то он не может играть роль японца или сестры). Напротив, такие социальные роли, как профессиональные или статусно-иерархические, в открытых социальных системах становятся предметом личного достижения: индивид может быть инженером, премьер-министром, монахом, академиком, богачом, мужем и т. п. Социологически это различие обычно описывается как предписываемые и достижительские статусы, позиции и т. п., т. е. одни значения могут считаться допускающими и требующими собственной инструментализации и рационализации, другие – нет.

123

В кинематографе эта метафора обычно дается стереотипом общих планов «привольных» деревенских просторов, медленных панорам с березками, дорогой домой и т. п. Ср. также риторические функции таких понятий, как «отчий дом», «отчизна», «мать-Родина» и проч.

124

Эти компоненты литературных конструкций изредка узакониваются литературоведами как стереотипы «литературного формализма» (малоудачный этот термин в отношении подобных объектов принадлежит В. Сурвилло, критически анализировавшему повесть А. Калинина «Цыган» (Новый мир. 1964. № 8)). Следует, кроме того, отметить, что речь здесь идет не о своем автохтонном фольклоре и его значениях, а о вторичном, третичном или четвертичном «фольклоре», пришедшем вместе с французской галантной литературой и сохранившем античные, возрожденческие и иные слои.

125

Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. Урбанизация как социокультурный процесс. С. 28.

126

Это характерно только для массовой культуры, которую мы прежде всего имеем здесь в виду. Для высокой, книжной, письменной, элитарной культуры эти вопросы в значительной степени сняты на предшествующих стадиях культурного развития, они рационализированы другим образом. Например, в «Анне Карениной» Л. Толстого, где процессы модернизации России (железные дороги, массовые газеты, эмансипация и др.) рассматриваются через основной узел брачно-семейных отношений.

127

Сниженный вариант напряженности конфликта, вызванного смещением ролевых норм, часто определяет особую организацию литературного материала – комедию. См.: McLean A. American vaudeville as ritual. Lexington, 1965.

128

Культурные мигранты, разумеется, лишь используют значения, символы, представления, нормы, продуцируемые специализированными группами. Для них они выступают в качестве уже готовых культурных форм, релевантных и оцененных образов жизни, однако весьма часто наделяются смыслами и значениями, близкими к типологически предыдущим стадиям культуры. Литература, понятно, становится при этом одним из многих каналов репродукции и тиражирования соответствующих образцов и немыслима без функционирования других средств и систем социального взаимодействия. К последним, как уже говорилось, можно отнести кино, телевидение, печать, эстраду, моду, рекламу и другие формы символического действия и поведения.

129

Рене Кениг, анализируя подобную поэтику, указал на эпистемологические и философские основания принципиально той же базы позитивизма в науке и натурализма в искусстве, предполагающих одну общую позицию якобы «незаинтересованного» абсолютного, идентичного с божественным по своим методическим функциям и идеологическим возможностям наблюдателя. См.: König R. Die naturalistische Ästhetik in Frankreich und ihre Auflösung. Leipzig, 1931. П. Проскурин заявил на одном выступлении перед читателями в Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина: «Я хочу показать конфликт между мужским и женским в России за последние 6 тысяч лет» (запись Л. Гудкова).

130

Коллективное, групповое начало, обнаруживаемое за поэтикой массовой литературы, свидетельствует об интенсивном процессе массовизации компонентов традиционной культуры, о превращении их в структуры массовой культуры. Демонстрируемые в литературных конструкциях, репрезентируемых ценностях и в самом способе репрезентации (а стало быть, воплощаемые в системе мотивации, временной организации, структуре поведения и т. п.) значения говорят о вытеснении и блокировке всякого личного произвола и субъективизма в определениях действительности. Учитывая характер восприятия, можно сказать, что массовый читатель читает одну и ту же книгу, например, структурируя романы и повести Л. Толстого как мелодраму, что, кстати, часто выражается в характере театральных постановок и экранизаций (см.: Аннинский Л. Лев Толстой и кинематограф. М., 1980. С. 123).

131

Вполне возможно, что вульгарный натурализм, претендующий на научность и авторитетность, плоский позитивизм и биологизм трактовки социальности, истории, сущности человека, который распространяется этой литературой, или, точнее, заложен в способе репрезентации ею ценностей, отсекает традиционные, уже сильно разрушенные радикалы христианской этики или близких к ней нравственных конструкций жизненного мира и оживляет архаические или магические внеморальные представления о человеческой сущности. Может, однако, статься, что эти представления не столько «оживляются», сколько в силу необходимых обстоятельств принимают внешнее подобие, известную гомоморфность секулярных этических и, что крайне важно, антиисторических воззрений.

132

От имени «жизни», под которой для одних подразумевались совершенно определенные темы и нормы их развития, не имеющие ничего общего и даже просто права на существование для других, узаконивалось не только введение новых ценностных мотивов, но и новая экспрессивная техника их репрезентации. Актуализация подобных идеологических механизмов (можно указать также на другие столь же «пустые» ценностные формы: «время», «эпоха» и др., позволяющие устранить заинтересованность субъекта суждения, перенося его характеристику на проблематизированный объект) является симптомом дифференцирующейся системы.

133

См., например: Krysmanski H. Die utopische Methode: Eine literatur– und wissenssoziologische Untersuchung deutscher utopischer Romane des 20. Jahrhunderts. Köln; Opladen, 1963; а также: Дубин Б. В., Рейтблат А. И. Социальное воображение в советской научной фантастике // Социокультурные утопии ХХ века. М., 1988. Вып. 6. С. 14–48.

134

Можно указать, делая, правда, все необходимые оговорки, на неслучайные совпадения: первая утопия появляется у Платона, давшего учение об идеях – общих, универсальных понятиях.

135

Вот данные одного из немногих специальных исследований чтения фантастики (Альтов Г. Фантастика и читатели // Проблемы социологии печати. Новосибирск, 1970. Вып. 2. С. 74–91). Из всей подборки читателей НФ 70,2% составляют учащиеся: главным образом школьники – 30,7%, студенты – 20,6% (из них естественники – 13,1%, гуманитарии – 7,5%), а также представители технических специальностей: 16,7% (для сравнения, врачи – 7,3%, литераторы – 6,7%). Поскольку в нашей культуре достижительские определения записаны за мужскими ролями, то естественно, что мужчины среди читателей НФ будут преобладать – их 69%.

136

Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации. С. 26.

137

Альтов Г. Указ. соч. С. 79.

138

См. подробнее: Der wohltemperierte Mord. Frankfurt a.M., 1971; Marschee E. Die Kriminalerzählung: Theorie, Geschichte, Analyse. München, 1972.

139

Для этих регионов переводные романы имеют то же значение универсализирующих посредников, что в свое время переводы с английского, французского для русской читающей публики.

140

Координаты последующего анализа определены концептуальными разработками Ю. А. Левады и его соавторов. См.: Долгий В. М., Левада Ю. А., Левинсон А. Г. Урбанизация как социокультурный процесс // Урбанизация мира. М., 1974. С. 19–31; Они же. К проблеме изменения социального пространства-времени в процессе урбанизации // Урбанизация и развитие новых районов. М., 1976. С. 25–37.

141

Разумеется, любое сообщество или систему приходится считать так или иначе интегрированными уже по определению. Вместе с тем, далеко не для любого сообщества, не на всем протяжении его существования и не для каждого его члена интеграция становится проблематичной (тематизированной), а выработка интегративных образцов и механизмов, представительство всего социального целого – конститутивной характеристикой, институциональной нормой, специфическим компонентом дифференцированного ролевого определения или, наконец, персонально принимаемой на себя «миссией». Собственно, последнее соображение и делает необходимыми как теоретически, так и исторически ориентированные исследования того, какие значения, их конфигурации и типы втягиваются в механизмы интеграции, каковы модальности их предъявления, члены каких именно групп – включая символические аспекты соответствующих статусов и ролей – и применительно к кому берут или принимают на себя функции их производства, поддержания и трансляции, на какие социальные силы и культурные традиции они при этом опираются и какие социальные и культурные движения и формы вызывают к жизни, чем определяется и как обеспечивается взаимная согласованность действий участников таким образом заданной ситуации, каковы возможный и «реальный» эффект и перспективы их деятельности и, наконец, каков ее «широкий» исторический контекст, включая противоагентов, конкуренцию интересов, иные и альтернативные интенции и традиции и т. п.

142

См. об этом основополагающие работы Вольфганга Изера «Акт чтения», «Имплицитный читатель» и др.

143

Чрезвычайно существенные для обсуждаемых проблем трансформации значений и форм образования в условиях его массовости, а тем более – особо интенсивной массовизации («культурной революции» и др.), требуют специального и развернутого анализа, что, к сожалению, выходит за пределы данного текста.

144

См.: Чудакова М. Без гнева и пристрастия: Формы и деформации в литературном процессе 20–30‐х гг. // Новый мир. 1988. № 9. С. 240–260; Ерофеев В. Поминки по советской литературе // Литературная газета. 1990. № 27. С. 8, и др.

145

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Сознание историчности и поиски теории // Тыняновский сборник. Первые Тыняновские чтения. Рига, 1984. С. 113–124.

146

См.: Они же. К понятию литературной культуры // Литературный процесс и проблемы литературной культуры. Таллин, 1988. С. 119–126.

147

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 150–151, 191, 275; близкие высказывания см. в статье Б. Эйхенбаума «В поисках жанра» (Русский современник. 1924. Кн. 3. С. 228–231).

148

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1976. Т. 1. С. 139–140.

149

Genre. Plattsburgh, N. Y., 1968; ср.: Le Genre, Die Gattung, Genre: Colloque international. Universite de Strasbourg, 4–8 juillet 1979. Strasbourg, 1980.

150

Die Klassik Legende. Frankfurt a.M., 1977. S. 20. Подробнее см.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея классики и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 47–57.

151

См.: Зоркая Н. А. Предполагаемый читатель, структуры текста и восприятия (Теоретические истоки, проблемы и разработки школы рецептивной эстетики в Констанце) // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 138–175.

152

Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 151.

153

Мы отвлекаемся от очевидной дифференциации идейных программ внутри самой критики, которая особенно явна при каждом очередном взрыве (или спазме) культурного развития и должна анализироваться особо; см.: Эйхенбаум Б. В. В ожидании литературы // Русский современник. 1924. № 1. С. 280–290.

154

См.: Дубин Б. В., Рейтблат А. И. О структуре и динамике системы литературных ориентаций журнальных рецензентов (1820–1978 гг.) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990. С. 150–177.

