Поволяев Валерий

День отдыха на фронте

День отдыха на фронте

«Военные приключения»@ является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом „Вече“.

Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

Составитель серии В. И. Пищенко

© Поволяев В.Д., 2022

© ООО „Издательство „Вече“, 2022

ГОРОДСКОЙ ВОРОБЕЙ

Памяти В. Н. Суслова

У этого мальчишки с узким бледным лицом, скорого на движения и действия, было имя, которое родила сама эпоха, — Вольт. В список личных имен России, особенно старых, уже потертых, сносившихся от времени, оно не входило. Это было имя поры электрификации, возведения гидростанций, общего подъема, тракторов, сменивших на сельских полях лошадей, звонких песен, пионерских галстуков и косогоров под синим ночным небом, плотно набитом звездами.

Поскольку Вольт хорошо играл на гитаре, — причем с любым количеством струн, мог не только на шести- или семиструнке, мог даже на двенадцатиструнной, но таких гитар в мире пока не существовало, и Вольт мечтал в будущем создать "двухгитарный" инструмент, — чтобы две гитары были совмещены в одной, и даже начал разрабатывать конструкцию… Но помешала война.

Отец, очень любивший сына, называл его нежно "Вольтик", мать, женщина суровая, до такого телячьего слюновыделения опускалась редко и обычно обращалась к нему грубовато, прямолинейно "Вольт!" (если повысить голос, то звучит, как гром, почти оглушающе, но не грубо, вот ведь как, поскольку буквы подобрались в имени такие, что, несмотря на грубое, почти деревянное "т" в окончании, из них можно было свить мягкое птичье гнездо), так вот, в первые же дни войны отец засобирался в ополчение.

Когда он уходил на фронт, мать плакала, а Вольт ничего, Вольт держался, он считал, что война долго не продлится. Сейчас на отрывном календаре двадцатое августа, прибавить к этому два месяца, ну, два с половиной, и фрицы побегут назад, в свою Германию, как тараканы, которых угостили едким дустом… Об этом он сказал отцу, добродушному питерскому интеллигенту.

Отец погладил его ладонью по голове, улыбнулся с печальным вздохом — он знал что-то такое, чего не знал сын.

— Береги маму, Вольтик, — сказал он, — ты теперь главный мужчина в доме, — отец притиснул его к себе, поцеловал в макушку. — На тебя вся надежда.

Попал старший Суслов в батальон, который формировали для обороны Ленинграда, так что через пару недель он, направленный в город в составе хозяйственной команды, вырвался на час домой — на целый час… Отец похудел, был наряжен в телогрейку, перепоясан брезентовым ремнем, в новых кирзовых сапогах, явно больших для его ног — ну будто бы сшитых на вырост.

Мать, увидев эти сапоги, жалобно и в ту же пору озабоченно всплеснула руками:

— Коля, зачем ты взял себе сапоги, как у Гулливера? Потеряешь где-нибудь по дороге, в грязи…

— Не потеряю. Зимой портянку дополнительную намотаю — тепло будет. А сейчас ничего. По окопам так пока побегаю, это не страшно.

Мать обняла его, всхлипнула едва слышно.

— Где Вольтик? — спросил отец.

— Помчался на Бадаевские склады, которые разбомбили немцы. За сладкой землей.

— Какой землей? — не понял отец. — Сладкой? Это что, новый вид еды?

Да, это был новый вид продуктов, преподнесенный гитлеровцами нынешним питерцам, — та самая сладость, с которой можно было пить чай. Восьмого сентября сорок первого года немцы разбомбили Бадаевские продуктовые склады, стараясь оставить огромный город без продовольствия, сделали это специально; грядущий голод в Ленинграде был частью их дьявольского военного плана. Единственное, чего много было ныне на магазинных полках — порошковой горчицы. Пачки, склеенные из темной, с нездоровым желтоватым оттенком бумаги, пухлые, заполонили полки даже в товарных торгах, в универмагах, в районных "галантереях", — всюду пачки, пачки, пачки… Ну словно бы в советском обществе ничего, кроме этого обжигающе горького порошка, не производилось.

Жена объяснила старшему Суслову, что на Бадаевских складах был огромный запас сахара, — откладывали, наверное, на несколько лет, — бомбы падали прямо на сладкие горы, жгли сахар, плавили его, обращая в тягучую коричневую массу, которая смешивалась с землей и тут же застывала, обретая хрупкость стекла.

За этой грязной сладкой массой питерцы теперь и ездили на развалины Бадаевских складов.

— Ах, Вольтик, Вольтик… — прошептал отец, тряхнул головой горестно — неужели не удастся его увидеть?

Не удалось. Вольт вернулся через два с половиной часа, усталый, с запотевшими от напряжения очками, по обыкновению говорливый, как городской воробей, с полным рюкзаком сладкой земли.

Сбросив в прихожей рюкзак на пол, Вольт выкрикнул:

— Ма-ам!

— Здесь я, — устало, хрипловатым голосом отозвалась мать, она как опустилась после ухода отца на расшатанную скрипучую табуретку на кухне, так и продолжала на ней сидеть, — сил не было, — у плиты.

Почувствовав в ее голосе что-то неладное, — одышку и странную просевшесть, опускавшуюся до шепота, Вольт метнулся на кухню, опустился на другую табуретку, такую же, как и первая "сидушка", скрипучую и старую, тронул мать за плечо:

— Мам, чего ты?

Та вытерла уголком фартука глаза и проговорила с сырым вздохом:

— Отец приезжал с фронта. Ждал тебя, только вот… Не дождался.

Вольт, охнув внутренне, невольно вдавился крестцом в табуретку. Губы у него неожиданно задрожали, словно бы он собирался заплакать, прижал ко рту пальцы.

— Если б я знал, если я б знал… — каким-то чужим, внезапно осипшим голосом пробормотал он. — Если б я знал…

— Эх, Вольт, Вольт… И что бы тогда было?

— Не ездил бы на Бадаевские склады.

— Это тоже нужно. Через пару дней там ни одного куска сладкой земли не останется. Народ все раскусил.

Вольт покрутил головой, словно бы в шее, в глотке у него возникло что-то постороннее, мешающее дышать, говорить, вообще воспринимать все происходящее, с трудом выдавил из себя:

— Тоже верно.

Жаль, до слез жаль, что он не увидел отца. С другой стороны, если отцовские окопы находятся недалеко от городской черты, то он может вскоре появиться в Ленинграде вновь. Так поступает отец у Петьки Аникина, дворового приятеля Вольта.

Петька так же, как и Вольт, был близорук, поэтому они и сошлись — на почве "четырехглазости", — когда их двое, то и надавать по шее обидчикам бывает легче, и это очень важно.

Петькин отец и отец Вольта работали вместе, считали себя пролетарскими интеллигентами, в одной команде и на фронт ушли. Это обстоятельство еще больше сблизило Вольта с Петькой.

Жили они недалеко от канала Грибоедова, в сыром доме, который, похоже, находился под сильным влиянием здешних вод, — в квартирах промокали углы, на стенах часто проступали капли влаги, хотя потом они исправно исчезали, словно бы высыхали под воздействием неведомого тепла, и этим их дом отличался от других построек Питера, пропитанных сыростью.

Встречались, как и до войны, часто, только во встречах этих уже не было того светлого, по-ребячьи надежного настроения, способного родить в душе радость… А вот раньше было. Сейчас же голову занимали совсем другие мысли: не умереть бы!

— Неплохо бы отыскать какое-нибудь картофельное поле… Под городом, либо в самом городе, — сказал как-то Петька.

— Зачем?

— Картошку осенью никогда не выбирают до конца, обязательно что-нибудь остается в земле… Представляешь, как дома обрадовались бы, когда мы притащили б к себе на кухню по паре килограммов такой картошки.

Вольт поддел пальцами очки, сползающие с переносицы, задумчиво покачал головой.

— Земля под городом болотистая, на ней мало чего урождается. Хотя надо подумать, где картошка может быть. Ежели только в дачных местах… Там тоже до войны встречались огороды. И — часто.

— Ну, почему? Не все профессора-интеллигенты обитали на дачах, попадался и рабочий класс — рабочим тоже предоставляли участки, и они охотно ковырялись в земле… Были еще подсобные хозяйства, там картошку выращивали обязательно, колхозы были, лесхозы… Много чего было.

— М-да… — Петька задумался.

— Надо будет прикинуть, мозги расстелить и с карандашиком по ним пробежаться: где могут быть огороды? Хотя подозреваю, что их и без нас уже несколько раз перекопали и извлекли то, что можно положить на зуб.

На Питер тем временем надвинулись холода. Ранние. То ли природа решила прижать фрицев, то ли наоборот — повернулась задом к нашим окопам. И одни, и другие пребывали в равных условиях. Хотя у фрицев в окопах было теплее, чем у нас, — из Германии им и окопные печки присылали, и топливо — прессованные брикеты из опилок и древесной стружки, пропитанные горючей смесью. В окопах немецкие печки, конечно, не стояли, их наверняка определяли в блиндажи, но все равно такая забота фатерлянда трогала солдат вермахта чуть ли не до благодарного обморока.

Иногда, пребывая в окопах, они под губную гармошку горланили песни, прославляя свои уютные дома, оставшиеся на родине, фрау, содержавших их в порядке, и звонкоголосых киндеров — детей.

Один огород, который можно было перелопатить на предмет оставшейся картошки, шустрый Петька обнаружил совсем недалеко от их дома, но мороз так сковал землю, что лопатой ее взять никак не было возможно, только ломом, а копать картошку ломом — штука как минимум нелепая, поэтому надо было ждать оттепели.

А с другой стороны, этот огород какие-нибудь умельцы могли прошерстить и в морозную пору: народ наш изобретательный, обязательно найдет способ, как мерзлый камень обратить в мягкий творог.

— Жаль, до весны этот огород не уцелеет, из мороженой картошки здешние дуралеи напекут чибриков, — с грустью молвил Вольт, — нас они не дождутся.

— Если напекут, то не такие уж они дуралеи, — сказал Петька.

Дядя у него — родной по линии матери, между прочим, — был флотским командиром, ходил в тужурке морской пехоты, работал синоптиком, — знал, какая погода будет в море завтра и послезавтра… Он и не замедлил сообщить племяннику, что в ноябре грядет приличная оттепель. Хотя и короткая.

Петька взбодрился: оттепель — это хорошо! Сказал об этом Вольту, похлопал его легонько по плечу, сдвинул очки с носа на лоб, как старый заводской мастер с плаката, призывающий молодежь идти в школы фабрично-заводского обучения.

— К походу на огород надо хорошенько подготовиться, Вольт. Понял?

— Понял, понял… — затем, стараясь поднять настроение у самого себя, да и у Петьки заодно, пропел лихо, сопроводив пение дробной чечеткой: "Сегодня утром под мостом поймали Гитлера с хвостом!"

Петька не выдержал, захихикал колюче, но в следующий миг сбился с ритма и закашлялся.

— А ты молодец, Вольт, скоро настоящим поэтом станешь.

— Слова в этой песне не мои — народные, — сказал Вольт, — мои только музыка и чечетка.

Петькин дядя не ошибся — выдалась не только оттепель, явление для ноября редкое, но и прошел мелкий, как пыль, дождь, окропил землю тонким слоем и почти незаметно умудрился съесть довольно много снега.

Поездка увенчалась успехом — наши добытчики набрали почти два рюкзака черной мерзлой картошки и, шатаясь от бессилия, от усталости, мокрые, словно мыши, попавшие под дождь, — так взмокли, — с трудом добрались до дома.

Чибрики — оладьи из мерзлой картошки, которые приготовила Вольту мать, получились отменные, такие до войны не подавали даже в ресторанах первого разряда, расположенных на Невском проспекте.

Пожарены оладьи были на машинном масле — у матери хранился пузырёк для смазывания швейной машинки, масла там было немного, но, чтобы смазать дно сковородки несколько раз, хватило, и вкус от него был, как от масла подсолнечного — ничего машинного…

Жаль, что в доме не было второго такого пузырька.

Наелся Вольт так плотно, мать даже обеспокоилась его физическим состоянием:

— Смотри, не лопни!

Вольт не лопнул, уцелел; Петька тоже не лопнул — повезло им.

Пожалуй, это был единственный случай, — пожалуй, за всю блокадную пору ребята наелись досыта, больше ни у Петьки, ни у Вольта такого не было…

И природа поблажек не давала — ни нашим, ни не нашим, — и оттепелей не было, и зимних дождей, и дней, вдоволь наполненных солнцем, — дни стояли хмурые, горестно-темные, под стать голодным и холодным, умирающим ленинградцам.

Несколько раз Вольт выступал перед ранеными бойцами в госпитале, ловко играл на гитаре, пел — Петька ему подпевал, — читал стихи собственного производства, на злобу дня: про Гитлера и Геббельса, генерала Мороза и доблестных бойцов, защищавших Невский пятачок… Выступления Вольта нравились и раненым, и врачам, и девчонкам-медсестричкам, таким же юным, как и они с Петькой, поэтому каждый раз он получал в госпитале гонорар — тарелку жидкого, но очень вкусного супа.

Гонорар не обходил стороной и Петьку, его обеспечивали на равных, также наливали чашку супа и давали кусок хлеба, хотя он был лишь на подпевке у Вольта… Съедал Петька свою долю в два раза быстрее напарника.

Вольт ел аккуратно, медленно, экономил суп и специально растягивал время, глядя на Петьку, он улыбался и говорил:

— Ешь, ешь, мока, толстым будешь!

Что такое "мока" или кто это, Петька не знал, — да и никто не знал в окружении Вольта, — облизывая ложку перед сдачей посуды поварихе, Петька согласно наклонял голову:

— Быть толстым я готов!

Вольт улыбался еще больше, растягивал рот от уха до уха: готов-то он готов, да только кто ему даст быть толстым? Сторож из пустующего Лениградского зоопарка или первый секретарь горкома партии?

Как ни растягивал Вольт удовольствие, а все-таки очень скоро тарелка его оказывалась пустой…

Шли дни. Было голодно, очень голодно. Семью Сусловых выручала Лада — овчарка, жившая в их квартире, собака находилась на воинском учете и ей был положен паек. Паек, конечно, был слабенький, с него можно было протянуть ноги, но все-таки это было что-то, пахло хлебом, гречневой кашей и забытым духом мяса.

Мать грустно качала головой:

— Никогда не думала, что мы окажемся на иждивении у собаки.

Вольт обхватывал голову Лады обеими руками и прижимал к себе:

— Кормилица ты наша, поилица и вообще все-все на белом свете.

Лада, собака умная, всё понимала, глаза у нее были такими же грустными и осмысленными, как у людей. Еду делили по-честному, на троих.

Время ползло медленно. Мать, медик по профессии, попробовала устроиться работать в госпитале — на любую должность, но это оказалось сложно, около госпиталя стояла очередь из медиков, желающих работать в любом месте, в любой должности, на которую поставят, — и санитаркой, и уборщицей, и подсобницей на кухню чистить картошку, колоть дрова, носить воду… лишь бы взяли! Не брали. Мест не было.

Госпитали, полные боли, стонов, раненых, смертей, ночных криков, оказались очагами жизни, к которым стремились люди.

Народ умирал сотнями, тысячами, у большинства не было сил похоронить умершего родича, поэтому покойника заворачивали в какое-нибудь старенькое байковое одеяло, обвязывали веревкой и выставляли на улицу.

Утром по улицам, тонко, горестно подвывая моторами, ползали кладбищенские полуторки, подбирали мертвых. Иногда в ранний час происходили и другие вещи, не такие скорбные. Именно утром в дверь квартиры Сусловых раздался стук.

Было еще темно. Электричество в доме отсутствовало с осени, с первых бомбежек, энергию подавали только в госпитали, на работающие заводы, которые обслуживали фронт, да еще на трамвай номер пятнадцать, который ходил на передовую, до самой конечной остановки, за которой уже начинались окопы.

Мать запалила трофейную свечку, которую ей подарили в госпитале — гонорар за выступление Вольта перед ранбольными, — и поспешила к двери.

Открыла, не спрашивая, кто пришел и по какому поводу, Вольт невольно поморщился — а вдруг явились лихие люди убивать их? Глянул на Ладу — та вела себя спокойно. Словно бы получив от Вольта команду, поднялась и, вильнув хвостом, поспешила в прихожую.

— Господи! — раздался громкий, какой-то слезно-обрадованный голос матери. — Коля!

Это был подарок, настоящий подарок, мигом осветивший холодную квартиру ликующим заревом — с фронта неожиданно прибыл отец. В доме, кажется, даже теплее сделалось. Вольт стремительно понесся в прихожую.

Отец был небритый, худой, с облезлым от мороза носом, в заиндевелой, обсыпанной белой махрой шинели, при двупалых рукавицах, привязанных к веревке и, подобно двум сердитым зверькам, выглядывавших из рукавов шинели, сгорбившийся… У него еще со времен Гражданской войны болела застуженная спина, так что в окопах Невского пятачка старшему Суслову доставалось как никому.

— Отец! — выдавил из себя Вольт, обхватил обеими руками заснеженного, обваренного холодом человека. — Тебя не узнать!

— Я это, я! А вот тебя можно узнать сразу, — сказал отец, — без пристрелки, не меняешься. Какой был, такой и остался.

— Ну! — Вольт развел руки в стороны. — Не от меня это зависит, пап!

— Тебе надо еще немного подрасти… Ты ведь уже почти взрослый, Вольтик!

— Взрослых людей вот так уменьшительно — Вольтиками — не зовут. — Он хотел сказать отцу, что с голодухи люди не растут, главное в блокадную пору — выжить, а не подрасти, но мать, обостренно все ощущающая, просекла ситуацию и, повысив голос, сменила тему:

— Коля, у нас ничего, кроме морковного чая и куска хлеба, в доме нету… Так что позавтракаем тем, что есть.

— Не страшно. Я маленький гостинец привез с фронта, — отец, кряхтя, сгибаясь почти пополам, стянул с себя шинель, определил ее на вешалку, постоял с минуту неподвижно, успокаивая боль в спине.

— Сколько у тебя есть времени, Коля?

— Отпустили на полтора часа.

Отец разогнулся, пошарил в кармане шинели, достал небольшой сверток, протянул матери.

— Это… — начала та неуверенно и умолкла, стараясь понять, что находится в половинке плохо пропечатанной дивизионки — дивизионной газеты.

— Это к завтраку, сладкое… Гостинец с Невского пятачка.

На кухне мать развернула сверток. Это оказались два куска черного солдатского хлеба, вымоченные в сладком чае, а потом высушенные в блиндаже на макушке буржуйки.

Хлеб выглядел аппетитно и оказался очень вкусным. Вольт восхищенно покрутил головой:

— М-м-м! Это же слаще меда… М-м-м! — Вольту показалось, что мед все-таки не столь сладок, как вымоченный в жидком сахаре и высушенный хлеб. Мед, как пить дать, уступит фронтовой горбушке…

Старший Суслов молча смотрел на родных людей и отрешенно, очень печально улыбался. На фронте было тяжело, очень тяжело, некоторые не выдерживали — были случаи, когда ополченцы сходили с ума… А здесь было еще тяжелее, труднее было выжить, много труднее. На глазах друг у друга вымирали целые семьи, в квартиры с настежь распахнутыми дверями плотно набивался мерзлый снег — приносился с улицы сквозь выбитые стекла подъезда, твердым, как железо слоем оседал на полу, был подобен кольчуге, брать его можно было только ломом… Либо тяжелым колуном.

— Ах вы, мои хорошие, — словно бы очнувшись, вздохнул старший Суслов, в горле у него что-то сухо, по-коростелиному заскрипело.

Мать ела сладкий сухарь со скорбным видом, наверное, понимала, чего стоило отцу сэкономить, изъяв из скудной фронтовой пайки два куска хлеба и найти сахар, чтобы превратить его в сироп, подставляла под подбородок ладонь, боясь потерять даже одну крошку, в уголках рта возникали и тут же стирались мелкие морщинки, которые часто возникают у пожилых людей во время еды.

— Скажите, вы тут без меня патефон заводите или нет? — неожиданно спросил отец. — С патефоном ведь все-таки веселее…

— Нет, не заводим, — мать отрицательно покачала головой, — последний раз мы слушали Клавдию Шульженко еще до войны… Первого мая. Ты помнишь, мы собирались на Первое мая?

Взгляд у старшего Суслова затуманился, он не удержался, кивнул — хорошее было время! И праздники были хорошие, отличались неподдельной теплотой, душевностью… Вернутся ли те времена или нет? Обязательно вернутся. В этом ополченец Николай Суслов был уверен, как в круговороте воды в природе и в том, что Волга впадает именно в Каспийское море, а не в Индийский океан.

Через полтора часа — ровно через полтора, минута в минуту, как и было отведено шефом группы командированных, — старший Суслов покинул дом, произнеся на прощание слова, вызвавшие и у Вольта, и у матери невольные слезы:

— Ну вот, повидался я с вами, и на душе легче стало… Воевать теперь проще будет. Всегда бывает проще и спокойнее, когда дома все в порядке и родные тебе люди живы, — собственно, даже не слова отца были важны, не смысл их простой, а хватающие за душу интонации, с которыми они были произнесены.

С собой ополченец унес патефон и пластинки, — унес на передовую, где песни Козина и Руслановой снимают тяжесть с души, добавляют сил, светлых красок в серую мглу, часто опускавшуюся на небольшой пятачок, так плотно набитый железом, что на земле этой покалеченной уже вряд ли когда будет что-либо расти…

Матери удалось устроиться в госпиталь так называемым санработником, на подхвате — делать все, что прикажут; в том, что она имеет высшее образование и брать ее на неквалифицированную работу нельзя, запрещено по закону, мать до поры до времени скрыла, в результате получила серый халат и большую тряпку, чтобы мыть полы.

В госпитале она не умрет, выдюжит и сына следом за собою вытащит.

Через полторы недели пребывания в госпитале ей удалось достать "берклена" — заменителя табака, который выпускали только в Питере для городских и фронтовых нужд — для курильщиков, которых в интеллигентном Ленинграде оказалось очень много.

Курили почти все, страдали от нехватки курева сильно — табака-то не было, а голод табачный — штука гораздо более сильная, чем голод обычный, когда нечего есть.

Чтобы как-то сбивать сосущее, схожее с ранением ощущение табачного голода, собирали и сушили березовые и кленовые листья. Листья сушили, как настоящий табак, по той же технологии, потом крошили и пускали на "козьи ножки".

Питерские школьники имели норму — собрать и сдать на приемный пункт по пять килограммов кленовых листьев на нос. Кленовые листья ценились любителями табака особенно, в них имелся свой вкус, чуть сладковатый, листья у клена крупные, не то что у березы, мелких березовых листков надо было набрать целый мешок, чтобы выполнить норму.

Впрочем, кленового листа нужно было также набрать целый мешок, но это дело было не таким нудным, как сбор березовый. Табак, шедший под звонкой, почти заморской маркой "берклен" ("береза — клен"), питерские курильщики хвалили в один голос.

Были и другие табаки, также из ничего сделанные. Например, "бетеща" — "бревна — тряпки — щепки", серьезный горлодёр, который мог запросто перекрыть человеку дыхание, даже удушить его, был табак, который готовили из измельченного сена… Блокадные остряки называли его "матрас моей бабушки", и "матрас" этот довольно неплохо удалял табачный голод, даже тяжелый.

И последний табак, самого низкого уровня, неведомо из чего накрошенный (в него пускали что угодно, в цигарку могли насыпать даже сырого пороха, и тогда курильщик являл собою зрелище, способное вызвать у какой-нибудь нервной дамочки обморок), питерцы называли его "Вырви глаз".

Это была уже самая настоящая отрава, но и эту отраву курили, потому что другого курева не было.

Мать обрадовалась тому, что сумела купить в госпитале "берклен" — лучший древесно-листовой табак блокадного Ленинграда, — здесь, прямо в палате, была устроена продажа курева для врачей и носильщиков-санитаров.

Деньги в Ленинграде ничего не значили и в ходу не были, на Андреевском рынке, где приходилось бывать и Вольту и его матери, царствовал натуральный обмен. На обычную буханку хлеба, которую выпекали в Ленинграде из ржаной муки с добавлением чего-то не очень съедобного, можно было выменять много всякой всячины: и соболий воротник из дворянского гардероба, и пару роскошных английских штиблет со спиртовой подошвой, и отрез на брюки из чистой бельгийской шерсти, очень тонкой и совсем не мнущейся, имеющей благородный серый или синий цвет.

Много стоили и высоко ценились картошка и лук в головках, морковка, корни хрена — все это можно было достать на рынке, основательно распотрошив свой гардероб.

В тот же день мать отправила посылку с "беркленом" на Невский пятачок отцу и заранее улыбалась, часто помаргивая повлажневшими глазами, представляя, как тот будет рад… Невероятно ведь будет рад.

На Андреевском рынке всегда толпился народ, в любую погоду, при любой обстановке, в любое время, за исключением комендантского часа, достать там можно было что угодно, хоть целехонький трофейный бронетранспортер, труднее было назвать вещь, которую нельзя достать… Тамошние торговые ряды были очень богатыми.

Продавали там и свежую выпечку, и кулебяки с мясом, и пироги с различной начинкой — от черничного варенья до осетровой вязиги — все там было, в общем.

Как-то Вольт с Петькой появились на Андреевском рынке, увидели старушку, торгующую свежими пирожками… Аромат от пирожков распространялся по всему рынку. Старушка была шустрая, покрикивала звонко, горласто, хвалила свой товар.

Вольт поправил на голове шапку, потрогал пальцами красную звездочку, пришпиленную к ней, — не потерялась ли? Звездочка, подаренная отцом, находилась на месте.

Минут через пять около бабки остановился милицейский патруль с автоматами, лица у патрульных были усталые, бледные, глаза ввалились, — наводить, а точнее, поддерживать порядок в блокадном городе было непросто, в усеченной питерской милиции (основная часть защищала город, находилась в окопах) было немало раненых и погибших.

— Бабуля, документы у тебя с собою? — спросил старушку начальник патруля, пожилой лейтенант с короткими, неровно подстриженными усами.

— А как же, дорогой милок, конечно же с собою, без документов нам никак нельзя, — старушка запустила руку под борт жеребкового полупальто, достала из кармана паспорт.

Лейтенант взял паспорт, развернул его, пробежался напряженным взглядом по двум головным страничкам, выпрямился, окидывая взглядом весь рынок — нет ли где какого-нибудь шума, не затевается ли что-либо?

Шума не было. Народ на базаре вел себя тихо, с пониманием — рядом находится фронт, на всякий шум фрицы могут прислать десяток снарядов, а это штука такая: ноги вместе с головой и куском живота могут улететь в облака.

— Пирожки с чем? — спросил лейтенант скучным, каким-то сомневающимся голосом.

— Как с чем? С мясом. Дух-то вон, чуешь, какой? — старушка горделиво выпрямилась. — Прошибает насквозь.

— Вот именно — насквозь, — в голосе лейтенанта заскрипели недовольные нотки. — Какого зверя мясо-то?

— Как какого? Лесного. У нас кабаны водятся. В город забегают.

— А война их разве не распугала?

— Никак нет, товарищ начальник, — старушка протянула ему таз, нагруженный вкусно пахнущими пирожками. — Угощайся, служивый, для тебя ничего не жалко.

— Кабаны, говоришь?

— Да, кабаны. И лоси к нам приходят… Не боятся. Я так полагаю — от фашистов спасаются.

— Спасаются?

— А как же? От фашистов спасается все живое… Все, что имеет ноги.

— И руки, наверное?

— Руки имеют только обезьяны, товарищ начальник, — на полном серьезе ответила старушка, пошевелила губами.

— Мы вынуждены задержать вас, гражданка!

— С какой такой стати? Я ничего не нарушала.

— Естественно, ничего, — лейтенант помолчал, испытующе посмотрел на старушку и добавил: — Но проверку провести мы обязаны. Так положено, это общее правило для всех жителей города.

— Так у меня товар пропадет, товарищ полковник, — старушка приподняла таз с пирожками. — Кто мне его оплатит? Тургенев?

— Вполне возможно, что и Иван Сергеевич Тургенев, — спокойно проговорил лейтенант, — тем более что он был человеком очень богатым.

— А может, я вам дам штук десять пирожков — на всю милицию, и мы разойдемся? А? — брови на лице старушки сошлись в одну озабоченную линию — сплошную, без просветов. — Я дам вам денег, и мы квиты?

Лицо лейтенанта стало хмурым и жестким, он отрицательно покачал головой:

— Квиты будем только после проверки.

Старушка затеяла игру, заранее проигранную, — деньги в Ленинграде по-прежнему ничего не значили, на них даже свежего воздуха нельзя было купить, не говоря уже о вещах материальных.

— М-да, — удрученно вздохнула старушка, — вы хоть и русские люди, но не православные.

— Забирай таз, — не обращая внимания на речи старушки, велел лейтенант одному из напарников, — пошли проверять, с мясом какого кабана испечены пирожки?

На этот раз старушка закрякала, как подбитая на охоте утка, замотала головой протестующе, лейтенант ухватил ее за локоть и потянул за собой.

Люди, находившиеся среди рядов, на задержание старушки даже не обратили внимания, словно бы этого прискорбного факта не было вовсе, лишь снег громко захрустел под ногами патруля… Вскоре хруст стих. Вольт ошеломленно огляделся — равнодушие рынка поразило его, как он потом выразился, рассказывая об этой истории матери, "от макушки до пяток".

Но еще больше он был поражен, когда узнал о том, что произошло со старушкой дальше, о самом финале.

Когда милиционеры прибыли к ней домой, то обнаружили на кухне таз с заготовками для будущей стряпни. В тазу отмокали куски мяса, погруженные в соляной, с добавлением уксуса раствор. Когда этот таз показали военному эксперту — старенькому профессору с петлицами полковника медицинской службы, он определил сразу, без всяких исследований и экспертиз:

— Это — мясо человека.

Милицейские сотрудники, обследовавшие квартиру старушки, переглянулись, поугрюмели лицами: докатились дорогие земляки, ничего не скажешь… Сами людоедами стали и других в эту повозку тянут.

Через два дня старуху расстреляли, о чем сообщили всем торговцам, привыкшим появляться на Андреевском рынке со своими лотками. Через них эта новость дошла до всех, кто посещал этот рынок, даже до обычных полоротых зевак, забегавших в торговые ряды, чтоб поглазеть на народ, себя показать, а заодно увидеть и городских воробьев, в пору блокады потерявших свою обычную говорливость…

Весну питерцы ожидали с надеждой, сопровождаемой слезами: слишком тяжело стало переносить голод, холод, болезни; трупов, которые обессилевшие родственники выносили на улицы и складывали в штабели, сделалось много больше, чем было раньше, дверь одной больницы как-то подперли такой горой мертвых тел, что врачи не сумели открыть ее. Пришлось выставлять окно и двум санитарам выбираться через него на улицу, чтобы сдвинуть тела в сторону и распечатать вход.

В один из весенних дней Вольт вместе с Петькой по жактовской разнарядке пошел чистить невскую мостовую, заваленную сугробами, вознесшимися под самые крыши домов. Сугробы уже начали подтекать, — днем проявлялось активное солнышко, украшало верхушки снежных гор сусличьими норами, хотя грело оно недолго, в четыре часа дня уже начинал припекать мороз — поперву незначительный, но потом он крепчал, набирал силу и игриво щипал людей за щеки и уши. Хотя какая игривость может быть у сурового старого злыдня?

Снег сбрасывали лопатами на невский лед, а вот внизу, в донье сугробов без лома обойтись уже было нельзя. Здесь начались трудности.

В одиночку Вольт еще мог поднять лом — точнее, приподнять, — а вот поднять по-настоящему и ударить по прочной наледи уже не мог. Из глаз летели искры, дыхание рвалось, сердце щемило. Петька пробовал ему помогать, но из этого также ничего путного не выходило.

В конце концов лом бросили и уселись рядом с ним на лед. Дышали тяжело — как две старые худые рыбы, выброшенные из воды на берег.

Около них остановился блеклый, уже изношенный блокадой и жизнью горожанин с рыжими от курева усами и бледным морщинистым лицом, — похоже, старший по очистке набережной от снега.

— Чего, ребята, силенок не хватает? — старший стянул с руки варежку и стер с глаз мелкие колючие слезы. — Сейчас я вам пару таких же, как вы, пацанов подкину в помощь. Дерзайте! Вместе веселее будет.

Слово "дерзайте" может произнести только интеллигент, вряд ли оно соскочит с языка у дворника, приехавшего работать в Питер из деревни Свищёво или Пупкино, оно даже не сумеет родиться у него в котелке — не способна сельская башка на это.

На голове у старшего с кокетливым лихачеством сидел потертый каракулевый пирожок.

Каракулевые пирожки дворники в Питере также не носили — ни строители деревенского социализма в городе, ни татары, традиционно промышлявшие дворницким промыслом в крупных населенных пунктах, ни представители ленинградского пролетариата, также иногда выходившие за пределы заводских стен убирать улицы.

Старший прислал двух пареньков — двух братьев-близнецов, одного из них звали Борей, второго Кириллом, были они равного роста и очень похожи друг на друга: близнецы есть близнецы. Оба одеты в одинаковые пальто из клетчатого бобрика, на ногах также были одинаковые, смазанные солидолом, чтобы дольше носились, очень крепкие ботинки с заклепками на берцах.

— Кто тут главный? — спросил один из близнецов у Вольта. — Ты? Это тебе надо помочь?

— Нам, — не стал темнить Вольт.

Взялись за лом вчетвером. Поднимать его было легче, но мигом образовалась толкучка, мешали друг другу, били локтями, дышали тяжело, сперто, но лед все-таки малость обкололи, хотя соскрести его с камней было трудно, лед мертво сросся с набережной, стал единой с ней плотью.

Но не это оказалось главным. Минут через десять лом пришлось отбросить в сторону — под него, под удар попало что-то твердое, когда откопали, оказалось — лежит мертвый человек, зимний покойник, также превратившийся в камень… Лицо спокойное, белое, как свежий снег, щеки серые, будто небритые. Человек этот уже жил на другом свете и видел иные картины…

А Ленинград при весеннем солнце словно бы восставал из пепла, в золотистом небе возникали длинные, голубые пролежни, были они похожи на облака — правда, у облаков этих вид был диковинный, какой-то инопланетный, рождающий сложные чувства, и было чего бояться — через минуту они выкопали из снега еще одно тело.

А через полчаса — третье.

