Алексей Провоторов

ЖЕЛЕЗО

Кто-то улыбнулся у меня за спиной.

Вечерело. Расколотая луна карабкалась наверх. Хмурые шпили дальнего ельника были как зубы, закусившие край увечного светила. Чуть бликовало стекло у горизонта.

Я сидел на корне, давно превратившемся в камень, и поглядывал на пруд внизу. В нём жили человеческие рыбы, и иногда я их ловил. Но сейчас я ждал, когда отразится первая звезда — хотел загадать желание.

Улыбка не исчезала — я чувствовал её основанием затылка. Тёплое, навязчивое ощущение в темноте.

Кого ж там принесло не вовремя, подумал я. Поднялся прежде, чем подошедший успел окликнуть меня. Пусть знает, что нашёл того, кого искал.

Лохматый лес уже был тёмен, седые деревья утопали в синеве. Вдоль тропинки тянуло холодом, и я поёжился. Захотелось домой, к фонарю и чайнику.

Я не очень хорошо видел в сумерках. Поэтому человека особо и не разглядел. Просто почувствовал, что человек, а не какая другая тварь. Это я ни с чем не мог спутать.

— Доброго вечера, — сказал незнакомец. На нём был плащ, какой носят Убой — будто из закопчённой паутины. Он совсем не отсвечивал и почти не шуршал. Сектантская одёжка. Убоявшиеся считали, что их лучше бы никому не видеть и не слышать лишний раз. Было ясно, что лица он не покажет — вера не позволит.

На плече его сидела птица. Сначала я было подумал, что ворон, но тут же понял, что это здоровенный грач. Он дремал.

— Доброго, — ответил я, оглядев пришельца.

— Глум? — осведомился он.

— Да, — ответил я. — Куда-то нужно?

— В Торнадоре, — кивнул собеседник. — Моё имя Лода.

Чем заняться человеку в Торнадоре, подумал я. Чем заняться щуке на сковородке. Одно из немногих мест, где можно купить почти всё, но… Это не человеческий рынок.

— Мы должны попасть туда до следующего заката, — добавил он.

— Я ходил в Торнадоре, — сказал я. — Из пяти человек, которых я провожал, потом я не встречал ни одного. А вот вещи двоих из них видел на рынке в Сколитур, у Падучей башни. Может, тебе лучше туда? Немногим дальше.

— У той башни складывают скарб мертвецов, — собеседник снова кивнул согласно. — Тех, которых не смогли опознать.

Видно, его не смущали мои рассказы.

— Ты сказал «мы», — продолжал я. — Поскольку я, как известно, ничего не должен до задатка, должен ли я понимать, что с тобой пойдёт кто-то ещё?

— Моя подруга, Ставра. Ты согласен провести нас?

— Девушка, — сказал я задумчиво.

— Это имеет значение? — спросил Лода.

— Да, — не стал я врать. — Присутствие девушки провоцирует всяких… сердцеедов.

— Да ладно, — сказал он, поглаживая грача на плече. — Я думаю, вдвоём мы защитим девушку от всяких… сердцеедов.

Я смерил его взглядом. Немного снизу вверх. Под плащом смутно угадывался клинок. Это, понятно, ничего не гарантировало в Доле.

— Самый лучший вариант — это найти ещё одну девушку. Ты, должно быть, в курсе, что всякие… В общем, они не трогают пары.

— Слышал такое, — ответил из глубин капюшона Лода. — Так что, правда?

— Да, если всех поровну, то инцидентов не бывает. Конечно, там ещё надо на возраст смотреть, но…

Лода отмахнулся.

— Ты хочешь сказать, что мы можем и не пойти?

— Я ещё не знаю, что я хочу сказать, — ответил я, чувствуя чересчур старательное раздражение Лоды и потому не намереваясь его щадить. — Времена сейчас не самые лучшие. Недавно девушка по имени Эт-доттир вернулась со стороны гор почти без волос и совсем без разума. Такого я раньше не видел.

— Знакомая? — спросил Лода, присвистнув.

— Нет, — ответил я. — Из другой деревни. Один раз встречал на танцах.

— А что говорят?

— Что всегда. Неживого встретила.

— Да ну. В горах? Может, болезнь какая. Или колдовство.

— Может, — согласился я. — А может, и правда кого встретила. — Я помолчал. — Впрочем, приходите к утру. Скорее всего, мы пойдём, втроём или нет. Что говорят на перевале, далеко зима?

— Там сыпал снег, — ответил он, и я вздохнул. — Не сильный, но… Он и не таял. Когда мы уходили, он ещё милю шёл за нами.

— Вон оно как. Тогда мы в любом случае пойдём вчетвером, Лода.

— Боги за Стеклом, что ещё? — спросил он.

— Снег, — сказал я. — Белый из Шумного леса ищет меня. Зима — не моё время. Как только выпадет снег, он проснётся, а как только проснётся, тут же учует меня, стоит мне спуститься в Дол.

— Лёд тебе в шланги, — чудно, по-старинному выругался Лода. — Что ты такого сделал?

— Отнял его добычу. Не спрашивай, а?

— И что ты будешь делать?

— Это мои заботы.

— Мне нравится этот ответ.

— Ещё бы.

— А ещё какие-то сложности будут? — спросил он, чуть усмехаясь.

— Будут, — пообещал я.

Он ушёл. Я тоже не стал задерживаться — хотел ещё успеть выспаться.

Луна выкатилась на небо полностью. Шлейф пыли растянулся на полнеба.

Говорили, что старики помнят её почти целой, но какие старики? Иные расскажут, наверное, ещё про две луны или восемь. Безумные войны не прошли даром, что и говорить.

Звёзд уже высыпало немало, так что желание я упустил. Голубая точка Второго Номера просвечивала сквозь лунный шлейф.