155

См. об этом: Левада Ю. А. О построении модели репродуктивной системы (проблемы категориального аппарата) // Системные исследования: методологические проблемы: ежегодник, 1979. М., 1980. С. 182–184.

156

Mareuil A. Littérature et jeunesse aujourd’hui: La crise de la lecture dans l’enseignement contemporain. P., 1971; Dahrendorf M. Literaturdidaktik im Umbruch. Düsseldorf, 1975; Kypriotakis A. Die Leseinteressen der griechischen Jugendlichen. Köln, 1976.

157

Cawelti J. Adventure, mystery, and romance: Formula stories as art and popular culture. Chicago; L., 1976.

158

См.: Левинсон А. Г. Макулатура и книги: анализ спроса и предложения в одной из сфер современной книготорговли // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 63–88.

159

См.: Никитин М. М. К истории изучения русского лубка // Советское искусствознание. 1986. Вып. 20. С. 399–419, а также с. 391–398.

160

Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Проблемы поэтики и истории литературы. Саранск, 1973. С. 20–36; Stidien zur Trivialliteratur. Frankfurt a.M., 1968; Kreuzer H. Veränderungen des Literaturbegriffs. Göttingen; Zürich, 1975.

161

Iser W. Der Akt des Lesens: Theorie ästhetischer Wirkung. München, 1976; Jauss H. R. Ästhetische Erfahrung und literarische Hermeneutik. München, 1977. Bd. l; Wolff J. Hermeneutic philosophy and the sociology of art. London; Boston, 1975.

162

Gumprecht H. U. Soziologie und Rezeptionsforschung: Über Gegend und Chancen interdisziplinärer Zusammenarbeit // Neue Ansichten einer künftigen Germanistik. München, 1973. S. 48–74; Gumprecht H. U. Konsequenzen der Rezeptionsästhetik oder Literaturwissenschaft als Kommunikationssoziologie // Poetica. München, 1975. Bd. 7. S. 388–413; Link H. Rezeptionsforschung: Eine Einführung in Methoden und Probleme. Stuttgart etc., 1976.

163

Bourdieu P. Elemente einer soziologischen Theorie der künstlerischen Wahrnehmung // Theoretische Aufsätze der Kunstsoziologie. Stuttgart, 1976. S. 58–86; Bürger Chr. Textanalyse als Ideologiekritik: Zur Rezeption zeitgenössischer Unterhaltungsliteratur. Frankfurt a. M., 1973; Faulstich W. Domänen der Rezeptionsanalyse: Probleme, Lösungsstrategien. Ergebnisse. Kronberg/Ts., 1977; Grimm G. Einfiihrung in die Rezeptionsforschung // Literatur und Leser. Stuttgart, 1977. S. 11–84.

164

Bürger Chr. Op. cit.; Waldmann G. Kommunikationsästhetik: Die Ideologie der Erzählform. Mit einer Modellanalyse von NS-Literatur. München, 1976; Zimmermann B. Literaturrezeption im historischen Prozess: Zur Theorie einer Rezeptionsgeschichte der Literatur. München, 1977.

165

Mann P. H. Students and books. L.; Boston, 1974.

166

Левинсон А. Г. Старые книги, новые читатели // Социологические исследования. 1987. № 3. С. 43–49.

167

Систематический и предметный указатели в научных изданиях у нас в стране чаще всего отсутствуют, заменяясь именными: наука представляется авторитетом первооткрывателя или создателя.

168

Ong W. The literate orality of popular culture today // Ong W. Rhetoric, romance, and technology. Ithaca; L., 1971. P. 284–303.

169

Более полную информацию об изданиях произведений Фолкнера и переводах их на русский язык до 1979 г. можно получить из: Левидова И. М. Уильям Фолкнер: Библиография. Указатель. М., 1979.

170

Guillaume M. La politique du patrimoine. P., 1980.

171

Левинсон А. Г. Указ. соч.

172

Baudrillard J. Le système des objects. P., 1978.

173

Bronson B. Printing as an index of taste // Bronson B. Facets of the enlightment. Berkeley; Los Angeles, 1968. P. 326–365; Левинсон А. Г. Указ. соч..

174

Массовые издания объявляют копирайт, как правило, лишь на оформление, на другую – в сравнении с уже бывшими – перспективу истолкования, нормы понимания текста. В иных типах издания такую норму задает, например, реальный комментарий – перечень того в книге, что известно и без нее, из других книг, но выступает здесь уровнем «реальности».

175

Bronson B. Op. cit. P. 326–365; Eisenstein E. The printing press as an agent of change. Vol. 1–2. Cambridge, 1982.

176

Baudrillard J. Op. cit.

177

См.: Левада Ю., Левинсон А. «Похвальное слово» дефициту // Горизонт. 1988. № 10. С. 26–38.

178

См. публикацию их писем: Иллюзии и действительность // Литературное обозрение. 1988. № 6. С. 87–93.

179

Характерны различия и на уровне реального читательского поведения (затрат на покупку книг): если житель в Средней Азии в год покупает книг на 1 р. 50 коп., на Дальнем Востоке – на 2 р. 50 коп., в Московской области – на 6 руб., в Москве – на 16 руб., то в Латвии – на 10 руб., в Эстонии – на 20 руб. (причем в отдельных городах, скажем Тарту, этот показатель еще выше – 23 руб.).

180

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы в России // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 208–226.

181

Подробнее см.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Параллельные литературы: Попытка социологического описания // Родник (Рига). 1989. № 12. С. 24–31.

182

Подробнее об этом см.: Гудков Л., Гуревич М., Дубин Б. Что мы читаем? // Литературное обозрение. 1988. № 1. С. 93–97; Гудков Л., Дубин Б. Журнал и время // Литературное обозрение. 1989. № 1. С. 93–98.

183

В исследовании и в написании данной работы принимала участие Н. А. Зоркая.

184

Например, в 1929 г. «Вестник знания», издававшийся частным издательством П. П. Сойкина дважды в месяц тиражом 25 тыс., имел 3 абонемента (в качестве приложения можно было получить 6 книг «Классики мировой науки», 24 книги «Вестники знания», 6 книг «История искусств всех времен и народов», 6 книг Брэма «Жизнь животных» и т. д.). Журнал «Знание – сила», выходивший тиражом 15 тыс., имел пять бесплатных абонементных приложений, «Советский экран» (70 тыс. экз.) имел в качестве бесплатного приложения четыре больших альбома с 600 портретами артистов и режиссеров, а также два художественных альбома с 300 портретами, «Смена» (тиражом 40 тыс., 2 раза в месяц) имела одно бесплатное приложение и одно платное («На суше и в море» тиражом 35 тыс.), а также четыре книжных абонемента.

185

Большая часть журналов имеет тираж менее 5 тыс. экз., причем 37,2% из них – ниже 2,5 тыс. Не учитываются издания, выходящие реже, чем раз в квартал, а также периодические издания нежурнального типа. Тираж свыше 75 тыс. экз. имеет 501 издание, из них 95 – свыше 500 тыс. и более.

186

Мы тогда (в момент перестройки) не касались важнейшей проблемы – источников финансирования, т. е. тех, кто обеспечивает само существование подобного издания, в интересах кого оно, соответственно, издается, как поддерживается его функционирование (на основе бюджета, подписки, спонсорства и проч.). Понятно, что в условиях советской власти независимых от режима изданий быть не могло, поэтому в лучшем случае тогда – в духе времени – можно было говорить с некоторой надеждой о «кооперативных» издательствах и журналах. Уже это одно было признаком подступающего развала тоталитаризма. (Примеч. Л. Г. 2020 г.)

187

В принципе им был – единственный у нас такого рода еженедельник – софроновский «Огонек», который потом резко сменил характер своей деятельности, и, соответственно, за этим последовало изменение и аудитории. «Огонек» В. Коротича – это уже другой журнал. У нас в стране отсутствуют политические еженедельники, одна из самых распространенных форм дискуссионно-аналитического издания, что, конечно, связано с недемократическим характером политических институтов, отсутствием парламентских форм политической жизни и т. п., предполагающих самое активное участие печати в общественной жизни. Наши же журналы имеют скорее агитационно-пропагандистский характер, а не аналитическо-информационный, отсюда и такое слабое их развитие.

188

Не случайно цикл издания полемических, дискуссионных и политических журналов там вдвое или вчетверо короче: еженедельники и двухнедельники; о длительности редподготовки говорить не приходится.

189

См.: Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6. С. 22–34 (одна из пяти самых читаемых публикаций того года); Генри Э. Письмо «исторического оптимиста» // Дружба народов. 1988. № 3. С. 231–239. (Примеч. Л. Г. 2018 г.)

190

Социологию литературы образуют предметные исследования не только «художественного» текста, но и составляющих социальную систему литературы институтов: изучение социальной роли писателя и критика, изучение стандартов вкуса и характеристик читательской аудитории, книжного рынка; проблемы литературной социализации и социализации через литературу и многое другое, столь же значимое. Мы рассматриваем здесь лишь один из аспектов – возможность социологического анализа текста, позволяющего в известной мере соединить все прочие компоненты и подходы, обладающие собственной спецификой объяснительной работы соответствующей предметной области (социологии организации, политики, знания, средств массовой коммуникации, элиты и т. п.), в единую дисциплину. Именно текст – письменно закрепленная совокупность культурных значений – оказывается опосредующим и конституирующим социальные взаимодействия как «литературу».

191

Самым убедительным образом это показано Б. Дубиным и А. Рейтблатом в работах, описывающих циклическую смену состава литературной «классики» – периодические изменения структуры литературных авторитетов, а значит, и всех стандартов литературных оценок, ориентаций на образцы образно-символической техники литературной экспрессии и т. п. (см.: Дубин Б., Рейтблат А. О структуре и динамике системы литературных ориентаций журнальных рецензентов (1820–1878 гг.) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990. С. 150–176).

192

Iser W. Der Akt des Lesens: Theorie ästhetischer Wirkung. München, 1976. S. 16.

193

Об архаических, ритуально-магических функциях зеркала («волшебного стекла», «магического кристалла») как проводника в иной мир или раскрывающего истинный, невидимый человеку мир прошлого и будущего, стало быть, и настоящего, см.: Grabes H. Speculum, mirror und looking-glass: Kontinuität und Originalität der Spiegelmetapher in dem Buchtitel des Mittelalters und englischen Literatur des 13. bis 17. Jahrhunderts. Tübingen, 1973; Abrams M. H. The mirror and the lamp: Romantic theory and the critical tradition. L., 1960; Hartlaub G. F. Zauber des Spiegels: Geschichte und Bedeutung des Spiegels in der Kunst. München, 1951.