Снег, обработанный солнцем, был лишен голоса, не скрипел под ногами, как молодая капуста, — по-капустному обычно скрипит снег ранний, октябрьский или ноябрьский, рождает в душе расстроенные чувства, поскольку зима человеку чужда и в нее никак не хочется входить и одновременно рождает сентиментальную мягкость, ибо преддверие зимы — штука печальная.

Прошло еще немного времени, и сразу подуло холодом, солнце покатилось к горизонту, на снегу появились неряшливо размытые тени, очертания домов, грузовиков, люди также сделались размытыми.

Наша четверка, сипя и задыхаясь, отставив лом в сторону, немного раскопала лопатами сугроб и с горестным недоумением уставилась на босые человеческие ноги, вылезшие из снега.

Это был мертвец, куковавший в снегу с середины зимы. Синеватая тонкая кожа ног была покрыта искристым, остро поблескивающим в предвечернем свете ледяным налетом.

Отбросив лопату в сторону, Вольт присел на толстый твердый край наледи. То же самое сделал Петька — Вольт в их двойке был старшим, и Петька теперь во всем подчинялся ему, более того — подражал, даже движения копировал, не говоря о том, что повторял удачные шутки, сочиненные насмешливым Вольтом.

Двое помощников, выделенные старшим, недоуменно глянули на своих напарников и также отложили лопаты в стороны. Расположились рядом.

— Пять минут отдыхаем, — запоздало объявил Вольт.

Поглядев на ноги, высовывавшиеся из сугроба, один из помощников зябко передернул плечами и проговорил хрипло, захлебываясь от усталости воздухом:

— А ноги-то — женские.

Вольт вгляделся в них и тоже передернул плечами: ступни были узкие, изящные, какие-то яркие, словно бы вырубленные из итальянского, белого до прозрачности мрамора. Явно умершая происходила из дворянок — только у них бывает такая тонкая нежная кость.

— Ну что, новая неприятная находка? — неожиданно раздался голос над головами нашей четверки.

К ним невидимо-неслышимо подошел старший и, поправив пирожок на голове, присел на корточки рядом. Стукнул костяшками пальцев по ступням. Звук был глухой, едва приметный, будто старший стучал по каменной плоти.

— Ребятки, еще немного, хотя бы с полчаса поработать сможете? — спросил он. — Сил хватит?

— На полчаса хватит, — за всех отозвался Вольт.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил его старший. Школу человек прошел ленинградскую, интеллигентную, с нахрапистой московской школой ее, например, даже сравнивать нельзя.

За полчаса группа Вольта не только откопала молодую женщину, но и красноармейца с марлевой повязкой на голове. Человек этот, раненный, шел в госпиталь, но не дошел — упал по дороге. Встать не смог.

Люди держались из последних сил — пережив страшную зиму, они не могли позволить, чтобы костлявая завалила их весной, когда в природе начинается новая жизнь, сложный процесс этот был пока еще неприметен, порою даже вообще неощутим, но он уже начался, важно было прожить немного времени, какой-то месяц, может, чуть больше, и станет легче, — главное, в месяц этот не умереть.

Ленинградцы считали свою Неву самой чистой рекой в мире и, наверное, одной из самых коротких — всего восемьдесят с небольшим километров; начало ее завязывалось, как плотно сплетенный узел, на ладожских водных просторах, а дальше километр за километром река развязывалась по направлению к Финскому заливу…

Финский залив — соленый, но вода в Неве никогда не бывала соленой — очень уж сильное течение у реки, вода морская не продавливает воду речную, уступает ей.

Не хотелось, конечно, Вольту с Петькой и их двум помощникам сбрасывать мусор на лед чистой реки, но другого пути не было, вывезти грязь иначе не удастся никак — и сил на это нет, и вывозить некуда: Ленинград стиснут кольцом блокады, сделать дырку в этом обжиме ни ломами, ни лопатами не получится…

На следующий день Вольт с Петькой снова появились на невской набережной — доделывать то, что вчера не было доделано, солнце ярилось пуще прежнего, окропляло теплом землю, и тепло это было ощутимо, каждую каплю его люди благодарно ловили…

Только сейчас Вольт, глядя на свой город словно бы со стороны, обратил внимание, что целых окон в домах почти нет, проемы в основном заколочены фанерой — всюду фанера, фанера, заскорузлая, потемневшая, даже почерневшая, перекошенная. Но если где-то и встречается целое стекло, то оно обязательно аккуратно исчеркано бумажными лентами… Сделано это специально: при близком взрыве бомбы или снаряда стекло распадается на клочки, осколки могут сильно порезать человека, а в проклеенных, усиленных бумажными лентами стеклах этого не происходит.

В форточки выходили трубы от печек-буржуек, изогнутые в виде буквы "Г". Печка, принесенная из жакта — жилищной конторы, имелась в каждой квартире, без буржуек перенести тяжелую зиму сорок первого — сорок второго годов никому из ленинградцев не удалось бы.

Вольт до самого апреля помнил, как выпрашивал в жакте у начальника буржуйку для своей квартиры. Начальник был прижимист, грозен — татарин с рыжими, яркого конского цвета волосами, на старом шкафу, заполненном бумагами, он держал дореволюционную табличку, снятую в каком-то городском дворе. Жестяная таблица та была сочинена большим грамотеем общедворового уровня и гласила:

ТАТАРАМ, ТРЯПИЧНИКАМ И ПРОТЧИМ КРИКУНАМ ВХОД ВО ДВОР СТРОГА ВОСПРЕЩАЕТЦА!

Иногда начальник пальцем показывал на эту табличку, в груди у него рождалось грозное львиное рычание, медленно ползло вверх и с губ в пространство срывались нравоучительные слова:

— Вон какая темная жизнь была раньше, при царе… А вы говорите — царь, царь… Да мы при нынешних коптюшках живем светлее.

А со светом в Ленинграде было плохо, очень плохо — в квартирах дымили слабенькие коптилки, старые лампы, во многих домах, если хозяин — человек неумелый, интеллигентного происхождения, поступали просто: в тарелку наливали остатки какого-нибудь горючего машинного масла, бросали в него обрывок крученого пенькового шпагата и конец подпаливали… Этим светом и довольствовались.

Плохо, конечно, было, опасно — тарелка могла целиком заняться высоким пламенем, но других источников света не было, приходилось довольствоваться тем, что имелось, и оберегать себя от огня, способного быть безжалостным.

Все это было хорошо знакомо Вольту, изучено основательно и засело в мозгу, в крови, в мышцах и костях его, наверное, на всю оставшуюся жизнь. На глазах возникало что-то мокрое, щиплющее, застилающее свет мутью, и приходилось брать самого себя в руки, чтобы не расклеиться.

Хоть и бурчал недовольно жактовский татарин, и щеки надувал, и фыркал, и рыжие волосы дыбом поднимались над его макушкой, а печушки подопечным жильцам выдал всем, к каждой печушке — по десятку брикетов темного, как уголь, прессованного торфа. Горел этот торф не хуже угля.

Молодец был мужик. Через некоторое время он умер, прямо в своей служебной комнатке… Умер от голода…

Ребят на набережной ожидал вчерашний старший — бригадир, на голове которого ладно сидел нарядный каракулевый пирожок, готовно протянул лопаты.

— Ну что, друзья, поехали дальше? Бог даст, мертвые больше не попадутся… Тогда вообще хорошо будет, — оглядел сугроб, который вчера не успели добить, и выколотил из себя простудный кашель. — Постарайтесь, ребятки, — проговорил, откашлявшись, — очень хочется, чтобы набережная была чистой… Немцам назло.

— Немцам досадить сам Бог велел, — рассудительно произнес один из братьев-близнецов, то ли Борька, то ли Кирилл, — Вольт пока не разобрал, пробурчал, словно бы не выспался:

— Ребята, вы хотя бы шапки носили разные, что ли, не то, понимаете, и сами вы одинаковые, и одежда у вас одинаковая — не различить.

Второй близнец на замечание среагировал обостренно и неожиданно вскинулся:

— У кого четыре глаза, тот похож на водолаза!

Вольт втянул в себя воздух поглубже, с сипением выдохнул и ни с того ни с сего рассмеялся, затем, словно бы ощутив, что смех в бедствующем городе — вещь нелепая, странная, кощунственная, произнес с какими-то виноватыми нотками в голосе:

— Стишки эти недоделанные я бы подредактировал… Чтобы острее были.

И в этот день они также не справились со снегом — на камнях набережной остались сереть грузные, источающие холодную влагу кучи, похожие на копны прелой соломы, вольно рассевшиеся на сельском пространстве. Были и приятные моменты — в снегу им больше не встретилось ни одного трупа.

Уходя на смену в госпиталь, мать велела Вольту:

— Расковыряй ломом кусок двора — посадим хряпу… Будет больше шансов выжить.

Дальновидная мать оказалась права — на хряпе, как в Питере величали кормовую капусту, — выжили многие ленинградцы, одолевшие жестокую моровую зиму и свалившиеся уже весной, когда в небе начало пригревать забытое, окруженное радужным кольцом солнце.

Горожане невольно прикладывали к глазам дрожащие ладони: на проснувшееся светило было больно смотреть, слезы лились ручьем, — радуясь, всхлипывали:

— Это нам подмога с неба пришла — Бог руку протянул…

Выковыривать примерзшие к земле двора и не везде оттаявшие куски асфальта было трудно, с ломом Вольт не справлялся, железная дубина эта выворачивала ему руки, норовила свалить с ног, из ноздрей начала капать кровь, изо рта, кажется, тоже, наш трудяга отыскал ледышку почище и приложил к физиономии… Как ни странно, тем и остановил кровотечение. Порадовался тому, что справился с тяжелым делом: у блокадников если начинала течь кровь, то останавливалась редко. Могла совсем не остановиться, и тогда возникала угроза, что человек вообще истечет кровью.

Раз организм еще работает, не сдается — значит, есть надежда, смерть отодвигается…

Выдохшись, Вольт сел на горку асфальтовых комьев, как на стул, вытянул ноги и неожиданно ощутил, как перед ним поплыл, сделался трескучим воздух, вместе с воздухом в сторону сдвинулся и кусок чугунной ограды, окаймлявшей их двор. Кучу снега, гнездившуюся у дома, пространство, обозначавшееся за ней, игриво пробивали острыми мелкими вспышками капли, срывающиеся с крыши…

Вольт вытер кулаком глаза, сглотнул соленую жиж-ку, собравшуюся во рту.

Когда он отдышался и снова подтянул к себе лом, из соседнего подъезда вышла стройная тоненькая девушка с серьезными серыми глазами, подняла руку — она знала Вольта еще с детской поры, это была Люба Жакова.

Невесомо, почти неслышно подошла к Вольту, тронула пальцами за рукав.

— Не сиди на льду, на грязи этой… Простудишься!

Вольт отрешенно покачал головой, через несколько мгновений пришел в себя и заторопился, словно бы его где-то ждали:

— Все верно… все верно… — кряхтя, как старик, поднялся, подцепил с земли лом. Какая-то голодная хворь, о которой раньше он ничего не знал, вела его в сторону, заваливала на землю, сопротивляться ей было трудно, но он сопротивлялся, — пытался, во всяком случае.

Люба Жакова работала в семенном институте, где была собрана лучшая коллекция семян, это Вольт знал, как знал и другое — в институте от голода умерло почти два десятка человек (если быть точным — восемнадцать), хотя еды там было более, чем достаточно — и пшеницы с ячменем, и картофеля с рожью, не говоря уже о разных бобах, горохе, чечевице, фасоли…

Коллекцию сотрудники сумели сохранить, хотя и голодали, в том числе и Люба, и отец ее, кандидат наук Жаков, недавно ушедший на фронт. Воевал он там, где и отец Вольта — на Невском пятачке.

— Слушай, товарищ Вольт, — голос у Любы неожиданно сделался тихим, словно бы хозяйка считала, что его никто, кроме Вольта, не должен слышать: — Сегодня вечером дают Седьмую симфонию Шостаковича. Дирижирует Карл Элиасберг, — Люба вскинула указательный палец, ткнула им вверх, в сторону солнца. — У меня есть два билета, так что — приглашаю.

Как работает этот дирижер, — по национальности, говорят, швед, — Вольт уже слышал, даже один раз был на концерте и остался в восторге от него немалом, после концерта хотелось радоваться и одновременно плакать, звуки музыки проникали глубоко внутрь, больно сжимали сердце.

— Ну что, идешь со мной на симфонию? — Люба закашлялась, прижала к губам руку в варежке.

— Пойду, — Вольт наконец одолел собственную квелость, выпрямился. — Пойду обязательно.

Зрители, пришедшие в концертный зал на Седьмую симфонию, которую печать уже прозвала героической и теперь старалась поднять композитора Шостаковича на пьедестал, размещенный где-то далеко вверху, в горних высях, прикрепили к своей одежде, к лацканам, фосфорные пуговички. Сделали это не ради украшения или удовольствия, — от такого удовольствия иного блокадника может до самого конца жизни выворачивать наизнанку, — а по другой причине.

В зимние вечера, когда в городе темнело очень рано, а ночи были угольно-черными, промороженными, эти плоские фарфоровые пластинки спасли много людей. В этом нет преувеличения — в кромешной темноте один человек видит другого только когда сталкивается с ним лоб в лоб… А это, извините, опасно.

Умные головы придумали цеплять на одежду фарфоровые пластинки, и если в ночи навстречу движется светлячок, значит, кто-то идет… Об этом предупреждает светящаяся фосфорная пуговица.

Электричество в Питере давали усеченно, по норме, утвержденной в горкоме партии, — очень мало, — ни один фонарь не горел без распоряжения сверху, и когда Вольта спрашивали, как же он, подслеповатый, "четырехглазый", ходит в темноте и не спотыкается, не врезается своей бестолковкой в ряды домов, он в ответ только растягивал губы в улыбке:

— А у меня очки ночного видения — в школе выдали. За успехи в решении задачек для четвертого класса. По арифметике.

Народ, слыша это, только удивлялся да ахал:

— Это надо же, какой Вольт у нас талантливый! Глаза, как у совы.

— Ага, как у совы, — подтверждал Вольт, щурился насмешливо, хотя на душе у него делалось сыро и грустно: он понимал, что война затягивается, скоро подоспеет его пора идти на фронт, а на фронт могут не взять из-за слишком слабого зрения.

На фронт же попасть хотелось, он тогда бы показал фрицам, где раки зимуют, но через несколько минут боевой порыв и желание оторвать какому-нибудь Гансу или фридриху башку иссякали: очень уж он слаб и худ, голодуха питерская додавила его — не справится даже с самым тощим немчиком, будь тот трижды неладен…

Март — это пора равноденствия, когда люди поднимают головы, грезят о жизни и даже строят планы на будущее; к концертному залу они подтягивались дружно, пальцами протирали фосфорные кругляши, здоровались друг с другом, хотя не были знакомы — всех объединила, а кое-кого и познакомила музыка, на бледных худых лицах расцветали улыбки. Правда, держались улыбки недолго — сил не было совсем.

Люба тоже здоровалась с кем-то, какой-то пепельноволосой женщине с обвисшей на лице кожей махнула рукой, потом прижала к груди пальцы — это был сердечный поклон, точно так же она приветствовала высокого седого человека с густыми черными бровями…

— Ребята, лишнего билета не найдется? — обратился к ним пехотинец с жестяными треугольниками в петлицах.

Люба сожалеюще развела руки в стороны.

Зал был большой, а надо бы, чтоб он был еще больше, — забили его целиком, несколько моряков сидели на полу, два командира в черной форме — на табуретках, принесенных из администраторской комнаты. В проходе стояли еще несколько табуреток…

Оркестр уже находился на сцене, музыканты — в основном женщины, мужчин было только четверо, — пробовали свои инструменты, стараясь определить, точна ли у струн настройка, не сползла ли в сторону; зал глухо переговаривался, волновался, будто река во время шторма, но шум этот не был громким… В нем было сокрыто что-то колдовское.

Нетерпеливое, словно перед праздником, ожидание накрывало людей с головой, захлестывало, но они не выходили из себя, сдерживались. Дирижерское место пока было пустым — видимо, Элиасберг запаздывал, находился на подходе, а с другой стороны, вполне возможно, что он уже здесь и пребывает в дирижерской комнате.

Люба посмотрела на крохотные часики, украшавшие ее запястье на левой руке.

— До начала концерта — семь минут.

Ровно через семь минут перед оркестром возник Элиасберг — гибкий, в черном фраке, сам похожий на фалдочку от фрака, развевающуюся при ходьбе и живущую самостоятельной жизнью. Элиасберг был такой же подвижный.

Поклонившись оркестрантам, Элиасберг стал вслушиваться в разрозненные звуки инструментов, у которых оркестранты проверяли настройку, засек неполадки у одной из скрипок и погрозил пальцем рыжеволосой, похожей на колдунью скрипачке. Та кивнула в ответ: все понятно, мол, маэстро…

Маэстро наклонил голову и вслушался в звук другого инструмента, снова погрозил пальцем — на этот раз женщине, склонившей голову к тонкому черному грифу, украшенному блестящими бронзовыми ступеньками, — у той тоже что-то сбилось в настройке…

Когда начался концерт и послышались рокочущие, наполненные взрыдами и угрожающим стенаньем звуки симфонии, Вольт почувствовал, как у него неожиданно зашлось что-то в груди, сердце скользнуло куда-то вниз, он беззвучно втянул в себя воздух и затих.

Дыхание держал столько, сколько мог… Покосился на Любу. А для той перестало существовать все, кроме музыки и рук маэстро, обтянутых белыми перчатками, взметывающихся вверх, режущих воздух, потом плавно опускавшихся и снова взметывавшихся в высоту, зовущих за собою, на схватку со злом и смертью… Ленинградцы хорошо знали, что такое смерть, — знали и не боялись ее.

Вольт не заметил, как на глазах у него возникли слезы, глотку сжало что-то непонятное, опасное, — впрочем, он ведал, что это такое, научился сопротивляться боли, но сопротивляться не стал, — все-таки музыка есть музыка, у нее свои способы пленить человека и свои формулы пленения.

Неожиданно в середине зала что-то зашевелилось, задвигалось, раздалось протяжное многоголосое "О-о-ох!" — следом кто-то громко прокричал:

— Врача!

Дирижер засек непорядок в зале первым, резко, по-солдатски развернулся, взмахнул черной лаковой палочкой, звук завибрировал, уходя вниз, и героическая симфония растаяла в воздухе.

В то же мгновение в двух местах зала поднялись двое в шинелях, перепоясанных ремнями, — два врача, мигом переместились в центр и склонились над человеком, бескостно осевшем в своем кресле. В гнетущей тишине, возникшей в пространстве после того, как Элиасберг остановил горестный поток звуков, они разом выпрямились, и люди, находившиеся в зале, поняли, что помочь несчастному уже ничем нельзя.

Его вынесли из зала без носилок, — как в бою, — подхватили за ноги, за руки и в скорбном молчании направились к двери: вот еще у одного человека жизнь оборвалась.

Когда дверь за покойником закрылась, Элиасберг снова взмахнул своей магический палочкой, мигом погружаясь в мир иной, в который мало кто имеет возможность войти, заставляющий человека заплакать, и Вольт, наверное, заплакал бы, да только слезы не всегда появлялись, усталый голодный организм выделял их очень мало.

И что было печально — смерть человека в рядах концертного зала публика приняла как должное, — настолько смерть приелась ей и сделалась родной. Многие из тех, кто был здесь, с ней ложились ночью спать, утром с ней и вставали…

Смерть человека (хотя блокадник, как считало большинство присутствующих, это уже не человек) не помешала торжеству музыки, в итоге Элиасбергу хлопали долго, очень долго, но зал буквально взорвался грохотом рукоплесканий, когда Люба Жакова, сидевшая рядом с Вольтом, вдруг поднялась и по тесному проходу, заполненному моряками, устремилась к оркестру. На ходу, по-колдовски изгибаясь, она развернула бумажный кулек, который держала в руках, скомкала обертку, обнажая трогательно-нежные растения, цветом своим похожие на ночь, подступившую после затяжного вечера к людям, щемящую до тоски, лишенную бравурных — рыжих, малиновых и прочих ярких тонов.

Люба действовала как волшебница, никто даже предположить не мог, что она из бумажного рундучка вытащит живые цветы — живые! В зале словно бы душистым маем запахло… Аплодисменты звучали долго. И сухой, словно бы выжаренный холодом Элиасберг на них кланялся, кланялся, кланялся…

После Любы словно бы плотину прорвало — одна женщина с зелеными медицинскими петлицами на воротнике телогрейки, — в петлицах тускло поблескивали защитной краской железные капитанские шпалы, — передала дирижеру полное ведро картошки… Это был царский подарок, но все равно он не переплюнул цветы Любы Жаковой, — цветы были выше, они удивили, поразили каждого, кто находился в зале.

Дарили Элиасбергу не только цветы, после капитана-медика к дирижеру вышла еще одна женщина (о подарках думали только они, мужчины, пришедшие с передовой, этой возможности были лишены) и протянула Элиасбергу целую авоську морковки — свежей, дочиста отмытой, видать, недавно доставленной с Большой земли.

На глазах женщины блестели слезы.

— Спасибо вам, — негромко, глуховатым простуженным голосом проговорила она, оглянулась беспомощно — ей показалось, что дирижер не разобрал сказанного, а повысить голос она не могла, не было сил, но ее услышал не только дирижер, но и зал, женщина это поняла, протянула Элиасбергу авоську. — Не обессудьте, возьмите, пожалуйста!

Элиасберг взял. Голод по-прежнему держал питерцев в своих железных объятьях. На руках от голода возникали язвы, держались, гнили они долго, у многих язвы прилипали и к лицу… Лечить их можно было только одним — хорошей едой, больше, пожалуй, ничем…

На следующий день Вольт с Петькой решили сходить за мерзлой картошкой. Если осенью она для чибриков, конечно, годилась, но меньше, чем сейчас, то сейчас была в самый раз; и хотя оладьи-чибрики были внешне страшны, угольно-черны, вкусны были по-ресторанному, не меньше…

У Вольта, когда он думал о них, слюна мигом забивала рот.

Бывший огород нашли быстро, хотя узнали его не сразу; раньше он был обнесен жердями — оградой хоть и не очень надежной, но все же останавливающей разный народ, а сейчас ни одной жердины, ни одной штакетины не было — все выкорчевали, разломали, даже щепки и сучки подскребли… Все пошло на топливо.

Если зимой, чтобы спастись от холода, в печки-времянки (в Питере жактовские буржуйки повсеместно стали звать времянками) шли старые ценные книги, иногда очень ценные, то сейчас книги берегли, жгли всякий мусор, вот и сшибали везде что-нибудь, способное заняться огнем, дать хотя бы немного тепла… Жерди, старые заборы, планки от загородок кидали в огонь первым делом…

Границы поля стерлись, само поле стало комкастым, неровным, каким-то неряшливым, Вольт вопросительно глянул на Петьку:

— Слушай, а туда ли мы с тобой пришли?

Петька пожал плечами, ответил со странным спокойным равнодушием:

— Не знаю.

Похоже, что пришли они сюда рановато — поле по окоему было завалено снегом, макушки сугробов напоминали горные вершины, имели такие же острые твердые шапки, были облеплены оползнями льда, темнели выветренными боками… Непонятно было, какая нечистая сила здесь поработала.

А вот в середке своей поле словно бы проваливалось, уходило вниз; Вольту захотелось посмотреть, что же за преисподняя там образовалась? Глянул испытующе на напарника.

— Ну что, сходим?

Петька испуганно затряс головой:

— Да ты чего? Мы же там утонем и хрен когда выберемся.

Вольт разочарованно вздохнул.

— Эх, Петька, — только и выговорил он, — не будет из тебя героя Гражданской войны Петьки, который бил беляков вместе с Чапаевым.

Воткнул лопату в обледенелый бок сугроба, вырубил маленькую ступеньку, чуть выше соорудил вторую такую же ступеньку, затем третью и минут через десять уже находился внутри снежного ковша.

Как ни странно, снег внутри ковша был мягким, весенним, словно бы существовал в ином климатическом поясе, Вольт лопатой легко разгреб его до самой земли.

Удивленно покачав головой, воткнул лопату в землю и удивился еще больше, так удивился, что у него с носа чуть очки не соскочили: почва была мягкой, как каша, талой, словно бы проходила по теплоцентрали.

С первого же раза на поверхность вывернул большую, темную, как плотный комок торфа, картофелину, Вольт обрадованно кинулся к ней, подхватил сразу обеими руками. Потетешкал бережно в ладонях, будто драгоценный камень и, сунув в мешок, прокричал что было силы:

— Петька, сюда!

— Чего там? — Петькин голос донесся из далекого далека, словно бы с другого конца города.

— Как чего? Первая заготовка для роскошного чибрика успешно добыта. Лезь сюда, ординарец, не пожалеешь!

Петька, кряхтя, сипя досадливо, будто шахтер, которого загоняют в нелюбимый забой, забрался на снежный гребень, съехал на заднице вниз, в тихую выемку, схожую с горловиной вулкана. Оглядевшись, потребовал:

— Покажь добычу!

Вольт сунул руку в сумку, вытащил твердую темную картофелину, повертел ее в пальцах:

— Еще не чибрик, но чибриком будет!

Завистливо поцецекав, Петька всадил лопату в тонкую ледяную корку, под которой темнела земля, вывернул комок, разбил ловким ударом ноги. В комке не то чтобы не оказалось картофелины, не было даже пустой кожуры.

— Тьфу! — отплюнулся Петька. Копнул еще раз — опять ничего.

А Вольту тем временем попались еще две картофелины, одна за другой, не очень крупные, но мясистые, плотные, словно бы осенью, когда народ занимался содержимым этого поля, картошка эта нырнула поглубже в землю, чтобы не достала лопата, а потом, перед заморозками, вернулась в родные гнезда… Ну словно бы специально хотела осчастливить двух пацанов.

Снег на поле начал таять на глазах. Вначале в нем появились живые прозрачные блестки, расползлись по поверхности, потом увеличились, и через час внутри поля, как в бассейне, возникли круглые плошки воды, снег просел, он шевелился, словно живой, внутри его что-то попискивало — весна брала свое.

Петьке не везло, и круглое лицо его, украшенное очками, в которых сломалась одна из дужек и ее пришлось заменить бечевкой, а бечевку замотать за ухо, перекосилось и просело на одну сторону.

Вид у Петьки сделался испуганным, казалось, что так оно и будет, Вольт, боясь, что приятель от внезапной обиды заплачет, пообещал, что поделится с ним мерзлыми картофелинами, но вскоре настал и Петькин час — ему также начала попадаться темная трескучая картошка.

— Ну вот, видишь? — умиротворенно произнес Вольт.

Петька согласно кивнул. Через полторы минуты он выковырнул из земли вторую картофелину, не сдержался и звучно чмокнул ее в холодный лоб. Лицо его преобразилось, словно бы окунулось в солнечный свет. Вольт не удержался, похлопал в ладони.

На поле, которое отошло и обзавелось уже лужами, они пробыли полтора часа, набрав по кухонному мешку мерзлой картошки. Не бог весть что, конечно, но по четыре сковородки чибриков выйдет. Значит, эту темную, с проступающим наружу крахмалом вкуснятину можно будет растянуть на четыре дня, а то и на все пять… В общем, как сложится, так и будет.

Домой Вольт с Петькой Аникиным вернулись довольные — будет чем удивить своих матерей.

Когда в Ленинграде растаял весь снег, улицы оголились, и сам по себе сгребся в кучки разный мусор, — у каждой улицы свой, индивидуальный, а в общем-то, очень похожий на тот мусор, что собрался на соседней улице, — на свет дневной вылезли все крысы, что сумели прописаться в городе за зиму.

Поодиночке крысы не ходили, только компаниями, будто подвыпившие гуляки, людей не боялись, а вот люди их побаивались, и здорово побаивались, шарахались в разные стороны, вжимались в самих себя, стараясь стать невидимыми, их передергивало при виде длиннохвостых усатых тварей, крысы сделались опасными для Питера, от них надо было избавляться.

Придавить крыс могли кошки, усачей с длинными розовыми хвостами, вызывающими тошноту, они совсем не опасались, как не опасались и собаки-крысоловы, но той весной в городе нельзя было увидеть ни собаку, ни кошку, голодные люди съели их, а теперь крысы собирались съесть людей.

Надо было что-то делать. Выход обозначился один — завезти в город кошек, желательно тех, для которых крысы станут такой же едой, как и хлеб с молоком.

Завозили их, как узнали горожане, из двух областей — Кировской и Вологодской.

Однажды Вольт увидел на улице странно притихших старух, их было много — древние большевички, закопченные у своих печек-времянок, хмурые, словно бы получили приказ эвакуироваться на Урал, — они напряженно вытягивали худые шеи и смотрели на трамвайную часть улицы. Глаза у них были изумленные. Вольт не выдержал, сунулся в старушечий ряд — чего они высмотрели?

То, что он увидел, изумило и его, настолько изумило, что он чуть не сел на землю: по трамвайным путям, изрядно проржавевшим и почерневшим за зиму, ставшим неровными, шла кошка. Грациозная, гибкая, с внимательными, все засекающими глазами. Она все видела, но ни на что не обращала внимания, никого не боялась — ни людей, ни гитлеровских снарядов, опасно шелестящих над головой (немцы работали по хронометру, стреляли по одиннадцати часов в сутки, — все светлое время, в общем), ни гудения самолетов за облаками, откуда могли посыпаться бомбы.

— Кис-кис-кис! — давясь хриплым шепотом, позвала кошку одна из изумленных старух.

Кошка даже усом не повела в ее сторону.

Тишина, внезапно наступившая, была какой-то всеобъемлющей, едва ли не вселенской, — одна на всех: ни далекой канонады не стало слышно, ни взрывов на улицах — немцы, исполняя план, утвержденный далеко от Питера, в ненавистном Берлине, ежедневно перемалывали город, превращали его в битый камень, и конца-края этой бесовской работе не было видно.

А тут и немцы перестали стрелять.

— Кис-кис-кис, — каким-то заискивающим, истончившимся от напряжения голоском позвала кошку вторая старуха — костлявая, с широкими мужскими плечами, высокого роста, едва ли не под два метра, но и на этот зов кошка не откликнулась, она умела держать стать, говоря языком петербургских извозчиков.

— Господи, не всех кошек съели в этой голодухе, — послышался еще один голос, негромкий, по-деревянному скрипучий.

— Эта кошка не здешняя, не питерская, — знающе проговорила двухметровая старуха, озабоченно помяла рукою шею — слишком уж тонкий был у нее голос, — эта кошка привозная, не боится нашенских ужасов, — тут старуха закашлялась и умолкла, словно бы в горло ей попала какая-то едкая пыль.

Кошка прошла метров сто по трамвайному следу, показывала себя, как на подиуме, собственной независимостью демонстрировала, что жизнь возьмет верх над смертью, люди, глядя на нее, это понимали, выпрямлялись торжествующе, лица у них светлели; затем кошка свернула на тротуар и очень неторопливо, зная себе цену, проследовала в подворотню с надкушенным полукруглым сводом — сюда всадился крупный снарядный осколок.

— Мам, сегодня люди видели на улице кошку… — сказал вечером Вольт усталой матери, едва пришедшей с дежурства домой и теперь с отрешенным лицом думающей только об одном — как добраться до постели? А доползти до нее уже не было сил.

Положение матери в госпитале упрочилось, месяц назад она была введена в штат, работала теперь врачом, петлицы на воротнике ее гимнастерки украсились двумя кубарями и отныне к ней обращались, уже вытягиваясь по строевой стойке:

— Товарищ лейтенант медицинской службы!

Вообще-то Вольт хорошо понимал, насколько новость о появлении кошек в Питере ошеломила народ, люди сейчас рассказывали друг другу только об этом… Раз в Ленинграде кошки начали совершать променады по улицам — значит, крысам пришел конец?

Мать наконец-то справилась с собою, с усталой оторопью, в которой находилась, всплыла на поверхность самой себя, в глазах у нее появилось живое выражение.

— Да-да, — наконец-то проговорила она, — в госпитале об этом шла речь: привезли два вагона кошек…

Кажется, из двух областей. Так что есть надежда, что они передавят всех ленинградских крыс.

Вольт не выдержал, растянул рот в улыбке — доволен был, что мать пришла в себя, заговорила, — у нее вон, даже лицо посветлело, в нем появились живые краски.

— Это не крысы, мам, это хуже — специальное подразделение немецко-фашистских войск, ведущее диверсионную работу против Красной Армии, я в этом уверен твердо. Но этому подразделению, как и всем другим фрицам, глаз на задницу натянут обязательно.

Мать поморщилась.

— Фу, Вольт, как плохо ты выразился — глаз на задницу…

— И на передницу тоже натянут, — начал горячиться Вольт, он говорил что-то еще, но мать уже не слушала его, потянулась к узелку, который принесла с собой из госпиталя, быстро и ловко, — несмотря на саднящую боль в мышцах, звон в голове и усталость, — распаковала его, обнажила небольшую алюминиевую кастрюлю с насечкой из нескольких букв, свидетельствующей о том, что посуда принадлежит котлопункту госпиталя, определила ее на невзрачное тельце буржуйки.

— Это тебе суп, Вольт, — сказала она, — разогреть надо…

Поковырявшись еще немного в кульке, утвердительно кивнула и извлекла черный ноздреватый сухарь с искривленными боками, готовыми согнуться в свиное ухо, отдала сыну.

— Это тебе к супу, — сказала она, — хлеб очень вкусный, имей в виду — с Большой земли… Настоящий.

— Мам, давай поужинаем вдвоем, хлеб разделим пополам, а? — Вольт сунул в буржуйку несколько листков из старого школьного учебника, украшенного чернильными пятнами (учебник он нашел сегодня на чердаке дома — валялся бесхозный, перекошенный, корявый от времени и того, что много раз попадал под дождь, под мороз и ветер, Вольт подсушил его на сквозняке и солнышке — получилась хорошая растопка), подпалил их.

По бумаге, над которой усердно корпели несколько поколений старательных школяров, побежали проворные рыжие языки, втянулись в коленчатую жестяную трубу, печка обрадовалась пламени, загудела, заклокотала звучно, Вольт ее еще утром зарядил топливом — топором раскромсал большую доску. В рассветную пору неподалеку от их дома снаряд растрепал жилую сторожку, разбросал ее убогое нутро по всей улице… Вольту досталась доска.

Языки огня впились в обрубки раскуроченной доски и добычу свою уже не отпустили, госпитальный суп Вольт вскоре разлил в две тарелки, себе и матери.

— Нет, Вольт, — мать упрямо покачала головой, — это тебе, я же сказала.