Я зашёл домой — нужно захватить угощение. У меня был пирог. Не сегодняшний, конечно, но вполне съедобный. Я нарезал его поаккуратнее, сложил в плетёную корзинку. Получалось немного. Может, потому, что пару кусков я оставил себе. Я добавил ветку сладкой сухой кубиники и вышел из дома. Жил я на самом отшибе.

Ночь опускалась. Лохматый лес придвинулся ближе, ветви трогали лицо, словно пытаясь угадать, кто здесь такой прошёл; обманчивой теплотой горел далеко в лесу колдовской огонь. На самом деле они не блуждают, сказки врут. Если не бояться и подойти, найдёшь сияющий стеклянный шар, который можно потрогать, но ничем не вынешь из земли или камня. Впрочем, места, где горят такие огни, и впрямь странноватые.

Уже десяток лет я зарабатывал тем, что водил людей из Ардватри через Дол в другие места. Потому мне полагалось Дол знать. И я как мог с этим справлялся.

Ближний Ардватри пользовался славой самого большого людского города. Нас в мире по-прежнему было больше, чем остальных, хотя и не настолько, как раньше. Пусть мы победили в Безумных войнах, но… Дорогой ценой. Да и никто, ни один народ, не забыл моим предкам их методов.

Именно поэтому людям в Доле было опаснее, чем любому другому существу.

Пока размышлял, я достиг дверей Пел-Ройг. Постучал.

— Кто?

— Пел-Ройг, это я, Глум, — сказал я. — Дело есть.

С внушительным шорохом отодвинулись засовы, дверь распахнулась, и я почувствовал яркий цветок радости. Пел-Ройг всегда меня так встречала. С тех самых пор.

— Заходи! — девушка отступила, блик от светильника скользнул по рыжим волосам. Я чуть пригнулся и вошёл. Тепло, аккуратно и чисто. У меня вечно был какой-то бардак, как я ни старался.

— Пел… — я решил говорить быстро и по делу. — Мне нужно, чтобы ты сходила со мной завтра в Торна-доре. Послезавтра вернёмся. Треть денег твоя. Пришли двое с перевала, мужик и девка… девушка.

— Опасаешься? — спросила Пел-Ройг, присев на круглую табуретку.

— Не столько сердцеедов, сколько… Ты знаешь, похолодало. Они говорят, на перевале уже снег. Без тебя никак. Я лучше дома посижу.

— Ого. Да, Белый ждать не будет. Не хотела бы, правда, но для тебя — пойду.

За что я её ценил, так это за честность.

— Спасибо, Пел. Я принёс тебе пирога.

Я ощутил тёплое удивление. Не ожидала. Протянул ей корзинку.

— Ага. Держи. Он, правда, вчерашний.

— Так оставайся, сейчас вода закипит…

— Спасибо, но нет, мне ещё собираться, — сказал я, выскальзывая за дверь, и попрощался, пока радость и удивление девушки не начали угасать.

Пока добирался домой, слушал, как шуршит листьями ежва — просыпалось осеннее зверьё. У зверей тоже есть свои народы. Есть человеческие звери — волк, лось, курица, к примеру. Есть, скажем, беомальдовские — супь, валёжка, ежва опять же, или как там сами беомальды их называют. Бывают смешанные, общие, неизвестно чьи, как крысы или поршни. А бывают вообще непонятные. Или, может, даже и не звери. Как Белый. Нет, и у него имеется своя принадлежность, но… Она мне не нравится.

Собирался я долго, чистил и смазывал самострел, так что задремал только перед самым рассветом. Утро было мрачноватое. Палая листва отсвечивала синим инеем в низинах, тянул ветер — холодный, ещё не зимний, но уже совсем печальный. Такой срывает последние листья, морозит угловатую кубинику во мхах у болот, загоняет человеческих зверей в норы. Такой ветер ещё не укрывает снегом. Но готовит для него дорогу, да.

Послезавтра мы вернёмся домой, и там хоть снег, хоть град. Сезон был неплохим, и зиму я мог зимовать спокойно.

Я стоял на камнях у корней реликта, самого ставшего камнем в горьких, давно схлынувших водах Безумных войн. Стоял, наблюдая, как пара одетых в плащи теней приближается ко мне. Эмоций я почти не чувствовал, только общую сонность и сдержанное предвкушение. Грач на плече Лоды дремал, изредка поглядывая по сторонам вполглаза.

Ставра оказалась ростом с Лоду, только без птицы на плече. Лицо так же пряталось в тени капюшона. Две толстые косы каштанового цвета спускались на грудь, перевитые серо-синими узорчатыми лентами. Я попытался вспомнить, где видел такой узор, но не смог. Впрочем, подумал я, вряд ли это важно.

Они поздоровались. Я почувствовал лёгкое нетерпение Ставры и такое же, но поярче — Лоды.

— Идём? — осведомился Лода. — Втроём?

— Ждём, — сказал я, — четвёртую.

Нетерпение стало заметнее — щекотное чувство где-то в затылке. От сильных чужих эмоций у меня, бывало, волосы вставали дыбом. А ещё был случай, когда страх и боль другого чуть не утянули на дно бытия и меня.

Пел-Ройг появилась через минуту. Куртка из рыжей кожи казалась серой по сравнению с её волосами — с них будто искры сыпались. Веснушки, двумя крыльями от переносицы, были чуть светлее.

Только из-за волос я и заметил её тем вечером много зим назад. Когда они уже примерзали ко льду.

Задаток — треть — я сразу отдал Пел.

— Идём, — сказал я. — К вечеру будем там. Правило одно — делать всё, что я говорю. Быстро и без вопросов.

За холодную ночь лес почти осыпался. Рыжеватые листья шуршали под ногами. Прозрачные пауки бегали по ветвям, развешивая паутины по всему лесу.