Остатки этой семантики и сегодня еще сохраняются в наименовании отдельных элементов эстетического реквизита. Так, например, в театре вертикальная плоскость сцены называется «зеркалом».

194

Как правило, хотя и не обязательно, в качестве материала брались романы в периодических изданиях или определенных сериях.

195

Inglis R. A. An objective approach to the relationship between fiction and society // American sociological review. 1938. Vol. 3. № 4. Р. 531–532.

196

«В конечном счете контент-анализ зачастую говорит нам в утонченной описательной, статистически аргументированной форме лишь то, что мы и так знаем из импрессионистического изучения того же материала» (Duncan H. D. Language and literature in society: A sociological essay on theory and method in the interpretation of linguistic symbols with a bibliographical guide to the sociology literature. Chicago, 1953. Р. 81).

197

Эмпирические «нормы» вкуса, соответственно, стандарты и критерии оценки определялись опросом «экспертных читателей», исходя из репрезентативной выборки.

198

Albrecht M. C. The relationship of literature and society // American journal of sociology. 1954. Vol. 59. № 3. Р. 432.

199

Kreuzer H. Veränderungen des Literaturbegriffs. Göttingen; Zürich, 1975.

200

См.: Thurn H. P. Zur Geschichte des Kulturbegriffs // Thurn H. P. Soziologie der Kultur. Stuttgart; Berlin; Köln; Mainz, 1976. S. 10–20.

201

Iser W. Op. сit. S. 7.

202

Интересно, что идеологическим претензиям «высокой» традиции литературы противостояли столь же идеологические представления «низовой»: диапазон того, что считалось «тривиальной» литературой, был не менее широк, однако критерии ее оценок предполагали прежде всего не эстетические достоинства экспрессивных стандартов (например, основывались не на «прекрасном» как высшей ценности выражения или не на «высоком), а апеллировали к благому, этическому, полезному и т. п., т. е. исходили прежде всего из традиций морализующей, нравоучительной и дидактической словесности, истоки которой можно искать в житийной литературе, поучениях, увещеваниях и иных религиозных сочинениях. Тривиальная литература включала и социально-критическую литературу – можно указать, например, на немецкую бюргерскую романистику XVII–XVIII вв. с ее критикой гуманистического и ренессансного гедонизма барочной аристократической или придворной литературы и противопоставлением ей аскетических идеалов и норм протестантско-бюргерской культуры или на тривиальную литературу XIX–ХХ вв. Во всяком случае, различные материальные, идеологические или этические представления предопределили тот иммунитет против «высокомерного снобизма» и претензий на культурное доминирование, против критики «пошлости» и «филистерства», прегрешений против вкуса и фактичности банальной и развлекательной литературы, который исходил от высокой художественной литературы и ее «групп поддержки» – академического литературоведения и критики. Защищенная от рационализации радикальной критикой социальной жизни больше, чем какими-либо иными механизмами, массовая литература, в том числе и Новейшего времени, в этих отношениях впрямую смыкалась с авангардом. Другими словами, вопреки оценочному делению на «подлинную» литературу и «псевдолитературу» (например, развлекательную и т. п.), конструктивные особенности их и идеологический базис одни и те же. См.: Hirsch A. Bürgertum und Barock im deutschen Roman: Ein Beitrag zur Entstehungsgeschichte des bürgerlichen Weltbildes. 2. Aufl. Köln; 1957; Flessau K. Trivialliteratur der Goethezeit. Köln; Graz, 1968; Borgmeier R. Soziale Probleme zum Zeitvertreib? Unterhaltung des Lesers und Gesellschaftskritik im viktorianischen Industrieroman // Text-Leser-Beudeutung. Grossenlinden, 1977. S. 19–42 etc.

203

См., например, выходящие с 1963 г. публикации рабочей группы «Poetik und Hermeneutik», инициированные Х. Блюменбергом, К. Хезельхаусом, В. Изером и Х. Р. Яуссом (всего за 1963–1998 гг. вышло 17 томов).

204

Duncan H. D. Op. cit. P. 14.

205

Ibid. P. 12.

206

Ibid. P. 17. Схожие положения выдвигает и Х. Н. Фюген. См.: Fügen H. N. Die Hauptrichtungen der Literatursoziologie und ihre Methoden. Bonn, 1964. S. 115–120.

207

Fügen H. N. Op. cit. S. 118.

208

Beeger W. Die entscheidenden sozialen Prozessen und sozialen Beziehungen in dem Roman «Der Richter» von Charles Morgan // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen, 1953/54. Jr. 6. H. 3. S. 564.

209

Fügen H. N. Op. cit. S. 118–119.

210

Willenborg G. Von deutschen Helden: Eine Inhaltsanalyse der Karl-May-Romanen. Köln, 1967.

211

Интересно, что при этом социологические конструктивные типологические построения (например, при исследованиях индустриализации или модернизации) получают значения как бы исторических стадий, т. е. соответствующих временны́х концептуальных определений.

212

См.: Knospe H. Literatursoziologie // Wörterbuch der Soziologie / Hrsg. W. Bernsdorf. Stuttgart, 1973. Bd. 2. S. 509.

213

Однако подобный способ работы должен характеризовать и рутинный позитивистский способ интерпретации в социологии: редукции тех или иных культурных семантических образований к «социальным структурам», обладающим в системах теоретического анализа функцией основания объяснения, детерминирующего принципа. Реакцией на этот долгое время господствующий метод теоретических построений были радикальная феноменологическая социология (этнометодология) и социология культуры. Последняя, взяв в качестве своих принципов не гуссерлевскую или шютцевскую феноменологию, а неокантианские методологические основания, продолжила социологию М. Вебера и Г. Зиммеля.

214

Thurn H. P. Soziologie der Kultur; Kultursoziologie // Kölner Zeitschrift fűr Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen, 1979. Jg. 31. H. 3.

215

Имеется в виду: Literatur und Gesellschaft vom neunzehnten ins zwanzigste Jahthundert / Hrsg. H. J. Schrimpf. Bonn, 1963.

216

Silbermann A. Soziologie der Literatur // Empirische Kunstsoziologie mit kommentierter Bibliographie. Stuttgart, 1973. S. 111, 117.

217

Ibid. S. 111.

218

В этом смысл и сила историко-социальных «комментариев» к тем или иным литературным произведениям, например: Лотман Ю. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. Л., 1980.

219

См.: Simmel G. Philosopie des Geldes. Leipzig, 1990; Shell M. The economy of literature. Baltimore; L., 1975.

220

Löwenthal L. Literatur und Gesellschaft. Neuwied; Berlin, 1964. S. 248.

221

См.: Ansichten einer künftigen Germanistik / Hrsg. J. Kolbe. München, 1969; Gumbrecht H. U. Soziologie und Rezeptionsästhetik: Über Gegenstand und Chancen interdisziplinären Zusammenarbeit // Neue Ansichten einer künftigen Germanistik / Hrsg. J. Kolbe, R. Hanser. München, 1973. S. 48–74.

222

Например, уже сам факт издания специального журнала по «Улиссу» Джойса свидетельствует о невозможности дать закрытую интерпретацию текста романа. В этом смысле роман уподобляется в функциональном отношении «литературе» в целом, т. е. институту.

223

Iser W. Op. cit. S. 36.

224

Ibid. S. 66.

225

«Концепт имплицитного читателя, – пишет Изер, – это трансцендентальная модель, посредством которой описываются всеобщие структуры воздействия фикциональных текстов. Он подразумевает и полагает задаваемого текстом читателя как “состоящего” из текстовых структур и структур действия» (Ibid.). Подобная точка зрения ситуационно предопределяет «читателя», его заданность текстом для того, чтобы он «был в состоянии» конституировать «смысловой горизонт», в который его переводят «проекции изображенных текстовых перспектив» (Ibid.). Другими словами, «концепт имплицитного читателя описывает процесс перехода текстовых структур посредством актов представления в читательский бюджет опыта» (Ibid. S. 67).

226

Не случайно сильнейшее влияние на рецептивную эстетику оказали феноменологическая социология и этнометодология (П. Бюргер, Т. Лукман и др.). Опираясь на принципы А. Шютца с его техникой изучения «конституирования типики жизненного мира», феноменологи и социологи выступили с радикальной критикой идеологичности позитивистской и структурно-функциональной социологии.

227

Brown H. H. A poetic for sociology: toward a logic of discovery for human sciences. Cambridge, 1977. P. 266–294.

228

Здесь и далее этим понятием в соответствии с традициями социологии знания обозначается совокупность представлений о реальности, обусловливающих символическое самоопределение той или иной социальной группы и фиксирующих структуру ее материальных и духовных интересов, претензии на авторитет и социальное положение.

229

Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы. Л., 1928. С. 7–8.

230

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 169 (далее в тексте – ПИЛК).

231

Тынянов Ю. Н. Проблемы стихотворного языка. М., 1965. С. 36.

232

Якобсон Р. О. Новейшая русская поэзия. Прага, 1921. С. 11.

233

См.: Медведев П. Н. Формальный метод в литературоведении. Л., 1928. С. 220–221.

234

Авторы глубоко признательны Ю. А. Леваде за замечания и соображения, высказанные в связи с данной работой.

235

Это совпадение отношения к литературе как «откровению» является поздним продуктом секуляризации культуры, внутримирским романтическим масштабом ценностного изменения реальности.

236

Подобная систематизация предпринята В. Изером и развита другими представителями рецептивной эстетики (Jauss H.-R. Literaturgeschichte als Provokation. Frankfurt a.М., 1970; Idem. Ästhetische Erfahrung und literarische Hermeneutik. München, 1977; Iser W. Der Akt des Lesens: Theorie Ästhetischer Wirkung. München, 1976; Idem. Der implizite Leser: Kommunikationsformen des Romans von Bunyan bis Bekett. München, 1972).

237

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 78 и далее.

238

Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 424–425, а также: Тоддес Е. А. Неосуществленные замыслы Тынянова // Тыняновский сборник. Рига, 1984. С. 38–39.

239

Потенции их, связываемые с представлением о литературном процессе как «борьбе» и отчетливым ценностным акцентом на «современности», намечались, в частности, в обращении к фигуре читателя как «литературного двигателя» (Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 170). Достойно внимания в этой связи и осознание принципиальных различий между подходами к литературе «педагога» и «критика», равно как и констатация автономной позиции читателя, которому «критика не нужна» (Там же. С. 148). Можно сказать, что в процессе размежевания с аксиоматикой литературных интерпретаций, ведущихся как «разговоры интеллигента с мужичком и взрослого с ребенком», когда читатель – «не человек, а как бы антропос, нуждающийся в воспитании» (Там же. С. 147–148), определились основные черты Тынянова – исследователя, равно как и особенности восприятия и развития его идей.