Вольт вздохнул осуждающе и принялся есть. Сухарь был настоящий, хлебный, из ржаной муки, и такой вкусный, что только от одного духа его рот буквально забивало слюной — не продохнуть. Его можно было потреблять, как сахар, с одним маленьким осколком выпить пару стаканов чая… И суп был вкусный — у госпиталя существовало больше возможностей, чем у обычных блокадников по части пайки и продуктов…

— Мам, поешь супа, — Вольт сделал еще одну попытку втянуть мать в ужин, но и эта попытка оказалась неудачной — мать, свесив голову на грудь, спала.

Вольт виновато отставил тарелку с супом от себя — слишком радостно шумел, скреб ложкой по дну тарелки, стучал пальцами по поверхности стола и двигал ногами по полу, стараясь зацепить носками ботинок перекладину табуретки и подтащить ее к себе, с громким звуком откусывал от сухаря твердые вкусные дольки, чтобы рассосать их, как сахар, он мешал матери хотя бы немного отдохнуть и теперь ругал себя. Сильно ругал — употреблял взрослые матерные слова…

Сейчас мать проснется, вскинется с таким же виноватым, как и у Вольта лицом, проведет перед глазами рукой, словно отодвинет от себя слой тумана, мешающий смотреть, но мать не проснулась. Шевельнула только головой устало и вновь затихла. Вольт почувствовал, как у него дернулся и в следующее мгновение успокоился кадык, во рту возникли и тут же растворились соленые слезы.

Словно бы и не было их.

Как не было? Соль-то осталась. А может, он просто-напросто прикусил себе язык?

Он сидел и неотрывно смотрел на мать, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее, но мать скоро проснулась сама — внезапно открыла чистые внимательные глаза, спросила шепотом:

— Чего же ты не ешь суп, Вольт? Доедай!

Вольт почувствовал, как внутри у него, в груди, разлилось тепло.

— На тебя, мам, смотрю… Любуюсь, — тихо проговорил он. — Ты ведь тоже должна поесть.

— Я уже поела… В госпитале, — мать протерла глаза, улыбнулась, — улыбка ее была грустной. Впрочем, улыбаться весело и радостно блокадники уже разучились, если и раздвигали губы в неохотной улыбке, то улыбка эта обычно бывала горькой.

— Ну, смотри, мам, не ругай потом меня, если в кастрюльке ничего не останется.

— Ешь, ешь, — улыбка, возникшая на лице матери, исчезла.

— Ты чем-то озабочена, мам?

— Озабочена, — сказала мать. — Наш госпиталь командование фронта решило перевести на север. На сборы дали два дня.

У Вольта из руки чуть ложка не выпала.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день, — мигом осипшим голосом проговорил он. — А как же я?

— Оставлять тебя в Ленинграде одного не хочу, здесь ты очень быстро дойдешь до ручки… А взять с собою не могу — не положено, — мать вздохнула, в голос ее натекла сырость, — пробовала уговорить начальника госпиталя — ничего из этого не получилось: госпиталь не имеет права даже иметь своего сына полка, — мать умолкла, перегнулась через стол, со вздохом погладила Вольта по щеке. — Оставлять тебя здесь равносильно смерти.

Вольт ощутил, как что-то невидимое, жесткое перетянуло ему горло, к такому сюжетному повороту он не был готов — совсем не ожидал, что жизнь его может сделать такой крутой поворот. Освобождаясь от обжима, сдавившего ему шею, он покрутил головой, пошмыгал носом — вел себя, как юный детсадовец, но он уже не был юным, матери показалось, что она даже видит в его голове серебристые нитки.

— Что делать, мам? — Вольт залез платком под оправу очков, протер стекла.

— Я думаю так: ты поедешь с госпиталем до конечного пропускного пункта на Ладожском озере — Ладогу мы пройдем колонной на машинах, дальше придется разделиться: мы уйдем на север, а ты — на юг…

— Как так? — не понял Вольт.

— Очень просто. Ты поедешь в Среднюю Азию, там у тебя живет двоюродная тетка. Она и подкормит тебя, и на ноги поставит, и подлечит, если понадобится, она — хороший врач… Поедешь не один.

— С кем же?

— С детской группой, которую также вывозят из Ленинграда. Готовься, сын.

— Мам, а как же ты?

— За меня не беспокойся, я — в составе госпиталя… Не пропаду.

Новость насчет отъезда в Среднюю Азию произвела на Вольта впечатление оглушающее, он еще никогда так далеко не ездил, — только в пионерский лагерь за тридцать километров от города… Но тридцать километров по сравнению с дорогой в Среднюю Азию — это так себе, мелочь, это даже поездкой считать нельзя.

Услышав эту не самую лучшую новость, в прихожей с подстилки поднялась Лада, заскулила обеспокоенно. Через несколько секунд она нарисовалась на кухне.

— Лада, дружочек мой надежный, — Вольт потянулся к овчарке, обхватил ее за голову, потрепал уши. — Мам, а Ладу я могу взять с собою?

— Нет. Этот вопрос я тоже проговаривала… Лада — служебная собака, она должна остаться в Ленинграде — это раз, и два — ты ее не сможешь увезти так далеко… И кормить ее тебе будет нечем.

Вольт шумно втянул в ноздри воздух — ему показалось, что от острого обидного ощущения, возникшего внутри, с ним что-то произойдет, но не произошло — он закрылся, с трудом сдерживая себя… В следующее мгновение потряс головой, вышибая изнутри боль, обиду, не вышиб и прижался к собаке:

— Эх, Лада, — прошептал он, сглотнул что-то соленое, натекшее в рот, снова потряс головой. — Как же ты будешь жить без нас?

— Не волнуйся, Вольт, — попыталась успокоить его мать, — Ладу возьмет к себе инструктор питомника.

Это объяснение Вольта не успокоило, он почувствовал, как в глотке у него вспух соленый пузырь — расстроился он, сильно расстроился.

Нельзя сказать, что он много занимался Ладой, — к сожалению, не очень много; чему-то, конечно, учил, натаскивал, заставлял бегать и ползать с миной на спине, как это было в школе, где собак учили уничтожать немецкие танки, важнее было другое — Лада стала частью его жизни. Вообще в их доме она сделалась полноправным членом семьи, теплым преданным существом, без которого Вольт даже дышать, наверное бы, не сумел… Да и мать жизни своей без казенной собаки тоже не мыслила.

— Эх, Лада, Лада, — он вновь обнял собаку. Ему захотелось заплакать…

Улегся он в постель в вечерней темноте, равнодушно прислушиваясь к лёту снарядов, к тому, что происходит за стенами дома, отметил, что немцы сделали несколько внеочередных залпов — обычно они этого не делали, — видать, план недовыполнили, сволочи, — а очнулся, когда было уже светло, на улице громко разговаривали люди, вывезшие из дома мертвеца.

Все это время Вольт не спал, ни одной минуты не спал — пребывал в каком-то странном прозрачном состоянии.

Уезжать Вольту из Ленинграда не хотелось… Но и оставаться тоже не хотелось, вот ведь как. И потом, он очень боялся за мать — госпиталь ведь перемещался в прифронтовую зону, а это в несколько раз увеличивало возможность погибнуть. Не дай бог, мать попадет под какую-нибудь мину или шальную пулеметную очередь… А с другой стороны, чего теперь бояться? Есть же пословица: "Двум смертям не бывать, а одной не миновать", — судьбу обмануть никому не дано и последнего шага в жизни не избежать.

Вопрос лишь во времени — неведомо, когда это произойдет. С другой стороны, ежу понятно — чем позже произойдет, тем лучше…

Днем в дверь квартиры Сусловых постучали.

— Вольт, открой! — прокричала мать с кухни, ночью ей предстояло заступать на дежурство — последнее на старом месте, в госпитале, и ей дали два часа на отдых. Сын открыл, увидел за порогом незнакомого седого человека с черными петлицами на бушлате… Лейтенант инженерно-технических войск, — староват был лейтенант для своего звания, в его возрасте люди уже носили полковничьи шпалы.

Вольт понял, в чем дело, и спросил хмуро:

— Вам кого?

— Мне? Собаку породы "западноевропейская овчарка" по имени Лада. — Лицо у лейтенанта было невеселым, каким-то желтушечным, словно бы он только что переболел печеночной хворью. Вполне возможно — желтухой.

— А бумага у вас это самое… бумага на Ладу есть? — лейтенант с черными петлицами Вольту не понравился.

— Есть, — спокойно и очень равнодушно отозвался пришедший. Он хорошо понимал, что происходит на душе у паренька, стоявшего перед ним, но до понимания этого не опустился… И уж тем более не опустился до того, чтобы посочувствовать ему.

— Вы это… Покажите ее, — попросил Вольт.

Лейтенант залез под борт бушлата, достал из кармана гимнастерки сложенную в несколько раз бумагу, протянул, Вольт взял ее, развернул, постарался сделать важную "морду лица", но не смог, и прочитать ничего не смог — строчки перед глазами начали двоиться, поползли в разные стороны. В глотке возник ком, Вольт протестующе потряс головой, но в следующий миг отдал незваному гостю бумагу и сделал шаг в сторону:

— Проходите!

Лейтенант безошибочно, без всяких подсказок направился в место, где лежала Лада. Взгляд ее глаз был угрюмым, Вольт это засек, склонился над собакой.

Обхватил ее за голову.

— Лада, прости, — прошептал он едва слышно. — Мы с матерью уезжаем.

Лейтенант прицепил к ошейнику Лады поводок, скомандовал жестким голосом:

— Пошли!

— Счас! Погодите, пожалуйста, — Вольт своей головой прижался к голове Лады, сглотнул что-то тугое, соленое, возникшее во рту, прощально потрепал собаку за уши, затем ткнулся губами в Ладин лоб.

— У меня нет времени, — жестким, словно бы вымороженным голосом произнес лейтенант — на Вольта он уже не обращал внимания, — только на собаку. В глазах собачьих неожиданно возникли слезы… — Пошли! — с силой дернул поводок.

Через минуту Лада и лейтенант уже находились на улице, по которой с тонким надрывным стоном проезжала полуторка-труповозка.

Состояние у Вольта было такое, — да еще подогретое надрывным звуком, — что хоть плачь…

Он с трудом сдерживал слезы, подступившие к горлу, в висках громко колотились яростные обиженные молоточки.

Из Ленинграда выехали на рассвете, когда тоненькая рыжая полоска зари возникла над краем земли и наметила линию отрыва от далеких неровных очертаний горизонта, видимость была хорошей, погода, наверное, тоже будет хорошей, так что следовало опасаться немецких самолетов: "мессеров" и лаптежников — "юнкерсов", летавших с тяжелыми, по-коровьи неловко раздвинутыми ногами шасси. Шасси у "юнкерсов" не убиралось.

До Ладожского КПП доехали быстро. Озеро еще не растаяло, толстый, изувеченный бомбами и пулеметными очередями лед держал машины надежно, хотя и сочился весенними слезами, потрескивал едва приметно. Где-то в глубине, уже в воде, раздавался глухой, сырой стук, бередил душу, рождал в голове ощущение опасности. Вольт ехал в одной машине с матерью.

Машина была трофейная — большой мордастый "опель" с хромированной решеткой на радиаторе и большими красными крестами на фоне белого круга, нанесенными на борта и крышу кабины, — творчество госпитального художника Жилова, это он украсил своей живописью трофейный автомобиль.

Старые отечественные "зисы", шедшие в колонне, хоть и уступали "опелю" по мощности и красоте, зато здорово обгоняли по проходимости, там, где немец застревал и бесился до визга, стараясь выбраться из какой-нибудь низины, "зисы" с полуторками легко форсировали худое место и, томясь без движения, поджидали грузный "опель" на другом берегу низины.

На озере машины попробовали набрать скорость, но не тут-то было: слишком много наползло на лед воды, грузовики, накрытые тентами, были похожи на торпедные катера, взбивали буруны, готовые даже перемахнуть через эти тенты, в обе стороны от машин уходили грозно шипящие, высокие пенные усы — госпитальный караван стал похож на боевую морскую эскадру.

Водители зорко вглядывались в дорогу — как бы не угодить в пролом, оставленный фрицевой бомбой, — если нырнуть в озеро, то пускать пузыри в холодной воде придется долго; если попадалось опасное место, — подавали тревожные гудки. По части гудков на озере была разработана целая азбука сигналов…

Госпитальная техничка тетя Шура Коломейцева — плотная женщина с худым восточным лицом и черными половецкими глазами — высовывала из-под громко хлопающего тента голову и тревожно всматривалась в неожиданно помрачневшее, начавшее наполняться влагой небо — похоже, готов был пролиться первый весенний дождь, тетя Шура щурилась озабоченно и усиленно крестилась:

— Спасибо те, Господи, что помогаешь без приключений перебраться через эту беду — Ладожское озеро. Помоги, Господи, пройти дорогу до конца, не дай, чтобы немцы утопили нас…

Слова и молитвы тети Шурины всегда помогали, это в госпитале знали, и попутчики смотрели на нее с надеждой.

Темные силы тоже не дремали, разозленные молитвой, они обязательно старались придумать что-нибудь дурное, каверзное, на этот раз взяли и опрокинули на макушку тента целую цистерну воды, рассчитывая накрыть тетю Шуру, но та успела нырнуть в кузов, под защиту прорезиненного брезента, она была проворнее нечистой силы, а нечистую силу это злило, — как и молитвы набожной женщины.

До КПП, находящегося уже на Большой земле, добрались благополучно — ни один из немецких самолетов не напал на госпитальный караван.

КПП — если полностью, контрольно-пропускной пункт, — на Большую землю был окружен несколькими зенитными орудиями, — здесь вообще стояла целая батарея, на поле рядом скапливались машины, в основном бортовые, грузы и еще раз грузы, и прежде всего самое ценное, что надо было доставить в Ленинград, — продукты.

Наплывшая с северной стороны серая мга, прикрывавшая озерный лед и машины, идущие по нему, от лаптежников, здесь, над нашей землей, растаяла совершенно бесследно — ну словно бы хмари не было вовсе. В небе сияло бодрое весеннее солнце. Тут даже дышалось иначе, воздух был совсем другой, не пахло мертвыми людьми, как в Питере.

После плавания по ладожскому льду, залитому водой, немного шатало, Вольт не мог стоять на ногах, схватился рукой за мешок с песком, тупым выступом вылезающий из защитного бруствера, прикрывавшего зенитную позицию. Несколько минут постоял, не двигаясь, втягивая сквозь зубы воздух в себя и жадно глотая его.

Здесь придется расстаться с матерью, Вольт ощутил, как у него что-то начало першить в горле, будто он хватил полным ртом пыли, откашлялся, и сделал это вовремя — к нему расстроенной, какой-то ослабшей походкой приблизилась мать, шмыгнула носом.

— Вольт, вот тебе письмо для Дины Григорьевны, твоей тетки, — она протянула сыну свернутое треугольником письмо — такие треугольнички они получали с фронта от отца. — Как только прибудешь на место, сразу же напиши мне. Наказ усвоил?

— Так точно, товарищ лейтенант, усвоил, — Вольт улыбнулся, но улыбка получилась слабой, расстроенной, он даже помыслить себе не мог, как будет жить без матери? Только от одной этой перспективы внутри у него все обдавалось холодом, даже горло начинало щипать от холода.

Мать оглянулась на колонну машин, на людей, толпящихся около крытых грузовиков, на выкрашенный в защитный полевой цвет автобус, в котором ехало начальство и представитель санитарного управления фронта — солидный полковник с увесистым брюшком, лицо ее дрогнуло, она промокнула глаза форсистым мужским платком. Это был платок отца, еще с той поры, когда молодая пара еще только подала заявление в загс, роскошный платок этот был сшит из настоящего батиста, который не надо было гладить, он никогда не мялся…

— Ну, Вольт Николаич, — глухо произнесла мать, — вот и развилка… Ребячья группа, кстати, едет до Самарканда, а тетя Дина живет в двадцати километрах от этого города, в районном центре… К райцентру примыкает хлопководческий совхоз имени Клары Цеткин. Сможешь доехать без приключений?

Вольт в ответ лишь хмыкнул, но до конца пренебрежительную ноту не удержал, — хмыканье перешло в обычный жалобный вздох.

Мать снова вытерла глаза отцовским платком, сунула Вольту увесистый комок, вспотевший у нее в ладони.

— Это спрячь подальше, чтобы никто не вытащил.

— Чего это? — поинтересовался Вольт машинально, хотя знал, что это.

— Деньги, — коротко ответила мать, в голосе ее возникли и тут же пропали твердые нотки. — Деньги береги, их у нас мало.

— По машинам! — послышалась команда из штабного автобуса, и люди стали поспешно забираться в грузовики.

— Ну, все, — мать торопливо обняла сына, от нее пахло лекарствами, дух этот он ощутил только сейчас, подумал: а мать, наверное, принимает какие-нибудь порошки или микстуры, чтобы держаться на ногах, в глотке у нее опять возникло твердое сухое свербе-нье. — Все, Вольт, долгие проводы — лишние слезы.

Вскоре госпитальная колонна скрылась за длинным рядом бараков местного поселка, в воздухе осталось висеть облако острого бензинового духа. Вольт вздохнул — ему сделалось жаль самого себя.

Расстроенный, подмятый прощанием, он двинулся к детской группе, прибывшей на армейском автобусе с подпаленным боком: вчера на него напал "мессер", кинул несколько небольших бомб… Хорошо, что пулеметные кассеты у немца были пусты, а из пальца фриц стрелять не умел, попробовал мелкими фугасками попасть в автобус, но затея была напрасной — шофер от бомб увернулся, хотя бок своей машины подпалил.

Шофер — молодой, с лихими казачьими усиками парень, — еще не отошел от вчерашней истории и готов был рассказывать о ней всякому, кто готов был его выслушать.

К автобусу Вольт пришел вместе с командиром в длинной шинели с тремя кубарями в петлицах.

— Ты, Перебийнос, хотя бы горелую черноту на своем фургоне закрасил, — не замедлил придраться командир. — Чего детишек пугать?

— Да не успел, товарищ политрук, — шофер виновато вытянулся. — Звыняйте!

— Звыняйте, звыняйте, — передразнил его командир, приложил ладонь к щеке — у него болели зубы… Болящие зубы на фронте — штука редкая. Куда чаще — боль в оторванной снарядом ступне или в руке, ампутированной в госпитале. Не выдержал политрук, застонал, пощупал языком больной зуб.

Глянул на шофера, которого только что распекал, промычал глухо:

— Лопухнулся я, из госпитальных никого не застал. Они бы помогли, дали б какую-нибудь успокаивающую примочку, например, бромовую, — он сморщился, словно бы вспомнил о чем-то неприятном, — а может, и не бромовую, может, еще какую-нибудь, черт их знает — и врачей, и примочки. У тебя ничего от зубной боли не найдется? — Он вновь глянул на водителя, на этот раз с надеждой. — Стреляет, хуже нет. Фрицы, и те иной раз бывают милосерднее.

— Немного водки есть, можно прополоскать или даже сделать компресс — это поможет… Больше ничего нет, товарищ политрук.

— М-м-м! — раздался вздох боли. Сопровождающий, словно бы боясь сделать лишнее движение, мягко оттолкнулся от чего-то невидимого и просипел, превратив свое лицо в некий сморщенный фрукт неведомого происхождения. — Поехали! У нас не так много времени.

Вольт оглянулся на низкие засыпушки поселка, за которыми скрылись последние машины госпитальной колонны. Машин не было видно — ушли. Все ушли! Губы у него шевельнулись сами по себе, он прижал к ним пальцы. Ну, вот и остался он один… Хуже этого ничего быть не могло.

— Ребята, давайте в автобус, — заторопился шофер. Видя, что ошалевший от зубной боли политрук будет сейчас корчиться и давать неверные команды, он взял дело в свои руки. — Быстрее, быстрее! Как бы фрицы не налетели после своего обеденного кофию… Быстрее!

Через пять минут автобус уже плыл, будто судно по мокрой, с широкими лужами дороге.

Неожиданно впереди Вольт увидел сидящих сразу за водителем двух пареньков — помощников, которых он с Петькой получил под свое крыло при расчистке невской набережной — Кирилла и Борьку, оба были посвежевшие — избавились от голодной синюшности, заставлявшей их щеки буквально светиться, словно пареньков этих подключали к какому-то электрическому прибору, — а сейчас этого не было, это ушло, — значит, подкормились ребята. Вольт приподнялся на сидении и негромко окликнул одного из них:

— Кирилл! — потом окликнул другого: — Борька!

Это действительно были они, его помощники, Борька и Кирилл, оба встали, вскинули приветственно руки, будто пионеры на линейке.

Но что-то отделяло их от людей, находившихся в автобусе, ни с кем из присутствовавших они не были знакомы, в этом Вольт разобрался довольно быстро, более того — чувствовалось, что они были в этом коллективе людьми посторонними, если вообще не чужими, и это также было написано на их лицах.

Собственно, сам Вольт находился в точно таком же положении — никого из ребят, сидевших в автобусе, он не знал.

Автобус подбрасывало на неровностях, колеса юзили, выплескивали на обочины длинные снопы грязи, сопровождающий невольно хватался за опухшую щеку, морщился, наконец он не выдержал и вновь обратился к шоферу — больше ему обращаться было не к кому:

— Слушай, сержант, неужели в твоем хозяйстве ничего обезболивающего не найдется? Я заплачу… А?

Шофер отрицательно помотал головой:

— Ничего не найдется, абсолютно точно, товарищ политрук! — Шофер пригнулся, глянул из-под козырька кабины вверх, в осветленную синеву неба и пробормотал с облегчением: — Свят, свят, свят еси… Почудилось, что "мессеры" гудят.

"Мессершмитты" были недоброй напастью для шоферов (собственно, всякая напасть и беда добрыми не бывают) — нападали подло, исподтишка, кусали больно, исчезали так же быстро, как и появлялись.

— М-м-мык! — надломленно простонал политрук, похоже было, что боль скоро совсем доймет его, Вольту было жаль этого человека.

Кирилл с Борькой, сидевшие в первом пассажирском ряду, раза три оглянулись на него, что-то говорили, даже кричали ему, но Вольт из-за режущего, способного погасить любой звук автобусного мотора ничего не слышал, показывал пальцами себе на уши и отрицательно мотал головой: ни шута, мол, до него не доходит, только машинный вой…

Серенькая невзрачная станция, окруженная не только старыми жилыми постройками, но и домами-времянками, сооруженными из щитов, которыми колхозники на полях когда-то задерживали снег, палатками, покалеченными вагонами, в которых тоже обитали люди, обладала хорошей пропускной способностью. Прибывавшие с грузами для фронта вагоны здесь старались разгрузить как можно скорее и вытолкнуть в обратный путь…

По-другому нельзя: станция была очень лакомым куском для немецких летчиков, притягивала фрицев к себе, как пролитое на стол варенье притягивает мух; не любившие пасмурную погоду летуны люфтваффе атаковывали этот кусок земли, даже когда от туч в небе не было возможности протолкнуться.

Автобус разгрузился — на это понадобилось не более двух минут, — и стонущий от зубной боли политрук поспешил ретироваться на нем со станции. От греха, как говорится, подальше, зато к медицине и шкалику казенного спирта, который ему обязательно нальет какой-нибудь знакомый снабженец, поближе.

Борька с Кириллом стояли отдельно от ребят и настороженно оглядывались. Вольт не замедлил нарисоваться около них. Оценив их лица, поинтересовался:

— Вы чего, мужики, такие смурные?

Кирилл — похудевший, с запавшими глазами, — опустил голову:

— Веселого в жизни мало, вот и смурные.

— Случилось чего?

— В дом наш попал снаряд. Деда уложило, мать уложило и сестренку… Только мы вдвоем остались.

Вольт сочувственно покачал головой, хотел что-нибудь сказать, но махнул рукой, слова здесь — лишние, обычное молчание часто бывает сильнее слов, какими бы точными, отлитыми из золотого материала они ни были… Но молчать тоже было нельзя.

— Ё-моё, — у Вольта наконец прорезался голос, он покрутил головой, словно бы хотел перекрыть услышанное чем-нибудь иным, своим, другой новостью, но не сообразил, что сказать, и, опустив голову, обнял их за плечи. — Держитесь, мужики!

Долго глазеть на станционные завалы, палатки и покалеченные бомбежками постройки не пришлось, — появилась чернявая волоокая женщина, похожая на гордую горную птицу, брызнула секущим огнем из больших черных глаз, сильно брызнула — Вольту показалось, что на его земляках даже задымилась одежда.

— Ребята, быстрее в вагон, не то, глядишь, немцы налетят — отчалить от перрона не успеете. Это будет беда.

Женщина была одета в железнодорожную командирскую шинель, в руке держала жезл из нержавейки. Не знала она, что ленинградцев бесполезно пугать словом "беда", они пережили нечто такое, чего не переживал даже здешний узловой поселок, привыкший к бомбам, как к своей судьбе. Фрицы из кожи вылезали, стараясь либо сровнять его с землей, либо захватить… Но не сровняли и не захватили.

— За мной, ребята! — железнодорожная женщина махнула жезлом, подавая команду группе детей, будто литерному поезду, и эвакуированные ребятишки потянулись за ней.

— Не отставайте, — подогнала их провожатая, по длинной изувеченной дорожке прошла в тупик и свернула к теплушке, к обгорелым бокам которой было прибито несколько свежих досок.

У теплушки стояли двое красноармейцев в телогрейках — специально были выделены в помощь, чтобы подсаживать ребят в вагон — забираться в теплушку было неудобно.

Через пятнадцать минут железнодорожная женщина, стоя на металлической скобе-ступеньке вагона, спокойно и деловито помахивая жезлом, подогнала теплушку к товарняку, стоявшему на парах. Звонко стукнули друг о дружку буфера, залязгали сцепы, зашипел хобот тормозного шланга, тяжелый, обсыпанный угольной пылью паровоз окутался паром, дал свисток, и вскоре под колесами товарняка звонко застучали рельсовые стыки. Вагон с эвакуированными питерскими ребятишками шел в составе последним.

Вольт ухватился пальцами за край рамки, врезанной в бок вагона, это было окошко без стекол, — подтянулся, глянул, что там снаружи?

А снаружи угрюмо уползали в разбитую даль дома какого-то небольшого городка, — сплошь проваленные крыши и пустые окна, хмурые, не проснувшиеся по весне деревья, водокачка с разрушенной макушкой и кирпичами, висевшими на проволочной арматуре, на удивление целехонький небольшой вокзальчик с белыми колоннами… Вольт поискал глазами людей.

Людей не было — земля начала пустеть. Он спрыгнул на пол теплушки, оправил на себе одежду.

— Ну что… Где тут моя постель?

Сопровождала ребят уже другая женщина, не железнодорожная, из городского комитета партии — в очках с тяжелой оправой, прочно насаженных на хрящеватый нос, звали ее Софьей Семеновной. Она и указала Вольту, где его постель — в дальнем углу, на заднем колесе, как принято говорить в таких случаях. На "постели" ничего не было — ни матраса, ни подстилки, ни подушки…

— Проживем и без подушки, — легкомысленно пробормотал Вольт, махнул рукой — на него накатило беспечное, даже веселое настроение, впереди была интересная дорога и еще более интересная Средняя Азия, о которой он много слышал, но которую никогда не видел и ни с узбеками, ни с таджиками, ни с казахами не общался… Не довелось.

Он кинул под голову узелок, собранный матерью в дорогу, в который было положено полотенце, насыпанный в железную коробку зубной порошок с сильным мятным духом и новенькая щетка с жестким волосом, кусочек хозяйственного мыла, две пары штопаных носков, два куска хлеба, для вкуса присыпанные солью, и разная мелочь: пара карандашей, немного бумаги для писем, в почтовом конверте — метрика, комсомольский и ученический билеты, кимовский значок, хотя его надо было пришпилить к свитеру, но Вольт этого не сделал, он иногда вообще любил совершать что-нибудь поперек движения, за что в школе получал от учителей словесные зуботычины. Но Вольт на зуботычины почти не обращал внимания.

Еды у него, конечно, было маловато, но в Ленинграде их убедили в том, что блокадников в дороге без еды не оставят и вообще обязательно подкормят. Мать тоже говорила об этом. Он достал из узла полотенце, расправил его, потом сложил вчетверо и, пристроив себе под голову, растянулся на "постели" во весь рост.

Хотя рост у Вольта был невеликий — мальчишеский, в разговорах иногда он, характеризуя самого себя, иногда подчеркивал: "Рост семиклассника средних запросов и небольших возможностей".

Мать хмурила брови:

— Вольт, ну зачем же ты так себя принижаешь? У тебя нормальные возможности, как у всякого советского гражданина. И вообще, у меня есть подозрение, что ты будешь большим человеком. А ты — "небольшие возможности, небольшие возможности"… Отец бы не похвалил тебя за это.

Отец, отец… Как он там на фронте? По сводкам, на Невском пятачке и около него каждый день идут тяжелые бои.

Сон, в котором Вольт только что видел отца, его лицо, фигуру, мигом развалился, — вроде бы отца и не было, но он был, был, его бы Вольт безошибочно узнал из тысячи, из двух тысяч других людей, какими бы неясными, расплывчатыми очертаниями они ни обладали.

Он зашевелился, всхлипнул зажато, лицо отца сделалось ясным, всплыв из серого тумана сна, оно увеличилось, глаза старшего Суслова были печальными, и Вольт встревоженно подумал: все ли с отцом в порядке? Отец отрицательно покачал головой с ним все в порядке, а вот с Вольтом… Он хотел что-то сказать, но изображение начало терять свою четкость и исчезло совсем.

Вольт поворочался немного, повздыхал, затем перевернулся набок, поправил под головой полотенце, заменившее подушку, и уснул.

Очнулся он от отчаянного рева паровоза и удара, способного перевернуть вагон. Где-то совсем рядом, почти над самой крышей теплушки визжал немецкий самолет, выходящий из пикирования, слева от железнодорожной колеи грохнул взрыв, вывернул наизнанку землю, по боку вагона, в котором находились эвакуированные, словно бы прошелся громыхающий траками танк, несколько досок легко отщипнуло от теплушки и они, с шепелявым свистом кувыркаясь в воздухе, словно пушинки улетели в сторону, метя в черный дымный столб, взметнувшийся на обочине железнодорожной насыпи.

Столб закрутил измятые доски, будто они не имели веса, развалил на несколько долей и через несколько мгновений проглотил — досок словно бы не было вообще.

Паровоз продолжал реветь — на эшелон заходила очередная пара лаптежников, чьи неубирающиеся шасси, словно бы обтянутые полукруглыми защитными крылышками ноги, были похожи на лапти в галошах — надо полагать, родившие это неприличное прозвище.

Паровоз окутался белым столбом пара, машинист включил реверс, остановившиеся колеса завизжали и поехали по рельсам, как коньки, только густые электрические брызги ссыпались с полотна, проворонившие момент торможения бомбардировщики проскочили вперед, и авиазаряды взорвались метрах в восьмидесяти, может быть, даже в ста от паровоза, не причинив составу вреда.

А на поезд заходила следующая пара "юнкерсов".

Паровоз, не переставая реветь, поднатужился, дернулся, словно бы хотел сесть на задницу, вагоны один за другим замолотили колесами по рельсам, тяжелый кузнечный звук этот родил в людях тревогу гораздо большую, чем грохот взрывающихся бомб, но в следующий миг стук колес угас, и, удивительная штука, — состав буквально прыгнул вперед, протащился по рельсам метров сто пятьдесят, не подчиняясь никаким законам природы, и бомбы лаптежников разорвались позади последнего вагона…

Что было плохо — крупный осколок оторвал у теплушки заднюю стенку, в дыру, соря искрами, улетела буржуйка, отапливавшая вагон, за ней — чьи-то шмотки, которыми их владелец попытался прикрыться от весеннего холода.

— А-а-а! — истошно заорал кто-то из эвакуированных. Голос был ломкий, пацаний.

Между лежаками, цепляясь ногтями за пол, катился колобок — небольшой человечек, сложившийся в округлый комок, которого воздух выдавливал из теплушки. Вольт оттолкнулся от одного из лежаков, приподнятого в головах, и выбросил вперед ноги, стремясь достать до следующих нар, сколоченных из свежих пахучих досок.

Уткнулся ботинками в срез, напрягся. Сделал это вовремя, и сделал грамотно — уперся подошвами что было силы в нижний торец нар, перекрыл дорогу колобку.

Колобок с визгом всадился в преграду, ухватился руками за правую ногу Вольта, что-то прокричал, захлебываясь воздухом, больно всадившимся ему в глотку, — ну будто свинец был, а не воздух.

Колобок уцелел, из вагона его не вынесло. Им оказался рыжий пацаненок с белым лицом, густо обсеянным мелкой светлой пшенкой. Звали его Темкой, это Вольт засек еще перед посадкой в теплушку.

— Спасибо, дяденька! — пропел Темка громко, продолжая держаться за ногу Вольта.

— Дяденька, — несмотря на опасность и самолетный вой, ухмыльнулся Вольт и, не в силах сдержаться, повторил насмешливо: — Дяденька…

— Дяденька, — подтвердил Темка, не отрываясь от спасителя.

— Уж не считаешь ли ты, что я — дедушка отечественного паровоза?

— Извини, дяденька.

Очередная пара "юнкерсов" также сбросила бомбы, и опять машинист, дай бог ему здоровья, обхитрил фрицев. Обошлось это теплушке еще в несколько досок, с гвоздями выдранных из стенки. Доски закувыркались и исчезли в дымном вареве пространства.

Налет продолжался. Впереди, в серо-розовой дали, вверх взметывалось пламя, тяжелый черный дым, похожий на ядовитую пелену горящей нефти, тянулся над землей, рождая изжогу и невольный вопрос: что будет дальше? — подняться наверх и смешаться с облаками он не мог, был маслянистый, грузный, переполненный мазутом и угольной чернотой.

Вольт начал считать атаки "юнкерсов", их броски из-под облаков на беззащитный поезд. Установить бы в середине состава, на платформе одну-единственную зенитку, и она отогнала бы лаптежников, но зенитки не было, и поезд оказался обречен. Примерно с десятой атаки один из немецких пилотов опустил огненный груз в середину состава.

В воздух полетели остатки вагона, забитого каким-то гражданским барахлом, к армии никакого отношения не имеющим — это был жалкий скарб мелкой конторы, менявшей щетину на сушеную морошку, а березовые сережки на рыбью чешую. Контора перестала существовать.

Вагон с эвакуированными ленинградцами, шедший последним, приподнялся, полез колесами на вагон, идущий впереди, навалился на него всей тяжестью, несколько человек из тех, кто находился в теплушке, поволокло на рельсы.