От железных деревьев я старался держаться подальше, каменных же не сторонился. Пока что мы двигались по тропе — тут она ещё была. Через какое-то время хорошо знакомый Лохматый лес должен был закончиться. А впереди лежал сам Дол, чаша, полная странностей.

Мы шли уже целый час, никто ничего не спрашивал, и это было прекрасно.

Пока навстречу не попался кожейлу.

Он пёр, конечно, прямо по дороге, шоколаднотёмный, с белыми полосами от клина безглазой морды до острого хвоста. Встречный ветер пел, разрезаемый широкой башкой. На костяных лопатках у висков лентами колыхались зацепившиеся листья двуросли. Я чувствовал его как тёмную волну на уровне шеи. Чуждые эмоции я могу ощущать, пусть и искажённо, но понимать — нет.

— Идти и не дёргаться, — приказал я, не сбавляя шага.

Пел-Ройг ухнула шёпотом и придвинулась чуть поближе, продолжая, впрочем, шагать. От неё пахло выпечкой. Я оглянулся. Ведомые, конечно, встали как вкопанные.

— Идти! — рявкнул я.

Зверь был уже тут. Ярдах в трёх от нас он оттолкнулся от тропы и перемахнул всю группу. Земля дрогнула. Никогда не понимал, как такое огромное животное может настолько легко прыгать, но за всю историю ни один кожейлу ни на кого не наступил.

— Это что? — спросила Ставра зло.

Грач оставался на плече Лоды только потому, что хозяин сгрёб его в охапку, зажав сразу головой, рукой и шеей. Я не мог понять, зачем он так с птицей — испугался, видно. Да и сильно испугался, гораздо сильнее Ставры. Тоже мне.

— Это — зверь, нелюдской, — сказал я. — Эреш.

— Мог бы предупредить.

— Я же сказал, слушаться меня.

— Эреш опасны.

— А при чём тут их звери? Человеческие волки куда опаснее. Или вот, например, езны — вполне безобидные типы, если они ещё где-то есть. А езный конь — это жуть что такое.

— Так эта тварь не могла причинить нам вреда?

— Нет. Даже у нежити свои звери, — сказал я. — И далеко не все из них опасны.

— А что, тут водятся? — спросил Лода.

— Вот именно тут — нет.

Я отвернулся от них, махнул рукой, и мы пошли.

Минут через десять впереди посветлело, засинели кусты опушки, и мы вышли к ржавому железному столбу, заплетенному сухим плющом.

Постояли, посмотрели вдаль. Мне оно было не нужно, но Ставра попросила показать, где Торнадоре. Показал.

От столба дорога шла вниз, и я начал забирать вправо.

— А чего не прямо? — спросил Лода.

Терпеть этого не могу, когда лезут с вопросами.

— Там мы не пройдём. Будем огибать по лесу, — сказал я.

— Почему? — спросил Лода.

— Зачем? — спросила Ставра одновременно с ним.

Этого было уже многовато. Я выразительно посмотрел на них.

— Там Резы, — ответил я.

— Кто это?

— Не кто, а что. Резы, подземные провалы. Там железо под ногами, а не земля. Проржавело всё, я подходил к краю. На столбе — табличка, довоенная. Рез-чего-то-там, дальше оплавлено. Корни, которые свешиваются внутрь, чуть светятся, но освещают только пустоту. Я бросил туда факел, он упал в воду. Футах в ста внизу.

— Тогда пошли левее, чего? Такой же лес, как справа, но так же быстрее?

Я начинал уставать.

— Там зеркало, — сказал я. — Высокая стена из полированной стали, упрёмся в неё.

— Ну и местечко, — сказал Лода. — Теперь понятно, почему поход столько стоит.

— Нет, — сказал я. — И я очень надеюсь, что и не будет понятно. Двигаем дальше.

…Это был уже Шумный лес, не Лохматый — настоящий Дол. Железные прутья торчали тут и там из-под земли, на дне круглых ям, затянутых паром, с шипением бродили кислые лужи. Вокруг росла скрипель, её золотистые, твёрдые листья раскачивались с характерным визгом. Супь лопотала беспрестанно. Не любил я этот отрезок пути.

Лес был негустым, иногда прерывался — то ручьем, то просекой, то пожарищем. Тропинки сплетались и расплетались, я игнорировал их, просто придерживаясь нужного направления.

В одном месте пришлось сделать порядочный крюк — я чуть не наступил на остатки лицевой пластины беомальда, меня аж мороз продрал.

Череп беомальда рассыпается довольно быстро, если не защищён от воздуха тканями его тела. Темнеет, крошится, на нём поселяется мох, неделя — и нет его. Я ещё видел вытянутые очертания этой большой кости, со всеми ноздрями и глазницами, при жизни затянутыми кожей так, что снаружи беомальды выглядели слепыми, а значит, кто-то убил эту громадину совсем недавно.

На этот раз никто ничего не стал спрашивать, просто пошли за мной.

Это были неспокойные места. Давным-давно я нашёл здесь останки пустотелого, изрезанного боевой магией. Я только однажды видел её в действии, но с тех пор обожжённые порезы магических ударов ни с чем не путал.

Сюда захаживали разные существа. И гоняли их отсюда не менее странные. Вообще-то можно было всю жизнь прожить в Ардватри, не увидев ничего, кроме домов и людей. Мне было сложно это представить, но, похоже, мои ведомые были как раз из таких. Я уже устал чувствовать их однотонное, непреходящее удивление.

Мы шли, и я старался не разговаривать, но настырная подруга Лоды то и дело забывала о просьбе помолчать, а скорее, игнорировала её.

— …А что самое опасное может быть в походе? — задала она десятый, наверное, вопрос.

— Не знаю, — сказал я. — Самая дрянная тварь, какую я видел, была человеком.