240

Показательны сравнительно близкие по времени интерес Тынянова к социологии литературы (Гинзбург Л. Я. О старом и новом. М., 1982. С. 363) и резюмирующие формулировки о недопустимости «механических склеек» и «академического эклектизма» (ПИЛК. С. 282).

241

Тодоров Ц. Понятие литературы // Семиотика. М., 1983. С. 355–369.

242

Jauss H.-R. Literaturgeschichte als Provokation; Idem. Ästhetische Erfahrung und literarische Hermeneutik.

243

Мы затрагиваем здесь лишь некоторые методологические проблемы, поднятые рецептивной эстетикой. Подробнее см.: Общество, литература, чтение. Восприятие литературы в теоретическом аспекте / Пер. с нем. под ред. О. В. Егорова. М., 1978; Зоркая Н. А. Теоретические истоки, проблемы и разработки школы рецептивной эстетики в Констанце // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 138–175; Стафецкая М. П. Герменевтика и рецептивная эстетика в ФРГ // Зарубежное литературоведение 70‐х годов. М., 1984. С. 243–265.

244

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1969. С. 23–121; см. также комментарий А. П. Чудакова на с. 384.

245

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. М., 1981. Т. 6. С. 508–509, 517.

246

Можно привести, разумеется, примеры и неэтатистских стратегий культурных элит, истоками которых будут те или иные течения просветительства. Мы указываем здесь на патримониальные группы модернизаторов как на первые по времени возникновения и, видимо, идеологически наиболее оформленные.

247

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 274.

248

Переписка А. С. Пушкина. М., 1982. Т. 2. С. 292. Эти слова получили истолкование в работах В. Э. Вацуро, М. И. Гилельсона и др. См. также: Тоддес Е. А. О мировоззрении П. А. Вяземского после 1825 года // Пушкинский сборник. Рига, 1974. С. 148–149.

249

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М., 1958. Т. 7. С. 269.

250

Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 149.

251

Григорьев А. Эстетика и критика. М., 1980. С. 195 (курсив наш).

252

«У русских есть названия, но нет ничего в действительности: Россия – страна фасадов; прочти этикетки, – у них есть цивилизация, общество, литература, театр, искусство, науки, а на самом деле…» (Кюстин А. де. Николаевская Россия. М., 1930. С. 79); «Россия – империя каталогов; если пробежать глазами одни заголовки, все покажется прекрасным, но берегитесь заглянуть дальше названия глав: откройте книгу, и вы убедитесь, что в ней ничего нет; правда, все главы обозначены, но их еще нужно написать» (Там же. С. 137). Ср. также: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1904. Ч. 3. Вып. 2. С. 305–308, 329. Точка зрения Кюстина неоднократно подвергалась резкой критике со стороны представителей разных общественных групп, начиная с А. С. Хомякова, И. С. Аксакова и др. Неоднозначной была в разные периоды и оценка А. И. Герцена. Само же это историческое обстоятельство не раз становилось предметом разбора современных исследователей. См., например: Панченко А. М. «Потемкинские деревни» как культурный миф // XVIII век. Л., 1983. Сб. 14. С. 93–104. Ср.: Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII в. // Учен. зап. Тартуского государственного университета. Тарту, 1974. Вып. 411. С. 65–89; Он же. Театр и театральность в строе культуры начала XIX в. // Лотман Ю. М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1973. Вып. 2. С. 42–74.

253

Веневитинов Д. В. Избранное. М., 1956. С. 210–211. Ср.: «Петр создал войско, флот, науки, законы, но не мог создать словесности, которая рождается сама собою, от своих собственных начал» (Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 7. С. 533).

254

Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981. С. 30.

255

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 192.

256

Исходный тематический конфликт осложняется при этом комплексом мотивов «помрачения» в результате стороннего «заговора» и действий связанной с ним фигуры «искусителя», культурного чужака, часто – иностранца. Об этих мотивах в прозе Тынянова см.: Тоддес Е. А. Неосуществленные замыслы Тынянова. С. 28–36. Развитие их в современной Тынянову литературе прослежено в статье: Чудакова М. О. Опыт историко-социологического анализа художественных текстов (на материале литературной позиции писателей-прозаиков первых пореволюционных лет) // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 112–137. В итоге базовый сюжет развивается как процесс разоблачения «наваждений» и обретения истины в результате «прозрения», вносимого в сознание героя представителем «целого», фигурой «спасителя». Неоднозначность оценки любого из компонентов конструкции, складывающейся в перспективе столь же разно оцениваемых инстанций авторитета, создает постоянное колебание в квалификации определяющегося между этими полюсами героя то как «жертвы», то как «отступника».

257

См.: Mannheim K. Ideologie und Utopie. Bonn, 1929.

258

Примечательно, что в отличие от нормативного литературоведения и критики, усилия которых направлены на дискриминацию оппонента, а по достижении господства над ситуацией и средствами ее истолкования – на элиминирование самой проблематики межгруппового конфликта и вообще социальных (групповых, институциональных) аспектов литературного процесса как оснований автономности иных перспектив воззрения на литературу, Тынянов делает факт литературной борьбы предметом анализа. Признавая релевантность манифестов каждой из сторон как конструктивного фактора литературного взаимодействия, он методически релятивизирует постулируемую целостность литературы и открывает уже для своих ближайших последователей новые предметные сферы изучения – экономику литературы и т. д. (см.: Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. М., 1929).

259

См.: Ключевский В. О. Неопубликованные произведения. М., 1983. С. 308.

260

Ср. резкую критику дилетантизма в литературной критике и академической науке Б. М. Эйхенбаумом. Отчетливо очерчивая специфику социальной ситуации исследователя, он писал: «Интеллигентская критика и интеллигентская наука стали одинаково оцениваться как дилетантизм… Нужны настоящие профессионалы» (Эйхенбаум Б. Методы и подходы // Книжный угол. 1922. № 8. С. 14; Он же. «5 = 100» // Там же. С. 38–41; Он же. В ожидании литературы // Русский современник. 1924. Кн. 1. С. 280–290).

261

«По особым условиям нашей исторической судьбы за последние полтора века на долю литературной поэзии, при слабом воздействии у нас науки, досталось высокое призвание быть почти единственной воспитательницей русского общества в течение довольно долгой поры <…>. Ей предстояло <…> совершить в русском обществе тот духовный подъем, который был еще не под силу нашей школьной несамостоятельной науке, и ускорить процесс нашего народного самосознания» (Аксаков К. С., Аксаков И. С. Указ. соч. С. 322).

262

Ср.: «Нет никакой другой формы, кроме чисто художественной формы, для передачи или выражения народности» (Анненков П. В. О значении художественных произведений для общества // Русская эстетика и критика 40–50‐х годов XIX века. М., 1982. С. 354); «Искусство <…> всегда и везде было выражением <…> общества <…> Никогда одна политическая история не в состоянии передать так жизнь народов, как передает ее поэзия и вообще искусство» (Боткин В. П. Стихотворения А. А. Фета // Там же. С. 462); «Художник не творит собственной своею силой: духовная сила народа творит в художнике» (Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы // Там же. С. 128).

263

Катков М. Н. Пушкин // Там же. С. 381. Ср. он же о литературном языке: «Истинный поэт есть великий знаток языка, хотя бы и не учился никакой грамматике, и в поэтических произведениях раскрываются перед нами тайны слова и ощущается тот дух, тот строй сознания, который составляет его основу в данное время народной жизни и образования» (Там же. С. 384); «Великое дело в жизни народа установившийся литературный язык. Ничем так не скрепляется народное единство, как образованием литературного языка. Пока еще шло это дело образования, мы в семье исторических народов казались отсталыми, были робкими учениками и подражателями. Кода дело это совершилось, русская мысль находит в себе внутреннюю силу для оригинального живого движения, и народная физиономия выясняется из тумана» (Там же. С. 397).

264

Аксаков К. С. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка // Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. С. 47. Ср. позднее у В. Б. Шкловского: «Они заменили историю русской литературы историей русского либерализма. А Пыпин относил историю литературы к истории этнографии» (Шкловский В. Сентиментальное путешествие: Воспоминания 1917–1922 гг. М.; Берлин, 1923. С. 271).

265

Катков М. Н. Указ. соч. С. 380–381.

266

«…Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим <…>. Сфера душевных сочувствий Пушкина не исключает ничего до него бывшего и ничего, что после него было и будет правильно и органически – нашего» (Григорьев Ап. Литературная критика. С. 166–167). Ср. у В. П. Боткина: «Только в искусстве русский ум отделался от чуждых ему элементов благодаря Пушкину и Гоголю» (П. В. Анненков и его друзья. СПб., 1892. С. 567).

267

Григорьев Ап. Указ. соч. С. 166.

268

Цит. по: Цейтлин Р. М. Григорий Осипович Винокур (1896–1947). М., 1965. С. 32.

269

Jauss H.-R. Literaturgeschichte als Provokation. S. 168.

270

Ср. отношение к «тривиальной» литературе и отказ от ее интерпретаций: «…посредственные писатели нужны только для того, чтобы могли быть предпринимаемы и поддерживаемы литературные спекуляции» (Аксаков К. С., Аксаков И. С. Указ. соч. С. 162). Если вспомнить слова Пушкина о «нравственном» (относящемся к нравам) значении успеха или влияния «ничтожных» сочинений и его призыв к критике не ограничиваться «литературными наблюдениями» (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 98–99), то нельзя не видеть, что пушкинское «всё» понимается его «наследниками» весьма выборочно. Ср. также: Шкловский В. Б. Тарзан // Русский современник. 1924. Кн. 3. С. 253.

271

Приведем в качестве примера терминологизированной метафоры понятие «текст» (ткань) и его производные (контекст, интертекст и проч.), прилагаемые уже не к письменному авторскому сочинению и тем более не к библейским стихам и отрывкам, а к поведению, городу, ритуалу, мифу, дому и т. п., к любым аналитическим построениям, которым придан статус объективированного целого, т. е. любой совокупности объектов, если для них полагается семиотическая презумпция – быть знаковыми артефактами. Но возможен и обратный процесс метафоризации термина при неконтролируемом переносе значения понятия, когда, например, тем же «текстом» становится природный процесс или объект. Примером оценочной, непонятийной метафоры могут служить выражения типа: «молодые культуры», как, впрочем, и бóльшая часть органических метафор (подробнее о метафоре см.: Гудков Л. Д. Метафора как форма содержательной рациональности в науке // Науки в их взаимосвязи: История. Теория. Практика. М., 1988. С. 172–193).