Кто-то из ребят заорал что было мочи:

— Стой! Стой!

А чего кричать-то? Кричать бесполезно… Дело явно обойдется парой сломанных ног и рук. Через полминуты вагон съехал на край насыпи и рассыпался.

Вольта закинуло в какую-то мягкую торфяную яму — повезло, руки и ноги у него остались целы. Поцарапался только, да щеку себе ободрал. Еще — сломал пару ногтей на правой руке. Легко отделался, можно сказать.

Но повезло не всем, кое-кто отделался не очень легко. Очкастая тетя, прикрепленная к группе Ленинградским горкомом партии с черным лицом — так измазалась сажей, — растерянно всплескивала руками и, сильно хромая, бегала около вагона, постоянно повторяя одну и ту же библейскую фразу:

— Спаси и пронеси! Спаси и пронеси!

Лаптежники ушли, стало тихо. Паровоз, застывший в голове состава, болезненно стонал, поухивал чем-то горячим, надорванным, спрятанным в его большом теле, пускал пар, но с места не двигался.

Чтобы двинуться дальше, надо было отцепить половину состава. А вот как отцепить, какими силами — вопрос больной, как решить его — неведомо.

Помощь пришла — два помятых, исцарапанных, заляпанных то ли мазутом, то ли тележной мазью танка, плюясь дымом, они стали растаскивать искореженные вагоны. Танки сопровождала бригада работяг в теплых железнодорожных тужурках. Это были специальные рабочие, которые числились в штате дороги, — были и ремонтниками, и спасателями, и строителями, и вообще "скорой помощью".

Спасатели работали споро, четко, молча, размотав тросы, они накидывали петли на буфера, колеса, станины разбитых вагонов, и танки, громко ревя моторами, чадя, захлебываясь собственной вонью, оттаскивали вагоны в сторону от железнодорожного полотна…

Но Вольт ничего этого не видел — он прикоснулся к большой беде, с которой не ожидал столкнуться, — один из братьев-близнецов, Борька, лежал на покусанных, в выщербинах шпалах мертвый… С открытым ртом, распахнутыми глазами, донельзя испачканный, как и горкомовская дама, копотью.

Кирилл стоял перед ним на коленях и плакал.

Потеря Борьки была не единственной, погибли еще двое мальчишек. Смятые, как воробьи, изломанные лютым ураганом, они лежали под откосом на глиняной плешине…

Умелая бригада, прибывшая на танках, дорогу расчистила быстро, другая бригада, такая же молчаливая и скорая на руку, в таких же утепленных форменных тужурках, сменила две секции железнодорожного пути; эвакуированных ребят определили в другой вагон, наполовину занятый ящиками с промышленными грузами — готовыми приборами, которые вывозили с ленинградского завода на фронт, в танковую армию, попросили потерпеть до Вологды — там их пересадят в другой поезд, настоящий, пассажирский, и черный от копоти, покалеченный состав двинулся дальше.

Наступал вечер. С севера, прикрывая от лаптежников скорлупки вагонов, наползла низкая плотная гряда облаков, начал моросить нудный, холодный, очень мелкий дождь. В такую погоду можно было не опасаться, что немцы появятся вновь, — в плохую погоду они не летали.

В Вологде эвакуированных ребят выгрузили и первым делом повели в железнодорожную столовую, где горкомовская дама наконец-то отмыла от гари и мазутных пятен лицо и руки, а потом всю питерскую группу накормили…

Глубокой ночью ребят разместили в вагоне… Наконец-то!

Вольт лежал на верхней полке и любовался пейзажами, проплывающими за окнами старого пассажирского вагона, украшенного дореволюционным гербом… Какой-то служивый человек пытался закрасить герб синим цветом, в тон вагона, но краска оказалась некачественной и быстро отслоилась, герб стал вновь красоваться на боку вагона.

Когда-то этот вагон, обшитый изнутри деревом, имел первый класс и возил важных пассажиров, сейчас в нем самыми важными пассажирами были Вольт Суслов и его питерские попутчики.

Лежал Вольт на второй полке и любовался пейзажами, проплывающими за окном, — до чего же был красив мир, особенно тот, который пощадила война. Как хороша была земля утром, когда розовые пади между холмами наполнялись светом и появлялись фиолетовые тени, прозрачный воздух неожиданно обретал хрустальную живописность, в нем растворялось горячее сеево звезд, а птицы деловито расхаживали по пашням, выискивая там что-то.

На полях работали сплошь женщины — ни одного мужчины, за исключением, может быть, бывших фронтовиков, искалеченных гитлеровским оружием, одноногих, одноруких, обессиленно повисающих на костылях, но таких насчитывалось мало. Там, где не было лошадей, в плуги запрягали коров… Кое-где не хватало инструментов, недоставало плугов, и в ход шли сохи — самодельные приспособления, поделки, которые и сельскохозяйственными орудиями назвать-то было нельзя, — словом, в ход пускали все, чем можно было поднять землю.

Поезд аккуратно, затихая на станциях, пережидая сложные ситуации, связанные с воздушными налетами, шел на восток и в ту же пору отклонялся на юг, вот ведь как, — по карте устремлялся вниз, туда, где уже было тепло, весна состоялась и целиком вступила в свои права.

Дорога была интересной. Кирилл лежал на противоположной полке, часто переворачивался, мучился на жестком дереве — никак не мог приноровиться, наминал себе бока, морщился и царапал пальцами тощую подстилку, ощупывал себя — не образовались ли пролежни?

Пролежней не было — рано еще, слишком молод был парень для пролежней. Ему тоже было интересно поездное путешествие, временами он даже открывал рот, будто ему не хватало воздуха, забывал о потерях, о брате Борьке.

Еды в пути было мало, но есть совсем не хотелось.

Из Вологды горемычный состав, в котором они находились, проследовал в Йошкар-Олу, потом в Киров, из Кирова в Пермь, затем в Свердловск… Громко стучали колеса на стыках, звук стоном отзывался в голове, в висках.

Вольту неожиданно стало казаться, что состав передвигается по одним и тем же местам, он даже засекал станции с одинаковыми названиями, но потом внезапно для себя начинал сомневаться: а так ли это? Крутил головой обеспокоенно — надо было бы уже прибыть в Узбекистан, жаркую республику, пахнущую дынями, а они все еще находятся у пыльного, воняющего дымом и горячим железом Свердловска.

И тем не менее ехать было интересно, к себе притягивало окно с меняющимися картинами за стеклом, исчезающие и возникающие предметы и краски — это занимало глаз и душу… Во всяком случае, скучно не было.

В оренбургской степи, залитой буйным цветом — распустившимися красными маками — дикими, жизнелюбивыми, от которых в глазах рябило, а в ушах начинала раздаваться бравурная звень, поезд затормозили на крохотном, состоявшем из двух жилых домиков и складского пакгауза разъезде, около которого стояли, без всякого интереса жуя жвачку, пятеро больших горбатых верблюдов.

Здесь же стояли два армейских грузовика — видавшая виды полуторка и новенький, уральского уже производства "зисок". На крыше полуторки красовался пулемет.

На площадке между крохотными домиками-мазанками, на земле сидели молодые небритые мужики в простой сельской одежде.

Эвакуированные не замедлили высунуться из вагона: что тут происходит?

Оказалось — диверсанты, целая группа, человек двенадцать. Часть группы была уничтожена, остальных взял в плен летучий отряд особого назначения, которым руководил высокий светловолосый бородач в одежде без петлиц, вообще без всяких знаков отличия.

Бородач сидел перед диверсантами на табуретке, которую вынес из помещения хозяин — казах-железнодорожник в национальной войлочной шапке, расшитой шелковым орнаментом.

Несмотря на шапку, диверсантов и необычность обстановки, казах свое дело знал — в руках его возникла сумка с флажками, и он энергично замахал расправленным куском желтой ткани, насаженной на деревянный черенок, — подавал знак машинисту: проезжай дальше, служивый! Время стоянки закончилось.

В один из вагонов запрыгнул военный в плаще — на это потребовалось несколько секунд, и поезд мог следовать дальше, но и машинисту и пассажирам было любопытно, что здесь происходит? Не каждый же день увидишь скрученных диверсантов.

Однако через полминуты поезд двинулся.

Земля здешняя удивляла Вольта, она была ровной, как стол, у горизонта делалась ярко-синей — ни одного зеленого, ни одного красного пятна, Вольт поскреб пальцами макушку под кепкой и пришел к выводу, что расстояние до горизонта здесь не три-четыре километра, как в Ленинградской области, а все сорок — пятьдесят… А то и семьдесят.

Здесь все было удивительно. Такого Вольт еще не видел в своей жизни… И всюду маки, маки, маки. Режущие глаза своей неземной яркостью, гибкие, душистые, — степь пахла маками, только ими. Высоко над головой висели жаворонки и пели песни, от которых душа делалась легкой, совершенно невесомой.

Из всех птиц, которые заполняли небо весною, тянули свои мелодии, ублажали слух, радовали людей и заставляли улыбаться, больше всего Вольт любил жаворонков…

В Самарканде было жарко.

Жара самаркандская напомнила Вольту баню. Питерскую баню лютой декабрьской поры, когда в Ленинграде знаменитая городская сырость (старожилы звали ее "петроградской мокретью") даже при минус сорока градусах оставалась сыростью и от холода невозможно было спрятаться… Чтобы согреться, люди спешили в баню. Там заказывали пару стопок водки, запивали ее местной водой под названием "Полюстровая", съедали какой-нибудь неказистый бутерброд и, малость придя в себя, забирались в парилку.

Именно там, в парилке, на верхней полке, где дюжие мужики очень любили хлестаться вениками, стояла такая же жара.

Вольт поснимал с себя всю верхнюю одежду вплоть до рубашки, остался в нестиранной, салатового цвета майке. Постирать свое исподнее было негде, в поезде делать это запрещали.

Он втянул в себя горячий самаркандский воздух, выдохнул сквозь зубы. Сделал это громко, как паровоз.

До совхоза имени Клары Цеткин можно было добраться только на арбе или попутном грузовике, это Вольт знал от матери. На машину рассчитывать не приходилось, да и вряд ли они здесь были — все автомобили, как и люди, были мобилизованы на фронт, а на арбе до совхоза надо было ехать неделю, не меньше. Особенно если в арбу будет запряжен вол. Что же делать в таком разе?

Свыкнуться со своей судьбой — вот что. Как и положено солдату.

Площадь, примыкавшая к вокзалу, пахла хлебом. Одуряюще вкусным, заставляющим останавливаться сердце хлебом, точнее — знаменитыми пшеничными лепешками, которыми Узбекистан славился всегда, белыми, как коробочки с хлопковым пухом…

Хлопком Узбекистан тоже славился.

Вольту повезло. На площади появилась диковинная полуторка, украшенная двумя стоячими бочками, прилаженными с обеих сторон к шоферской кабине, Вольт пару раз видел такие машины в Ленинграде, но и не более того. Хотя и знал, что ездят эти машины не на бензине — на деревянных чурках, разном мусоре, способном гореть, опилках, для розжига политых скипидаром, щепках и старых школьных тетрадках, коровьих кизяках, опять-таки сбрызнутых чем-нибудь горючим, созревшем татарнике, верблюжьих колючках и так далее.

На фронте таких машин не было, — если только случайно забредали, а вот в тылу имелись в достаточном количестве, они вообще, похоже, были специально изобретены для тыловых работ.

За рулем сидел белобрысый мужик с лицом, помеченным шрамом, с медалью "За отвагу", прицепленной к гимнастерке. Поймав заинтересованный взгляд Вольта, он высунулся наружу и спросил:

— Чего тебе, пацан?

Вольт помялся немного, потом сказал:

— Да вот, соображаю, как бы мне добраться до совхоза Клары Люксембург.

— Имени Клары Цеткин, — поправил шофер.

— Вот-вот, имени Клары Цеткин… Извини!

— Это ты не у меня извинения проси, а у Клары Цеткин. У праха ейного… — Шофер прищурил один глаз. — А кто у тебя в этом совхозе есть — кто-то родных?

— Тетка. Сестра моей матери.

— Тю-ю-ю, — неожиданно протянул шофер, потер пальцами щеку, украшенную шрамом. — Я там всех знаю. Как, говоришь, зовут твою тетку?

— Да я пока ничего не говорил.

— Раньше не говорил, а сейчас скажи.

— Зовут Диной Григорьевной, — помедлив немного, сообщил Вольт.

— Тю-ю-ю, — привычно протянул водитель, — а фамилия ее — Крылова… Да?

— Верно, — подтвердил Вольт.

Белобрысый неуклюже покрутил шеей, будто у него в позвонках сломался подшипник, поглядел на Вольта с неожиданной жалостью.

— А ты знаешь, парень, что неделю назад Дину Григорьевну перевели от нас на новое место работы?

— Куда?

— Точно не знаю, но слышал, что в Таджикистан. Это надо проверить.

— А как проверить?

— Очень просто. Поехать в Клару Цеткин и там в конторе все узнать.

— Ё-моё, — закручинился Вольт, хотел что-то сказать, но не смог, на глазах у него едва ли слезы не выступили. Было обидно: он потратил больше месяца, чтобы добраться до Ташкента, обовшивел по дороге, от недоедания, как и в Питере, желудок у него прилипал к костяшкам хребта, от того, что негде было помыться, он чесался весь, как шелудивый городской Шарик, на штанах образовались дырки, зачинить их было нечем, — и вот на тебе, итог всего — пока он ехал, тетя Дина покинула место, в котором жила.

Где теперь ее искать? Не в Питер же, в голодуху тамошнюю возвращаться, в пустую холодную квартиру? Да и неведомо никому, доберется он до Питера после непростого путешествия сюда?

Хотя поначалу ему все в путешествии нравилось — хорошо было ехать на второй полке вагона, качаться в такт колесному стуку, интересно, но потом стало надоедать, а в конце концов вообще сделалось невмоготу.

— Вольт! — услышал он крик. — Вольт! — к нему бежал Кирилл, такой же, как и Вольт, немытый, помятый, нечесаный, на себя не похожий. — Я — попрощаться, — сообщил он запыхавшимся голосом. — Меня увозят в поселок Октябрьский, там — детский дом. Оттуда пришла разнарядка. А с тобою как?

— Пока никак, — Вольт вяло махнул рукой. — Как бы в Ленинград не пришлось возвращаться.

— Тьфу-тьфу-тьфу! А это еще зачем?

— Тетку мою, врача, перевели работать в другое место.

Кирилл сочувственно покачал головой: ему самому нельзя было позавидовать, но все-таки в жизни у него все устраивалось, а вот у Вольта… у Вольта нет. По сути, он один остался в чистом поле. Без куска хлеба в кармане.

— Что будешь делать?

В разговор вмешался белобрысый водитель, поправил на груди медаль, поглядел на нее сверху и остался доволен.

— Сейчас он со мною поедет в Клару Цеткин, в совхоз, а там, в Кларе, определимся, — сказал он.

Кирилл обнялся с Вольтом, проговорил неуверенно:

— Вдруг мы еще где-нибудь встретимся?

— Все может быть. Земля — круглая…

В совхозе имени Клары Цеткин Вольт первый раз в жизни попробовал персики. Правда, прошлогодние, но хорошо сохраненные. Говорят, узбеки, чтобы плоды не сгнили зимой, хранят их в зерне.

Чуть увядшие, в мелких морщинах, похожие на румяных мышей, они так благоухали и были такие сладкие, что Вольт чуть не прикусил себе язык. Настолько увлекся, что два персика съел едва ли не с косточками. Если бы его не остановил водитель, сам он не остановился бы.

— Це-це-це! — вкусно поцокал языком Вольт.

— Угостил бы еще, да не могу, — сказал водитель, — у нас даже детям не всегда персики дают. Это я, парень, тебе как блокаднику дал, — о том, что Вольт питерский, водитель уже знал: по дороге расспросил подробно, кто он и что он, Вольт ничего скрывать не стал. На душе было пасмурно, расстроенный отъездом тети Дины, он не знал, что с ним будет дальше.

В конторе совхоза ему сказали, что врач Дина-ханум отбыла в кишлак, расположенный недалеко от Сталинабада, называется кишлак — Такоб. Там собирались запускать новый комбинат, который будет работать на нужды фронта, а что именно комбинат станет делать, водитель не знал либо предпочел деликатно промолчать.

Впрочем, через минуту он не выдержал и, прижав палец к губам, произнес шепотом:

— Там будут выпускать плавиковый шпат.

О том, что такое плавиковый шпат, Вольт слышал в школе, хотя, честно говоря, слабо себе представлял, что это за блюдо и чем его запивают во время обеда.

Из Самарканда в Сталинабад, — по-старинному Дюшанбе, — добраться было, в общем-то, несложно: в таджикскую столицу ходил пассажирский поезд.

Хоть и забит он был каждый раз основательно, устроиться на него было все-таки просто. Главное, чтобы в карманах хоть какая-нибудь мелочь звенела… Ходил сталинабадский состав два раза в неделю.

Поскольку Вольт был в совхозе человеком посторонним, то на постой его не определили, ночевал он вместе со сторожем, охранявшим контору, — степенным стариком в вытертом бархатном халате и нарядной тюбетейке, прочно, словно бы она была приклеена, сидевшей на его макушке.

По-русски бабай знал только два слова "Здрастуй" и "Пасибо", но от недостатка общения он не страдал…

Через двое суток Вольт уже сидел на деревянной полке пассажирского вагона и, прислушиваясь к призывным гудкам паровоза, катил в Таджикистан. На билет потратил последние деньги из тех, что оставались у него.

Горы подступали к поезду очень близко, подкатывались к вагонам и слева и справа, в некоторых местах вообще возникали перед паровозом, мешая проехать, но локомотив, окрашенный в зеленый цвет, бодро дымил трубой, рявкал добродушно, выпуская из горячего нутра клубы пара, уходя от столкновения, прокручивал на рельсах свои огромные колеса и устремлялся дальше. Бодаться с горами он не собирался.

Одна гора сменяла другую. В ущельях кое-где темнел иссосанный, сплошь в дырах, снег, текла бурная рыжая вода, волокла шапки пены, кусты с выдранными кореньями, воровато слизнутые с берега предметы, комья земли с сухой травой, но больше всего было пены.

Мыльная, липкая, она неслась по воде со скоростью торпедных катеров, облизывала каменные выступы, оторвавшись от какой-нибудь копны, взметывалась в воздух и долго парила там, пока не рассыпалась в невесомые мелкие шмотки, оставляя после себя ощущение грязи.

Если на равнинах, внизу, в этих краях стояло уже лето, кое-где оно вообще было в разгаре, то в горах, как и в Питере, пока царила весна, была самая ее середина.

Поезд в Сталинабад пришел ночью, под гудение ночных жуков и очень злых, похожих на ос, местных комаров. Комары были такие ненасытные и яростные, что могли атаковать целый поезд — все вагоны сразу.

На одном из разъездов мирно попыхивающий горячими клубами пара локомотив остановился на полминуты — в вагон закинули носилки со стариком, которому в Сталинабаде должны были сделать операцию.

Состав стоял на разъезде, у глиняной кибитки с плоской крышей всего ничего — затормозил и тут же двинулся дальше, но вагоны за эти краткие миги оказались битком набитыми комарами.

К стуку колес прибавились оханья и раздосадованные всхлипы пассажиров. И пока комары не наелись, охи и звонкие шлепки не прекращались.

Сталинабад оказался небольшим городком, похожим на расползшийся по земле кишлак, застроенный низкими, не боящимися лютого солнца кибитками, крыши которых прикрывали своими кронами тонкотелые веретенообразные тополя.

Но тени они давали мало, листва у тополей была жидкая, вот если бы на их месте росли северные дубы, плакучие березы или каштаны, прочно заселившие землю Новой Голландии — складского питерского района, тогда было бы другое дело, температура в кибитках в знойную летнюю пору была бы много ниже, люди не варились бы в глиняных стенах, как куры в мелких кастрюльках…

Из Сталинабада надо было добираться до Такоба, Вольт надеялся, что ему повезет, как повезло с белобрысым шофером в Ташкенте, и он в два счета добрался до совхоза имени товарища Люксембург… нет, имени товарища Клары Цеткин, — он ведь удачливый…

Удача отвернулась от Вольта, уехал в Такоб он только через сутки, ночевать пришлось на вокзале, где его сильно грызли блохи, а утром помог устроиться на попутную машину дежурный милиционер — усатый таджик в диковинном головном уборе — вместо форменной фуражки он носил басмаческую папаху, сшитую из роскошного коричневого каракуля…

Когда милиционера спрашивали, почему он носит папаху, ответ получали на вполне сносном русском языке:

— В фуражке у меня болит голова.

Кстати, Вольт отметил, что люди, живущие в Средней Азии и Сталинабаде, русский язык знают лучше и говорят чище, чем, например, уроженцы Кавказа. Интересное было наблюдение.

Милиционер знал то, чего не знал Вольт, — где-то на вокзальных задворках перехватил машину, пришедшую в город со стройки в кишлаке Такоб, и посадил питерского гостя в кузов.

Ворчливый, уставший от перевозки тяжестей "зисок" — также уральского, к слову, производства, — довольно быстро домчал его до Такоба и высадил на кишлачной площади перед квадратной кибиткой, украшенной красным выцветшим флагом.

— Вы не знаете, где тут поселилась Дина Григорьевна Крылова? — спросил Вольт у водителя, дюжего мужика басмаческого вида с небритым лицом и разноцветными глазами, один глаз у него сиял лихой желтизной, как у барса, второй был сугубо азиатским, черным.

Наверное, из-за этого досадного разноглазия человек и не находился на фронте. Он глянул на Вольта диковато, как на пришельца с другой планеты, и на вопрос не ответил.

— Она врач, недавно приехала сюда работать… Не слышали о ней? Диной Григорьевной зовут. Фамилия Крылова. Не слышали?

Водитель молчал, лишь оторопело смотрел на Вольта да хлопал глазами. Лицо его, неподвижное, словно бы вытесанное из камня, для оживляжа присыпанное мелким черным волосом, кроме непонятной отропелости ничего не выражало.

И только сейчас до Вольта дошло, — не сразу, но все-таки дошло: шофер просто-напросто не понимает его, поскольку совсем не знает русского языка, вполне возможно — ни одного словечка.

Открытием этим внезапным Вольт был ошеломлен, настолько ошеломлен, что даже больно прикусил себе язык. Язык жестов становился теперь понятнее языка слов… Вольт подхватил свой тощий узелок и, прощаясь, прижал к груди ладонь: спасибо, мол, за все.

Отошел от "зиса" метров на десять, снова прижал ладонь к груди, показывая шоферу, что тот свободен, — у водителя даже лицо его каменное посветлело от облегчения, а Вольт начал оглядываться: где же он в этом кишлаке найдет человека, знающего русский язык?

Выход был один — искать в кишлаке, на стройке поликлинику, больницу, амбулаторию, медпункт, лабораторию или как может называться заведение, где сейчас находится тетя Дина?

Невдалеке белели горы — были они по-летнему легки, веселы, их вообще нельзя было даже сравнить с теми картинами, которые он видел по дороге, которые ему в вагоне рисовали две русские старушки в темной одежде — вдовы русских казаков, павших на здешней границе… Ничего общего, словом.

Он остановил мальчишку — босого, в длинной рубахе, в крохотной тюбетейке, лихо державшейся на его макушке, спросил, судорожно пытаясь понять, знает он речь русскую или нет?

Юный таджик глянул на него непонимающе и одновременно испуганно, брови, неподвижно расположившиеся на его лице, немедленно залезли едва ли не на затылок, под тюбетейку, и серьезный гражданин этот не стал тратить дорогое время на приезжего, двинулся по кривой тесной улочке дальше. Шаг на всякий случай убыстрил. Чтобы ничего не вышло, как говорится…

Улочка была украшена несколькими тощими, с редкой листвой и болезненно шелушащейся корой тополями.

Народу на ней не было… Может, надо перейти на другую улицу, соседнюю или объездную дорогу, огибающую кишлак кругом, где также стоят жилые кибитки? Должна же быть здесь такая улица…

Нет, такой улицы в Такобе не было, и соседней тоже не было, — имелась только одна улица — главная и второстепенная одновременно, которая лениво тянулась вдоль подножия большой горы и скрывалась в пыли.

В эту клубящуюся пыль, принадлежащую к материальной части горного пространства, Вольт и двинулся. Чувствовал он себя устало, в голове было пусто, ноги болели, как в зимнюю пору в Ленинграде, когда он ел горчичные блинчики, будь они неладны, поджаренные на машинном масле.

Почему болели ноги, а не желудок, он не понимал. Видать, слишком сложно и непредсказуемо устроен человеческий организм: когда в глаз попадает соринка, начинают чесаться пятки, а на пояснице вздувается противный чирей, желудочная же боль рождает насморк, насморк же, в свою очередь, способствует увеличению комаров в Ленинградской области. Все взаимосвязано.

Он шел в никуда, надеясь в эту минуту только на одно — встретить человека, знающего русский язык.

Здесь же — стройка, целый комбинат возводят, обязательно должны быть инженеры, а инженеры — люди говорливые, язык знают, и не только русский, но и английский и, может быть, еще какой-нибудь, в их многомудрой профессии необходимый.

Шел Вольт и шел, мог до самого вечера идти и ни одного знатока русского языка не встретить, но недаром он обладал хорошей интуицией и легким характером, — очень скоро на глаза ему попался человечек в пионерской панамке, словно бы недавно он вернулся из Артека, с длинной геодезической линейкой, похожей на рейку, выдранную из ограды.

Геодезист этот, — явно из проектной бригады, строившей комбинат, — к местному народу никак не мог принадлежать: у него были светлые волосы, светлые глаза, бледная незагорелая кожа на лице… Этот человек не мог не знать русского языка.

Так оно и оказалось.

Через два часа Вольт сидел за столом у тетки и азартно наворачивал плов из глубокой глиняной миски, заедал его мягкой теплой лепешкой и запивал крепким сладким чаем из большой нарядной пиалы.

Тетя Дина расположилась за столом напротив, поглядывала на племянника с горестной заботой, — о том, что он худ, как доска, оторванная от забора, она не говорила, боялась расстроить Вольта, но во взгляде ее это читалось отчетливо. Прикидывала также, чего удастся достать или изобразить ему из одежонки.

Первым делом надо бы спроворить Вольту брюки — те, что находились на нем, были похожи на большую дыру, грубо, через край зашитую нитками, — а еще лучше, если у него будет двое брюк…

В них племянник сможет и школу закончить и в институт поступить.

Конечно же, нужна нарядная куртка, желательно вельветовая. Такие были очень модны перед войной, их называли вельветками. Особенно красивы были темные куртки, украшенные блестящими молниями на карманах и почетными значками, заработанными их владельцами в тирах и на стадионах — "Ворошиловский стрелок", ГТО — "Готов к труду и обороне", наградными знаками Осоавиахима…

Куртка нужна была Вольту обязательно. Не в халате же стеганом ему ходить по кишлаку, как это делают местные таджичата, он — человек столичный, прибывший из Ленинграда.

— Ну, чего там в Питере, расскажи, — наконец попросила тетка племянника, словно бы речь, внезапно исчезнувшая, прорезалась в ней вновь, — не выдержала, вздохнула.

— Мама с госпиталем ушла на фронт…

— Это я знаю, она прислала мне письмо.

— Отец воюет. Слава богу — жив.

— Дай бог, чтобы жив был всегда.

— А в остальном, тетя Дина, все по-старому.

— Ну ладно, Вольт, ты располагайся, отдыхай, тебе после такой длинной дороги выспаться надо.

— Да я в поездах, под стук колес хорошо выспался. Это надолго.

— Ты не отказывайся, — голос тети Дины наполнился строгими нотками, — у нас так: дают — бери, бьют — беги, спать укладывают — спи. Потом могут не предложить, имей это в виду. Понял?

— Так точно! — Вольт не удержался, приложил руку к виску. К "пустому", к сожалению — на голове у него ничего не было.

— Спать будешь на диване. Устраивает тебя диван?

Мигом вспомнились дорожные приключения, то, как дважды он летал с багажной полки вниз (а ехать пришлось не только на второй, очень удобной полке, но и на третьей, багажной), — приземлялся, слава богу, удачно. Ни переломов, ни порезов не было — только ушибы. А ушиб — такая штука, что не всегда и синяк выскакивает, это совсем не обязательно.

Вольт улыбнулся и по-солдатски четко отрапортовал:

— Еще как устраивает!

Началась жизнь в Средней Азии — сытная, спокойная, отчасти даже беззаботная, и если бы не фронтовые сводки, которые приносила им бумажная тарелка радио, склеенная из асфальтово-темного, легко расползающегося, словно бы сгнившего материала, вообще было бы все хорошо…

Сводки не всегда были хорошими, немцы стремились взять реванш за проигрыш под Москвой, лютовали, не боясь ни мести, ни красноармейских тумаков и подзатыльников, на которые войска советские оказались очень даже горазды. Лупили не всегда умело, но зубы, лихо вышелушенные из немецких челюстей, со свистом летали по воздуху, будто пустые, сплошь в дырках орехи… Как бы там ни было, Вольт на азиатских харчах поздоровел, отвисающая на теле от водянки кожа подобралась, — не то ведь до чего доходило: неосторожно ткнешь в свое туловище пальцем или случайно заденешь где-нибудь за спинку стула — обязательно возникала вдавлина, которая потом долго не проходила… Этакая лунка, очень похожая на кратер, высверленный вселенским зодчим в теле вечной спутницы земли, именуемой Луной…

Единственное что — лишь печальное лунное свечение тело не источало, но и это, видать, было определено до поры до времени, наверняка должен был прийти момент, уже перед самой смертью, что в блокадной жизни было обычным и частым явлением, когда тело начинало светиться. Вольт до него не дотянул, успел эвакуироваться раньше.

Приходя вечером домой, тетя Дина с жалостью смотрела на племянника и старалась приготовить ему что-нибудь вкусное — то самое, что во время блокады он забыл, освобождала его от всякой работы, даже совсем пустячной, — например, от мытья посуды.

— Ты чего, Вольт, посуду мыть собрался? — напористым тоном спрашивала она. — Немужское это дело. А потом, имей в виду, грязь на посуде, которую моют мужчины, больше двух сантиметров не нарастает никогда. Позже она сама отваливается. Добровольно.

Вольт не выдерживал, начинал смеяться. Тетя Дина тоже не выдерживала, тоже смеялась. Вольт знал, что была она редкостной чистюлей, — как, собственно, и все врачи, поскольку соблюдение чистоты является частью их профессии.

— Да потом я умею отдраить тарелки и стаканы до блеска, ты так не умеешь, — заявляла она безапелляционно и в результате отвоевывала право единолично заниматься посудой. Пустячок, а приятно.

Как-то в субботу она сказала Вольту:

— Завтра — воскресенье, мне дали выходной.

— О, тетя Дина, поздравляю!

— Использовать выходной надо с умом, Вольт, и мы его используем. Поедем в Сталинабад.

— В музей?

— Нет, Вольт, не в музей, а на базар.

— О-о-о! — Вольт не удержался, с жаром потер ладони, потом с азартным видом понюхал их, втянул в себя жженый дух.

— Чем пахнет?

— Сложный вопрос. То ли жареными орехами, то ли печеным мясом. Может быть, копченой кониной… Нам уже на Большой земле, после Ладоги, паек в дорогу дали, так там была копченая по-холодному конина.

— Что значит, по-холодному?

— На холодном дыму, для гурманов.

— Ну и как, понравилась конина?

— Нет.

— Почему?

— Это не конина была, а какие-то жилы, похожие на корабельные веревки. Кости от старого мерина, пахнущие дымом.

— А на вкус как?

— Вареная фанера, подкопченная на костре.

— Молодец, — похвалила его тетя Дина, — остроту языка, несмотря на блокадную голодуху, сохранил. Спать сегодня ложись пораньше, поскольку машина за нами заедет очень рано… Темно еще будет.

— Понял, тетя Дина.

— Обновку тебе кое-какую купим, Вольт.

— Да вы и так уже много чего купили мне, тетя Дина. Хватит.

— Нет, не хватит, Вольт.

Вольт отрицательно покачал головой: конечно, всякая обновка — это хорошо, но у всего должна быть мера, граница, край, за пределы которого он старался не вылезать, и это ему почти всегда удавалось.

— Все, Вольт, марш спать! Все-таки я в доме старшая.

Что верно, то верно. На шумных азиатских базарах Вольт не бывал, но слышал о них много. Сейчас главное — побыстрее уснуть, не то тетя Дина разбудит его в половине пятого, и будет он потом в машине тереть слезящиеся глаза и клевать носом, словно сонный карась.

В Питере отец научил его хорошему способу быстрого засыпания. Ложишься в постель, на бочок, желательно левый, тот, где находится сердце, закрываешь глаза и яблоки глазные стараешься загнать вверх, иначе говоря, пытаешься смотреть самому себе под лоб.

Удерживаешь их в таком положении несколько минут, можешь даже начать счет: раз, два, три и так далее.

И через две минуты уже будешь спать, это абсолютно точно. Юркнув на диване под одеяло, Вольт через несколько минут уже спал. Сон его, как всегда, был серым, блокадным. Серые блокадные сны — это в его жизни теперь надолго.

Прошло совсем немного времени, и по крохотным окнам их глиняной мазанки, словно бы веселясь, пробежал сноп яркого электрического света — пришла машина.

На улице было темно, рассветом еще даже не пахло.

"Машина уже пришла, а тетя Дина еще спит", — мелькнуло в голове у Вольта. Но тетя Дина уже не спала, более того, она успела и чайник вскипятить, и подогреть на сковородке пару пшеничных лепешек, — лепешки сделались пышными, душистыми, мягкими, — и сварить десяток куриных яиц в дорогу. В общем, тетя Дина была на высоте.

Но машина опередила ее, шофер оказался на высоте еще большей.

Услышав звук мотора, тетя Дина выбежала на улицу и выкрикнула громко:

— Масуд, дай нам три минуты на чашку чая, прошу!

— Хоп! — отозвался Масуд из кабины.

Ночью в горах мало кто ездит на машине — надо уметь не только управлять грузовиком, но и обладать хорошим зрением и чутьем, иначе в три счета можно соскользнуть в ущелье. Но, видать, Масуд ездил по этой дороге много раз, знал ее, как собственную ладонь, потому и вел свою старую полуторку быстро и уверенно.

Новых машин, только что с завода, тут не было, — новые машины прямой дорогой отправлялись на фронт, их не было даже на больших стройках. Сам Масуд в недавнем прошлом, похоже, имел отношение к армии, на голове у него красовался танкистский шлем, — явно в красноармейских рядах управлял гусеничной тягой.