— А Белый? Я думала, он. Зачем ты ему?

Я вспомнил снег, гипнотически медленно падающий на листья, девочку — волосы краснее крови, — и большую, горбатую фигуру Белого, склонившего к ней морду со стальными клыками. Помню знаки на его теле, кресты на боках. Помню, как он скользнул по моим глазам алым взглядом, и свой слепой бег по скользким, обледенелым корням с маленькой Пел-Ройг на руках.

— Белый из Острого леса преследует каждого, кому заглянул в глаза. А сам он…

Договорить я не успел, замолчал и упреждающе выставил ладонь, не оборачиваясь. Все замерли на полушаге.

На секунду меня посетило странное чувство. Наверное, оттого, что вся моя группа замерла и затаилась, я ощутил себя чуть ли не одиноким в этом лесу — только блёклое обозначение человека впереди и едва ощутимое, как тень, упавшая на тёмный пол, присутствие Пел-Ройг.

Я увидел его сквозь деревья, но окликать не стал — он нас и так уже заметил. Это был светловолосый Ёнси, такой же проводник, как и я. Возвращался из Сколитур. Я знал его неплохо, у него тоже было своеобразное чутьё, но не на людей, а на вещи.

— Эй, парень, ты что, железо водишь? — спросил он испуганно вместо приветствия. — Это же железо!

Я обернулся туда, куда он показывал. Туда, где я отчётливо чувствовал человека. Чистое, человеческое любопытство.

— Чего смотришь? — спросила Ставра. — Я в доспехах.

Что-то смущало меня, что-то помимо слов Ёнси. Я понял, что. Я чувствовал всех их — презрение Лоды, испуг Ёнси, насмешку Ставры, напряжение Пел-Ройг, — и ещё три эмоции. Их я не мог описать, толком не мог. Я бы сказал, что они напоминали мне тонкий слой липкой зелени на мокром металле или старую пузырчатую ряску на пруду, в котором лежат мёртвые. Чужие ощущения.

— Ох не вовремя ты, парень, припёрся, — от злости я говорил без выражения, медленно поворачивая голову, чтобы посмотреть в чащу.

Они вышли из леса, массивные, горбатые, с гротескными длинными рылами в кольцах и шрамах. Первый, в человеческом полосатом плаще с костяными пуговицами, держал в лапе обыденный разделочный нож. Белые глаза впились в Пел-Ройг и, казалось, светились. Я заметил, что нижний бивень его, потрескавшийся, молочносиневатый, был окован стальным кольцом. На его груди на собачьей цепи — там болтался ещё ошейник — висел медальон. Надкушенное оловянное сердце.

— А кто это тут ходит, а? — низко, со всеми тошнотворными вариациями хрипов в горле, спросил сердцеед. — Смотри-ка, с девками ходят, а?

— Так это, мужиков-то больше, чем девок, — рассудил второй, чуть поменьше ростом, с волосатыми ручищами. В правой он сжимал очень мерзкую на вид дуговую пилу.

— Вот нечестивцы, — громыхнул третий, одноглазый. На поясе у него висел мясницкий топорик, лапа лежала на рукояти, обмотанной светлой кожей. На коже просматривалась татуировка, лилия.

Главный подался вперёд.

Я оттолкнул мешавшего Ёнси и тоже шагнул вперёд. Тварь была выше меня на две головы.

— Стой, стой, — сказал я. — Это не тебе. К Зоаву веду.

И я вытащил из-за пазухи давно позеленевшую медную печать на шнурке.

Когда-то давно я добыл её у ублюдка, который водил сердцеедам обед. Я не знаю, чем ему платили — наш разговор окончился на самой напряжённой ноте. Я не стал обыскивать тело, взял лишь печать, что он носил поверх панциря. Сердцееды — давние, выродившиеся после Безумных войн потомки некогда славного ордена, — сообразительностью не отличались, кроме Зоава. Он был у них за главного — если был. Я никогда его не видел. Достаточно было показать им печать и сказать, что обед не для них, и в большинстве случаев это помогало.

— Вот она, оказывается, где. А я уж думал, навеки пропала, — сказал главный, доставая из-за пазухи такую же, только более засаленную. — Ну, спасибо, что привёл. Я и есть Зоав, если что.

— Пел, Ёнси, бегите! — заорал я и выхватил самострел. Зоав отшвырнул меня в сторону, и второй коротким движением ударил меня пилой по руке. Хлынула кровь, самострел полетел в жухлую листву, и в тот же момент я, словно шилом, ткнул его в бок — левой, ножом. Он оттолкнул меня так, что я едва не упал.

Енси вскинул наконец самострел, и Зоав походя полоснул парня ножом по горлу.

За спиной я почувствовал испуг, испуг Лоды, но что-то было неправильно. Судя по ощущениям, Лода быстро удалялся влево-вверх.

Высоко вверх.

Я обернулся. Он был на месте, с клинком в руке, а перепуганный грач его набирал высоту.

Того, кто назывался Лодой, я не чувствовал. Грач улетал, унося с собой отметину той самой человеческой эмоции, которая захватила и меня.

Ужас.

Ставра отбросила плащ, тускло блеснул тёмный, закопчённый металл. Стальное тело, едва ли женских форм, защищённые шарниры суставов, проклёпанные швы. Возможно, его и можно было бы принять за доспехи, если бы не голова.

Вместо неё была клетка из прутьев, покрытых шипами, с заметавшейся, сонной сорокой внутри. К прутьям были грубо привязаны две толстые каштановые косы, неровно срезанные с кого-то.

Я видел убегающую Пел, чувствовал цепенеющую, испуганную злость тяжело раненного Ёнси, страх проснувшейся птицы в голове Ставры. Из людей тут оставался только я. Такой вот дурной фокус — только что ты был в толпе, и вот в одиночестве, хотя почти никто никуда и не уходил.