272

Ср.: Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л., 1982. С. 44–45.

273

Левада Ю. А. Игровые структуры в системах социального действия // Системные исследования. М., 1984. С. 273–293.

274

Ср.: Чудакова М. О. Социальная практика, филологическая рефлексия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова // Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 103–131.

275

Шкловский В. О теории прозы. М., 1929. С. 20; ср. с. 18, 35, 79, 80 и др.

276

Там же. С. 13.

277

Ср. их переписку, например письмо Б. Эйхенбаума В. Шкловскому от 25 июля 1925 г., а также: Чудакова М. О. Указ. соч.

278

Ср.: «Творческий акт – сознание себя в потоке истории» (Эйхенбаум Б. Сквозь литературу. Л., 1926. С. 236).

279

Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. С. 538.

280

Эйхенбаум Б. Мой временник. [Л.], 1928. С. 49, 86.

281

Там же. С. 49–50.

282

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, С. 568.

283

Жирмунский В. М. К вопросу о «формальном методе» // Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977. С. 94–105.

284

Шкловский В. Поденщина. Л., 1930. С. 217.

285

Эйхенбаум Б. Указ. соч. С. 50.

286

Шкловский В. О теории прозы. С. 60, 233.

287

Там же. С. 79–81, 205.

288

Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. С. 118.

289

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 293.

290

Эйхенбаум Б. Указ. соч. С. 49.

291

Эйхенбаум Б. Нужна критика // Жизнь искусства. 1924. № 4. С. 12.

292

Тодоров Ц. Поэтика // Структурализм: «за» и «против». М., 1975. С. 37–131.

293

Чудакова М. О. Указ. соч.

294

Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. С. 522.

295

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 568.

296

Шкловский В. О теории прозы. С. 211.

297

Пастернак Б. Переписка с Ольгой Фрейденберг. Нью-Йорк; Лондон, 1981.

298

Анализ проблемы см. в работе: Чудакова М. О. Социальная практика, филологическая рефлексия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 103–132.

299

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1983. С. 283.

300

Там же. С. 169, 189.

301

Там же. С. 264.

302

Эйхенбаум Б. Мой временник. Л., 1929. С. 55.

303

Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция. М., 1929. С. 7.

304

Эйхенбаум Б. Указ. соч. С. 59.

305

Шкловский В. Гамбургский счет. Л., 1929. С. 107.

306

Ср. групповое самоопределение: «не формалисты, а <…> спецификаторы» (Эйхенбаум Б. Вокруг вопроса о формалистах // Печать и революция. 1924. № 5. С. 3). О роли социологии в связи с этим см.: Томашевский Б. Формальный метод (вместо некролога) // Современная литература. Л., 1925. С. 152.

307

Эйхенбаум Б. В ожидании литературы // Русский современник. 1924. Кн. 1. С. 281.

308

Эйхенбаум Б. Вокруг вопроса о формалистах. С. 12.

309

Шкловский В. Третья фабрика. С. 89. Ср. о том же: «время литературной реакции» (Шкловский В. Гамбургский счет. С. 75).

310

Эйхенбаум Б. Мой временник. С. 60.

311

Там же. С. 51.

312

Шкловский В. Третья фабрика. С. 82.

313

Вольпе Ц. Теория литературного быта // За марксистское литературоведение. С. 147.

314

Эйхенбаум Б. 5 = 100 // Книжный угол. 1922. № 8. С. 40.

315

Ср. требование «установить закономерное соответствие известных поэтических стилей стилям экономическим, закон единства поэтического и жизненного стиля» (Ефимов Н. И. Социология литературы. Смоленск, 1927. С. 59).

316

Шкловский В. Поденщина. Л., 1930. С. 173. Ср. далее о литературной учебе: «Мысль о том, что можно учиться у классиков, основана на мысли о неизменности и всегдашней ощутимости старой художественной формы» (Там же. С. 182). Напротив, в реальной ситуации «учебы» проявлялась полная «неощутимость»: таков случай с Горьким, спутавшим Пушкина и Надсона (Там же. С. 184).

317

Шкловский В. Розанов. Пг., 1921. С. 24.

318

Эйхенбаум Б. В ожидании литературы. С. 280.

319

Шкловский В. Тарзан // Русский современник. 1924. Кн. 3. С. 254.

320

Эйхенбаум Б. В ожидании литературы. С. 280.

321

Журналист. 1925. № 8/9. С. 33.

322

Там же. С. 28.

323

Эйхенбаум Б. Мой временник. С. 85.

324

Об этих планах структуры сложных социальных действий, включая экономическое, см.: Левада Ю. А. Статьи по социологии. М., 1993. С. 61–70, 88–98. Тынянов предлагал дифференцировать и проблематику анализа «быта»; см. его понятие «речевой функции быта» (Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 278).

325

См.: Шкловский В. Чулков и Левшин. Л., 1933. С. 237–239, где развитие литературы помещено в рамки исторического процесса блокировки просвещенческих импульсов экономической динамики (в частности, города) бюрократическими административными структурами с их традиционалистской идеологией «официальной народности».

326

См.: Никитин М. И. К истории изучения русского лубка // Советское искусствознание. 1986. Вып. 20. С. 403 (ср.: Там же. С. 393).

327

Гаспаров М. Л., Смирин В. М. «Евгений Онегин» и «Домик в Коломне»: пародия и самопародия у Пушкина // Тыняновский сборник: Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 254–264. О поисках Тынянова-писателя в этой связи см.: Тоддес Е. А. Неосуществленные замыслы Тынянова // Тыняновский сборник: Первые Тыняновские чтения. Рига, 1984. С. 39–41.

328

Тынянов Ю. Н. Указ. соч. С. 283.

329

Там же. С. 513.

330

Там же. С. 277.

331

Социолог знания увидел бы в этой податливости теоретического концепта воздействию «реальности» своего рода методологический эквивалент того фатализма, который сказался в «Третьей фабрике» Шкловского и культурной позиции Эйхенбаума (см. указанную выше статью М. О. Чудаковой, а также: Чудакова М., Тоддес Е. Страницы научной биографии Б. М. Эйхенбаума // Вопросы литературы. 1987. № 1. С. 128–162).

332

В качестве примера реконструкции можно указать на работы Тынянова о Тютчеве и Гейне, где рассмотрены поиски Тютчевым синтеза такой конструктивной формы, которая допускала бы риторически-монументальную тональность высказывания, но одновременно гарантировала бы авторскую субъективность от высокопарности, почти неизбежной после смерти эпики и традиционной формы метафизики, наступления секулярного века культуры. Такой конструкцией стал «фрагмент» (ее аналогом в европейской живописи можно было бы считать жанр «руины» со всеми его стилистическими возможностями).

333

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 379; ср. также с. 372–374.

334

Синтаксис (Париж). 1987. № 18. С. 151–164.

335

Подробнее об этом см.: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея классики и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40–83; Дубин Б. В., Рейтблат А. И. О структуре и динамике системы литературных журнальных рецензентов (1820–1978 гг.) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990. С. 150–176.

336

Ср.: Eliot T. S. What is a classic? // Eliot T. S. On poetry and poets. L., 1957. P. 53–71.

337

Деятельное участие в обсуждении данной проблематики принял А. Г. Левинсон, которому авторы выражают глубокую благодарность.

338

Karstedt P. Studien zur Soziologie der Bibliothek. Wiesbaden, 1954. Реферат этой принципиально важной работы, подготовленный Л. Гудковым, см. в сб. «Библиотека и чтение: проблемы и исследования» (СПб., 1995. С. 157–187); русский перевод первой главы этой книги, сделанный Н. Зоркой, опубликован в «Новом литературном обозрении» (2005. № 74. С. 87–120).

339

Ср. соображения Т. С. Элиота об имперском характере литературной классики: Eliot T. S. On poetry and poets. L., 1957. P. 53–71.

340

Пекарский П. История Императорской Академии наук в Петербурге. СПб., 1870–1873. Т. 1, 2; Медынский Е. Н. Внешкольное образование. М., 1918. С. 162; см. также: Дерунов К. Н. Типичные черты в эволюции русской «общественной» библиотеки // Дерунов К. Н. Избранное. М., 1972. С. 62–141.

341

Семантику этого слова следует понимать исключительно в советском духе – организованной извне или сверху «общественности», что, конечно, не имеет ничего общего с европейской «публикой», «публичностью» или «общественностью» в духе die Öffentlichkeit Ю. Хабермаса (Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Neuwied; Berlin; Luchterhand, 1962).

342

«Систематическое разделение есть первейшая необходимость большой библиотеки. Без этого она, в строгом смысле, не может даже называться библиотекою: она ничем не отличается от простой лавки книгопродавца» (Собольщиков В. В. Об устройстве общественных библиотек и составлении их каталогов. СПб., 1859. С. 9). Характерны здесь как противопоставление библиотеки и книжного магазина, так и сконцентрированность библиотечной работы прежде всего на каталоге.

343

Лишь для библиотекаря значима и понятна маркировка библиотеки как «массовой». В отечественных условиях она начала применяться, видимо, с середины 1920‐х гг.

344

Отметим, что открытый доступ появился сравнительно недавно, когда произошло слияние специфического контингента массовой библиотеки, т. е. по крайней мере через поколение читателей. Его можно рассматривать как продукт и определенный этап социализирующей деятельности библиотек.

345

См.: Левинсон А. Г. Макулатура и книги: анализ спроса и предложения в одной из сфер современной книготорговли // Чтение: Проблемы и разработки. М., 1985. С. 63–88.

346

Для осознания особенностей современной ситуации полезно вспомнить критику К. Н. Деруновым соображений Н. А. Рубакина о необходимости для привлечения массового читателя держать «в особом шкафу» библиотеки «заведомую литературную дрянь» (романы А. Дюма и проч.) (Дерунов К. Н. Указ. соч. С. 152).

347

Наиболее явно прямая социализирующая роль библиотеки и жесткие ограничения на комплектование фонда видны в деятельности так называемых «народных» библиотек в России. Блокировка универсалистских принципов взаимодействия вела к перманентным напряжениям в сфере определения правового статуса библиотек этого типа. См.: Пругавин А. С. Запросы народа и обязанности интеллигенции в области просвещения и воспитания. СПб., 1895. С. 221–270; Звягинцев Е. А. Правовое положение народных библиотек за 50 лет. М., 1916.