В Сталинабад прибыли, когда в небе уже всплыло солнце, а птицы на деревьях, окружавших базар, пели так оглушительно, что людского говора не было слышно совсем. Впрочем, люди сами бы могли говорить поменьше, либо даже вообще молчать, чтобы не мешать птичьим песням. Но базаров в Средней Азии без говора, без торга, без споров не бывает.

Базар сталинабадский — главный в республике — был огромен, надо было потратить несколько часов, чтобы только обойти его.

Здесь можно было купить даже живого гитлеровца, взятого в плен в зимних боях под Москвой, и пару железных крестов — наград бездарных, хотя и упрямых вояк… Можно было купить осла и арбу с новеньким запасным колесом, мельничный жернов и американский трактор "Фордзон", клетку с певчей канарейкой и редкую смолу мумиё, дикий горный мед и старинный арабский меч, кривую саблю, потерянную раненым воином Александра Македонского, и шкуру снежного барса, еще вчера гонявшегося за кииками по обледенелым памирским тропам, не говоря уже о зерне легендарных твердых пород, о лакомых баранах, живых и уже освежеванных и разделанных, пшеничной муке ослепительной белизны, снопах кукурузы и мешках урюка, — словом, здесь было все и слова "нет" не существовало.

Тетя Дина настаивала на приобретении племяннику модной вельветовой куртки с карманами на больших пуговицах (а еще лучше — с блестящей молнией) и отложным "комсоставским" воротником, в который продавцы для твердости и сохранения формы вкладывали картонку. Вольту было неудобно брать такой дорогой подарок, и он хотел было снова возникнуть, выступить против, но тетка привычно придавила его, и племянник затих.

Купили не только куртку, но и меду, поскольку тетка собралась испечь какой-то особый медовый пирог, который племянник не то чтобы в жизни ни разу не пробовал, а о котором даже никогда не слышал, полмешка урюка для компота, небьющейся алюминиевой посуды, жидкого дезинфицирующего мыла и мыла кускового, темного, как ночные горы, иголок для швейной машинки "зингер", три пары нитяных (в смысле хлопковых) носков для Вольта, себе тетка тоже приобрела нитяную продукцию — чулки и носки, и еще купила дорогие прозрачные чулки из шелковой паутинки…

— В этих чулках я новый, 1943-й, год буду встречать, — сказала тетка, а поскольку характер она имела целеустремленный, всегда добивалась своего, можно было не сомневаться: так оно и будет.

Еще тетя Дина купила Вольту большие кожаные сандалии с крупными дырками и двое брюк. Одни легкие, хлопковые, другие немнущиеся, из искусственной вискозной нити.

Сталинабадский базар Вольта потряс — он никогда не видел ничего подобного. Много чего запомнил навсегда. Например, большого седого муллу, который торговал кастрюлями.

Мулла, конечно, и сам был грамотным человеком, и друзей имел грамотных, это было видно невооруженным глазом. Посуда у него была разнокалиберная — от крохотных алюминиевых черпачков с длинными ручками до больших баков, в которых можно было сварить шурпу на целый кишлак.

Кастрюли были разделены на несколько "семей", если можно так выразиться, — по размерам, по назначению, по внешнему виду…

У больших семейных кастрюль, в которых можно было приготовить суп сразу на десять человек, красовалась картонка, на которой ровными русскими буквами было выведено "Каструл".

Рядом располагалась кастрюльная группа, которая характеризовалась следующим колоритным словом, также четко, печатными буквами написанным на картонке: "Каструля". Посуда женского рода, словом.

Дальше дело шло по принципу уменьшения. Многочисленные алюминиевые емкости, размерами своими предназначенные для одного человека, подпирались картонкой, схожей с важным документом, не хватало только печати, — "Каструлка".

Затем следовала галерея посуды размером меньше "каструлки", ее хозяин обозначил емким уменьшительным словом "Каструлчик".

Ну и самую невеликую по размерам серию свою мудрый седобородый таджик определил нежно, влюбленно, — на эту картонку обращали внимание все, кто умел читать по-русски (впрочем, таковых на базаре было немного), — "Каструлчонок".

Вольт жалел, что у него с собою не было карандаша и клочка бумаги — литературные поиски муллы надо было бы записать. От досады Вольт зацокал языком, как белка, от безысходности делать, конечно, было нечего, и он постарался эту кастрюльную классификацию запомнить — пригодится в будущем.

Птицы, которые ранним утром устроили сногсшибательный концерт, разбередили людей, основательно потрепали их сердца, уже угомонились, стихли, уморенные собственным творчеством, солнцем, разъярившимся не на шутку, — оно, кажется, решило размочить ледяные памирские шапки, — людьми, переставшими слушать их, что невольно рождало в небесных созданиях грусть; птицы стихли, а вот гомон базарный усилился, сделался звонким, как весенний гром… Вольт почувствовал, что он устал.

Да и тетя Дина тоже притомилась, прибилась вместе с племянником к обочине базара, где в землю были врыты несколько чугунных труб — вероятно, для зачаливания верблюдов, земля подле труб была утоптана до деревянной твердости и даже накрыта несколькими газетками. Было понятно, что дехкане, приезжающие из кишлаков, здесь устраиваются на свои скромные обеды, а потом снова растворяются в громко кричащей, жестикулирующей, ругающейся, поющей, сморкающейся, пляшущей, неугомонной, неуступчиво спорящей, неутомимой, очень подвижной массе азиатского базара.

И вообще здесь, на базаре этом, — особая жизнь, развивающаяся по своим законам, для которой не существует ни партий, ни движений, ни большевиков, ни меньшевиков, ни эсеров с буржуазными националистами, ни популярных организаций, к которым дехкане когда-то примыкали, — Шура-и-Ислам, Алаш, Шура-и-Улема, ни дашнаков — никого, в общем.

А вот встретить на базаре можно было кого угодно, даже белогвардейцев двадцатых годов, вышедших из подполья.

Тетя Дина засуетилась, раскинула на земле небольшое полотенце взамен скатерки, разложила на нем куриные яйца, выставила соль в спичечном коробке, хлеб, который лежал в отдельном узелке, лук, купленный здесь же, на рынке, у старушки в темной одежде — семиреченской казачки, судя по костюму, две пол-литровые бутылки с крепким сладким чаем, заткнутые алычовыми сучками…

Чай был теплый, имел ту же температуру, что и весь сталинабадский базар.

— Ну, чокнемся, тетя Дина, — предложил Вольт, беря с полотенца одно яйцо, подставляя для удара яичный носик, как на Пасху, — чья закуска окажется крепче?

— Чокнемся, — согласилась тетя Дина весело, также подхватила с полотенца яйцо и с ходу клюнула им в подставленный Вольтом носик. В результате Вольт жалобно сморщился: его "куриный фрукт" не выдержал удара, пошел трещинами.

Яйца заели лепешкой, луком, запили чаем из бутылок. Едва это сделали, как рядом пристроился со своей поклажей однорукий парень в выцветшей гимнастерке, украшенной потертой медалью, — вчерашний фронтовик. Шумный, веселый, уже привыкший к тому, что у него нет руки, — зато есть другое, подмигнул Вольту.

Из поклажи он достал лепешку, завернутую в газету, и вареное мясо, порезанное толстыми аппетитными ломтями.

— На меня не обращайте внимания, — громко, по-свойски, словно бы встретил старых знакомых, предупредил он. — Шума от меня, конечно, как от старого английского парохода, пересекающего Каспийское море, но вреда никакого.

Глянув на ломти мяса, Вольт невольно вспомнил Ленинград, темные студеные вечера, очень голодные, иногда в их доме даже горьких горчичных оладий не было, супа из столярного клея тоже не было, как и тощего куска хлеба, полученного по карточке в булочной, схожего с ломтем засохшей глины, — ничего не было, но Сусловы жили, и люди, приговоренные немцами к смерти, блокадники, — тоже жили.

И за водой на Неву ходили, и мертвых соседей сдавали на похоронные полуторки, чтобы их определили на кладбище, — сами выкопать могилу они уже не могли, не было сил, и на крышах высоких домов дежурили во время воздушных налетов, сбрасывали вниз, во дворы зажигалки — мерзкие фрицевские бомбы, способные спалить полгорода, — все это было, было… Только мяса такого, которым лакомится однорукий парень, не было.

Глина, смешанная с опилками, в булочных была, а мяса не было.

Поедал парень свой азиатский деликатес азартно, посматривал на соседей снисходительно и очень ловко управлялся с едой одной рукой.

Губы он вытирал газетой, ни платка, ни какой-нибудь чистой тряпки у него не было, на физиономии оставались типографские следы, но он на них не обращал внимания.

Поймав взгляд Вольта, парень объяснил, откуда у него берется такой яростный аппетит и почему у него нет носового платка:

— Больше грязи — ширше морда, ширше морда — легче жить.

Высказав формулу жизни, он громко, как-то очень радостно, азартно, словно бы выиграл хороший куш в карты, захохотал и отправил в рот очередной кусок мяса.

Вытерся газетой.

Весело было на базаре…

Вернулись в Такоб ночью, — усталые, продрогшие, в горах ночью было холодно, если подняться чуть выше, например, на плато Сафет-Дарак, где пасутся овечьи стада, так там в ночные часы замерзает вода.

— Ну как тебе, Вольтик, азиатский базар? — спросила тетя Дина перед сном. — Видел ли ты у себя в Ленинграде что-нибудь подобное?

Вольт медленно покачал головой.

— В Ленинграде такое даже предположить невозможно.

Хоть и сытно было у тети Дины, и чувствовал Вольт себя лучше, и дышал легче, и фруктов отведал много — диковинных, тающих во рту, перенасыщенных сахаром — чай можно пить без всякого рафинада, а Ленинград вспоминался ему все чаще и чаще, в родной город его тянуло, от тоски во рту иногда возникало что-то соленое, щекочущее глотку.

В конце лета стало известно, что с фронта могут отпустить отца: и болезни здорово допекли его, и полученная на пятачке контузия от взрыва немецкой гранаты, и возраст наступил — тот самый предел, когда он мог находиться либо только в тылу, либо во втором эшелоне действующей армии, около лошадей да у склада с сапогами для рядового и сержантского состава, а дальше никак.

Отец должен был вернуться в Ленинград, в свою квартиру, иначе ее можно было потерять — каждый день бомбы и снаряды фашистов рушили дома, и семьи, лишившиеся крыши над головой, переселяли в квартиры, хозяева которых находились на фронте.

В Питер готовилась вернуться и мать. Вместе с госпиталем.

Осенью Вольт собрал посылку, в фанерный ящичек натолкал сушеных фруктов, орехов, чернослива, урюка, выжаренных на солнце трав, в тряпицу завернул мумиё и сопроводил подробной запиской, как пользоваться этим "мёдом земли", в свободные углы положил несколько крупных головок лука. Лук отбирал специально — сухой, здоровый, без единого повреждения или царапины, поскольку боялся: а вдруг загниет в дороге?

Урюк не загниет, и чернослив не загниет, и вяленая горная груша-дичок, очень душистая, целебная, не загниет, а вот лук может скапуститься на второй же день почтового путешествия… На всякий случай Вольт перекрестил посылку и отнес на кишлачную почту, сдал шустрой, похожей на мышонка таджичке со смышлеными глазами и милой улыбкой на лице.

Таджичка хоть и не говорила по-русски, но все хорошо понимала. Посылка ушла в блокадный Ленинград. Велико было удивление Вольта, когда он узнал, что фруктовый ящик был доставлен до родного дома. Хотя Питер был окружен железным кольцом, никакой щелки, кроме Ладоги, не существовало, чтобы в него проскочить, но и Ладога была перегружена, и надежды, что посылка дойдет, почти не было. Но посылка дошла — ее вручили в руки отцу.

Через полтора месяца Вольт получил от отца письмо, удивившее его, — за три луковых головки (а лук добрался до Ленинграда целый и невредимый) старший Суслов выменял роскошное пианино, — так голодно было в Ленинграде, что люди за самую простую еду готовы были отдать все ценное, что было в их доме.

Азия тем временем продолжала удивлять Вольта, он все больше и больше понимал, что не вписывается в нее, чтобы здесь стать своим, надо быть совершенно иным человеком, кровь иметь другую, да и мышцы с костями — тоже. И скорее всего — иметь совершенно иное прошлое, с иным наследием. Хотя с этим утверждением Вольт готов был поспорить. Как и с тем, что кровь у жителей Средней Азии более темная, чем у тех, кто живет в европейской части Союза…

Осень в Таджикистане была сухая, солнечная, красочная — ни тревожной багряности, ни веселой золотизны, ни удручающей сухости листвы и трав, сочетающейся с мокретью холодных луж и запахами гнили, присущими ленинградским окрестностям этой поры.

Таджикская осень — теплая, нарядная, человека старается приласкать, угостить чем-нибудь вкусным, душу его осветить, и люди здешние, с незнакомыми лицами и неведомой речью, делаются ближе, много ближе, чем раньше, и это качество такобской осени Вольт решил оценить особо.

Лики жителей Такоба становятся светлыми, как у земляков Вольта, у северян, хотя кишлачный народ был от рождения темнокож, а многие в летнюю пору, переполненную жгучим горным солнцем, вообще превращались в негров… Губы только были не негритянские, не вывернутые наизнанку, да носы не приплюснуты, а так все было негритянское, особенно кожа — коричнево-черного цвета, будто бы наштукатуренная ваксой, а потом еще и подкопченная, чтобы краску эту небесную вообще нельзя было смыть.

В соседней кибитке жил Шавкат — мальчишка, которого Вольт немного обучил русскому языку, знал тот теперь слов тридцать, не больше, но и с этим скудным запасом уже можно было переговорить с соседом, плюс Вольт запомнил кое-что из таджикских слов, так что в результате получался небольшой словарь. Двуязычный.

Отец Шавката на стройке комбината получил награду за свой ударный труд — фотоаппарат отечественного производства; сам он освоением новой техники, появившейся в доме, заниматься не стал — не опустился до этого, отдал ладную вещицу, внушающую уважение, сыну.

Тот охотно занялся фотоаппаратом. Пытался осилить инструкцию, но она была написана на русском языке, поэтому попытка не удалась… Инструкцию пришлось познавать методом тыка, но метод этот оказался малоэффективным.

Снимал Шавкат далекие памирские вершины, очень угрюмые, отца — добродушного человека, с лица которого никогда не сходила улыбка, верблюдов, голосистых птиц, которых тут называли майнами, но очень уж они были похожи на скворцов и наверняка принадлежали к скворцовой породе, собак и котов — этих сам аллах велел фотографировать, белого человека Вольта, который за одно только лето превратился в черного, так закоптился на солнце.

Снимал он Вольта в самых разных ситуациях и местах — на фоне кибитки и гор, под чинарой и тополями, на скамейке и в луже, гордо именуемой озером, среди пышного тутовника и можжевеловых кустов, — в общем, снимков было много, хотя выход продукции, сам результат был потешным: Шавкат еще не научился ни проявлять пленку, ни закреплять ее, ни печатать качественные снимки.

Он даже еще не научился толком мыть руки после работы с реактивами, — а ведь запросто мог получить кашель, понос, насморк или что-нибудь в этом духе, но пока аллах берег его, и Шавкат обходился без поноса.

Во дворе у него жил небольшой жилистый ишачок с печальными фиолетовыми глазами и тяжело отвисшей нижней губой, с которой постоянно капала слюна. Передвижения ишачка можно было узнать по капели — длинной мокрой ниточке, которую он оставлял после себя.

Имя у ишачка было трехэтажное и мудреное, как у шамана какого-нибудь северного племени, состояло из восемнадцати букв, поэтому Вольт решил звать его по-русски коротко и емко Котькой. Как домашнего кота.

Тем более что в глазах ишака было запрятано не только сонное выражение и желание улизнуть от работы, но и что-то кошачье. И ишак на новое имя начал отзываться, вот ведь как, хотя мог заупрямиться и потребовать, чтобы его назвали, например, Манькой. Или Борькой. Можно с отчеством. Но поглядев на Вольта, на его доброжелательное лицо, ишак решил, что Котька — это тоже хорошо. Нисколько не хуже Борьки, если честно.

Шавкат снял Вольта рядом с ишаком, следом — сидящим перед ним на корточках в позе ветеринара, пришедшего к животному вылечить больное копыто, потом — в роли дорогого радетеля-кормильца, где Вольт кормил осла куском черствой лепешки (видели бы эту картину блокадники, накостыляли бы Вольту по шее с большим удовольствием); в конце фотосессии Шавкат решил, что Вольта надо сфотографировать сидящим верхом на Котьке, как Александра Македонского на боевом коне.

Но ишак этого не хотел, он всякий раз отходил в сторону в самый неподходящий момент, и Вольт, занесший было ногу, чтобы взлететь на осла, будто на верного коня, так и оставался стоять с задранной вверх ногой. С нижней губы ишака, насмешливо откляченной, на землю густой струйкой шлепалась слюна. Много слюны… Это был признак того, что затея Шавката ослу нравилась, либо наоборот, очень не нравилась. Промежуточных градаций у него не было.

История с проделками Котьки продолжалась, Вольту никак не удавалось забраться на ишака. Но наконец он исхитрился и все-таки вспрыгнул на круглую упитанную спину, лёг на нее животом, потом, как гимнаст на скользком бревне, передвинул ногу, перекинул ее на другой бок Котьки и оказался в позе всадника, победившего своего норовистого иноходца.

Началось тут такое — о-о-о! Иноходец постарался избавиться от всадника, решившего расположиться на его хребтине, вихлялся, взбрыкивал задними ногами, передними взбивал воздух, в лютом оскале, как волк, показывал зубы, плевался, брызгал пеной, делал много вещей, до которых иной осел никогда бы не додумался.

Потом, поняв, что он все-таки добьет всадника, увидел невдалеке глубокую темную лужу, по которой можно было запросто пустить в плаванье целый бумажный флот, нанес задними копытами сильный удар по воздуху, взбил его в клуб, словно весенний дым, и прыгнул в лужу.

Здесь он словно бы вновь зарядился от некого невидимого аккумулятора, налился сатанинской силою и начал проделывать то, что только что проделал, повторил все пируэты и приемы, которыми минуту назад привел в изумление своего хозяина Шавката.

Вольт обеими руками как можно сильнее ухватился за холку непокорного зверя, коленками сдавил его бока, стараясь удержаться на спине, осла это привело в крайнее неистовство, и он начал вновь молотить задними копытами воздух.

В конце концов Вольт обнаружил, что он стискивает коленями не бока взбрендившего ишака, а пустое пространство. В следующий миг Вольт задницей впечатался в лужу, взбил высокий сноп густых, черных и, как оказалось, холодных брызг, хотя на улице было жарко.

Похоже, что лужа притекла сюда с какого-то горного ледника: просочилась через приличное расстояние, чтобы ошпарить студью блокадного жителя. Вольт закричал испуганно и поспешно выметнулся из холода наружу, отряхнулся по-воробьиному и негодующе посмотрел на Шавката.

Тот смеялся с громким прихлебыванием, будто глотал воду, бормотал что-то по-таджикски, давился словами. Осел, задиристо вскидывая задние ноги, отбежал в сторону, застыл в позе пассажира, ожидавшего свой трамвай, и, поняв, что на него никто больше забираться не будет, успокоился. Грузная голова его упала к ногам, нижняя губа отклячилась, от нее к земле потянулась густая сопливая струйка: ишак по имени Набирудзонгемаштиш (или что-то в этом роде, а по-русски Котька) находился в своей стихии.

— Ну гад, ну гад! — наконец сумел выдавить из себя Вольт, отдышался немного, легкие с сердцем успокоились, пульс пришел в норму, — в общем, жизнь двинулась дальше, — появилась и речь…

Шавкат продолжал смеяться.

Вечером тетя Дина получила письмо, запечатанное в самодельный, склеенный из жесткой, земляного цвета бумаги конверт, поглядела на него и передала племяннику:

— Это тебе, Вольтик!

Тот глянул на обратный адрес и засиял, будто внутри него поселилось солнце, но прочитав несколько первых строк, стал угасать.

Тетя Дина встревожилась:

— Что случилось?

Вольт почувствовал, что не может говорить, — и губы у него свело, и язык сделался деревянным, и в глотку ему натекло что-то вяжущее, чужое, он протестующе помотал головой, стараясь избавиться от немощи, внезапно навалившейся на него, откашлялся и, задышав тяжело, словно бы ему не хватало воздуха, сдавленно произнес:

— У отца открылась рана!

— Господи! — Тетя Дина прижала руки к щекам. — Где он? В госпитале?

Несколько минут Вольт собирался, чтобы произнести следующую фразу, очень недлинную, — новость, пришедшая с письмом, лишила его сил.

— Из госпиталя его выписали. Перевели на домашнее лечение. И вот тут он, видать, не уследил за собой.

Тетя Дина пригорюнилась, сжалась в комок, сделалась какой-то маленькой, спросила голосом почти детским, тонким до беспомощности:

— Что делать? Что делать?

— Мне, например, только одно, тетя Дина, — возвращаться в Ленинград.

— Как возвращаться? Как, Вольт? Ты же сам еще, как раненный — не выправился. Тебе надо прочно стать на ноги… Посмотри на себя в зеркало, и ты все поймешь. Тебе рано возвращаться.

— Другого пути нет, тетя Дина, лишь этот. Отцу нужна моя помощь… Мать-то еще не вернулась с фронта, хотя должна была, — Вольт говорил, говорил, хотя понимал, что все слова, даже самые точные и толковые, — ничто в сравнении с бедой, которую приносит человеку горячая пуля, затянутая в медную или латунную рубашку, остановился же на полуслове, полувздохе — почувствовал, что на глаза ему навернулись слезы, мешают смотреть — он ничего не видит.

Отер кулаком один глаз, потом другой… Внезапно он почувствовал, что кулак его пахнет чем-то сладким, фруктовым, среднеазиатским — то ли персиками, то ли абрикосами, — улыбнулся сквозь слезы, помолчал, смаргивая с ресниц слезы. Ведь главное даже не то, что отца зацепила пуля, это может случиться со всяким солдатом, главное, что он жив.

В Ленинграде на улицах уже лежал плотный снег, завывали метели, перемешанные с дымом пожаров, а здесь, в горном Такобе, который постепенно преображался и, несмотря на войну, отнимавшую у людей последние силы, становился серьезной промышленной точкой, стояло лето.

Хорошее позднее лето, полное сладких зрелых запахов, с зелеными пирамидальными тополями, зарослями свежей арчи, источавшей острый смолистый дух, в печи ветки этого горного полудерева-полукустарника горят так жарко, что в пламени его можно плавить металл, а тепло очень долго держится в кибитке, греет тело и душу…

Такобские жители объедались дынями и арбузами, в прозрачном воздухе плавали серебряные нити, как в августовскую пору под Питером. Там на лугах Вольт всегда ловил эти нити руками, наматывал на пальцы и в горле у него возникало что-то теплое, щемящее, закупоривало дыхание. Его до боли в висках, до слез тянуло сейчас домой, назад — в Ленинград.

День отъезда, как показалось Вольту, наступил не скоро — время тянулось удручающе долго, переползало из одного дня в другой со скоростью черепахи, вот уже и первый снег, мелкий, твердый, как песок, заискрился в воздухе, а Вольт все еще не мог покинуть Такоб.

Наконец тетя Дина упаковала ему фибровый чемодан, закрыла на два замка и перевязала веревкой. Поставила у ног Вольта и расстроенно дрогнувшим, будто бы чужим голосом проговорила:

— Вот! — пошарила пальцами в глубоком кармане кофты и достала небольшой картонный обрезок прямоугольной формы. — А это, Вольт, плацкартный билет, — отдала билет Вольту, следом протянула четвертушку бумаги, украшенную двумя печатями, треугольной и круглой. — Эту бумагу не потеряй, пожалуйста.

Вольт и без предупреждений знал, насколько важна эта бумага — разрешение на проезд. Без этой бумаженции на железной дороге, где-нибудь на безымянном полустанке, могут запросто сгрести в охапку и запечатать в каталажку, а там доказать, что ты австрийский шпион, собравшийся взорвать Аральское море или отравить рыб в Пяндже, а не потерпевший блокадник, и оспорить это будет очень трудно, даже невозможно. Народ советский в лютую военную пору суров, словам не верит, только бумажкам.

Просьба не потерять дорожный манускрипт с двумя печатями была напутствием в далекое путешествие. Имелась у Вольта и справка, выданная в школе и на всякий случай заверенная в жакте, имелся и ученический билет, но пропуск был важнее всех остальных бумаг…

Все, в общем, находилось на мази, все было готово, колеса проверены и промаслены, чтобы лучше крутились, осталось только забраться в вагон и — вперед!

По пути Вольту предстояло сделать две железнодорожные пересадки; на Ладоге, если останется цел, — сделает третью.

Чем дальше шел поезд на север, тем угрюмее, опаснее делалось небо, паровозы, регулярно менявшиеся на узловых станциях, предупреждающе ревели, стонали от усталости, иногда, почуяв, что где-то недалеко находятся немецкие самолеты, — а фрицы забирались далеко в наши тылы, — неслись, обгоняя собственный рев, потом тормозили, иногда даже совсем останавливались, чтобы послушать пространство, и лишь потом осторожно трогались…

Хоть и ехал Вольт в Ленинград и думать надо было о нем, об отце, а думал он о Средней Азии, о кишлаке Такоб, ставшем уже рабочим поселком, почти районным городом, Сталинабаде, на чьем гигантском базаре он побывал дважды, о матери, о себе самом. Эх, жизнь! Иногда хочется, чтобы она имела один, ну два сюжета, не больше: допустим, семья и школа, и этого будет достаточно… Едва ли не под завязку.

Обратный путь оказался более коротким и удобным, чем путь в кишлак Такоб. Еда у Вольта была — тетя Дина постаралась напихать в дорогу столько всего, что наш путешественник теперь невольно задавался вопросом: а съест ли он все это? По прикидкам выходило — не съест, и это Вольта устраивало. Более того — он сам старался экономить еду. Чем больше сэкономит — тем лучше, все, что будет сэкономлено, — пригодится в Ленинграде.

В продуктовом мешке лежал отдельный кулек, шуршащий сухо и таинственно, в кульке был чай, сверху, в чистой белой тряпице ягоды, очень похожие на шиповник, крупные, породистые, ярко-красные, аппетитные; врач тетя Дина считала, что лучше этих горных плодов нет средства от простуды, любые сопли снимает мгновенно. А еще лучше помогает пожилым людям, у которых повышенное давление, мигом сбивает его на отметку, считающуюся идеальной, сто двадцать на восемьдесят. Хотя чем измерять давление в кишлаке, дехкане не знают. Коровьим хвостом с приставшими к нему репьями или хвостом собачьим? А ответ на этот вопрос простой — шиповником гунаби, который Вольт вез домой.

У шиповика гунаби не только ягоды, но и листья очень интересные, вполне возможно — также целебные. Со своей особой химией и воздействием на человека. Стоит только разжевать один маленький листок, как язык перестает ощущать любой вкус, даже самый острый — ни сладкого не ощущает, ни горького, ни кислого, — ничего, словом. И мясо для такого едока — не мясо, и рыба — не рыба, и фрукты — не фрукты.

Со столь диковинной зеленью Вольт встречался впервые. Честно говоря, она его настораживала, рождала не только вкусовую немоту, но и боязнь: а вдруг зеленая зараза эта — опасная, он отравится ею? Скрутит его шиповник, как верблюжья колючка зайца, решившего отведать пищи "кораблей пустыни"?

А вот чай с гунаби был хорош, приятно холодил рот мягкой кислиной, вызывал ощущение бодрости, сбивал усталость…

Одну пересадку, намеченную совершить на крупной станции, пришлось делать на скромном степном разъезде, под вой ветра, принесшего из северных далей плотный колючий снег.

Снег лупил по лицу жестко, безостановочно, вышибал кровь, был он похож на спрессовавшийся песок, дробины его умудрялись залезть в ноздри, в уши, насыпаться за воротник, облюбовать там себе плацдарм, опалить шею — плохой был снег…

Помещения с теплой крышей, чтобы перевести дух, согреться, на разъезде не было. Воды тоже не было. И котлопункта, чтобы заморить червячка, не было… Хотя Вольта это не интересовало. Убогий какой-то полустанок. Богом забытый… Хотя одно было хорошо — на картах пилотов немецких бомбардировщиков он наверняка отсутствовал — вокруг ни одной воронки, ни одной щели, вырытой специально, чтобы спрятаться, только бескрайний, ровный, как стол, земной простор, ветер, способный своим свистом оглушить человека, холод, просаживающий все живое до хребта, да надежда на то, что поезд, на который предстояло пересесть, скоро придет.

Пассажиров, ожидавших пересадку на север, было немного, человек пятнадцать всего, остальные с предыдущим поездом отбыли на восток, в тыл страны.

Пересадку же ожидали несколько женщин, направлявшихся, как понял Вольт, к своим мужьям, трое дюжих мужчин в черных железнодорожных бушлатах, в шапках, украшенных серебряными молоточками — явно специалистов по ремонту железнодорожных путей, дородная старуха в офицерском полушубке, окруженная малорослым, довольно крикливым семейством.

Вольт присел к громоздкому деревянному ящику, способному защитить человека от ветра, — хоть это-то есть! — прижался к нему спиной, стараясь сохранить остатки тепла, имевшегося у него. Главное, чтобы хребет не примерз к деревянному сооружению, внутри которого гнездился громоздкий работающий механизм.

Втянул голову в воротник, забылся немного, погружаясь в какой-то слабый, серый непрочный сон, и вдруг услышал свистящий, какой-то кошачий голос:

— Пацан, у тебя закурить есть?

Вольт открыл глаза, увидел синюшного пацаненка, в два раза меньше и моложе его, отрицательно качнул головой:

— Нет.

В глотке у пацаненка что-то едва слышно булькнуло, он голодно пошевелил губами:

— А поесть?

Вольт хотел сказать: "И этого нет", но вздохнув, распечатал свою торбу, достал оттуда кусок хлеба и две урючины:

— Держи!

Было слышно, как пацаненок сделал гулкий глоток, есть он хотел больше, чем курить, жадно вцепился в хлеб, отхватил от него зубами едва ли не половину, помял пальцами урючины:

— А это что? Конфеты?

— Нет. Сушеный абрикос с косточкой.

— С косточкой чего делать? Глотать?

— Объешь ее, сладкую вяленую мякоть проглоти, а саму косточку раскуси. Внутри у нее — очень вкусный орех.

— Понял, — едва слышно просипел пацаненок.

Судя по всему, принадлежал он к ватаге, плотно окружавшей пышную бабку, только телом был очень уж худ, другие члены бабкиной компании выглядели поприличнее, словно бы у них был различный рацион. Отсюда и налицо разноупитанность бабкиной команды… А может быть, эта команда вовсе не бабкина, а дедкина, кто знает? В смысле, команда детского дома… А? Вольт вжался спиной в деревянный ящик, поездил немного лопатками по дереву и затих.

На чемодан положил одну ногу: если кто вздумает утянуть дорогую ношу — почует.

Уже сквозь сон ощутив, что пацаненок никуда не ушел, находится рядом, поинтересовался:

— Куришь давно?

— Да лет семь, — не стал скрывать пацаненок, — еще до войны начал.

— Сколько же тебе годов-то?

— Пятнадцать.

Странная штука — выглядел пацаненок лет на десять, не больше. Может, он тоже блокаду прошел и от всегдашней голодухи задержался в своем развитии.

Все может быть, только вот разговаривать на эту тему с синюшным Вольту не хотелось.

Очнулся он от того, что пацаненок, так и не покинувший облюбованное рядом с ним место, пыхтел по-паровозному, пытаясь вытащить из-под его ноги чемодан.

Вольт вздохнул, прополоскал воздухом рот, остудил нёбо и проговорил, четко очерчивая слова:

— Не надо, чумак! Вариант этот — не проханже… Понял? Сейчас мент заявится, оприходует тебя очень быстро.

Пацаненок неожиданно проворно выхватил из-за пазухи столовый ножик, но совершить ничего не успел — Вольт сделал легкое движение и ступней, ботинком с твердой мерзлой подошвой, выбил ножик из руки синюшного.

Произнес по-прежнему четко, на прежних запасах воздуха:

— Пшел вон отсюда!

Синюшный, что-то невнятно про себя шипя, отполз в темноту и растворился в ней. Вольт пошарил глазами по снегу: где валяется нож этого разбойника?

Нож лежал в пяти метрах от него. На четвереньках, не в силах встать, — свело спину, — Вольт подгребся к ножу, стряхнул с деревянной рукоятки ледяную крупку, сжал пальцами… Столовый нож — это столовый нож, к разным финками и кинжалам он имеет примерно такое отношение, как игрушечные целлулоидные пряники к тем, что испечены в печи, но тем не менее на безрыбье и лягушка рыба, сунул нож во внутренний карман — пусть полежит пока там, погреется…

Держаться надо настороже — благообразную откормленную старуху окружает целый рой мелюзги, и, судя по синюшному отроку, мелюзга эта ужас какая отвязанная, ширнуть человека ножом ей ничего не стоит, лишь удовольствие доставит…

Если синюшный уговорит сейчас своих "единоверцев", то они навалятся на Вольта. Тем более, на беду свою он угостил синюшного куском вкусного азиатского хлеба, испеченного в тандыре, и вялеными абрикосами с косточкой, синюшный это дело распробовал и, надо полагать, уже рассказал об этом мелюзге.

Как станут действовать эти кусачие муравьи, никому не ведомо. Холод прополз у Вольта по хребту, заставил передернуть плечи.

Прошло минут двадцать. Его снова потянуло в сон. Вольт пошарил около себя рукой, зацепил немного колючего холодного снега, растер себе один висок, правый, потом зацепил еще снега, с ожесточением растер другой висок.

Сон, липко приклеившийся к нему, отполз и настороженно затих. Холод, сковавший было руки, ноги Вольта, отступил. Вольт невольно подумал, а не обманное ли это движение, не кроется ли в нем какой-нибудь подвох — вдруг руки и ноги совсем откажут, он их ведь все равно чувствует плохо, потому холод и не добирается до него.

Он приподнял одну руку — получилось, потом пошевелил пальцами другой руки, приподнял кисть над телом — тоже получилось, сдвинул в сторону правую ногу… Эксперимент прошел удачно. Выходит, холод действительно немного отступил, сдал позиции. Это ободрило Вольта. Он вгляделся в небо, словно бы хотел проверить, есть ли там звезды?