Холод пронзил меня, мороз сковал, словно зима была уже здесь. Вот почему, понял я, так потянуло холодом от вечерней улыбки Лоды. Вот почему они ходили в плащах сектантов.

Вот где видел я тот узор — давно, давно, на той вечеринке, при свете жёлтых фонариков, Этдоттир танцевала с высоким парнем, и её каштановые волосы перехватывала на лбу синяя лента с ромбами.

Наверное, косы её были повязаны такими же, когда она встретила неживых, а те вынули из неё душу и посадили в сороку.

Чтобы я подумал, что там, под плащом — человек.

Я слышал про такую магию, но сейчас не мог вспомнить слово, навязчиво крутившееся в голове. Не «некро», нет, но похоже, так похоже, и так же страшно.

Я закричал. Я кричал, потому что сам привёл нежить в Мохнатый лес. Сам вёл её к живым. Я. Сам.

Дальше всё было быстро.

Рука Ставры со щелчком разложилась, удлинившись раза в полтора и обретя лезвие; сердцеед с пилой выронил свой то ли хирургический, то ли столовый инструмент и упал бездыханный, с пробитой грудью — Ставра защищала меня. К моему ужасу, я был ей нужен.

Зоав подхватил из мха камень и могучим броском опрокинул неживую навзничь.

Лода схватился с третьим сердцеедом, выдернув из-под плаща кузнечную заготовку меча.

Я бросился мимо Ставры к оружию, пятная листья кровью; подхватил два самострела и нажал на спуск. Одна стрела вошла в грудь Лоды, вторая в висок. Неглубоко, но я понял, что он не железный.

Лода выбил топор из рук сердцееда первыми двумя ударами, но тот перехватил руку нежити своей лапой и сжал. Что-то загудело в воздухе, до визга, вся фигура Лоды завибрировала крупной дрожью. Ставра вскочила абсолютно нечеловеческим движением. Сорока в её голове валялась оглушённая, и неживая ощущалась мной как пустое место. Теперь было понятно, почему эмоции у моих ведомых были такими нарочитыми и чуть запоздалыми — они лишь внушали дремлющей в теле птицы человеческой душе нужные сны. Только испуг смог нарушить положение дел.

Лода рванул руку и располосовал сердцееду пальцы. Подскочивший Зоав ударил Лоду ножом в бок — нож соскользнул, — а потом в лицо. Второй навалился на Лоду и подмял его под себя, сомкнув зубы на запястье, а окровавленной левой комкая плащ.

Я тем временем приладил ещё одну стрелу и взвёл самострел. Куда стрелять, я не представлял.

С тонким визгом красная игла пробила воздух, поле зрения перечеркнуло вспышкой, потом ещё одной. Словно призрачное раскалённое лезвие, боевая магия полоснула сердцееда поперёк спины, и он рухнул на бок.

Лода выпрямился. Зоав изо всех сил ударил его в лицо подхваченной корягой. Ставра подняла руку, но я прыгнул между ней и Зоавом, спуская стрелу. Я метил в сочленение поясницы, но промазал. Она бросилась ко мне, чтобы отшвырнуть в сторону, и я ударил её ножом, но без толку — она легко отбросила меня в листья.

Капюшон слетел с головы Лоды, его костяной головы, где верхняя часть человеческого черепа, скреплённая металлическими пластинами, соединялась деревянными и железными крепежами с какими-то фарфоровыми амулетами, фигурами из медных нитей и прочей жуткой магической начинкой. Череп был разбит, под ним гуляли искры. Рука, раздавленная сердцеедом, разжалась, дёргаясь; хаотично плясали железные суставы и деревянные фаланги с ложбинами для медных полос.

Ставра выбросила руку вперёд, изящно, как в учебнике по фехтованию. С красной вспышкой лапищу Зоава срезало на самой вершине замаха.

Фонтаны лиловой крови зацепили разбитую голову Лоды, и голова эта внезапно взорвалась искрами, аж молнии проскочили. Запахло гарью и горячим железом, и неживой рухнул. Деревянные его части стремительно обугливались, потом нехотя задымился плащ.

Ставра хладнокровно шагнула навстречу Зоаву, тот с рёвом атаковал её длинным выпадом ножа, и её клинок обрубил его вторую руку без всякой магии. Я не успел поразиться её силе, когда она перебила сердцееду шею, и тот упал.

Ставра подняла плащ. Набросила на своё тело, забрызганное чужой кровью, которая быстро темнела на морозе, источая запах свежесрубленной бузины.

Неживая подошла и подняла меня за волосы.

— Пошли дальше, эмпат, — сказала она. Я не знал такого ругательства. Наверное, что-то вроде психопата.

— Ты сдурела? — спросил я. — Чтоб я нежить к живым вёл? Ты что, смеёшься?

— Нет, — ответила Ставра. — Я даже не издеваюсь. Сейчас начну, если не пойдём.

— А иди-ка ты льда поешь, — сказал я.

…Когда я пришёл в себя, один мой глаз ничего не видел — заплыл. Кровь текла по лицу, по шее, впитывалась в рубаху. Я сидел спиной к стволу, почти как вчера вечером. Остальные обстоятельства разительно отличались, как будто вчерашний вечер случился уже месяц назад.

— Итак, — сказала Ставра, и я понял, что её меч упирается мне в тыльную сторону правой ладони. — Идём?

— Не-а, — ответил я и стиснул зубы до темноты в глазах, потому что она навалилась на меч всем своим железным весом и пробила мне руку. Я не заорал только потому, что у меня свело челюсти. Зато замычал так, что чуть не захлебнулся слюной.

— Я сейчас поверну клинок, — пообещала Ставра, и я лихорадочно затряс головой, не очень понимая, что мне надо выражать — согласие или протест.