348

Работа написана в середине 1980‐х гг.; опубликована (в доработанном виде) только в 1993 г.

349

Имеется в виду государственный эксперимент по организации альтернативной системы массового книгораспространения – получения дефицитных книг в обмен на сданную макулатуру. Эксперимент образцово описан и проанализирован А. Г. Левинсоном: Левинсон А. Г. Макулатура и книги: анализ спроса и предложения в одной из сфер современной книготорговли // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 63–83.

350

На оси частного – общего (скажем, индивидуального – социетального) можно группировать собрания, допустим, так: общее хранение общего достояния (типовые домашние библиотеки «макулатурных» и т. п. книг, аналог телевизора); общее хранение частного достояния (личные коллекции и архивы в государственном хранении); частное хранение частного достояния (личные архивы и библиотеки «архивного» типа).

351

Об аксиоматике письменной культуры из работ последнего времени см.: Goody J. The logic of writing and the organization of society. L., 1986; Pattison R. On literacy. Oxford, 1984.

352

О типах жилья, формирующихся и воссоздаваемых в отечественной истории, см.: Социологические исследования в дизайне. М., 1988. С. 96; о социальном зонировании домашнего пространства см.: Гражданкин А. И. Групповое и межгрупповое взаимодействие в сфере быта // Социологические исследования в дизайне. М., 1988. С. 50–66; см. также: Бодрияр Ж. Система вещей. М., 1999.

353

Стекло (в частности, одностороннее, зеркальное) – идеальный материал для обозначения границы своего и чужого, внутреннего и внешнего. Она подчеркивается и снимается им одновременно, что соединяет значения прозрачности (доступности взгляду) и отделенности (дистанции для обозрения). В промышленную эпоху стекло становится универсальным эквивалентом всякого рода покрывал, занавесей и других способов выделения зон повышенной значимости, незаменимым в этом смысле музейным и выставочным оформительским материалом.

Для более специализированного анализа стоило бы разделить как различные коммуникативные посредники (и, соответственно, индикаторы различных социальных, в том числе семейных, структур и отношений) – вещи, книги и приборы, выделив среди последних, как это делает А. И. Гражданкин, масскоммуникативные механизмы общего действия приемно-передаточного типа, без подсистем памяти (телевизор, радиоприемник), и избирательные запоминающе-воспроизводящие устройства индивидуальной адресации (магнитофон, видео). Далее можно связывать их с различными фазами и формами урбанизации и социализации.

354

Стекло (зеркало) и здесь выступает идеальным материалом: не вбирая пыль – «время», – оно выявляет ее наличие, позволяя своевременно устранять; если в отношении прозрачности оно символизировало культуру как социальность, то в данном значении приравнивается к белизне, отсылающей, по крайней мере в европейской культуре, к вне– или надчеловеческой чистоте «природного» либо «запредельного».

355

См. об этом: Левинсон А. Г. Старые книги, новые читатели // Социологические исследования. 1987. № 3. С. 43–49.

356

«Выставочная» посуда или книги в стенке, как и экспонаты музея, подчиняются запрету на дублетность: они должны представлять «уникумы», хотя являются продуктом массового производства.

357

В определенных условиях (скажем, при последовательной изоляции и блокировке культуротворческих сил) подобные оценки могут стать орудием в чисто идеологической борьбе между различными подгруппами и слоями самих последователей: например, отбирающими и интерпретирующими, в этом смысле формирующими наследие группами литературной критики, педагогической интеллигенцией, с одной стороны, и воспитуемым, обеспечиваемым населением, с другой. Культурный инструментарий, выработанный в одних условиях и по одним поводам, находит применение в других руках и обстоятельствах для иных целей.

358

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Библиотека как социальный институт // Методологические проблемы теоретико-прикладных исследований культуры. М., 1988. С. 292–293.

359

Массовый характер этих образований определен, с одной стороны, в плане социального взаимодействия – идеологией и основывающейся на ней практикой доминирующих, обеспечивающих и воспитующих инстанций. Однако воплощен в этом и момент самосознания, идеологического самоопределения, известный в европейской истории: так, Г. Зиммель обнаружил его в пореволюционных социальных движениях конца XVIII – начала XIX в., когда «практическими отношениями власти» овладели «классы, сила которых заключалась не в очевидной значимости индивидуальных личностей, а в их “общественном” бытии» (цит. по: Ионин Л. Г. Георг Зиммель – социолог: Критический очерк. М., 1981. С. 34).

360

См. о ней в: Schwartz В. Queuing and waiting. Chicago; L., 1975.

361

См.: Otto U. Die literarische Zensur als Problem der Soziologie der Politik. Stuttgart, 1968; Левченко И. Я. Цензура как общественное явление. Екатеринбург, 1995.

362

Данило Киш называет цензора «двойником Писателя» и трактует писательскую работу как борьбу с этим двойником, который ведет себя как всевидящий и всеведущий, но принципиально Невидимый бог. См.: Kiš D. Censorship/Self-Censorship // Kiš D. Homo Poeticus. Essays and interviews. N. Y., 1995. P. 91–92.

363

Habermas J. The structural transformation of the public sphere. Cambridge, Mass., 1989.

364

См.: Lefort C. L’invention démocratique: Les limites de la domination totalitaire. P., 1981.

365

См.: Цензура в царской России и Советском Союзе. М., 1995; На подступах к спецхрану. СПб., 1995; Цензура в СССР: Документы 1917–1991. Бохум, 1999; Блюм А. В. За кулисами «министерства правды»: Тайная история советской цензуры 1917–1929. СПб., 1994; Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора, 1929–1953. СПб., 2000.

366

См.: Дубин Б. Кружковый стеб и массовые коммуникации: к социологии культурного перехода // Дубин Б. В. Слово – письмо – литература: Очерки по социологии современной культуры. М., 2001. С. 163–174.

367

См.: Leenhardt J. La sociologie de la littérature: Quelques étapes de son histoire // Revue international des sciences sociales. 1967. № 4. P. 555–572; Clark P. P. The sociology of literature: An historical introduction // Research in sociology of knowledge, sciences and art. 1978. Vol. 1. P. 237–258.

368

См.: Adorno A. Noten zur Literatur. Frankfurt a.M., 1966–1969. Bd. 1–3.

369

См.: Iser W. Der Akte des Lesens: Theorie astetischer Wirkung. Munchen, 1976.

370

См.: Ефимов Н. И. Социология литературы: очерки по теории историко-литературного процесса и по историко-литературной методологии. Смоленск, 1927.

371

См.: Zima P. V. Manuel de sociocritique. P., 1985.

372

См.: Яусс Х. Р. История литературы как провокация литературоведения // НЛО. 1995. № 12. С. 34–84.

373

См.: Шюккинг Л. Социология литературного вкуса. Л., 1928.

374

Wiese L. von. Das Verfahren bei beziehungswissenschaftlichen Induktionen und Analysen von Schriftwerken // Kölner Vierteljahrshefte fur Soziologie. 1925/1926. Jg. V. H. 1/2. S. 84–90.

375

См.: Studien zur Trivialliteratur. Frankfurt a.M., 1968.

376

Inglis R. An objective approach to the relationships between fiction and society // American socioljgical review. 1938. Vol. 3. № 4. P. 526–533.

377

Berelson B. Who read books and why? // Mass culture. Glencoe, 1957. P. 119–125.

378

Albrecht M. C. The relationship of literature and society // American journal of sociology. 1954. Vol. 59. № 5. P. 425–436.

379

Bourdieu P. La distinction: Critique sociale du jugement. P., 1979; Idem. Les regles de l’art: Genese et structure du champ littéraire. P., 1992; Grivel Ch. Production de l’interet romanesque: Un état du texte (1870–1880): Un essai de constitution de sa théorie. La Haye; P., 1973.

380

Sorokin P. A. Social and cultural dynamics. Vol. 1. Fluctuations and forms of art. N. Y., 1937; Kavolis V. History on art’s side: Social dynamics and artistic efflorescences. Ithaca; L., 1972.

381

Escarpit R. Sociologie de la littérature. P., 1958.

382

Otto U. Die literatische Zenzur als Problem der Soziologie der Politik. Stuttgart, 1968.

383

Cawelti J. G. Adventure, mystery and romance: Formula stories as art and popular culture. Chicago, 1976. См. также: Другие литературы: [Тематический номер] // НЛО. 1996. № 22.

384

См. об этом: Riesman D. The oral tradition, the written word and the screen image. Yellow Springs, 1956.

385

Ср.: Dubois J. Le roman policier ou la modernité. P., 1992.

386

См.: Krysmanski H. Die utopische Methode: Eine literaturund wissenssoziologische Untersuchung deutscher utopischer Romans des 20. Jahrhunderts. Köln; Opladen, 1963.

387

См.: Зонтаг С. Порнографическое воображение // Зонтаг С. Мысль как страсть / Сост., ред., пер. Б. Дубина. М., 1997. С. 65–96.

388

См.: Wolff J. Hermeneutic philosophy and the sociology of art. L.; Boston, 1975; Гудков Л. Д. Метафора в поэтической речи: метафизика культурного // Гудков Л. Д. Метафора и рациональность как проблема социальной эпистемологии. М., 1994. С. 351–402.

389

См.: Agamben G. Nel mondo di Odradek // Agamben G. Stanze: La parola e il fantasma nella cultura occidentale. Torino, 1977. P. 39–70.

390

См.: Jauss H. R. Ästethische Erfahrung und literarische Hermeneutik. München, 1977.

391

Подробнее см.: Зоркая Н. А. Предполагаемый читатель, структуры текста и восприятия: (Теоретические истоки, проблемы и разработки школы рецептивной эстетики в Констанце) // Чтение: проблемы и разработки. М., 1985. С. 138–175.

392

См.: Шартье Р. Автор в системе книгопечатания // НЛО. 1995. № 13. С. 188–214; Silbermann A. Der Übersetzer: Eine berufs– und literatursoziologische Untersuhung. Wiesbaden, 1985.

393

См.: Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994; Geiger Th. Aufgaben und Stellung der Intelligenz in der Gesellschaft. Stuttgart, 1949; Parsons T. The intellectual: A social role category // On intellectuals. Garden City, 1969. P. 3–24; Habermas J. Strukturwandel der Offentlichkeit. Darmstadt; Neuwied, 1962 (рус. перевод: Структурное изменение публичной сферы / Пер. с нем. В. В. Иванова. М., 2016); Eisenstadt S. N. Intellectuals and tradition // Daedalus. 1972. Vol. 101. № 2. P. 1–19.