Звезд не было, они растаяли в мутной, подрагивающей от высотных вихрей глубине. Иногда в этих вихрях возникало что-то громоздкое, колючее, неповоротливое, опасное, похожее на Змея Горыныча, шевелилось недобро, хлопало хвостом, Вольту казалось, что пернатый змей сейчас зарычит, завопит так, что с земли сам по себе соскоблится снег, но зверюга молчал — он вроде бы ожидал чего-то нового, нырял в муть и исчезал… Через несколько минут возникал снова.

Невдалеке, по заснеженной скользкой дороге, едва пробивая фарами пространство, прокатила машина, взревела мотором на повороте и разом сделалась невидимой. Ничего не осталось на ее месте — ни пятнышка светлого, ни загогулины какой-нибудь кривой, диковинной, ни плашки пространства, высвеченной в темноте, — машина словно бы утонула в ночи, свет исчез бесследно.

Из сарая, примыкавшего к будке стрелочника, выбрался седобородый дед с костылем, принес несколько поленьев и очень ловко, сноровисто разложил костер. Из темноты на огонь сразу выдвинулось несколько человек, до этой минуты не видимых совершенно.

Заморыша, который грозил Вольту ножом, среди тех, кто решил погреться у огня, не было. И бабки с ее выводком тоже не было — куда-то эти люди подевались. Вот только куда?

Загадочная история.

На огонь дед поставил закопченную кастрюлю со снегом, укрепив ее на железной рогульке, также принесенной из будки, делал он все молча, по-прежнему сноровисто — приучен был к такой работе и не объяснял ничего.

И хотя он не произнес ни одного слова, было понятно, что дед плавит снег, чтобы приготовить кипяток и малость согреть замерзшие души застрявших пассажиров.

В мглистое, какое-то затертое темное небо уносились яркие искры, кружились над костром, затевали хоровод, но сил у них было немного — и они, с печалью удаляясь от огня и дыма, сгорали. Искры эти завораживали Вольта. Наверное, благодаря именно им он держался, не засыпал.

Под утро, в разбойно щелкающем морозе на разъезде появился укороченный состав — две теплушки с печками, поставленными внутри, и два пассажирских вагона с проводницами — тощими горластыми тетками, похожими на голодных кур.

Воздух в вагонах был нагрет печками. Неведомо, как было в теплушках, а вот в пассажирских вагонах было хорошо, тепло, и Вольт, приткнувшись спиной к стенке, собранной из крашенных лаком реек, быстро уснул.

Поезд двинулся дальше, на северо-запад измученной войной страны.

Семье Сусловых повезло — отец, приходя в себя после внезапно открывшейся раны, — противное оказалось обострение, — находился дома, госпиталь, в котором работала мать, вернулся в Ленинград, мать первым делом тоже поспешила в родную обитель, и почти одновременно с нею в доме с азиатскими подарками появился Вольт… В общем, очень скоро все Сусловы, всем составом собрались на кухне.

Отец, исхудавший, перевязанный, с темным, словно бы иссосанным лицом, сделался меньше ростом, стал совсем худым — солдаты на фронте голодали почти так же, как и блокадники; мать выглядела лучше отца — все-таки в госпиталях было больше еды, чем в окопах.

При виде родителей у Вольта даже задергалось что-то неровно на шее, звучно затрещали горловые хрящи; успокаивая себя, он неловко пошмыгал носом, затем аккуратно, боясь потревожить рану и причинить боль, обнял отца, затем обнял мать.

— Ох, предки вы мои дорогие, — зажато, с трудом одолевая самого себя, просипел он, хотел сказать что-то еще, но не смог — горло ему вновь закупорило.

Вечером мать устроила торжественный ужин — в госпитале ей удалось добыть котелок супа и три небольших куска хлеба. После супа пили роскошный азиатский чай с сахаром, произведенным в Сталинабаде, и душистым сладким урюком.

Жизнь продолжалась. На все вопросы, которые домашние задавали отцу насчет здоровья, звучал один и тот же ответ, который старший Суслов услышал однажды на фронте и запомнил навсегда:

— Не дождутся!

Судьба Лады, служебно-розыскной собаки и одновременно преданного домашнего существа, с деликатным характером, ставшей членом семейства Сусловых, беспокоила Вольта: что с собакой?

Как увел ее из дома инструктор, очень не понравившийся Вольту, так Лада больше и не возникала на горизонте семьи Сусловых.

Два собачьих питомника Вольт знал и решил туда сходить — они ближе всех других подобных заведений находились к дому; до одного питомника было вообще рукой подать, его можно было даже разглядеть с крыши, но начать Вольт решил не с него, а с заведения, что располагалось подальше.

Мать принесла из госпиталя пару гладких, но все еще пахнущих мясом костяшек, Вольт завернул собачье лакомство в тряпицу и отправился в питомник.

Шел долго. По пути встречались дома с обваленными крышами — в них попали немецкие бомбы, при виде разбитого жилья горло начинало давить, — ведь здесь остались чьи-то жизни, завершились чьи-то судьбы, раздавлено чье-то счастье… Встретилась раскуроченная, вывернутая наизнанку брусчатка двухсотлетней давности, за ней — две разбитых водокачки, сооружения местного значения, груды камней на месте бывших домов, в которые уходили черные провалы — норы в подвальные помещения. Чтобы пройти по такому городу, нужно иметь мужество.

Вольт не знал, имеет он его или нет, но как бы там ни было, расстояние до дальнего питомника он одолел и очутился около железных ворот с приваренной к ним красной звездочкой.

В капитальной будке, построенной из кирпича, сидел дежурный с новенькими малиновыми погонами на плечах, украшенными тремя лычками. В армии только что ввели погоны, новинка не вызывала ни восторга, ни возмущения, к ней отнеслись, как к обычной диковинке, знакомой по дореволюционным временам и не более того. Погоны царской армии, особенно золотые офицерские, народ помнил хорошо, а вот приживутся ли эти погоны, должно было показать время.

Сержант придирчиво глянул на Вольта:

— Чего тебе?

Вольт объяснил. Сержант, вспоминая что-то про себя, сощурил один глаз, потом другой, не вспомнил, была у них такая собака или нет, и переспросил:

— Лада, говоришь?

— Лада.

— А фамилию инструктора не помнишь?

Вольт виновато развел руки в стороны.

— В том-то и дело, что не помню.

— Тогда, парень, ничем помочь не смогу, — сержант тоже развел руки в стороны, в унисон посетителю, — так что извиняй, ежели сможешь.

Вольт втянул в себя воздух, сделался объемным, покрутил головой — уходить он не хотел, убежденность сержанта в том, что собаки по имени Лада в их вольерах не бывало отродясь, сработала от обратного, дала противоположный результат, и он решился:

— А можно мне собак посмотреть? Вдруг инструктор Ладе имя сменил?

— Такого быть не может. Не положено переименовывать собак. Это же все равно, что изменить судьбу…

— А вдруг?

— Никаких вдруг! Смешной ты, парень. Я же говорю, что такого быть не может в природе, в принципе, в корне, вообще в жизни питомников, а ты утверждаешь: может! Не может!

— Вы же понимаете, товарищ сержант, что значила собака в каждой ленинградской семье? Это же как родной человек, даже ближе.

— Пропуск нужен обязательно. У тебя пропуск есть?

— Нет.

— На нет, молодой человек, и суда нет.

И все-таки Вольт побывал в вольерах питомника, — в проходную вышел капитан и наткнулся на посетителя.

— Тебе чего?

Вольт рассказал, чего ему надо было, капитан отнесся к его поиску Лады сочувственно, все понял и велел пропустить гостя в питомник. Лады там Вольт не увидел.

Как не увидел дорогую собаку и в питомнике ближнем. Но следы ее там отыскались: на воротах, в будке всеми вопросами заправлял такой же сержант, как и в дальнем питомнике, знал он все — и кто командовал питомником в двадцать седьмом году, когда "собачьи школы" еще только затевались, и какого цвета носил рабочие панталоны Петр Первый, и что за невзорвавшееся снаряды лежат на дне Малой Невки — результат действия антифашистов где-то во Франции, на снарядном заводе, — знал даже отчество Гитлера, такой был этот человек.

— Была у нас Лада, — сказал он Вольту, — хорошая умная собака, восточноевропейская овчарка, умела толково работать, а вот проводник этими качествами не обладал… Как же его фамилия? — Сержант сморщил лоб, постарел на глазах лет на пятнадцать, седые волосы даже из ушей полезли, покачал головой удрученно. — То ли Ложкин, то ли Поварешкин, не помню… Может, Вилкин, Мискин, Тарелкин — что-то кухонное, в общем. Из головы вылетело, й-йэх! — сержант с досадою мазнул рукой по воздуху, сморщился еще больше.

— Да дело, наверное, не в фамилии, товарищ сержант, — негромко, предчувствуя что-то плохое, проговорил Вольт.

— Верно, не в фамилии, — сержант затяжно, будто наглотался воды, вздохнул. — В общем, гад этот с кастрюльной фамилией с голодухи съел вашу собаку… Как вы говорите, Ладу?

— Ладу, — разом севшим голосом подтвердил Вольт, в глотке у него что-то дернулось, заскрипело и стихло. Снег за окошком проходной будки заиграл серыми тенями, словно бы по сугробам перемещались мертвые питерские души. Новость ошеломила Вольта.

Сержант ободряюще притронулся к его плечу.

— Гада этого судили и отправили в Мясной Бор, в штрафную роту. Не знаю даже, жив он сейчас или нет? Не слышал про него ничего.

В ответ Вольт наклонил голову: понял, мол.

— Ты эта… — сержант вновь тронул его за плечо, — ты не тужись… И не тушуйся. Много кто ушел в мир иной, не только Лада. Слезы в глазах стынут. Но жить надо, парень. И ты живи! — Он хлопнул Вольта ладонью по спине. — И здравствуй! Расколотим немца — все заживем нормально, вся страна.

Вот такого сержанта встретил Вольт в просторной дежурной будке собачьего питомника. В углу будки, кстати, стояла винтовка.

Наступила пора, когда Вольта вызвали в военкомат, которым заправлял старый буденовец с пышными усами под легендарного маршала, — майор, ему помогал изуродованный на фронте старший лейтенант с костылями под мышками.

Увидев Вольта и с одного взгляда оценив его тщедушную, высушенную блокадой фигуру, буденовец остался недоволен физическим состоянием новобранца — Вольт за два с половиной военных так и не подрос, — ни на сантиметр…

— Хм-м! — хмыкнул военком осуждающе. — Ты на турнике умеешь подтягиваться? — Глаза его критически сощурились, лицо обрело боевой вид, будто он прицеливался в кого-то из своего именного пистолета. — Или ни разу не пробовал?

— Ну почему же не пробовал? Еще как пробовал!

— И сколько раз?

— Один — точно.

— А два?

— Два тоже, наверное, смогу… Надо попробовать.

— Надо попробовать, надо попробовать, — передразнил его военком, суконные уши на его буденовке закачались.

Вольт отметил про себя, что длинные гибкие уши эти очень похожи на собачьи, в следующий миг подумал, что не стоит обижать старика всякими сравнениями, не совсем удачными, вытянулся перед майором по-солдатски.

— А если мы тебя сейчас испытаем, на что ты тянешь?

— В таких случаях, товарищ подполковник, солдата стараются вначале подкормить, а уж потом устроить ему испытание.

— Хитрец, — майор усмехнулся, — молодец! В звании меня повысил, обед потребовал. Получи направление на медкомиссию. Если три раза на турнике не подтянешься — отправим тебя домой. Понял, новобранец?

— Так точно!

— Тогда дуй! — майор подтолкнул его рукой в спину. — И не плошай!

На медицинской комиссии Вольт отличился — поставил рекорд, подтянулся восемнадцать раз, что для голодного, сдавленного блокадой города было совершенно нереально.

Несмотря на голод, лишения, холод, Вольт оказался пареньком жилистым, ростом хоть и был всего с винтовку (в блокадную пору народ не подрастал, это не было дано, если рос, то только вниз, в землю, и Вольт тоже развивался так, не был исключением), а организм имел выносливый. Одно только подвело его, а так точно забрали бы в разведчики — зрение.

Он носил очки с толстыми стеклами, и выправить глаза не было никакой возможности — именно к такому выводу пришли ленинградские врачи.

Медицинская комиссия вынесла авторитетное заключение: Вольта Николаевича Суслова использовать на воинской службе не самого главного калибра — во вспомогательных частях. Тех самых, которые находятся во второй линии окопов, там и живут, и осколки ловят сачками тоже там.

Другой бы, получив на руки такой приговор, скуксился бы, начал обивать пороги какого-нибудь воинского начальства, проситься в летчики либо в инженерное училище, Вольт же принял вердикт, как нечто должное: если заставят чинить сапоги пехотинцам, он будет их чинить и менять истоптанные подошвы на целые, если прикажут пустые снарядные ящики превращать в корм для газогенераторных машин, он будет делать это, если скажут — хватай лопату и марш в атаку на врага, он пойдет с лопатою в лобовую атаку на фрицев.

Попал Вольт в удивительные войска, которые ни пехотными, ни химическими, ни автомобильными назвать нельзя — в группу машин АПК.

Что такое АПК? В переводе на нормальный язык — автопароформалиновая камера. Машины АПК были устроены на базе простых полуторок ГАЗ-АА.

Но машины эти не были простыми, как и не были обычными. Внешне АПК — рядовой грузовичок с писклявым слабосильным мотором и стертой до корда резиной, позади кабины смонтирован глухой, склепанный из толстого железа герметичный шкаф, рядышком — печь со змеевиками, двери топки находятся на расстоянии вытянутой руки от шофера, слева и справа от кабины — массивные, с пухлыми резиновыми прокладками, чтобы не выходил пар, бочки, предназначенные для прожарки красноармейской одежды…

Жарили печи хорошо, только любая пластмассовая деталька, попадавшая внутрь, мигом превращалась в грязную обгоревшую кляксу.

Можно было представить себе, какой внешний вид приобретала трофейная ручка-самописка, случайно угодившая в обжарку, — становилась кривым, с оплющенным низом комком неведомого материала, из которого торчало блестящее железное перо.

Ну и на что годна бывает после всего этого нарядная самописка? Оставалось только запулить ее в сторону немецких окопов, что красноармейцы и делали. Да еще вслед свистели двумя пальцами, воздух сотрясали.

Если в жарильню попадали боевые награды, ордена и медали, то им ничего не делалось, они выходили из плавильной камеры еще более чистыми, нарядными, чем были, посверкивали дорогим металлом…

К каждой машине АПК было положено три палатки, которые прибывшая команда тут же расставляла на земле. Первая палатка — черновая, грязная, в ней солдатики раздевались, сдавали обмундирование свое в обработку, хватали шайки и бегом неслись во вторую палатку, самую большую из всех, поставленную на шестнадцать кольев.

Это была помывочная палатка, но никто помывочной ее не звал — только баней. Уважительно, с улыбкой, прочно припечатанной к губам, с нежностью и только так. Шашкой тола взрывали лед на каком-нибудь озерце, совали в пролом шланг и запитывали палатку водой. Случалось, что из шланга в шайку шлепались сонные рыбехи, резвились потом, отпихивая носами от себя куски мыла.

А кусочек мыла обязательно выдавали каждому бойцу, всем без исключения, плюс ко всему выдавали еще мыло "К" — с очень приятным запахом. Это мыло помогало бороться с "фронтовыми подругами", как окопники называли вшей.

Вши эти возникали на ровном месте, из ничего, из воздуха, из теней, бросаемых на землю сгоревшими танками, из боли, рожденной пулей, скользнувшей по касательной по бойцу, размножались невероятно быстро, единственной защитой от настырных "подруг" были комплексы АПК и мыло "К"…

В каждом отряде по штату имелось три автомобиля, причем, когда по ленд-лизу из Америки стали поступать "доджи", "виллисы", "студебеккеры", отряды АПК начали снабжать американской техникой — отцы-командиры хорошо понимали, что вши и гниды — такой лютый враг, как и фрицы со своими "шмайссерами".

"Виллис", конечно, был слабоват для отряда, эта машина — командирская, а вот "додж" уже мог тягаться с полуторкой, главное — "доджи" были снабжены лебедками, а это в боевой машине — штука очень важная. Ездить-то приходилось по разбитым проселкам, иногда вообще по целику, машины застревали, порою так прочно, что засасывало их по самую кабину… Выручить могла только лебедка — трос ее закидывали за какое-нибудь дерево, лежачее или стоячее, и вытаскивали методом "самовывоза". Сами вытаскивались и других вытаскивали.

А еще лучше было, когда начальство расщедривалось на "студебеккер" — золотая была машина! С ней отряд АПК мог двигаться куда угодно, хоть на Северный полюс либо в Антарктиду. Хотя там вши не водятся. Точно не водятся! Но помывка нужна даже пингвинам. Один "студебеккер" — машину эту солдаты звали по-приятельски "студиком" — мог вытащить из бездонной грязи целый полк автомобилей. Причем — легко.

Вот в такие войска попал Вольт Суслов. Он рад был бы пойти в авиацию или в подводники, но недоверчивострогий буденовец из военкомата погрозил ему прокуренным до коричневы указательным пальцем:

— Цыц! Всяк сверчок должен знать свой шесток! Иди, солдат, куда тебя посылают. В армии всякая служба почетна. Понял?

Вольту ничего не оставалось делать, только громко щелкнуть каблуками ботинок.

Отряды АПК в Красной Армии проходили по ведомству военно-медицинской службы, примыкали к госпиталям и госпитальному начальству, собственно, и подчинялись… Жизнь на фронте без этих отрядов была, честно говоря, немыслима. Вольт получил форму — старую, застиранную чуть ли не до дыр гимнастерку, к которой прицепил новенькие мягкие погоны защитного цвета, так называемые полевые, тяжелые сапоги-кирзачи, пару брюк-галифе, портянки, шинель — словом, все, что было положено ему по "регламентному списку", как выразился хмурый госпитальный завхоз, обрядился и, честно говоря, даже понравился себе.

Хотя не думал, что понравится, — слишком уж по-шутовски вел себя хмурый завхоз, старался сплавить новобранцу все ненужное, что завалялось у него на складе, отложено на вырост, а расти Вольт больше не будет, — в биографию его вмешался блокадный голод, обрезал концы, на всю жизнь он теперь обречен быть похожим на школьника… Не сознанием, не башкой, не сноровкой, нет — с этим все в порядке, — а телосложением парнишечьим…

Собственно, это не телосложение было даже, а "теловычитание", как многие годы спустя после войны говорил Вольту его коллега по литературносатирическому цеху Борис Брайнин.

Едва успел Вольт натянуть на себя сапоги с шинелью, как последовала громкая команда:

— На выезд!

Тремя машинами двинулись в отдельный саперный батальон, который мотался по всем фронтовым закоулкам, как прокаженный: немцы, увязнув под Ленинградом, осев в разных городах и деревнях, очень боялись налетов партизан, диверсантов, рейдов разведчиков и старались защититься — обкладывались минами, целыми полями, вот ведь как, — подвешивали на растяжках гранаты, в землю зарывали фугасы, даже минировали собственные сапоги и печки, на которых спали и грелись в свободное время, поэтому молодняк, прибывающий на фронт — такие же юные петухи, как и Вольт, требовал при каждом разе, когда видел взрывчатку, саперов.

Впрочем, боязнь эта у молодняка быстро проходила, через три-четыре дня новобранцы, если оставались живы, уже считали себя старичками, опытными вояками.

Отдельный саперный батальон — сплошь седогривый, седоусый, рукастый и головастый, умеющий не только расковыривать хитроумные заградительные поля и превращать мины в грязный дым, но и строить дворцы, наводить переправы, взрывать крепости, ставить плотины — в общем, много чего умели солдаты этого батальона, а вот с гнидами, от которых швы в одежде делались толстыми, как корабельные веревки, справиться не могли.

Пришлось им обращаться к специалистам, умеющим воевать с паразитами.

Машины АПК встречал сам командир батальона, капитан с небольшой, под Ильича, седеющей бородкой и внимательным взглядом сердечно пожал руку командиру отряда, лейтенанту Крылову, в прошлом доценту одного из ленинградских институтов, которого подчиненные звали исключительно по имени-отчеству Никанором Петровичем, и это звучало очень внушительно, хотя сам Никанор Петрович был скромным вежливым человеком невысокого роста, похожий, как и Вольт, на городского воробья, только годами вдвое старше.

Служили в АПК солдаты, имевшие, как правило, увечья: у одного глаза нет, у другого осколок на руке отрубил два пальца, у третьего темя затянуто прочной искусственной пленкой, под которой пульсирует живой мозг, у четвертого одна нога короче другой… В общем, это были бойцы второго, а может быть, даже и третьего фронтового эшелона.

Командиром над водителями отряда АПК, в который попал Вольт, был сержант Петриченко, хотя на эту должность его никто не назначал — он назначил себя сам, поскольку был человеком настырным, любил покрикивать, и если бы не оттяпанные во время бомбежки пальцы на левой руке, он явно бы стал претендовать на должность командира автороты и требовать себе на погоны офицерскую звездочку, такой это был человек.

Комплекцию он имел отрицательную, — собственно, как и все в подразделении АПК, тощий был, основательно прожаренный вместе с блохами и гнидами, усохший до жил, да и сам был похож на большую ходячую жилу.

Пререканий не терпел и вел себя, как штабной майор, очутившийся в окопах, хотя двух других водителей, которые работали на полуторках, старался защищать, гавкал на какого-нибудь другого сержанта, иногда даже пробовал взмахивать длинными сухими руками, поучая младшего если не по званию, то по возрасту, но такие представления долгими не были, на них легко опускал занавес какой-нибудь младший лейтенант, и Петриченко покорно затихал.

Два других шофера в их отряде были обыкновенными деревенскими ребятами с Брянщины, еще до войны по комсомольской путевке закончившими шоферские курсы, а в сорок втором угодившие в один автомобильный батальон, попавший в окружение.

Вот в окружении они и хватили лиха, даже побратались на фоне всех бед, свалившихся на их долю, держались друг друга, на воронье ворчание Петриченко внимания не обращали, а однажды, когда тот очень уж раздухарился, сунули ему под нос два кулака, и тот мигом застегнул свой рот на пуговицы. На все сразу.

Фамилия одного брянского парубка была не самой оригинальной для тамошних лесных сел — Сидоров, фамилия второго — еще менее оригинальной: Иванов. Схожи они были, как родные братья, рост — сантиметр в сантиметр, ни на вершок не отличались один от другого, носы конопатые, глаза синие, как июльское небо к вечеру, плечи словно у двухметровых богатырей, очень широкие, будто ватой набитые…

Помывки обычно устраивали в ближнем тылу находящихся в обороне частей, если поблизости оказывалось какое-нибудь озерцо либо река — радовались очень. У саперов такое озерцо было — широкое, с низкими каменными берегами, производившими угрюмое впечатление, особенно в зимнюю пору.

Лейтенант Никанор Петрович, увидев закованный в лед водоем, чуть не заплясал от ликования, для подрыва прозрачной брони, заковавшей водоем в свои железные объятья, выделил пару брикетов взрывчатки — чтобы и шланги можно было опустить в озеро, и подать воду наверх, в палатки, и купальню для солдат организовать.

Красивая штука, между прочим, когда измельченный взрывом лед сияющим хрустальным фонтаном взметывается вверх, — сказочное облако это светится даже в пасмурный день, даже вечером, в душе появляется что-то возвышенное, поднимается настроение. Вольт как увидел это, так и присел от невольного восторга, — только усталые солдаты вернули его из горних высей на бренную землю.

Вернули, между прочим, очень быстро, — вместе с последними крошками льда, опустившимися из-под облаков в воду и на твердые ледяные оковы, не тронутые взрывчаткой.

К ногам Вольта, сидевшего на корточках, шлепнулись две серебряные рыбешки — небольшие плотвички: озеро было рыбным, Вольт от восторга, еще пуще охватившего его, даже языком защелкал, — вместе с помывкой можно и свежую уху сгородить — хар-рошее это дело!

Бойцы, находившиеся в первой палатке и все сбросившие с себя, в том числе и медали вместе с гимнастерками, чувствовали себя неловко, жались, прикрывались шайками, украшенными яркими масляными цифрами — все шайки были пронумерованы, — оглядывались робко, ожидая команды, когда можно будет войти в центральную палатку, главную и самую желанную во всем комплексе, — банную. А в банной хозяйничал ефрейтор дядя Митяй Тесля, знаток веников и парилок, топил палатку, нагонял в нее температуру.

Собственно, дядя Митяй топил не палатку, а печь, стоявшую на шасси, саму машину, а машина уж нагоняла жар в банное отделение, и процесс этот был непростой.

В первой палатке тем временем появились два хохла-однополчанина, вполне возможно — земляки, которые вместе и детство провели, и молоко пили из одной кружки. Скудные фронтовые харчи их совсем не удручали, оба были упитанные, держали вес и любого немца, даже если он наваливался на них вместе с пушкой, могли задушить голыми руками.

Получив по кусочку мыла, обрадовались так, что физиономии их от счастья чуть не лопнули, чмокнули губами каждый свой кусочек; получили они и мыло "К". Втянув в себя неземной цветочный дух мыла "К", переглянулись довольно: лепота это, а не мыло.

— А это зачем? — на всякий случай поинтересовался один из хохлов. — Що робить?

— Мажь себе лоб, — велел Вольт, — не промахнешься. Это средство от лобковых вшей.

"Лоб", "лобок", "лобковые" — слова близкие, имеют общий корень, поэтому хохлы послушно намазали себе лбы. Поскольку оба были усатые, — Сталину подражали, мечтали быть такими же великими, — намазали себе и усы.

Тут народ не выдержал, грохнул так, что от смеха богатырского палатка чуть с кольев не слетела. А кольев было, хочу повториться, целых шестнадцать, и все железные, поскольку забивать их приходилось не только в мягкую землю, но и в твердую каменную породу.

Из банного отделения выглянул дядя Митяй Тесля и, распушив прокуренные усы, удивленно покачал головой:

— Ну вы, ребята, и даете стране угля… Мыло "К" предназначено для успешной борьбы с "фронтовыми подругами"…

Поскольку свою порцию мыла "К" хохлы получили и на большее не имели права, мыло это находилось на строгом учете, то пришлось им дорогой "парфюм" соскребать с усов ногтями и мазать совсем другое место.

Тем временем дядя Митяй Тесля расшнуровал вход во второе отделение — в банную палатку:

— Заползай, славяне!

Именно тогда Вольт начал понимать, что праздник на фронте — это не только поверженный враг, чья голова засунута в задницу и на белый свет он теперь смотрит сквозь прямую кишку, не меньший праздник — это когда ни одна вошь не гуляет по чисто вымытому, пропаренному, хорошо обработанному березовыми и еловыми вениками солдатскому телу.

Березовые веники, с умом высушенные, в небольшом количестве привозил с собою отряд, еловые, душистые, колючие, рвали на берегах водоемов, — эти веники обжигали кожу, но зато потом очень хорошо чувствовали себя "клиенты", обработанные смолистыми иглами…

В заключение праздника — то бишь, успешной помойки саперного батальона — дядя Митяй Тесля вынес большой таз с медалями (впрочем, в нем были не только медали, но и ордена, просвечивали яркими красными пятнами — наградами саперов не обижали), поставил в центр третьей палатки, именуемой чистой, и гаркнул зычно:

— Разбирай, славяне! — Каждый медаленосец должен был найти в ворохе дорогого металла свою награду. — Разбирай добро!

Ошибок не случалось. Недоразумения, когда кто-нибудь вместо медали хотел нацепить себе на гимнастерку орден Красной Звезды, бывали, но их быстро исправляли.

Много потом колесил отряд АПК по фронтовым дорогам, по действующим частям, перебрасываемым на отдых во второй эшелон — подлечиться, взять пополнение, малость обучить его фронтовым наукам, вообще перевести запаренный дух, — счет этому общению был потерян, но та баня, оживившая целый батальон саперов, запомнилась Вольту Суслову на всю оставшуюся жизнь. Запомнилась причем в деталях. С одним из хохлов он потом встретился в Германии, за два месяца до победного мая, весной. Обрадовались друг другу, как родные братья. Обнялись.

— Ох, и славная тогда выдалась банька! — восторженно провозгласил хохол, снял с ремня фляжку, отвинтил пробку. В следующий миг голос его угас. — Только вот Грица с нами нету, — севшим, почти в ничто обратившимся шепотом сообщил он. Вздохнул глубоко, так, что внутри у него что-то треснуло, сломалось. — Помянем Грица!

Он отпил немного от фляжки, обтер рукой горлышко, протянул посудину Вольту.

— Не грех помянуть хорошего человека, — сказал Вольт.

— Чуть-чуть не дотянул до нынешних победных дней, — добавил хохол.

— Гриц — значит, Гриша, так? — спросил Вольт.

— Гриша, все верно, — подтвердил собеседник, — точно так…

Вольт тоже немного отпил от фляжки. Напиток обволок приятным травяным теплом язык, нёбо, потом вкус этот, напоминающий лекарственную приправу, обволок весь рот, Вольт не удержался, отпил еще. С сожалением вернул фляжку хозяину и, вкусно почмокав языком, не удержался от похвалы:

— Достойный напиток!

— Швейцарский, — пояснил хохол, — в аптеке нашли. Залетели в маленький городок, огляделись — увидели аптеку, а там на длинной стеклянной полке выстроились эти фляжки… Грех было не соблазниться. Мы и соблазнились.

Встреча эта была… В общем, до нее еще надо было дожить.

Дело уже сильно шло к весне, снег в солнечных лучах плавился, растекался бурными ручьями по оттаивающей земле, ветер теребил на деревьях остатки редких грачиных гнезд, все остальное война уже съела, сожрала вместе с черными опаленными стволами ясеней и лип, и нередко случалось — вместе с птицами.

Отряд АПК, в котором находился Вольт, пропустил через свои палатки артиллеристов — целую бригаду, правда, поредевшую после двухнедельных боев с 12-й танковой дивизией СС… Артиллеристы помывкой остались довольны.

Палатки разобрали, сложили в машины, шанцевый инструмент — в основном шайки, склепанные из прочного оцинкованного железа, — тоже, разные припасы, в том числе и средство борьбы с "фронтовыми подругами" — так же, и ждали команду отправляться, как на площадке отряда неожиданно появилась бабуля с коровой.

Бабуля как бабуля — морщинистая, улыбчивая, с добрыми васильковыми глазами, ну просто старушка из сказки, корова тоже была сказочная — золотисторыжая, с тяжелым разработанным выменем и такой же тяжелой добродушной мордой, украшенной романтичными фиолетовыми глазами и длинными дамскими ресницами.

И обращение у бабули к солдатам было соответствующим для ее возраста: "Сынки!"

— Сынки, вы ведь отсюда в Корешовку поедете? — Голос у бабули был молодой, очень мелодичный, с таким голосом только в консерватории работать — на вахте стоять или в столовой чего-нибудь делать. Да и в разведке она тоже могла трудиться, считалась бы особо ценным сотрудником: командир отряда Никанор Петрович только что распоряжение получил — чуть ли не от командования фронта — о дальнейшем передвижении, никто еще не знал об этом, а бабка уже владела строгой военной тайной, все знала.

Сержант Петриченко немедленно приподнял одну сердитую бровь.

— Ну, допустим, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, процедил он.

— Прихватите с собой мою коровку, ей в Корешов-ку надо… Не то по снегу она не пройдет, вымотается и сляжеть… А если подвезти коровку, то она еще много пользы людям принесеть…

Говорила бабуля так проникновенно и таким ласковым тоном, что Петриченко на глазах растерял начальственную спесь, размяк и, назвав Вольта "током высокого напряжения", велел, чтобы он помог поднять корову в кузов, в большой прожарочный шкаф, скорее походивший на городскую кухню, чем на камеру, в которой из вшей вытапливают сало… Для нужд армии, естественно, вытапливают, чтобы было чем смазывать истрепанные солдатские сапоги.

— Как зовут корову, бабунь? — спросил у старушки Вольт.

Та повернула к нему свое лучистое лицо и проговорила протяжно, нараспев:

— Звездочка.

У золотисто-рыжей, как солнышко, коровы (типично русская масть, такие рыжие удоистые коровы всегда водились в наших деревнях) на лбу красовалась белая, с идеально ровными лучами звездочка.

По трапу Звездочка легко взошла наверх, в кузов, в дверь шкафа-жаровни пропихнулась с трудом — комплекция у нее была больше размеров двери — и через двадцать минут отряд отправился в путь.

Улыбчивая старушка на прощание перекрестила кормилицу, потом трижды перекрестила караван машин:

— С Богом!

До деревни Корешовки добрались без приключений, хотя где-то совсем невысоко, за плотным облачным одеялом, в некоторых местах провисшим до самой земли, нудно гундосила "рама" — немецкий самолет-разведчик, и если бы "рама" разглядела в какую-нибудь прореху машины, обязательно стала бы плеваться бомбами и разрывными очередями. Тогда бы и людям, и корове, и всему чиненому-перечиненому автотранспорту пришлось бы несладко, но — пронесло: Бог не дал русских людей в обиду.

В Корешовке отряду предстояло переночевать и, может быть, даже попариться в баньке, что выпадало на долю солдат АПК нечасто… А пока надо было разгружаться.

Для постоя машинам был отведен колхозный двор, на удивление целый, поскольку сама деревня пострадала от фашистов серьезно, многие дома были сожжены, от некоторых остались вообще только печные остовы, похожие на обгорелые могильные памятники.

У поваленных ворот колхозного двора стояла девушка в сапогах и телогрейке, похожая на регулировщицу фронтовых дорог, — это ей бабуля велела передать корову.

Подойдя к машинам, девушка позвала негромко: "Звездочка, Звездочка", — и корова тут же отозвалась ей радостным ревом: узнала родную душу, ласкавшую ее, когда Звездочка была еще теленком.

От улыбки не удержался даже суровый сержант Петриченко.

— Чем быстрее разгрузимся, тем раньше спать ляжем, — подал командный голос лейтенант Никанор Петрович. — За дело!

— А баня? — спросил один из брянских парубков по фамилии Сидоров.

— Об этом поговорим потом.

Именно с этой отправной точки все и началось. Поначалу показалось, что Звездочка заупрямилась и из гнезда своего нагретого не хочет выходить, но дело было сложнее — корова просто не могла выбраться из шкафа прожарки, поскольку не умела двигаться задом.

И так ее пытались извлечь из камеры, и этак — дохлый номер, корову не сдвинули ни на сантиметр. Как ее научить ходьбе хвостом вперед, никто не знал, развернуть эту большую рыжую массу в тесном шкафу было невозможно, придумать что-то еще — тоже невозможно, как действовать дальше, не ведал ни один человек в отряде.