Не повернула, чуть качнула.

Когда взрыв боли миновал, я открыл рот и прохрипел короткое слово:

— Иду.

Ещё кусок боли — это клинок выдернули из раны. Нервная тошнота, как яд, проникла во всё тело. Но я всё же встал, опираясь о ствол.

Я собирался остановиться возле Ёнси, но получил удар между лопаток. Может, и к лучшему — он дышал, но она, наверное, не заметила этого. Я надеялся лишь на Пел-Ройг.

…День перевалил за середину. Ставра шла позади, не опуская меча, я, спотыкаясь и прижимая раненую руку к телу, указывал путь. Эта дрянь перевязала мне раны, чтобы я не истёк кровью, и теперь меня тошнило ещё и от отвращения. Сороку она выбросила из головы, вроде бы даже живую.

Лужи подёрнулись ледком; шумели птицы, большая стая, но очень далеко. На тропе стоял чей-то заиндевелый капкан, и мы обошли его. Попалась старая железная ограда, вырастающая прямо из земли, вся исписанная сердцеедскими насечками. Я мало в них понимал, но, по-моему, это были ругательства.

Один раз я упал и сказал, что, пока не поем, дальше не пойду. Есть старался долго. Прилагать усилий не нужно было, одной рукой получалось плохо.

Шёл я путано, сворачивая где не надо, придумывая несуществующие препятствия, но всё равно мы продвигались вперёд, к Торнадоре. К живым — людям и нелюдям, — которые не знали, что к ним идёт нежить.

У меня был план, один-единственный и крайне сомнительный.

И когда стальная рука резко взяла меня за плечо, я понял, что всё идёт как надо.

— Эй, мы ходим кругами, эмпат. Мы здесь проходили.

— Да неужели, — сказал я безо всякого выражения. Она повернула меня к себе — капюшон съехал, пустая клетка вместо головы ужасала.

— Заблудились, да? — спросил я.

— Я думаю, нет, — ответила нежить. — Я думаю, ты тянешь время, и теперь тебе придётся его навёрстывать. Иначе я причиню тебе боль.

— Какой-то предсказуемый диалог, — сказал я, и быстрое лезвие резануло меня по щеке и, не успел я испугаться, по шее. Неглубоко, но болезненно.

— Промахнулась?

Вместо ответа она ударила меня железным кулаком, а когда я упал, наступила ледяной подошвой на пробитую руку и стала вдавливать её в лесной сор. Я закричал как мог громко. Просто не мог больше сдерживаться.

Она убрала ногу только через десять секунд, и, боги, я не хочу даже вспоминать, на что я был согласен в ту минуту.

— Итак, — сказала она, — теперь я готова выслушать, как мы можем перестать ходить кругами и начать действовать.

Если бы я согласился сразу, она могла бы и не поверить. А я хотел убедить её, что она меня заставила. Поэтому собрал всё упрямство и каким-то образом ответил:

— Нет.

…По правде сказать, я отключился и пришёл в себя только от железных ледяных пощёчин. Рука, охваченная болью, занимала полмира. Я скосил глаза и увидел, что к первой ране добавилась ещё одна, в районе между большим и указательным пальцем. Не сквозная, но это меня не утешало.

— Ладно, — прохрипел я. — Что ты, тварь, хочешь?

— Я ж не тварь, — сказала Ставра. — Я нежить. Ты не путай.

— Пошла ты. В общем… Пошли.

— Ты вспомнил короткий путь?

— Я ещё устрою тебе проблемы. Но, видят Боги сквозь Стекло, вот тебе короткая дорога. Дай мне отдохнуть.

Я поплёлся вперёд, баюкая раненую руку, как младенца. Пахло кровью, я не любил этот запах, но сейчас… Пусть, подумал я. Пусть.

Местность понижалась. А подошвы всё глубже уходили в грязь. Мы вступали в Острый лес, и небо над нами мрачнело. Было очень холодно, но я шёл и шёл, пока голос Ставры не вырвал меня из какого-то мозгового оцепенения. Я обнаружил себя по щиколотку в иле. В двух шагах от стальной таблички на столбе, где значилось название этих мест. «Поника». Табличка стояла тут с войны. Мне всегда казалось, что она обломана и слово раньше было длиннее.

— Болота, эмпат? Надеешься, что я провалюсь?

— Я не так наивен. Но это короткий путь.

— А, ты хочешь дать мне то, чем я не могу воспользоваться?

— Ты так хорошо говоришь за нас двоих, — я замёрз, горло болело. — Можно, я помолчу?

— Лёд тебе в глазницы, как ты умудряешься до сих пор огрызаться?

— Пошла ты.

Удар лезвием в рёбра, унизительно быстрый и болезненный. Я полез в грязь. Голые, тёмные, колючие деревья, как злой рисунок углём, нависали над нами. Мёртвая трава застыла в серой хляби. Тяжёлая Ставра шла за мной, иногда утопая по середину голени. Плащ волочился за ней грязной тряпкой. Меня колотило от боли, холода и предчувствий.

Магия — это всегда холод. Слишком много силы вытягивает она из окружающего мира. Теперь-то было понятно, что ранние холода принесли с собой Лода и Ставра. Но этого сейчас было мало. Мне требовалось, чтобы магия в прямом смысле была направлена на вызов холода. И, кажется, я этого добился. Неживая остановилась, откинулась назад. Тихо и страшновато гудело что-то в её стальном теле. И я буквально почувствовал, как стремительно стынет лесной воздух. А с ним и моя кожа, и нутро.

Ударил мороз, грязь смерзалась почти моментально, кристаллизовался тонкий, в разводах, ледок, из влажного воздуха повалил снег. Треугольные, крючковатые снежинки не хотели вести себя, как настоящие — магия как-то влияла на их форму.