394

Die Klassik Legende. Frankfurt a.M., 1971. S. 72.

395

Escarpit R. La definition du terme «littérature» // Le littéraire et le social. P., 1970. P. 259–272; Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Проблемы поэтики и истории литературы. Саранск, 1973. С. 20–36; Kreuzer H. Veränderungen der Literaturbegriffs. Göttingen; Zürich, 1975.

396

Левада Ю. А. Статьи по социологии. М., 1993; Eisenstein E. The printing press as an agent of change. Vol. 1–2. Cambridge, 1982; Goody J. The logic of writing and the organization of society. Cambridge, 1986; Ong W. Orality and literacy. L.; N. Y., 1982.

397

Steiner G. In a post-culture // Steiner G. Extraterritorial: Papers on literature and language revolution. N. Y., 1971. P. 155–171.

398

Escarpit R. La definition du terme «littérature».

399

Bronson B. Printing as an index of taste // Bronson B. Facets of the Enlightenment. Berkeley; Los Angeles, 1968. P. 326–365.

400

Фуко М. Что такое автор? // Фуко М. Воля к власти. М., 1996. С. 7–46.

401

Tenbruck F.-H. Bürgerliche Kultur // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 1986. Sonderheft 27. S. 263–285; Thurn H. P. Soziologie der Kultur. Stuttgart; Berlin; Köln; Mainz, 1976.

402

О подобном процессе в других регионах см.: Grünebaum G. E. Von Begriff und Bedeutung eines Kulturklassizismus // Klassizismus und Kulturverfall: Vorträge. Frankfurt a.M., 1960. S. 5–38.

403

Benjamin W. Sharles Baudelaire: Ein Lyriker im Zeitalter der Hochkapitalismus. Frankfurt a.M., 1969; Man P. de. Literary history and literary modernity // Man P. de. Blindness and insight: Essays in the rhetoric of contemporary criticism. L., 1983. P. 142–165.

404

См.: Kermode F. The classic: Literary images of permanence and change. N. Y., 1975.

405

См.: Jauss H. R. Literarishe Tradition und gegenwärtiges Bewusstsein der Modernität // Aspecte der Modernität. Göttingen, 1965. S. 150–197.

406

См.: Bauman Z. Legislators and interpreters: On modernity, postmodernity and intellectuals. Cambridge, 1987.

407

См.: Дубин Б. В. Литературная классика в идеологиях культуры // Библиотека. 1997. № 4. С. 7–11.

408

Watt I. The rise of the novel. Berkeley; Los Angeles, 1959.

409

Watt I. Op. cit.

410

Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе. М., 1976. С. 486–515.

411

Vogüé E.-M. de. Le roman russe. Paris, 1886. В рус. переводе: Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский. М., 1887.

412

Huyssen A. After the great divide: Modernism, mass culture, post-modernism. Bloomington; Indianapolis, 1986; Docker J. Postmodernism and popular culture. Cambridge, 1995.

413

Shulte-Sasse J. Literarische Wertung. Stuttgart, 1976.

414

См.: Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit; Bürger P. Aktualität und Geschichtlichkeit: Studien zum gesellschaftlichen Funktionswandel der Literatur. Frankfurt a.M., 1977; Bourdieu P. La distinction.

415

См.: Benjamin W. Op. cit.

416

См.: Minor L. W. The militant hackwriter: French popular literature 1800–1848. Its influence, artistic and political. Bowling Green (Ohio), 1975; Bourdieu P. Les regles de l’art: Genese et structure du champ littéraire.

417

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit.

418

Graňa C. Bohemian versus bourgeois: French society and the French man of letters in the 19-th century. N. Y., 1964.

419

Vessillier-Ressi M. Le métier d’auteur: Comment vivent-ils? P., 1982. P. 36.

420

Clark P. P. Literary France: The making of a culture. Berkeley; Los Angeles; L., 1991.

421

Engelsing R. Der literarische Arbeiter. Göttingen, 1976.

422

Leavis Q. D. Fiction and the reading public. Harmondsworth, 1979.

423

Meynieux A. La littérature et le metier d’écrivain en Russie avant Pouchkine. P., 1966; Рейтблат А. И. От Бовы к Бальмонту: очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века. М., 1991.

424

Minor L. W. Op. cit.

425

Frye N. The critical path: An essay on the social context of literary criticism. Bloomington; L., 1973; Hohendahl P. U. Literaturkritik und Öffentlichkeit. München, 1974.

426

Dumazedier J., Hassenforder J. Eléments pour une sociologie comparée de la production, de la diffusion et de l’utilisation du livre. P., 1962; Bronson B. Printing as an index of taste; Lauterbach B. R. Bestseller: Productions– und Verkaufsstrategien. Tübingen 1979.

427

См.: Benichou P. Le sacre de l’ecrivain, 1750–1830: Essais sur l’avènement d’un pouvoir spirituel laique dans la France moderne. P., 1973; Viala A. Naissance de l’écrivain: Sociologie de la littérature a l’âge classique. P., 1985.

428

См.: Thiesse A.-M., Mathieu H. Déclin de l’âge classique et naissance des classiques: L’évolution des programmes littétaire de l’agrégation depuis 1890 // Littérature. 1981. № 42. P. 89–108; Balibar R., Merlin G., Tret G. Les français fictifs: Le rapport des styles littéraires au français national. P., 1974.

429

См.: Rosengren K. E. Sociological aspects of literary system. Stockholm, 1968; Idem. Time and culture: Developments in the Swedish literary frame of reference // Cultural indicators: An intern. symposium. Wien, 1984. P. 237–257.

430

См.: Дубин Б. В., Рейтблат А. И. О структуре и динамике системы литературных ориентаций журнальных рецензентов (1820–1978) // Книга и чтение в зеркале социологии. М., 1990. С. 150–176.

431

См.: Карштедт П. Очерки по социологии библиотеки (реферат) // Библиотека и чтение: проблемы и исследования: сб. науч. трудов. СПб., 1995. С. 157–187; Wang W. Bibliotheken als soziale Systeme in ihrer Umwelt. Köln, 1989.

432

См.: Clark P. P. Literary France: The making of a culture.

433

Vessillier-Ressi M. Op. cit. P. 170–172; ср.: Moulin R., Costa P. L’artiste, l’institution et le marche. P., 1992.

434

Kadushin Ch. The American intellectual elite. Boston; Toronto, 1974.

435

Shils E. Metropolis and province in the intellectual community // Shils E. Selected papers. Chicago; L., 1974. Vol. 1. P. 355–371.

436

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы в России // Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 208–226.

437

См.: Strada V. Le veglie de la ragione: Miti e figure della letteratura russa da Dostoevskij a Pasternak. Torino, 1986; Левада Ю. А. Указ. соч.

438

См.: Гудков Л. Д., Дубин Б. В. Интеллигенция: заметки о литературно-политических иллюзиях. М.; Харьков, 1995.

439

На русском материале см.: Szpociński А. Obraz kultury rosyjskej w podrécznikach szkolnych // Kultura i społeczeństwo. 1997. № 1. S. 119–127; на французском: Jеу М. La littérature au lycée: L’invention d’une discipline (1880–1925). Metz; P., 1998. В общем плане обсуждение проблемы см.: Дубин Б., Зоркая Н. Идея классики и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом. М., 1983. С. 40–82 (о школьном преподавании литературы – с. 72–80).

440

См. посвященный этому спецвыпуск «Нового литературного обозрения» (2003. № 59).

441

Чтобы показать принципиально иную возможность трактовки, приведем мысль Лоренса Даррелла: для писателя значима точка зрения «слона», а не повседневного человека и не птичьего полета.

442

См., например: Майков В. Н. Краткое начертание истории русской литературы, составленное В. Аскоченским // Отечественные записки. 1846. № 9. Отд. V. С. 1–24.

443

Отметим, что в самой литературе моменты осознания истории – редукция к уровню частного, субъективного существования и действия – постоянно, хотя и не систематически возникают, но не могут быть артикулированы в качестве позитивного предмета. Чаще они проявляются именно в качестве негативной формы субъективности: литературного описания неполноты существования, зависимости, депривации. Но они никогда не могут стать предметом литературно-критического и тем более литературоведческого, теоретико-литературного описания и анализа. Эта недоношенность теоретической проблематики могла бы – при других обстоятельствах или в других условиях – компенсироваться моралистическим психологизированием, пусть даже дидактикой иллюстрирования «психологических типов» при преподавании тривиальной литературы в школе, но и этого в России не происходит. Психологии в этом смысле в России нет и не может быть, как, впрочем, нет и самой истории.

444

См.: Strada V. Le veglie de la ragione: Miti е figure della letteratura russa da Dostoevskij а Pasternak. Torino, 1986.

445

Гудков Л., Дубин Б. Понятие литературы у Тынянова и идеология литературы в России // Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 208–226; Strada V., Dubin В., Gudkov L. Letteratura е societa // Enciclopedia delle scienze sociali. Roma, 1996. Vol. V. Р. 246–260. Боковая, неофициозная история советской литературы воспроизводит в своих событиях тип «советского интеллигента», не имеющего другой истории и других партнеров, кроме власти (и ее версии исторического прошлого), – нет доверия, нет интереса к Другому, нет и представлений о себе, своих возможностях, кроме тех, которые связаны с обслуживанием власти.

446

Эйхенбаум Б. Нужна критика // Жизнь искусства. 1924. № 4. С. 12.

447

Приведем цитату в контексте: «Винокур в своей книге “Биография и культура” определяет биографию как “жизнь личности в истории”. Из чередования страдательного переживания исторических давлений и полуиллюзорной активности – получается ли биография? Уж очень не по своей воле биография?» (Тыняновский сборник. Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 230).

448

См., например: Теория литературы: основные проблемы в историческом освещении. М., 1962–1965. Кн. 1–3; Русская литература в историко-функциональном-освещении. М., 1979; Методология анализа литературного процесса. М., 1989; Теория литературы. Литературный процесс. М., 2001. Т. IV.

449

Методология анализа литературного процесса. С. 4–5.

450

Таков подход советской «исторической поэтики» 1970–1980‐х гг., положенный в основу капитального академического издания «История всемирной литературы» (Т. 1–8. М., 1983–1994). Из более поздних по времени работ той же концептуальной направленности см.: Историческая поэтика: литературные эпохи и типы художественного сознания. М., 1994; Бройтман С. Историческая поэтика. М., 2001.