Долго крутились, со всех сторон пытались подлезть под корову — ничего из этого не получалось. Только зубы себе попортили. Выход был один, самый сложный из всех — разбирать прожарочный шкаф… А это матата такая, что только от одной мысли о ней начинала болеть не только голова, но и все остальное тоже: ноги, руки, желудок, печень и так далее.

Провозились до середины ночи, Звездочку в конце концов вызволили, отдали плачущей хозяйке и — одурелые, какие-то чумные от усталости — легли спать. Утром нужно было подниматься почти затемно, при первых рассветных лучах, чтобы успеть с починкой разоренного шкафа, уложиться в положенное время, иначе будет серьезное разбирательство и вместе с ним крупные неприятности, вплоть до штрафбата.

Бедная корова намаялась больше людей, всхлипывала жалобно, мычала, крутила тощим, плохо гнущимся хвостом, отгоняла от себя тех, кто пытался причинить ей боль, но без боли освободить ее было невозможно… Хорошо, хоть целая осталась, ноги не сложила пополам в неположенном месте, где-нибудь ниже коленей…

Машина пострадала больше — лишь колеса да рама с мотором остались от сложного агрегата, все остальное кучей холодного, лишенного жизни железа лежало на земле, теперь имущество это, похожее на обычный хлам, требовалось, как детский игрушечный конструктор-"самосборник", собрать и оживить.

В общем, услужили улыбчивой бабушке, поддержали старушенцию, выполнили ее "боевое задание", а сами… понятно было, где они находились сейчас сами.

Ночью Вольту снилась корова — вначале одна, потом много коров, целое стадо, все они были словно бы из чистой меди отлиты, общую масть имели — рыжезолотистую, теплую, около которой можно греться. Между коровами перемещалась старушка, похожая на пастуха женского пола, с кнутом в поднятой руке, появлялась то слева, то справа, то исчезала, словно бы ныряла в глубину стада, то возникала вновь… В общем, забавная была бабушка, будь она неладна, дай бог ей здоровья!

Поздно, в глухой ночной час в деревню приехал конструктор машин АПК капитан Участкин, усталый, с серым лицом и красными слезящимися глазами, высокий, как сосна в корабельном бору на берегу Маркизовой лужи, — так коренная ленинградская публика прозывала Финский залив, — очень сильно не в духе. А с чего бы капитану быть в духе, когда он не спит уже третью ночь подряд.

— Доложите, что случилось? — простуженным, словно бы тележным скрипом наполненным голосом потребовал Участкин.

— Да под артобстрел попали, осколком снаряда змеевики порубило, — открыто и честно глядя в лицо начальству, соврал лейтенант Крылов.

Поверил ему Участкин или не поверил — неведомо, но капитан был надежным человеком, своих не сдавал, солдаты любили его, — лишь покачал головой и промолвил:

— Ладно. Это дело мы должны поправить.

Командиру полка, в чьем расположении ночевал отряд АПК, сказали то же самое — про обстрел, который накрыл их в дороге, в результате осколки попортили передвижную баню, порубили аппаратуру, поэтому нужно кое-какое время, чтобы привести имущество в порядок.

Полковой командир был человеком понимающим, согласился с доводами, поприкидывал кое-что про себя и поинтересовался:

— Сколько времени требуется на починку? — в голосе его возникли сухие нотки.

Лейтенант Крылов вытянулся перед ним, как перед генералом на параде:

— Думаю, часа три-четыре.

Капитан Участкин, облачившись в рабочий комбинезон без знаков отличия, в шапке-ушанке, при брезентовых рукавицах, уже более трех часов занимался восстановлением машины, очищающей солдатскую одежду от вшей. Помогал ему весь состав отряда — и сержант Петриченко, и брянские парубки, и дядя Митяй Тесля, и Вольт, — словом, всем списком, Крылов же прикрывал подчиненных от высшего гнева: комполка мог легко распотрошить их отряд, порубить на мелкие детальки: винтики в одну сторону, шпунтики в другую, поскольку имел среди наград главный орден страны — имени Ленина.

Главнее, выше было только звание Героя Советского Союза, где к платиновому ордену Ленина добавлялась еще "Золотая звезда", прикрепленная к красной колодке; судя по боевым успехам полка, звание это было у командира впереди.

Работали на улице, на колючем весеннем морозе, сдабриваемом порывами ветра, остывшие руки не чувствовали ничего, лица тоже были словно бы обтянуты пергаментной бумагой, не ощущали ни острых уколов ветра, ни морозного обваривания, ни боли — почти ничего, словом.

Чтобы собрать шкаф, понадобились серьезные инструменты, вплоть до газового резака с баллоном, так что улыбчивую старушку с ее коровой вспомнили не раз и не два, правда, поругали ее лишь за то, что слишком некстати она подвернулась, поскольку понимали: а кто, кроме них, смог бы ей помочь?

Никто.

Выполнив свою задачу у артиллеристов (не менее важную, кстати, чем борьба с фрицами, вооруженными "шмайссерами" и огнеметами), бойцы АПК двинулись дальше, к победе, которая на горизонте еще никак не просматривалась, но народ ее уже ощущал, корешками волос, кожей своей чувствовал, хотя второразрядные солдаты эти, изувеченные, отодвинутые с передней линии назад, на позиции второго и даже третьего ряда, были лишены почти всякой информации об успехах наших войск — кроме общегазетной, естественно.

Но недаром же товарищ Сталин сказал: "Победа будет за нами!" Раз он так сказал, значит, так оно и будет.

Люди Сталину верили.

Тем временем армия наша скапливала силы и проводила операции не только оборонительные, но и наступательные. Немцы, конечно, огрызались, злились, прокатывались артиллерийским валом по нашим тылам, "мессершмитты", завидя где-нибудь на дороге полуторку или "зисок", немедленно начинали охоту — гонялись с ревом и пулеметной стрельбой, бросали бомбы и успокаивались только тогда, когда превращали какую-нибудь замученную машиненку с дырявыми бортами в одну сплошную прореху или в клубок огня.

Отряд лейтенанта Крылова получил приказ поехать в дивизию генерала Симоняка на обработку личного состава, — совсем обовшивела дивизия, а ей очень скоро предстояло наступать на немцев, уже есть решение штаба. Только не очень погоняешь фрицев, когда все швы в одежде у солдата забиты злыми насекомыми, беспощадно грызущими живое тело… В общем, задача бойцов Крылова была понятна, как появление солнышка на небе в ясный день. Но опять-таки, если бы не фрицы с их техникой, особенно летающей.

"Мессершмитты", как осы, стремящиеся к сладкому, густо заполняли всякий освободившийся от облаков кусок голубого пространства, кружили над дорогами, не давали возможности свободно вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы беспрепятственно проехать.

На красные кресты, нарисованные на крышах госпитальных машин, немцы реагировали особенно яростно, старались такой автомобиль уничтожить и не успокаивались до тех пор, пока над машиной не вставал столб сизого дыма.

По международным нормам было запрещено обстреливать автомобильные кареты, помеченные красным крестом. Но немцам было наплевать на международные правила, они ощущали себя хозяевами всего земного шара, а раз они хозяева, то на остальных им сморкаться со шпиля самой высокой германской крепости.

В ясные дни во время движения приходилось выставлять на подножке головной машины наблюдателя, у которого задача была лишь одна — смотреть за небом.

Вторая опасность — артобстрелы, иногда их корректировали "рамы" — самолеты воздушной разведки, иногда же немцы, пристрелявшись заранее, работали вслепую, зная, что снаряд так или иначе ляжет на дорогу, из десяти снарядов два с половиной так или иначе зацепят цель, и это их устраивало… В отличие от наших артиллеристов, у которых на дорогом счету находился каждый снаряд.

В штаб Симоняка выехали в предрассветной темноте — в таких условиях можно надеяться, что на голову с неба не свалится какой-нибудь немецкий подарок. Около полутора часов шли нормально, без приключений, но потом поднялось солнце и стремительно разогнало наволочь, которая и без того была редкой; тут отряд вообще лишился прикрытия, даже самого малого, — никакой маскировки, сверху видно все, бойцы АПК оказались как голенькие в поле, в общем. Это было неприятно.

Лейтенант Никанор Петрович, высунувшись из головной машины, понаблюдал немного за небом и решил выставить на подножку постоянного наблюдателя — сержанта из последнего пополнения, окончившего специальные курсы при штабе войск тыла Ленинградского фронта.

Это был доброжелательный белорус с негромкой, очень мягкой речью, типичным гхеканьем и готовностью всегда прийти на помощь. Хороший парень этот по фамилии Кожемяко был прислан в помощь ефрейтору Тесле, тот иногда выкладывался так, что не мог даже без чьей-нибудь помощи закончить смену.

— Давай, Кожемяко, устраивайся на подножке, и поехали дальше, — велел белорусу лейтенант.

Белорус послушно козырнул и занял место на подножке замыкающей машины. Отряд двинулся дальше.

На леса, примыкавшие к дорогам, без боли и слез смотреть было нельзя — изрубленные, спаленные, ободранные до комля, испохабленные; черная, вывернутая наизнанку земля, на которой совсем не держался снег, а там, где он еще умудрялся как-то зацепиться, после первого же солнышка из его плоти наружу вылезали уродливые железные осколки.

Весна свое еще не взяла, но очень скоро возьмет, осталось совсем немного, через пару недель снег вообще обратится в воду, ничего от него не останется, предчувствие этого заставляло сжиматься душу, во рту появлялось что-то сладкое, словно бы Вольт наелся цветочных кореньев, которые нужно запивать чаем.

Значит, скоро весна.

Вольт на ходу, стоя на подножке своей машины, под негромкий рокот мотора задумался и чуть было не слетел на дорогу — машина одним колесом нырнула в рытвину и сильно накренилась… Хорошо, что в следующий миг Петриченко резко нажал на педаль газа и машина выпрямилась. Одна нога у Вольта сорвалась в пустоту, другая устремилась туда же, и если бы не быстрая реакция Петриченко, наблюдатель мог оказаться под колесами.

Не выдержав, Вольт выругался… Собственно, ругать ему надо было самого себя, слишком уж широко он распахнул варежку во время движения, а раскрывать рот и щелкать клювом, когда рядом крутятся автомобильные колеса, нельзя вообще. Петриченко приплюснул к боковому стеклу физиономию с яростно выпученными глазами, потом к стеклу прижал большой крапчатый кулак.

Грузовые автомобили — и "зисы", и "газоны" — начали выпускать в упрощенном виде, без удобств, к которым шоферы уже привыкли, стекла в двери кабины были вставлены мертво, для того чтобы в жару имелась хоть какая-то вентиляция, двери нужно было распахивать настежь. Хорошо что с дверями пока все было в порядке.

Когда до штаба Симоняка оставалось примерно километров пятнадцать, над машинами отряда АПК возникли лаптежники — хищные, измазанные серой краской маскировки самолеты с широко расставленными лапами, под самую пилотскую кабину нашпигованные бомбами.

Под колпаками, прикрывающими лапы, серели основательно стертые колеса шасси, было издали видно, что за штурвалами этих разбойных машин сидят опытные пираты, которые за свои грехи давно уже должны отвечать перед Богом, но они вертятся, срываются с булавок, на которые обычно насаживают коллекционных жуков и мух, и от ответственности уходят.

— Во-оздух! — заблажил Вольт, криком своим легко перекрывая рокот мотора.

Хорошо что голое поле, по которому шла колонна АПК, кончалось, до леса было уже рукой подать, и машина Петриченко первой нырнула под защиту сосновых стволов.

Две бомбы, сброшенные с ведущего "юнкерса", вреда не причинили, да и не был этот самолет-вражина подготовлен для таких операций, он чаще специализировался на ковровых бомбометаниях, на поражении больших площадей… Уничтожить город ему — тьфу, проще пареной репы, а вот накрыть юркую машину, передвигающуюся с хорошей скоростью по лесной дороге, — задача непростая.

Вообще-то промыслом этим, разбоем на дорогах, в основном занимались "мессершмитты".

За бомбами первого "юнкерса" шлепнулись несколько бомб второго, вывернули с корнем штук пять сосен, размесили их в щепу, столько же разрубили поперек, превратили в бревна, которые ни на что уже не годились… В общем, покалечили лес, нанесли ущерб природе и ничего другого не сделали. "Юннаты" на свободной охоте, а юные натуралисты — это целое движение, которое существовало в стране перед войной, подкармливало в лесах ежиков, готовило гербарии для школьных занятий по ботанике, собирало цветы в подарок учителям, — особым почетом пользовались васильки и ландыши, Вольт в лесу бывал редко, с семейством в основном выезжал на морской берег, где собирал цветные камешки… Это тоже считалось работой по юннатской части. И вот "юннаты" прилетели из Германии… Тьфу!

Петриченко газовал, петлял по изгибам лесной дороги, потом тормозил резко, затем так же резко бросал машину вперед, орал, ругаясь матом, — делал все, чтобы оторваться от воздушного "сопровождения".

И оторвался. Это ему удалось. Лаптежники израсходовали свой бомбовый запас и, оскорбленно ревя моторами, ушли на свой аэродром.

Колонна остановилась в лесу, Никанор Петрович заглянул в каждую машину, поинтересовался:

— Ну как, никого не зацепило?

Нет, никого не зацепило. Обошлось.

— А имущество? — спросил Никанор Петрович.

Имущество тоже было цело, ничего не раскурочено, не поломано, не смято. Довольный таким исходом, Петриченко выскочил из кабины и удовлетворенно передернул плечами:

— Хар-рашо!

Двинулись дальше. До хозяйства генерала Симоняка оставалось совсем немного, и пройти эти километры они рассчитывали без потерь. Зона была лесная, попасть в машину с высоты, да еще на скорости было делом сложным, "юнкерсы" для выполнения цирковых трюков должны были пройти и подготовку цирковую, а на это не каждый ариец способен.

Ослабив напряжение, возникшее внутри, Петриченко вновь прыгнул в кабину и приготовился тронуть машину с места. Вольту он сказал, что тот может больше не дежурить на подножке, вряд ли фашистские самолеты появятся еще. Скоро ведь вон… вечер уже скоро. В ответ Вольт упрямо мотнул головой: командир его, дескать, не шофер Петриченко, а лейтенант Крылов, и уж коли Крылов поставил его на подножку, то только Крылов может и снять, как и официально отменить свой приказ.

А за невыполнение приказа на фронте можно в два счета оказаться на скамье военного трибунала, чего бы очень не хотелось…

— Ну как знаешь, — сказал Петриченко и со скрежетом включил вторую скорость — он любил начинать движение со второй скорости.

Хоть и попадал Петриченко в разные передряги, с воздуха на него наваливались много раз, осколками рубили колеса, в лапшу кромсали ценное имущество, но сержанту везло — уходил от немцев почти на ободах, оставался цел, так что разбой воздушный ему был знаком хорошо, но привыкнуть к нему он никогда не сможет. Сердце заходится настолько, что в горле возникает некая фанерная прокладка, дышать делается больно.

Пока не успокоится после такого испытания Петриченко, пока не переможет несколько минут и не утихомирит свое сердце, ехать дальше не в силах.

Делать нечего, что есть, то есть, у каждого человека — свои болячки…

Не надо было говорить ему, что налетов сверху больше не будет, и обнадеживать людей, и тем более сгонять с подножки Вольта, — немецкие стервятники объявились еще раз, уже перед самым закатом, перед тем как начало темнеть, — в воздухе возникли два "мессершмитта" с рыцарскими эмблемами на тощих вытянутых телах.

Только в повадках их ничего рыцарского не было: красные кресты, украшавшие кабины машин АПК, совесть у этих вояк не пробудили (да и будить там, наверное, было нечего), на хорошей скорости выскочив из облачной наволочи, они тут же начали атаку.

— Во-о-оздух! — запоздало закричал Вольт.

Колонна находилась в длинном неровном поле, разделявшем два сосновых перелеска. Впрочем, среди деревьев виднелись и белые березовые стволы — перелески были смешанными, в них плотными колками росли не только березы, но и дубки, и клены, и еще какие-то деревья — скорее всего, южного происхождения, названия которых Вольт не знал.

Петриченко дернулся, выматерился с глухой тоской, резко надавил на педаль тормоза, но увидев, что сзади на него падает громоздкая тень, в тот же миг включил скорость и что было силы нажал сапогом на небольшую, до блеска надраенную подошвой продолговатую железную плошку газа.

Две небольших бомбы, которые швырнул "мессер", разорвались позади, причем одна попала не в колею, а на обочину, ушла за кювет, подняла целую кучу земли и полевого мусора.

"Мессершмитт" взревел сдавленно, рванулся вверх и через мгновение очутился в сером водянистом облаке, так кстати заползшем в этот лесной квадрат.

Спасение у Петриченко было только одно — быстрее достичь лесной кромки и уйти под прикрытие спасительных крон. Полтора километра, отделявших головную машину от опушки леса, сержант одолел секунд за двадцать, машина его никогда, наверное, не ходила с такой оглушительной скоростью.

Он сумел нырнуть в лес, затеряться там, прикрытый сверху соснами, не был виден летчикам, а вот последняя машина, за баранкой которой сидел простой брянский парень по фамилии Сидоров, от резкого ощущения опасности слипшийся с рулем, выворачивавший голову от предсмертного напряжения то вбок, то вверх, но и в этом положении ничего нельзя было увидеть, — угодил под спаренную пулеметную очередь.

Переднюю часть "газона" со слабеньким писклявым мотором очередь совсем не тронула — даже царапины не оставила, а вот заднюю распотрошила основательно, железки все, трубки, змеевики порубила словно топором… А ведь эта часть была важна так же, как и помывочное отделение… Бедный Сидоров, увидев железные ошмотья, оставшиеся от важного агрегата, чуть сознание не потерял.

Лейтенанту Никанору Петровичу тоже чуть плохо не стало: получалось, что бойцов генерала Симоняка они помыть, конечно, помоют, хотя и не всех, а вот насчет борьбы с "фронтовыми подругами"… Тут они вообще свою боевую задачу не смогут выполнить. Нечем ее выполнять.

Впрочем, в непростые минуты эти задача стояла совершенно иная — надо было оторваться от "мессеров", все сделать, чтобы они оставили боезапас свой в лесу, в поле, в болоте, где угодно, но только не на крышах машин АПК. Отряд их хоть и является единицей полубоевой, стоящей в третьем ряду фронтовых порядков, а сделать может не меньше какой-нибудь готовящейся к атаке стрелковой роты.

Примерно так описывал роль автопароформалиновых камер на фронте какой-то говорливый майор из штаба Симоняка.

Жадно, захлебываясь горючим, выли моторы "мессеров" — жаждали пираты крови, исковерканного металла и раздавленной, изжульканной плоти, испуганно выли моторы машин, которые казались фрицам, находящимся под облаками, на высоте положения, обреченными — если с первого захода они в этих скрипучих тихоходов не попали, пролетели мимо, то во второй заход попадут обязательно.

Тем более, машиненки эти, заползшие в лес и считавшие себя спасшимися, ждет нехороший подарок — голое поле, напрочь выскобленное снарядами и бомбами, там их самолеты люфтваффе и атакуют, заставят задрать копыта вверх… Пусть сушат резину.

Не ведали немцы, так размышлявшие, что водитель головной машины, наряженный в телогрейку, украшенную несколькими заплатами, это тоже знает, поскольку несколько раз уже ходил по здешним дорогам, пробовал их на зуб и в памяти своей даже карту нарисовал. Теперь он эту карту и использовал.

Он часто тормозил, приоткрывал дверь и высовывал голову из кабины, напрягался так, что у него даже рот распахивался, а глаза замирали на одной точке, видимой только ему: Петриченко слушал пространство, буквально всовывал ухо в небо, вжимался в него, пытался определить, где находятся немецкие самолеты…

Иногда он засекал их звук, иногда нет, снова хватался за руль и совершал бросок вперед, потом снова останавливался и совершал уже знакомое и ему самому и всему отряду действие — изучал воздушное пространство.

Колонна поступала так, как поступал Петриченко — покорно тормозила, шоферы высовывали головы наружу и напрягались, подсобный народ тоже напрягался и вострил уши, щупал глазами небесную высь и вообще вселенское пространство, люди во всем шли по следам водителя головной машины: ведь он был самым опытным, старшим среди них.

Может быть, даже старше командира их непосредственного — Крылова Никанора Петровича. А "мессеры" не уходили, звон моторов висел в воздухе — караулили колонну, ждали, когда автомобили появятся на голом, не защищенном деревьями месте, притормозят перед какой-нибудь ямой — и тут их можно будет накрыть окончательно. Главное — далеко не уходить, крутиться над этим квадратом, подобно мухам, засекшим кусок конфеты и решившим его проглотить.

"Мессершмитты" не исчезали, ждали.

Петриченко в очередной раз остановился, озабоченно глянул из раскрытой двери вверх, прислушался — "мессеры" продолжали барражировать неподалеку, ждали, без добычи не хотели уходить.

— Вот вам добыча, — Петриченко вскинул над головой руку с крепко сжатой фигой, потыкал ею в воздух, будто толкушкой давил картошку, — вот!

Затем, продолжая бурчать под нос что-то невнятное, покрутил головой, изучая пространство, и сказал Вольту:

— Внимательно следи за воздухом! Я был неправ, когда сказал, что немцы больше не будут нападать — видишь, как все вышло? Сейчас все от тебя зависит, парень, понял? — Через мгновение добавил: — И от меня тоже.

Речь его снова сделалась невнятной, будто бы от усталости. Непростым, можно сказать, загадочным человеком был сержант Петриченко. А с другой стороны, его можно было понять — он действовал, как принято говорить в таких случаях, по обстоятельствам. Хотя иногда промахивался.

Вольт, стоя на подножке с задранной головой, стараясь как можно крепче цепляться за неудобные железные ребра кабины, обратился в одно большое ухо. Сержант вел сейчас машину на средней скорости — километров пятьдесят в час, не больше.

Вдруг Вольт ощутил, что на голову ему будто бы накинули какую-то колючую сетку, болезненно передернул плечами — понял, что лес немного расступился, отскребся от дороги, машины их колонны стали видны сверху, — так что сейчас самолеты навалятся на них.

В эту минуту он даже имя-отчество сержанта вспомнил — Кузьма Семенович (услышал как-то в разговоре, имя-отчество само и отпечаталось в памяти, нырнуло куда-то в глубину, а сейчас возникло вновь), пригнулся и выдохнул что было силы, в крике сплющивая слова:

— Кузьма Семенович, "мессеры" настигают нас!

— Понял, парень, — откликнулся Петриченко сипло и что было силы надавил на педаль тормоза, — по-о-онял!

Через несколько секунд бомба, сорвавшаяся с борта "мессера", разорвалась впереди на обочине дороги, метрах в пятидесяти от машины. Вреда колонне не причинила, удар пришелся на дремучую, с толстым раздваивающимся вверху стволом сосну.

Старое сильное дерево с тягучим стоном приподнялось над сырым снеговым покровом, выдернуло вслед за собою обрывки корней, в воздухе, задрожав предсмертно, переломилось пополам, потом снова переломилось, падая, смяло несколько тощих больных сосенок, ветками смахнуло черный дым сгоревшей взрывчатки и с такой силой ударилось о землю, что пространство на несколько частей развалил долгий тягучий взрыв. Ну словно бы кому-то отрубили голову.

А может, это отошла в горние выси душа старого дерева, много повидавшего в своей жизни, — кто знает?

— Вперед! Быстрее вперед! — скомандовал сам себе Петриченко, поспешно врубая вторую скорость, а за нею, еще не разогнавшись, сразу же — третью.

Неровная, посыпанная рублеными ветками, комьями земли, разным лесным сором дорога понеслась под колеса машины.

Лейтенант Крылов, пересевший во вторую машину, придержал водителя:

— Погоди! Пусть Петриченко проскочит. За ним сейчас "мессеры" кинутся, — лейтенант задирал голову, словно крыша кабины была прозрачной и ему все было видно, но самолетов не было ни видно, ни слышно, и тем не менее Никанор Петрович рукой придавил плечо шофера, придержал его. — Сейчас они появятся… "Мессершмитты" — сволочи известные.

Недаром у лейтенанта в голове поблескивала седина, он был человеком опытным, знал, как ведут себя фрицы, считающие здешнее небо своим, — через несколько мгновений в кабину машины просочился назойливый сиплый гуд — "мессеры" возвращались.

Первая машина, ведомая сержантом Петриченко, с ревом неслась по всклокоченному полю, юзила, выбивая из-под колес мощные, в несколько метров длиной фонтаны грязного снега, подпрыгивала на ухабах и ямах, словно бы собиралась подниматься над землей и брать небесную планку, чтобы очутиться на одной высоте с гитлеровскими самолетами, спекшиеся, плюющиеся весенней водой комья летели во все стороны, облепили липкой комкастой кольчугой телогрейку, штаны, сапоги Вольта, превратили его в водяного, вылезшего на сушу…

Дважды Вольт чуть не сорвался с подножки, но повезло — руки оказались цепкими, да и ноги в новых кирзачах, натянутых под самое колено, не подвели — удержался. Сверху на машину, на Вольта отвесно падал режущий, будто под облаками крутилась гигантская дисковая пила, вой, давил на плечи, стискивал тело, пытался вывернуть руки. Вольт, сопротивляясь нажиму, хрипел, сжимал зубы, грудью притискивался к кабине, пальцами хватался за скобы, за кронштейны, на которые укладывали шланг для подачи воды, но держался…

Вой в высоте усилился, сделался вязким, он уже резал уши, Вольту хотелось целиком, вместе с головой вобраться в телогрейку, рассредоточиться в ней, как в бронированном коконе, но это ему не удавалось.

Казалось, что выдохшаяся, с перекаленным мотором машина марки "УралЗИС" уже не сможет прибавить скорость ни на сантиметр — ее накроют бомбы "мессеров", но Петриченко смог выдавить из машины больше, чем она могла дать, через несколько секунд ее взял под свою защиту лес, и водитель резко надавил на педаль тормоза.

Он знал, что делал. Пилоты "мессеров" посчитали, что вряд ли водитель машины, отчаянно удиравшей от них, остановится, и сбросили по бомбе.

Обе бомбы разорвались довольно далеко впереди, по обе стороны разбитой, размякшей от внезапного потепления дороги, одна слева, безжалостно выдрав из земли несколько молодых, часто растущих сосен, другая справа, дочерна обварив две елки. Вспыхнули елки, как новогодние свечки, разом, словно облитые бензином, пламя взметнулось вверх, вспухло и готово было перескочить на соседние смолистые деревья, — тогда все, тогда мог загореться весь лес, — но что-то не сработало в ведьминских прицелах, пламя вдруг быстро съежилось, начало сползать вниз, к земле, и очень скоро угасло.

Моторы самолетов зазвенели от нагрузки, машины в клочья разметали облака и растворились в пространстве.

На открытую, ничем не защищенную земную плешь рванулась вторая машина.

Водитель ее, синеглазый брянский парень, шел точно по следу первой машины, прочно впечатывал колесо в колесо, до ребристого железного пола вдавливая педаль газа… И опять летели в стороны струи грязного снега, машина по самую крышу окутывалась воньким дымом выхлопа, колея швыряла ее, будто потерявший управление катер, для того, чтобы выровнять ход, надо было сбросить ход, но Сидоров его не сбрасывал, наоборот, он сейчас много бы дал, чтобы увеличить скорость, но это было невозможно.

Из облаков, в прореху вновь просыпался беспощадный, словно раскаленная железная стружка звон, шофер, услышав его, даже голову втянул в плечи — сейчас "мессершмитт" начнет потрошить его.

Спасение — и его собственное, и имущества армейского, доверенного ему, было в одном — в скорости. Сидоров давил и давил на педаль газа.

Каким-то внутренним, очень далеким зрением он сумел разглядеть, что Петриченко подал свой "УралЗИС" вперед, в глубину дороги, чтобы освободить место второму автомобилю, — поступил сержант очень правильно… Сидоров благодарно наклонил голову, в это время левое переднее колесо нырнуло вниз, в расширканную яму, затем словно бы подбитое снизу, из земли невидимым кулаком, резко подпрыгнуло, рама автомобиля надсаженно заскрипела, предупреждая шофера — сейчас железо гнило расползется, поскольку срок свой рама отработала, — но машина не развалилась и проворно устремилась дальше.

"Мессеры" вновь сбросили по бомбе, и вновь, поскольку летчики швыряли груз вслепую, бомбы не причинили колонне вреда.

Лейтенант Крылов приоткрыл дверь, выглянул из-под козырька кабины, проверяя небо.

— Эх, установить бы на крыше кабины пулемет, — с озабоченной тоской проговорил он, — фрицы живо бы свои грязные лапы себе в рот засунули… "Максима" для этого вполне хватило бы.

Немцы начали злиться. Через полминуты они низко, на бреющем прошли над лесом, — почти за макушки деревьев цепляли крыльями, так им хотелось разобраться в своем проигрыше, — не могли понять, каким же макаром русские обхитрили их. Или, может, у них новое техническое приспособление появилось, делающее неказистые машиненки невидимыми?

Крылов присвистнул:

— Похоже, у "мессершмиттов" запас бомб кончился. Остались только пулеметы.

Он оказался прав — немцы израсходовали свои запасы, прошлись один раз над лесом, прошлись с грохотом, от громового звука моторов у сосен отрубались и шлепались на землю тяжелые лапы, прошлись другой, потом третий… Лейтенант Никанор Петрович обстановку оценил правильно — вертким воробьем выскочил из кабины, потряс кулаком, целя в облака, где носились немецкие летчики, и отстегнул от шинельной пуговицы кожаную петельку трофейного фонаря "дай-мон", трижды посигналил в пространство, в котором находилась следующая машина.

У водителя Иванова засияли синие глаза — он засек тройную вспышку командирского фонарика, принял ее и сам себе выдал приказ:

— Вперед!

Совершив несколько пустых пробросов над лесом, немцы ушли. Ушли ненадолго — чтобы заправиться боезапасом, бомбами, выпить кофе, проверить, не шоколадными ли батончиками у них заправлены штатные "парабеллумы", запрятанные в жесткие кожаные кобуры, хотя обычно пилоты их не вынимают, не проверяют совсем, — а минут через сорок, перед самой темнотой вернуться.

Это и лейтенант знал, и шофер Иванов тоже знал.

Опасное пространство, где его могли накрыть с воздуха, Иванов преодолел без дикого рева и сумасшедшей скорости, способной поднять грузовик в воздух. Пройдя голое место и нырнув под деревья следующего леса, Иванов затормозил и ладонью сгреб со лба щедро выступивший пот, затем сдернул с головы шапку, пахнущую бензином, отер ею лицо.

— Молодец, солдат, — похвалил Иванова лейтенант, — хорошо взял голину, ни один "мессер" не угнался бы.

— Слава богу, их уже нет… Ушли.

— Ушли потому, что знают, с кем будут иметь дело, — Крылов не сдержал улыбки, маленькое круглое лицо его доброжелательно засветилось — все-таки он не был военным человеком, надеть командирскую форму его заставила общая беда.

В вузе он преподавал биологию, в ус не дул и был далек от командирских забот и быта, но жизнь и приказ Верховного главнокомандующего заставили его заниматься ловлей блох и прожариванием солдатской одежды.

Он махнул водителю первой машины:

— Вперед, Кузьма Семенович!

Колонна, разрезая вскопанный колесами других машин, взгорбленный, много раз перевернутый очередями с воздуха снег, двинулась дальше и через несколько минут растворилась в лесу.

Генерал Симоняк был человеком вспыльчивым, нервным, часто повышал голос на подчиненных командиров, а вот на рядовых бойцов, надо отдать ему должное, повышал много реже и при случае, если на каком-нибудь участке неожиданно захлебывалась атака, а он находился рядом, мог схватить винтовку и первым выскочить из окопа с криком:

— За Родину! За Сталина!

О таком поведении генерала бойцы рассказывали на переформировках в тылу, рядовой народ его уважал.

Когда измотанный донельзя, весь в грязных сосульках, с мерзлыми комьями земли, прилипшими к бортам машин, отряд АПК прибыл в расположение штаба Симоняка, около автомобилей немедленно нарисовался капитан в меховой душегрейке, одетой поверх гимнастерки, и ярко надраенных шевровых сапогах. Как выяснилось, капитан заправлял у Симоняка в штабе хозяйственными вопросами.

Крылов вытянулся перед ним, доложился по форме. Пожаловался неожиданно дрогнувшим голосом:

— По дороге нас несколько раз атаковали "мессершмитты". Одна машина у нас повреждена.

Капитан сделал удрученное лицо, покачал головой.

— Повреждения серьезные?

— Пока не знаю. Сейчас будем разбираться.

— Действуйте, лейтенант! — строгим начальственным тоном произнес хозяйственник — ну будто бы отдавал приказ о наступлении по всей протяженности Ленинградского фронта, по всем километрам, а Симоняк, который ожидает доклада, — фигура, равная первому заместителю товарища Сталина. Кто там, в Кремле, в Верховной ставке — первый зам у Иосифа Виссарионовича? Жуков? Ворошилов? Кто-то еще? — Этот вопрос на контроле у генерала Симоняка.

Крылов все понял, козырнул капитану и полез в машину, изуродованную пулями крупного калибра, на отверстия эти, ровные, будто бы сверлом оставленные, смотреть без боли было нельзя.

Вольт стоял у усталой, посеченной самолетными пулями машины, в горле у него хлюпал неведомый насос — машину было жалко, ребят тоже было жалко, поскольку сейчас им придется возиться с раскуроченным хозяйством, обеспечивающим и горячий пар в брезентовой бане, и теплую воду для помывки, и прожарку солдатской одежды — все, словом, что превращает измотанного, не доедающего, не высыпающегося, скрюченного от холода человека в нормального солдата, готового перекусить глотку врагу.

Внутри машины, в шкафу, где была смонтирована мудрая техника, плавал кислый желтоватый дым, пахло гарью, спаленным металлом, эбонитом, превращенным в пепел, — в общем, пахло бедой. Крылов с помрачневшим, словно бы превратившимся в сплошной синяк, темным лицом отодвинул Вольта в сторону и, бочком пробравшись в раскуроченное, расстрелянное "служебное помещение", растерянно помотал головой. Потратив на это последние свои силы, лейтенант сел на пол.

Вся начинка "служебного помещения" — нежная, состоящая из нагревательных трубок, змеевиков, приборов, сотен соединений, хрупких перемычек, ярких медных и алюминиевых проводов, деревянных и эбонитовых прокладок, из множества других деталей, в том числе и отлитых из стекла, была превращена в гору битого, изрубленного в крошки, ни на что не годного мусора.