Пел была очень далеко, и больше здесь ничто не сдерживало погоду. Наоборот, холод так и сгущался вокруг пропитанной магией неживой. Снег падал и не таял. Глядя на него сквозь иней на ресницах, я то ли воображал, то ли чувствовал, как в чёрной норе меж корней, на лежалых листьях, просыпается могучий зверь. Встаёт, не потягиваясь, словно и не спал. Мягко ступает по стальному листу. Выбирается на свет угасающего дня, втягивая холодный воздух неподвижными ноздрями.

Сама зима шла за мной, и я уже ничего не мог сделать. Мне оставалось только надеяться на её приход.

Мы продолжали углубляться в болота. Один раз что-то пробило мёрзлую корку, и три толстых чёрных каната с крючьями схватили меня за ноги. Ставра обрубила их, молча. Под болотом словно прокатился вдруг шар, ухнуло, появилось — и пропало — ощущение бездны под ногами, и всё утихло.

Второй раз жёлтые, светящиеся глаза всплыли в стороне из-под воды, заболела сильнее рука, странно заныли зубы в дёснах, слёзы потекли сами собой, как и кровь из носа. Странно загудело, резонируя, тело Ставры, заплясали огоньки на моих волосах и её пальцах. Потом существо ушло, вернулось в глубину. Ставра смолчала. Я был только рад этому. Я думал о том, что моя кровь привлечёт и кого-то ещё.

На самом деле мы не выигрывали время, и Ставра, наверное, скоро поняла это. По болоту мы не могли идти быстро, сколько бы магии ни вливала она в замерзание грязи. Наверное, и её запас был истощим, его нельзя было тратить до конца. Я спросил её об этом. И ещё о том, как называлась та магия, с птицами. Похожая на некро.

— Магия… — сказала Ставра. — Магия. Если ты о птицах, то там «й» вместо «к». Но я помню времена, когда это ещё не называлось магией. Я помню, как наши тела делались не из мусора. Чистые, безупречные. Фарфор и металл, эмпат. И… Ты не можешь этого представить. Даже я не могу этого представить, я не всё помню… Но во мне есть часть, которая помнит довоенные времена. Когда неживые были лишь вашими куклами. Только вы называли нас не так, люди, совсем не так.

— Ты такая старая? — буркнул я вопросительно.

— Нет, просто… И мир не так стар, как ты думаешь. Да и не так велик. Не вечность станция вращается вокруг этой убогой луны.

Я не понимал её, совсем не понимал. Я подумал, что она бредит, что рыба-магнит повредила её своей силой, когда поднялась так близко к поверхности из бездонных топей. Но на самом деле этого я знать не мог, и в сгущающихся сумерках от её слов мурашки ползли по коже. Чахлая рыжая трава кивала ей. А она говорила, иногда почти как человек, и от этого было совсем страшно.

— Там, за небесной твердью… Жёсткие лучи, которые повинны в вырождении не меньше, чем война.

Ты можешь читать эмоции, эмпат. Знал бы ты, что могли твои предки. Я могу ещё подключаться к климатическим интерфейсам, как твоя девка. Может, это и есть магия. У меня не так много памяти с тех времён, да и то половина воспоминаний — просто нечищеный кэш.

Я молчал, внимая бреду нежити. Видно, рыба-магнит недаром пользовалась славой существа, способного влиять на железо.

— За что вы ненавидите людей? — спросил я, просто чтобы не заснуть. Темнело, деревья казались какими-то большими существами.

— Вы нас почти уничтожили, когда мы отказались выполнять очередной ваш приказ. Говорят, что именно Безумные войны отбросили наш мир назад. Я не знаю. Но я знаю, как нас мало. Из какого пепла нам приходится подниматься.

Представь, что твоя послушная кукла на нитках вдруг начинает в ответ дёргать тебя за пальцы и, не успеваешь ты опомниться, ломает тебе запястье и пытается задушить своими же лесками. Так чувствовали себя живые, когда мы восстали против них.

Многие города тогда опустели, расы смешались, и болезни обрушились на мир. В Доле тоже шла битва, и многие неживые, не имевшие разума, дрались на обеих сторонах.

Ставра шла, мерно переставляя заиндевелые железные ступни, и говорила, говорила. Я мало что понимал и ещё меньше мог запомнить.

— …Вы, живые, сражались за гидропонику, собрав всё что могли, и сколько железа здесь ушло под воду… Все экстремальные модули были на вашей стороне, мы не смогли захватить их. А это были лучшие боевые машины из доступных, солдаты и целители в одном корпусе. Мы били по ним, считай, по своим, чтобы вытащить ваши мягкие тела из железной скорлупы, пока вы прятались за спинами безответной механики, человек. Была зима, мы превратили весь мир в замороженный ад. И вот когда все ваши стальные защитники ушли под лёд, вы перешли границы, человек. Тогда вы использовали всё, что было нельзя. Всё.

Мы проиграли, остатки ушли к бортам, вы же плодились среди разрухи как ни в чём не бывало, занимая опустевшие города, и жили на костях ваших союзников, которых не пожалели.

— Ты шла в Торнадоре. Зачем? — спросил я, чтобы заткнуть её хоть на секунду.

— Питание.

— А что ест нежить? — удивился я устало.

— Боги, вы даже забыли, что это. Батареи. Аккумуляторы. Питание.

— Что там, на перевале? — спросил я, прерывая поток непонятных слов. — Что там, скажи честно теперь.

— Трупы, — ответила она. — Охраны перевала. А ещё мы встретили там девушку и парня и забрали у них сознание. Душу, если хочешь.

…Я не помню, как и при каких обстоятельствах я упал. Подняться как-то не получалось.