451

См., например: Козлов С. Л. Литературная эволюция и литературная революция: к истории идей // Тыняновский сборник. Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 112–119. Трактовка и динамика жанровых категорий аналитически представлена в статье концепцией Ф. Брюнетьера, значимой, в частности, для Шкловского; характерно, что и «История» в ней принимает методологически более проясненный вид «истории идей».

452

Динамическая поэтика: От замысла к воплощению. М., 1990.

453

Ср.: Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: комментарий. Л., 1980.

454

Литературный канон как проблема // НЛО. 2001. № 51. С. 5–88; Кормилов С. И. Возникновение и формирование представления о классиках русской литературы ХХ века // Традиции русской классики ХХ века и современность. М., 2002. С. 3–9. См. также: Brooks J. Russian nationalism and russian literature: the canonization of the classics // Nation апd ideology / Eds. I. Ваnас, J. G. Ackerman, R. Szporluk. Boulder, 1981. Р. 315–334; Дубин Б. Пополнение поэтического пантеона // НЛО. 1996. № 2. С. 391–393.

455

В строгом смысле здесь характерным образом смешиваются разные значения «исторического»: собственно история и масштабность изменений. Так как сами российские гуманитарии никакого отношения к идущим переменам не имеют (они не ими вызваны, поскольку никакой собственной смысловой интеллектуальной работы ими произведено для этих перемен не было), то «историчность» здесь выступает как субститут слова «внешние», «значительные», оказывающие «на нас существенное воздействие» (хотя и не влияние).

456

Возможно, у концептуалистов это своего рода отклик на тогдашний американский поп-арт или его типологически параллельный вариант. Массовизация советского – сталинского и брежневского – здесь (как у Уорхолла – по отношению к «американскому», американской мечте и ее звездным символам) эстетизирует его и одновременно как бы превращает в масскульт. Но и только – дальнейшая рефлексия, рационализация этим закрывается, поскольку болезненный мотив вытеснен в сферу анонимного и тем самым закапсулирован, стал опустошенным декоративным мотивом. По механизму перед нами – отрефлексированная Тыняновым пародизация, ее «перевернутый» вариант – использование готовой, а часто и хрестоматийно известной формы (от Пушкина до Окуджавы) для узкого и местного, окказионального смысла. Такова по типу поэзия капустников, всякого рода «домашние» поздравления в стихах с днем рождения и другими праздниками, тюремная и блатная лирика, стихи в девичьих и дембельских альбомах и проч., и проч. – словесные продукты закрытых и нередко принудительно закрытых, репрессивных сообществ.

457

Переплетенность, взаимодействие и взаимозаменимость «канона» и «ереси» как механизм организации, воспроизводства культуры и динамики общества, в особенности «опоздавших» обществ и периферийных культур, описаны, например, Гарнаком, Трельчем, а ближе к нашему времени – Вальтером Липпом, в литературе же отрефлексированы Борхесом (в новеллах «Богословы», «Три версии предательства Иуды» и др.).

458

Baudelaire Сh. Oeuvres complètes. P., 1999. Р. 790–815. Трактовку этих идей Бодлера (в сопоставлении с Рембо, Ницше, Арто) см.: Ман П. де. Слепота и прозрение. СПб., 2002. С. 190–220. В принципе, этот круг вопросов как новую познавательную проблему поднял уже Кант в «Критике способности суждения».

459

См.: Шкловский В. Современники и синхронисты // Русский современник. 1924. № 3. С. 232–237.

460

Baudelaire Ch. Op. cit. Р. 795.

461

Продолжим цитату: «Последние полтора столетия история этой почтенной дисциплины свидетельствует о неуклонной деградации. Все ее взлеты и вершины целиком относятся к XIX веку. Патриархи дисциплины видели свою высшую цель в том, чтобы представить историю литературных произведений как путь самопознания идеи национальной индивидуальности. Сегодня эти вершины стали далеким воспоминанием» (Яусс Х. Р. История литературы как провокация литературоведения // НЛО. 1995. № 12. С. 39).

462

Сошлемся на резюме публикатора, переводчика и комментатора этой статьи Яусса, Наталии Зоркой: «Регулярно проводившиеся этой исследовательской группой <…> коллоквиумы объединял – при всем тематическом разнообразии работ, вошедших в издаваемые на их основе сборники <…> – прежде всего теоретический интерес к смысловой организации реальности, к структурам и механизмам смыслопорождения, соответственно, – и к проблеме восприятия и интерпретации этих структур. У входящих в группу литературоведов этот интерес выражался в занятиях прежде всего неканоническими жанрами литературы или “пограничными” феноменами эстетического, а также в анализе модернистской поэзии и прозы, “нового романа” и т. д. – т. е. в тех предметных областях, где особенно явной становилась ограниченность и оценочная нормативность традиционных интерпретационных моделей и методов филологического анализа. Симптомом неадекватности интерпретации самим литературным явлениям – момент, постоянно подчеркивавшийся Яуссом и его коллегами, – является то обстоятельство, что рассмотрение литературных фактов, выходящих за рамки традиционной поэтики, осуществляется в негативных категориях» (Там же. С. 34).

463

Такому подходу может соответствовать только точка зрения «объективного наблюдателя», результатом которой будет «историческое» или «культурное целое», «история», «эпоха», «общество» или даже «литературный процесс».

464

Ср. беспомощность литературоведа в неудобной и непривычной для него ситуации нынешнего вторжения массовой культуры и необходимости анализировать поэтику или тематику тривиальной литературы. Результат – «простое как мычание».

465

Можно сказать, что здесь имеет место такой же принципиальный переворот, который происходит при передаче власти от аристократии и дворянства к буржуазии, когда личные отношения господства-подчинения, феода и верности заменяются отношениями формально-всеобщими – деньгами, универсально-безличными средствами измерения ценностей и ценностных опосредований, всеобщих коммуникаций. Принцип аристократического вкуса (оценки, основанной на знании канона) сменяется принципом релятивности ценного, необходимости указать на того действующего, для кого и в отношении кого некие высказывания носят ценностный характер. Таково семантическое значение и русского слова «общество» во второй половине XIX – начале ХХ в., английского «society» или немецкого «Gesellschaft» в отличие от государства (господства) в патриархальном или современном смысле. «Общество» (понятие или социологическая конструкция общества) не имеет властных измерений.

466

Вейман Р. История литературы и мифология. М., 1975. С. 25.

467

Идеологический в строго социологическом смысле: когда идеи не просто соединяются с различного рода групповыми или институциональными интересами, но выступают в качестве основания для претензий на власть, авторитет, признание, социальный контроль или в виде требования материальных возможностей.

468

См.: Berelowitch А. L’ Occidente о l’utopia di un mondo normale // Europa-Europe. 1993. № 1. Р. 31–43.

469

О философии мы вообще не говорим – это полный труп. Нельзя же в самом деле считать «философским», например, такой журнал, как «Логос», который старательно имитирует формы чужого философского дискурса. В нем могут появляться сами по себе вполне интересные переводные статьи, но это не реплики в актуальной дискуссии, а кальки уже отзвучавшего и напечатанного не здесь и не сейчас. Они не делают издание специальным журналом, как не делает его украденное название старым «Логосом».

470

В социальных науках такие центры – находящиеся на самообеспечении, как Левада‐Центр, или существующие за счет зарубежных грантов, как, например, «Демоскоп» и Институт демографии А. Вишневского, – возникли. Это значит, что здесь имеет место не просто независимость, а спрос на другие формы и методы работы, необходимость в другого рода информации, что здесь идут реальные процессы социальной дифференциации. Другими словами, новые формы работы возникают там, где ставится задача учитывать условия для другого типа социальности, других отношений с партнерами, другое понимание познавательного или культурного интереса. Во всех же остальных случаях воспроизводится монадологический культурный идиотизм (не в смысле глупости, а в смысле стерильности к новому), инерция того, что сложилось в позднесоветское время.

471

Подробнее см. в наших статьях: Институциональные изменения в литературной культуре России (1990–2001 гг.) // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 6. С. 43–55; Издательское дело, литературная культура и печатные коммуникации в современной России // Либеральные реформы и культура. М., 2003. С. 13–89.

472

См., например, один из примеров ранней констатации подобных симптомов: Чудакова М., Чудаков А. Заметки о языке современной прозы // Новый мир. 1972. № 1. С. 212–245.

Content

Лев Гудков, Борис Дубин
Литература как социальный институт. Сборник работ

К ИСТОРИИ ОДНОГО НЕЗАВЕРШЕННОГО ПРОЕКТА

Л. Гудков, Б. Дубин Литература как социальный институт

ОТ АВТОРОВ

ЛИТЕРАТУРА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБРАЗЦЫ

ПИСЬМЕННОЕ И АУДИОВИЗУАЛЬНОЕ В КУЛЬТУРЕ

МИРЫ ЛИТЕРАТУРЫ

ТИПОЛОГИЯ ЧИТАТЕЛЕЙ КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ ПРОБЛЕМА

ОБРАЗ КНИГИ И ЕЕ СОЦИАЛЬНАЯ АДРЕСАЦИЯ

ПАРАЛИЧ ГОСУДАРСТВЕННОГО КНИГОИЗДАНИЯ: ИДЕОЛОГИЯ И ПРАКТИКА

ЖУРНАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И СОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ

Приложение Пределы рационализации: идеология vs теория

ТРАНСФОРМАЦИЯ ЦЕННОСТНЫХ ОСНОВАНИЙ ИССЛЕДОВАНИЯ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ СОЦИОЛОГИИ ЛИТЕРАТУРЫ

СОЗНАНИЕ ИСТОРИЧНОСТИ И ПОИСКИ ТЕОРИИ

ПОНЯТИЕ ЛИТЕРАТУРЫ У ТЫНЯНОВА И ИДЕОЛОГИЯ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ

ПОНЯТИЕ И МЕТАФОРЫ ИСТОРИИ У ТЫНЯНОВА И ОПОЯЗА

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ТЕКСТ И СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ

К ПОНЯТИЮ ЛИТЕРАТУРНОЙ КУЛЬТУРЫ

СОЦИАЛЬНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ДИНАМИКИ ЛИТЕРАТУРНОЙ КУЛЬТУРЫ

БИБЛИОТЕКА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ

КНИГА И ДОМ (к социологии книгособирательства)

О ТЕХНИКЕ УПРОЩЕНЧЕСТВА И ЕГО ЦЕНЕ

ЛИТЕРАТУРА И ОБЩЕСТВО Введение в социологию литературы

НЕВОЗМОЖНОСТЬ ИСТОРИИ

ИСТОЧНИКИ ТЕКСТОВ

1