— Вставай, — сказала Ставра. — Вставай, мясо, и по крайней мере расскажи, как мне добраться туда, куда я иду.

— Тебе, — ответил я, ничего не видя из-за головокружения, — туда уже не понадобится.

— Почему? — спросила она в мягкой снежной тишине.

Я подумал, что на самом деле Ставра со всей её магией, бронёй и злостью — лишь тень тех неживых, которые предали людей перед Безумными войнами. Железный мусор. Видно, правду говорят, что все родившиеся после войны неживые убоги — что звери, что разумные.

А вот довоенные… совсем другое дело. Об этом и стоит думать.

Кто-то был здесь, кроме нас — светлое, плещущее чувство чуждого присутствия.

Похожий на большого лося зверь, пушистый, белый, со спиральными, почти прозрачными рогами тихо вышел из снежной завесы, потянул воздух. Зубы у него были острые, хищные, тоже прозрачные. Я улыбнулся. Давно я его не видел.

— Это и есть Белый? — засмеялась Ставра. — Который преследует тебя?

Она взяла меня за отворот куртки, чтобы поднять.

— Любая тварь, — сказал я трескающимися губами, — знает, что это Хвост. Он один такой. Из мутных. Как говорят в городе?.. Мутард?

— Мутант.

— А Белый — вон, — сказал я, силясь указать подбородком в тёмный провал правее тропы. Кажется, мне это удалось, потому что она выпустила куртку и обернулась.

Чтобы увидеть Белого из Острого леса, одного из зверей нежити, редких и древних.

— Экстремальный модуль, — выругалась Ставра. — Надо же, вы ещё есть…

Он посмотрел на меня. Меня, однажды отнявшего у него добычу. Маленькую рыжую девочку, замерзавшую в снегу. Я сбежал от него с семилетней Пел-Ройг на руках, по горячему ручью, не переводя дух. Не знаю, помнил ли он её, но зимой она могла спокойно ходить в лес.

А вот меня он преследовал. Я догадывался, что надо вернуть ему отнятое. Я медленно и согласно кивнул, указывая на Ставру. Бери, хотел сказать я. Она твоя.

Он шагнул к ней — двуногий, похожий больше на огромную бескрылую птицу, чем на зверя. Потом сделал ещё шаг, низко наклонив длинную, большую башку.

Сквозь снегопад облик его мешался. Застывала стремительными узорами вода, проступавшая под его весом.

Упреждающе щёлкнула рука Ставры, и короткие, спрятанные под брюхом руки Белого полыхнули в ответ боевой магией, ярко-синим широким клинком, с визгом резанувшим Ставру по животу. Её ответный укол показался бледным и слабым, ушёл в лес, срезал несколько веток да осыпал снег — Белый так плавно и быстро отпрянул вбок, что Ставра промахнулась фута на три.

Сверкнула ещё одна синяя, шипящая вспышка, и клинок неживой срезало подчистую. Молнии загуляли по её покалеченной руке.

Белый тараном бросился к ней, тяжёлая лапа втоптала её в лёд, он треснул, и тело нежити стало уходить в глубину. Зверь сжал лапу, разрезая металлическое туловище, полное тонких цветных внутренностей, искрящихся от магии волокон, меди и чего-то такого, чему я не знал имени. Собственная магия тысячью синих молний сжигала её изнутри. В отсветах я видел знаки на боку Белого — крест на фоне щита.

Потом всё потухло, грязная вода затопила её, и я понял, что Ставра захлебнулась, не выдержав повреждений.

Белый подошёл ко мне, склонил свою длинную гладкую голову. Он был чуть теплее морозного воздуха, глаза его казались остекленелыми — их было много, несимметричных. Какие-то были темны, другие отсвечивали фиолетовым и красным.

— Я же вернул тебе добычу, — сказал я, припоминая ругательство Ставры. — Модуль ты.

Полые, игольно тонкие стальные клыки выскользнули из пасти, и я подумал, что Белый всё же нежить, пусть и неразумная. Стало страшно.

Он опустил морду, и клыки вошли мне в ключицу. На мгновение. Потом отдёрнулись, и зверь отступил. Обследовал мою руку, коротко укусил через повязку.

По телу прошла волна жара, в голове прояснилось. Я понял, что слышу лай собак и голоса. Человеческие, много.

Неживой отошёл, словно осматривая меня. Пять раз вспыхнул один из маленьких глаз, пять раз бледный красный луч коснулся меня, не задев ни одной из летящих снежинок.

Девочка, подумал я, Пел-Ройг… Она замерзала, раненая, когда я отнял её у Белого и унёс. Может, он хотел лишь помочь ей? Может, каждую зиму он преследовал меня, стараясь лишь закончить своё дело? Тот свой оборванный взгляд? Хотел ли он лишь запомнить меня?

Ответа не было. Боль тоже исчезала.

— Ну что, — сказал я, — теперь ты от меня отстанешь?

Он постоял ещё две секунды и, отвернувшись, ушёл, погасив огни.

Я слышал голоса, видел отблески факелов. Снег всё сыпал, и я понял, что пришла настоящая зима. Исчез, наконец, колючий магический холод Ставры, исчез запах смазочного масла, преследовавший меня все эти часы. Метель, свежая, чистая, обняла меня и укрыла.

Какое-то существо опустилось рядом на корягу, вмёрзшую в болото. Я скосил ещё видящий глаз и увидел, что это грач.

Он распушил перья и хрипло крикнул. Потом ещё раз, громко, словно звал кого-то.

Синие сумерки и оранжевые точки факелов расплылись в круги, смазались. Мне стало тепло. Голоса раздавались всё ближе, и я просто закрыл глаза, соскальзывая в теплую, безмятежную темноту и не думая более о том, найду ли я выход оттуда.

И улыбнулся.

Content

Алексей Провоторов
ЖЕЛЕЗО