Итог был печальный — вести борьбу с насекомыми, готовыми уничтожить человека или довести его до бешенства, было нечем.

Было много дыр и в самой камере прожарки, залатать их можно было только в стационарной мастерской, где и автоген есть, и электрическая сварка со специальными электродами, и хороший металл для заплат…

Здесь же, в расположении хозяйства Симоняка, максимум, что можно было найти — кусок ржавого железа, пару гвоздей, зубило и затупившиеся портновские ножницы.

Некоторое время лейтенант сидел на полу "служебного помещения" неподвижно, молчал подавленно, потом поднялся, выбрался наружу.

— Ну что? — не замедлил подступить к нему капитан-хозяйственник.

— Плохо дело. Жарильную камеру надо делать заново. Со всем приводным хозяйством, — он машинально тронул лицо, и на щеке остался черный след — едкая гарь к коже прилипла мертво, но Никанор Петрович этого не почувствовал.

— И что, даже помыться не удастся? — спросил капитан, сощурив один глаз, будто собирался стрелять из снайперской винтовки.

Крылов все понял, по-школярски пошмыгал носом. Он ощущал себя виноватым, хотя в чем он был виноват? В том, что на его машинах не стояли зенитные пулеметы, которыми можно было бы отогнать воздушного стервятника?

Но как знал лейтенант, зенитных пулеметов не хватает даже для охраны мостов, штабов, заводов и вообще важных объектов, без которых немыслима жизнь Ленинградского фронта…

— Чего молчишь, лейтенант?

— Помыть мы вас помоем обязательно, — всю дивизию, это вопрос времени, а вот от вшей избавить не сможем — оборудование погибло.

Жизнерадостное выражение стекло с лица капитана, будто вода, он поугрюмел. Крылову показалось: сейчас хозяйственник сорвется и бросит в сердцах: "Лучше бы вы сами погибли, а не оборудование!"

— Генерал у нас горячий, — после полутораминутной длинной паузы проговорил капитан, — скандалить будет, — он вздохнул, левая щека у него нервно дернулась — видать, нелады были со здоровьем. — Как бы он за свой "парабеллум" не схватился. — Присел на корточки, словно бы у него ослабли ноги.

Сидя на корточках, капитан продышался, краснота, возникшая у него на лице, исчезла, взгляд поспокойней.

Через минуту он скрылся за дверью дома, у которого стоял часовой.

В природе тем временем что-то отмякло, потеплело, запахло талым снегом, ожившими почками, воздух обрел печальный лиловый цвет — весна находилась совсем рядом, настоящая календарная весна, широкая, добрая, в которой может раствориться даже дух войны.

Но Крылову было не до весны и талого снега. Он выбрал круглый, большой, основательно обсушенный солнцем взгорбок, хранящий тепло прямых лучей, длинную ложбину под ним, со стороны озера защищенную камнями, будто крепостным валом, и велел ставить палатки.

Как и положено — все три, большие, прочные, видавшие виды, украшенные заплатами, — каждый осколочный или пулевой пробой дядя Митяй Тесля со своим напарником-белорусом тщательно заделывали, к озеру перекинули шланг, — хорошей водой они запитаются сегодня, целебной, сдобренной разными минеральными солями.

Соли в здешней воде водятся мягкие, тело солдатское царапать не будут, помогут отмыть любую грязь, даже если она была впечатана в кожу взрывной волной.

Приготовления Крылов начал заранее, поскольку считал — времени у него в обрез, в палаточной бане должны будут вымыться все бойцы, которые пойдут в наступление, — и это надо было успеть сделать.

Капитан-хозяйственник, скрывшийся за дверью штаба, не появлялся — видать, важные дела решал с самим генералом Симоняком.

Вольт отвечал за первую палатку, самую грязную, в которой солдаты будут раздеваться и складывать завшивленную одежду в железные противни, а противни… Противни должны были уйти в прожарочный шкаф, раскуроченный "мессершмиттами". Крылов хоть и суетился со всеми, устанавливая палатки, а лицо у него было серым от заботы — не знал еще, как будет прожаривать одежду, и вообще, будут ли они этим заниматься?

Первую палатку обычно ставили на шести железных кольях, которые не только в любую землю или в глиняный пласт влезали, но и в камень — в щели, свищи, промоины, а вот вторую палатку, самую главную, банную, ставили уже на шестнадцати колах, надежно, чтобы матерчатое сооружение это не завалилось, стояло прочно, и за ее установкой командир следил лично, более того, часть металлических костылей вбивал сам, не стеснялся помахать кувалдой.

Несмотря на воробьиные размеры и тонкие руки с музыкальными пальцами, Куликов был жилистый и с кувалдой справлялся не хуже рядового Кожемяки, с детства воспитанного на тяжком крестьянском труде. Вот тебе и доцент — белая кость, ученая поступь…

Тем временем с резким хряском распахнулась дверь штаба и на крыльцо вылетел сам Симоняк в распахнутом кителе — чуть часового с ног не сшиб.

— Где эти… — генерал вопросительно повертел головой, — вшей которые давят? — В руке Симоняк держал немецкий "парабеллум".

Душа у часового невольно ушла в пятки, он давно не видел генерала в таком заведенном состоянии, опасливо покосился на пистолет и, одолев в себе робость, указал рукою на палатки:

— Тама!

Деревенский был парень и говорил по-деревенски.

Генерал легко слетел со ступенек крыльца, за ним птицей по воздуху съехал капитан-хозяйственник с натужено побуревшим лицом, на лету обогнал Симоняка.

Лейтенант Крылов, заметив начальство, понял, что встреча с генералом будет нелегкой, может окончиться даже одиночными выстрелами, но ни уклониться от этого свидания в кавычках, ни не выполнить задания, ни вообще провалиться сквозь землю, чтобы раз и навсегда отделаться от всего тяготного, унижающего его достоинство, он не мог.

А генерал уже сам разобрался, где установлена брезентовая баня и кто ее командир, и на всех парах, рыча, как танк, которого пытаются остановить охотничьим ружьем, помчался к Крылову, "парабеллумом" он размахивал, как в настоящей атаке… Никанор Петрович двинулся ему навстречу.

Разговор, который произошел на середине расстояния, отделяющего штаб от банных палаток, был резкий, генерал не дал Крылову даже слова сказать, задрал ствол "парабеллума" кверху и пальнул в ближайшее облако.

— Значит, так, лейтенант, — прорычал он, — у меня бойцы завтра идут в наступление, а в бою, в атаке хуже нет, когда бойца грызут вши… Я расстреляю всю вашу команду, если обнаружу хотя бы одну вошь на одежде своих бойцов. Понятно, лейтенант?

Ничего не ответил Крылов, промолчал.

— Не слышу ответа! — рявкнул Симоняк.

Лейтенант вытянулся с неподвижным, будто маска лицом. Как он может прожарить одежду целой дивизии, если жарильня у него превращена в груду обломков, перемешанных с грязью и ремонту, похоже, не подлежит.

— Не слышу ответа! — Рявканье генерала сделалось громче, он снова взмахнул "парабеллумом".

Крылов собрался с силами, поправил верхнюю пуговицу на воротнике солдатской гимнастерки, выглядывавшем из шейного проема телогрейки.

— Жарильная установка разбита "мессершмиттами", — сдавленным, словно бы чужим голосом проговорил он. Добавил, словно бы боясь, что силы покинут его и голос незнакомый, которым он докладывает разгневанному генералу о своей беде, исчезнет совсем: — Отремонтировать ее в полевых условиях не удастся, товарищ генерал.

Симоняк опять взмахнул "парабеллумом", лицо его покраснело, налилось яростью.

— Я предупредил вас, лейтенант, — прорычал он, — расстреляю всех. Хоть сапогами вшей давите, хоть молотком их плющите, но быть их у моих солдат не должно. Понятно?

— Так точно! — съехало с языка лейтенанта тихое, едва слышное.

Генерал же в противовес Никанору Петровичу выбил из себя что-то громкое, слоновье, неразличимое и, круто развернувшись, пошел к штабной избе. Капитан-хозяйственник проводил его долгим, ничего не выражающим взглядом, посмотрел на трофейные часы, прочно пристегнутые узким кожаным ремешком к его запястью.

— Через сорок минут прибудет первая партия бойцов, — сказал он.

Крылов глянул на него. Взгляд у лейтенанта был тусклый, усталый, командир подвижного отряда АПК смотрел на капитана и не видел его — глядел сквозь человека, не задерживаясь на его материальной оболочке, устремляясь глазами дальше — на голый бугор и камни ледникового периода, в потемневшую гряду леса.

О чем думал сейчас лейтенант, что заботило его, понять было нетрудно. Угроза генерала насчет расстрела была не пустой, но, честно говоря, она мало беспокоила бывшего доцента: война есть война, люди на ней гибнут каждый день. За жизнь свою Крылов не держался.

А солдаты его уже почти справились с палаточным комплексом, где-то кувалдой подправляли колья, провисшие и продырявленные самолетными пулями банные куполы, заклеивали пробоины, загоняли в камни железные костыли, проверяли ткань на прочность, расставляли шайки…

Две машины отряда, оказавшиеся фрицам не по зубам, уже работали, подавали в палатки тепло, а в среднюю палатку, самую большую, нагнетали банный жар, грели воду; лейтенант же, Никанор Петрович, как опустился на лобастый гладкий валун, так и не вставал с него, сидел неподвижно — молчаливый, погруженный в самого себя… Ну будто бы Крылов сам стал камнем.

Он думал. Думал о том, как решить задачу более трудную, чем взятие какой-нибудь сложной высоты или даже штурм укрепленного райцентра, вид у лейтенанта был оцепенелый, растерянный… Понятно было — он не мог ничего придумать, в голове, кроме пустого болезненного звона, ничего не было.

Тем временем подоспели оживленные, перекидывающиеся громкими смешками, возгласами, шутками солдаты, по фронтовым меркам — целая рота, а может быть, и больше. Полновесных рот ныне ни в одной части, ни в одном соединении не отыщешь — есть только усеченные войной. И вообще, немало случаев, когда от роты не оставалось ни одного человека, рота погибала целиком, начиная с командира, кончая солдатом-нестроевиком, управлявшим старой лошадью и трофейной фурой.

К лейтенанту подбежал Вольт — он отвечал за первую палатку, — пристукнул каблуками сапог.

— Первая рота прибыла, товарищ лейтенант… Что делать?

Крылов очнулся, протер глаза.

— Как чего? Раздевай людей, собирай одежду для прожарки.

— А где прожаривать будем? Ведь машина разбита…

— Собирай, собирай, Суслов. Собери штаны отдельно, гимнастерки отдельно, дальше посмотрим, что делать.

Удивление отразилось на лице Вольта.

— Это как в том анекдоте про рыбу, товарищ лейтенант, — заметил он. — "Жора, жарь рыбу", — говорит один мужик другому. "А где рыба?" — "Ты жарь, а рыба будет".

Все-таки Крылов был сугубо штатским человеком, интеллигентным, вежливым, другой командир так врезал бы Вольту за такой анекдот, что у того штаны сползли бы на сапоги, а уши сами отстегнулись от досады, либо, если они очень крепкие, согнулись в два овечьих рожка, но лейтенант этого делать не стал. Более того — лицо у него внезапно ожило, порозовело, в глазах огонек появился, движения сделались уверенными — значит, придумал что-то Никанор Петрович…

— Вот что, Вольт, — сказал он, — берите-ка с Кожемяко лопаты, ройте яму…

Уж не могилу ли всему отряду АПК? Братскую, одну на всех?

Вольт вздохнул, приложил пальцы к шапке и пошел снимать лопаты с машин — без лопат они из расположения своей базы вообще не выезжали… Хотя было непонятно, что собирается делать Никанор Петрович? Жарить вшей на лопате, как на сковородке? Но для этого можно было найти инструмент покачественнее.

Место для ямы лейтенант указал сам — на макушке бугра, уже хорошенько обработанного дневным солнцем; сам бугор от весеннего тепла хоть и не пополз, но размяк основательно, еще немного, и из него полезут червяки подышать свежим воздухом, себя показать и других повидать, а заодно и спросить, когда в озере, покрытом льдом, начнется рыбалка?

— Копайте здесь, — приказал Крылов, топнул сапогом по размякшей макушке.

— Яму рыть глубокую, товарищ лейтенант? — спросил Кожемяко.

— Примерно по колено. Землю не отбрасывайте далеко, оставляйте тут же, на бортике ямы. Ясно?

— Так точно! — послушно отозвался Кожемяко.

— А с ямой что будем делать? — поинтересовался Вольт.

— Увидишь. Пока копай, Суслов, чтобы генерал с пистолетом снова не примчался.

Любопытно было, что же все-таки задумал лейтенант, что изобрел на ровном месте, на какой сковородке решил расправляться с отъевшимися "фронтовыми подругами"?

Кожемяко тоже увлеченно щурился — интересно было, что же будет делать Никанор Петрович, как выкрутится из никудышного положения? Выдергивал из земли лопату и объявлял себе перекур на пару минут. За это время он и отдышаться успевал, и цигарку выкурить, и на ладони поплевать, чтобы не прилипали к черенку лопаты и не отслаивались. Проворный был славянин.

Потом коротко ругнувшись, — делалось это для вдохновения, — Кожемяко снова всаживал лопату в матушку-планету. Землю аккуратно складывал рядом — серой горкой, пахнущей сопревшими кореньями, сыростью, лежалой травой, еще чем-то, присущим весне.

Копать пришлось до твердого промерзшего слоя, иначе не получалось, лейтенант несколько раз наведывался к ним, смотрел, как идут дела, глаза у него хоть и ожили после грозного предупреждения генерала, но все равно в них сидело что-то тревожное.

Тем временем и средняя палатка — банная — нагрелась, можно было поплескаться в цинковом тазу, вымыть голову и пару шаек с теплой водой вылить на себя. Мылись солдаты почти молча, — непонятно, почему, — сосредоточенно, голосов не было слышно совсем, ну будто они уже находились на передовой и готовились подниматься в атаку… А атака — это дело серьезное.

Вымыться в бане тоже оказалось делом серьезным.

Когда яма была вырыта, лейтенант прошелся по ее дну, проверяя что-то, лишь ему одному ведомое, удовлетворенно наклоняя голову, потом ткнул рукой себе под ноги:

— Суслов, Кожемяко, тащите одежду из первой палатки сюда, — придавил рукой пространство над ямой, — сваливайте здесь…

Кожемяко недоуменно глянул на Вольта, тот отозвался таким же недоуменным взглядом, но шефу они не возразили и вообще ничего не сказали… Да и сказать было нечего, если уж на то пошло.

Штаны солдатские, гимнастерки, кальсоны с рубахами были аккуратно свернуты и разложены вдоль всего окоема палатки, — такой порядок царил во всем, одежду даже боязно было трогать. Но трогать надо было. Иначе вши начнут размножаться прямо в этой палатке, верх у которой уже повлажнел от тепла и пара, от горячей мокрети, которой было наполнено среднее отделение, и Вольт с опаской посмотрел на грузно прогнувшуюся ткань: не прорвется ли?

Он схватил десяток аккуратных, словно бы их сложили на почте, где аккуратность любят очень и очень, кучек одежды и, совсем не опасаясь, что часть вшей перекочует на него, поволок на улицу, в яму. Сложил одежду в углу ямы, спросил у лейтенанта одними глазами (да еще брови приподнял): "Так?"

Крылов одобрительно наклонил голову:

— Так.

Кожемяко рядом с кучей одежды, принесенной Вольтом, опустил в яму свою кучу, лейтенант одобрил и ее — хорошая, мол, пушма, даже больше той, что принес Вольт. Но и комплекция у белоруса была побольше, чем у Вольта, и мышцы он накачал покрупнее… А Вольт как был блокадным пацаном — худым, недокормленным, даже во сне думающем о еде, так блокадным пацаном и остался. У Кожемяко жизнь была более сытная.

Когда вся одежда из первой палатки была перенесена в яму, лейтенант вздохнул по-ребячьи обиженно, будто его в чем-то недооценили, и скомандовал:

— А теперь засыпайте яму землей.

Оба бойца и присоединившийся к ним дядя Митяй Тесля недоуменно посмотрели на лейтенанта.

— Чем засыпать? — переспросил дядя Митяй.

— Как чем? Землей, я же сказал. Даром, что ли, вы ее сберегали, откладывали в сторону?

— Землей — и все? И посыпать ничем не надо?

— Не надо.

— Никаким клопомором?

— Никаким клопомором.

— Чудеса какие, — дядя Митяй Тесля покачал головой из стороны в сторону, это у него получилось смешно, как-то по-китайски, хотя ситуация была совсем не смешной: над отрядом висела тень грозного генерала Симоняка с "парабеллумом" в руке, который был готов не только порешить людей из отряда Крылова, но и сжечь машины.

Крылов проверил, как засыпана яма с одеждой, кое-где примял землю сапогами — важно, чтобы яма была накрыта плотно, затем выпростал из-под земли наружу половинку рукава одной из гимнастерок, также придавил его со всех сторон сапогом.

— Ну вот, кажется, и все, — проговорил он негромко. Огляделся. — Голь на выдумку хитра. Так на Руси всегда говорили… Будем ждать. — Крылов, кряхтя, разогнулся, помял себе спину: все-таки лейтенант был в возрасте, и в силу своих лет так же, как и его подчиненные, приравнен к беспалым, одноглазым, хромым солдатам, к воинам, годным лишь для нестроевой службы… Подозвал к себе Теслю.

— Дядя Митяй, сруби с сосен десяток смолистых суков, — попросил он и, когда у Тесли удивленным домиком вскинулись брови, пояснил: — Для факелов.

— Это дело нехитрое, — понимающе пробормотал дядя Митяй, хотя не понял ничего, выдернул из-за голенища немецкий нож с орлиной головкой, насаженной на рукоятку. — Это мы запросто, — закончил он с прежним нерастаявшим недоумением в голосе и начал разглядывать стволы ближайших сосен.

Срезать смолистую ветку оказалось делом непростым, да и все ветки были кривыми, с уродливыми утолщениями и изгибами, ни на что не годными, но опытный дядя Митяй все-таки умудрился найти десяток смолистых, более-менее ровных сучьев и быстро и ловко срезал их.

Приволок к яме. А лейтенант висел над ямой, высвечивал что-то карманным фонариком, шарил лучом по комкастой земле, которой была засыпана солдатская одежда… Загадки какие-то решает командир, непонятные загадки…

Командир погасил фонарик, взял у дяди Митяя один сук, помассивнее, самодельной зажигалкой-катюшей подпалил его.

Смолистый сук загорелся бодро, ярко, с треском, только искры со шрапнельным звуком начали отлетать от него в стороны, словно бы стремились осветить пространство и прежде всего — яму с солдатской одеждой.

Но все равно — света было недостаточно. Крылов, склонившись над одежным закопом, периодически включал и выключал фонарь, освещал пучком света прибитые сверху лопатами, придавленные командирскими сапогами спекшиеся комки земли. Фонарь был хороший, батарейку он посадил быстро — световой луч начал гаснуть.

— Вольт! — позвал лейтенант. — Сходи-ка в штаб, к капитану, пусть выделит нам "летучую мышь", факелами мы не обойдемся… И вообще минут через двадцать будем слепнуть в темноте.

— Есть сходить в штаб к капитану! — Вольт браво вскинул руку к шапке и бегом понесся к старому темному крыльцу, охраняемому часовым.

Узнав, в чем дело, капитан понимающе наклонил голову и позвал к себе старшину Серенко — как понял Вольт, повелителя фонарей в штабе.

— Отряди банщикам пару "летучих мышей" с полной заправкой, — велел он старшине, — не то они без света не разглядят цель и вместо вшей уничтожат что-нибудь еще. А это не в наших с тобой интересах.

Капитан был прав.

Никанор Петрович встретил Вольта возбужденным, даже немного радостным возгласом:

— О!

Электрический фонарь уже совсем истощился, теплился едва-едва, лейтенант поставил "летучих мышей" по обе стороны закопа, сам продолжал наблюдение за землей, за самой горкой, набросанной на одежду, как теплое плотное одеяло.

Минут через пять Крылов снова произнес прежним возбужденно-радостным тоном:

— О!

Клок рукава, выглядывавший из земли, неожиданно зашевелился, будто живой, его словно бы из глуби начал кто-то дергать — некий невидимый дух подсуетился, и на поверхность горки начали проворно выскакивать вши. Они не хотели умирать в земле, закопанные в яму, как в могилу, в пространство, где нет ни воздуха, ни еды, ни воды, — вот и полезли на волю, на гаснущий сумрак весеннего вечера.

Вначале их было мало, потом стало чуть больше, а затем словно бы где-то что-то обрушилось, в глазах людей, склонившихся над ямой, начало рябить — вши полезли из-под земли потоком, плотным, как каша, слипшись друг с другом.

Лейтенант выхватил из рук дяди Митяя факел и мигом превратил эту шевелящуюся массу, сдавливающую глотку приступами тошноты, в сальную лужицу.

Не успел он спалить первую кучу вшей, как на ее месте оказалась вторая. Крылов так же сноровисто превратил в ничто и вторую партию, за ней появилась третья куча, он мгновенно расправился и с третьим ворохом, преобразовав его в озерцо жирной жижи. Бывший доцент действовал уверенно и ловко, будто в недалеком прошлом не учил студентов разным мудрым наукам, а всю жизнь занимался только этим — спасал людей от докучливой противной нечисти.

Ни Вольт Суслов, ни дядя Митяй, ни белорус Кожемяко никогда не видели ничего подобного.

Примчался капитан-хозяйственник, строгий, с отстраненным надменным лицом, будто английский граф, но графское выражение на своей физиономии не смог сдержать — глаза у него от изумления чуть на кончик длинного хрящеватого носа не вывалились, нижняя губа отвисла.

Несколько минут он молча смотрел, как Крылов уничтожает огнем выползающих из-под земли паразитов, подходил к яме с разных боков, словно бы хотел обнаружить какой-нибудь хитрый механизм, управляющий движением "фронтовых подруг", но не обнаружил, прикидывал что-то: ведь такое предприятие можно сгородить даже при штабе дивизии, и тогда не надо будет вызывать машины АПК, — в результате капитан, так не произнеся ни слова, удалился к себе, в штаб.

А лейтенант Крылов не тратил время на объяснения и разные речи, да и не было у него времени, которое он мог использовать на болтовню, — лейтенант работал. Про себя он подумал, что неплохо бы для таких непростых ситуаций иметь в комплекте инструментов паяльную лампу. У лампы температура будет все-таки повыше, чем у соснового факела.

С работой он справился раньше, чем солдаты из второй палатки, у которой от горячей влаги уже обвисли бока (значит, надо подбить немного железные колья), а снизу ткань была словно бы подшита белым пушистым мехом, — это наружу просачивался пар, — перешли в третью, в которой можно было и переодеться, и цигарку высмолить, и рассказ чей-нибудь про героические приключения бравых солдат послушать… Как в красном уголке или в ленинской комнате подразделения.

— Работать придется пока так, примитивно, — сказал лейтенант своим подчиненным, — другого способа нет.

— А как вы догадались, товарищ лейтенант, что вши, зарытые в землю, обязательно полезут на вольный воздух?

— Да не догадался, Вольт, совсем не догадался, а подсмотрел. У меня до войны была собака, я ее старался держать в чистоте. Регулярно мыл. И вот что мне доводилось видеть… Когда собаку моешь, то все блохи у нее в авральном порядке перемещаются на нос и там группируются. Спасаются то есть. Это я и вспомнил после угроз товарища генерала. Как видишь, мы не промахнулись…

— Жива собака-то, Никанор Петрович, или…

— К сожалению, Вольт… — Лейтенант едва приметно вздохнул, пса того, погибшего в блокадном Ленинграде, ему было жаль до стона, а нового, такого же, он уже вряд ли когда заведет. — Собаки неповторимы, две одинаковые натуры в одном гнезде не встречаются, дублей на близком расстоянии не бывает.

Вольт все понял и не стал приставать с расспросами к лейтенанту, — тот даже усох как-то, стал походить на растерянного воробья: ничего героического в нем не было, исчезло все, хотя полгода назад Крылов был награжден медалью "За боевые заслуги".

Медаль эта, очень популярная, отлитая из белого металла — скорее всего, из серебра, — считается по значимости второй медалью после "Отваги". А медаль "За отвагу" вообще приравнивают к ордену, и если солдату вместо ордена Красной Звезды дают, скажем, медаль "За отвагу", он нисколько не бывает огорчен.

А насчет собак… Большинство ленинградских собак, остававшихся в блокадном Ленинграде, погибло, этот факт прискорбный был известен многим: собак просто-напросто съели в лютую голодную пору. Точно так же, наверное, обезумевшие от голодухи соседи Никанора Петровича пустили верного пса в суп. Хотя доказать, что сделали это именно соседи, вряд ли удастся.

Земляной покров с ямы быстро сгребли, и дядя Митяй пошел выгонять из бани взбодрившихся, враз сделавшихся говорливыми краснощеких пехотинцев.

Сделал он это вовремя — уже прибыла следующая рота…

Отбанившиеся счастливцы повыскакивали в сапогах на улицу и быстро разобрали свою одежду, хотя и не без казусов и возбужденных вскриков: если гимнастерки еще как-то отличались друг от друга, имели свои приметы, по которым владельцы отличали их, то со штанами дело обстояло хуже, с нижним бельем еще хуже: все кальсоны имели одинаковые завязки, а нательные рубахи — словно бы по лекалам вырезанные, равные по размеру распахи на груди.

И ткань, из которой сшиты "кальсики" и рубахи, также была одинаковой.

Впрочем, как бы там ни было, посвежевшая рота, пахнущая баней, мылом и еловыми вениками, которые знатоки-умельцы мигом наломали в ельнике, окружавшем штаб генерала Симоняка, с песней отбыла на передний край, в свои освоенные, обжитые окопы.

Было уже совсем темно, "летучие мыши", благосклонно выделенные капитаном, света давали недостаточно, факелы тоже, и лейтенант Крылов распорядился разжечь костер.

Тут уж ребята постарались, развели костер, повысивший температуру в холодном сыром воздухе на несколько градусов. Еще немного — и снег начнет таять.

Штабной капитан даже стянул с себя меховушку с отороченными дымчатой цигейкой проймами рукавов и высказал опасение:

— Как бы фрицы не засекли баню и не громыхнули из тяжелых орудий. Подтянут стволы поближе и жахнут. Гаси костер, лейтенант!

— Нельзя гасить, — заупрямился Крылов, — никак нельзя!

— Это почему же? — На щеках капитана заиграли крупные недовольные желваки.

— Если погасим — не сумеем выполнить приказ генерала. Темно, товарищ капитан, — голос Крылова был спокойным, доброжелательным, ссориться с хозяйственником ему было не с руки.

— Ладно, — нехотя сдался капитан, — тогда убавьте огонь. Иначе от вашей бани действительно останутся одни пуговицы, которыми вы застегиваете палатки, да пара железных костылей из крепежа — немецкие снаряды все выдернут из камней. Усвоили это, лейтенант?

— Усвоил.

— Вот и хорошо, — сказал капитан и величественно, словно принц датский, вновь удалился в избу штаба.

К утру отряд АПК, которым командовал лейтенант Крылов, едва держался на ногах. Глаза слипались, руки у всех сделались такими тяжелыми, натруженными, будто они были отлиты из чугуна, гудели тупо и глухо, пальцы отказывались повиноваться.

Но игра стоила свеч ("свечек", как любил говорить Вольт) — через баню и оздоравливающую парилку отряда АПК прошли все бойцы генерала Симоняка, которым через сутки предстояло рвануться на немецкие окопы, совершить этот рывок и тем самым войти в историю войны.

Керосин в "летучих мышах" выгорел настолько, что даже фитили уже не тлели, керосина капитан больше не дал, лишь с недобрым выражением на лице развел руки в стороны:

— Нету! Нету керосина, дневная норма по всей дивизии съедена… Аллес капут!

Ну, насчет "аллее капут" он напрасно речь ведет. То, что керосина нет сегодня, вовсе не означает, что его не будет завтра. У запасливых фрицев, в конце концов, бойцы Симоняка разживутся, у немцев снабжение лучше. Бочку разведчики могут прикатить прямо к ногам капитана-хозяйственника.

— День, судя по ночному ветру да небу, на котором видны звезды, будет ясный, товарищ капитан, — озабоченно проговорил Крылов. — "Мессершмитты" будут лютовать днем, как голодные собаки… Может, мы потихоньку, пока темно и тихо, отправимся домой?

— Отпустить без разрешения генерала не могу, — железным голосом ответил на это капитан.

— Так доложите ему, что мы работу закончили.

Капитан одернул на себе меховушку, — надо полагать, что он любил ее больше, чем парадный китель с медалями, и она шла ему больше, чем шерстяной, хорошо отутюженный мундир.

— Пока не могу доложить, лейтенант. В штабе идет оперативное совещание.

Ох, как любят штабники звонкие словечки и выражения: "оперативное совещание", "постановка боевой задачи", "закрытое обсуждение данных разведки", "анализ оперативной обстановки" и так далее. Плюнуть хочется.

— Ждите! — велел капитан и, запахнув на себе меховушку, будто генеральский мундир, ушел в штаб.

Предельно уставший, выдохшийся, находившийся на грани срыва лейтенант уснул, сидя на подножке машины.

Возможно, никакого "оперативного совещания" в штабе и не было, поскольку минут через пятнадцать Симоняк вышел из штабного помещения и направился к машинам АПК.

Это был совсем другой генерал, не тот разъяренный битюг с "парабеллумом" в руке и гневными глазами, а человек доброжелательный, интеллигентный и, к сожалению, усталый.

Лейтенант с трудом выплыл из сна, качаясь из стороны в сторону, поднялся с подножки машины и приложил руку к виску.

— Спасибо, — тоном экскурсовода из ленинградского Эрмитажа проговорил Симоняк, тряхнул Крылову руку. — Большое спасибо, лейтенант!

Следом потряс руку сержанту Петриченко, дяде Митяю Тесле и всем остальным — по списку, в том числе и Вольту. Вольт оказался в этом ряду последним — так уж получилось. Рука у генерала была сухая, крепкая, словно бы выпиленная из дерева.

— Товарищ генерал, нам пора возвращаться, — напомнил ему Крылов.

— Не торопитесь, лейтенант! Куда вы поедете после бессонной ночи? И как? Отдохните, пообедайте, в себя придите и — поезжайте!

Генерал повернулся к капитану-хозяйственнику, стоявшему за его спиной, протянул руку. Капитан вложил небольшой, очень небольшой сверток в ладонь генерала.

— За образцовое выполнение задания командования в тяжелых условиях награждаю лейтенанта Крылова Никанора Петровича медалью "За боевые заслуги", — Симоняк сбросил с медали полупрозрачную, словно бы чем-то пропитанную бумажную обертку, показал награду бойцам и приколол ее к телогрейке лейтенанта.

Опешившему Крылову понадобилось не менее минуты, чтобы прийти в себя, генерал стоял напротив него и улыбался, ожидая благодарного слова награжденного, — совладав с собой, лейтенант наконец стукнул каблуками кирзачей, приложил руку к шапке с зеленой жестяной звездочкой и произнес:

— Служу Советскому Союзу!

На большее его не хватило. Симоняк все понял.

— Предлагаю вам вот что, бойцы, — сказал он. — Метеорологи сообщили нам в штаб, что с утра сегодня будет ясная погода, солнце выглянет, а после двенадцати — дождь. Приказать вам я не могу, а совет дать — извольте. Предлагаю отдохнуть до одиннадцати часов дня, в одиннадцать отведать наших харчей и после двенадцати — в дорогу. Ежели поедете сейчас — также попадете под дождь, только литься он будет не с облаков, а с "мессершмиттов", что, вы сами понимаете, не есть хорошо. Я ничем не смогу прикрыть вас. Разумеете, бойцы? Принимайте мое предложение, соглашайтесь…

Бойцы не были против короткого отдыха. Тем более, они валились с ног…

Разные истории случались на фронте у Вольта Суслова, в великой молотилке той он уцелел и, живой, здоровый, вернулся в Ленинград.

Последние свои годы он работал в Союзе писателей, в питерском отделении, был одним из руководителей его, издал два с половиной десятка хороших веселых книг, — в основном, написанных для детей, остроумно и живо, с большой выдумкой, все знали его как отзывчивого умного человека, а потом Вольта Николаевича не стало, — подобно многим фронтовикам он ушел из жизни раньше времени, и в мире разом образовалась прореха. Заполнить ее было нечем.

На поминки Вольта пришел его фронтовой начальник, — как оказалось, ныне это крупный конструктор, изобретатель и вообще большой человек… Нет, не Никанор Петрович Крылов, неунывающий, очень деятельный и толковый командир (след Никанора Петровича потерялся), а другой, с четырьмя лауреатскими медалями на пиджаке, одной — Ленинской премии и тремя — Государственной премии СССР.

Это был бывший капитан Участкин, очень похожий на михалковского дядю Степу, да и, пожалуй, на самого Сергея Владимировича Михалкова, с таким же лицом, такой же насмешливый и доброжелательный.

Кстати, на той печальной встрече Участкин признался, что АПК — это его первое изобретение в жизни, самое первое, до войны он этим никогда не занимался, да и молод он был слишком…

Именно он встретил отряд лейтенанта Крылова на базе в синий весенний вечер, когда тот благополучно вернулся от генерала Симоняка.

Участкин чуть было за сердце не схватился, увидев разбитое имущество АПК, но быстро пришел в себя, глянул на всякий случай в небо — нет ли там "мессеров"? Чужих самолетов не было, своих тоже, поэтому он спросил у Никанора Петровича, все ли целы?

— Все, товарищ капитан, — тихо ответил Крылов.

— Вот это самое важное… А имущество мы поправим, Никанор Петрович… Кромсали нас и еще будут кромсать — нам не привыкать. — Участкин, высокий, нескладный, того гляди, переломится посередине, неожиданно обнял маленького, статью даже меньше Вольта, хрупкого лейтенанта, хлопнул его по спине длинной костлявой ладонью: — Все, что случилось с вами, — знаю… Звонили из штаба Симоняка. С высокой боевой наградой вас, Никанор Петрович! Поздравляю и еще раз поздравляю!

Лейтенант, согнувшись под длинной тяжелой ладонью начальника, вскинул руку к шапке, но ничего не сказал, не смог — что-то возникло у него в горле, закупорило глотку. Участкин все понял, отодвинулся от лейтенанта:

— Это дело надо отметить, Никанор Петрович!

Выпивка в отряде была — медицинский спирт, налитый в дюралевую трофейную канистру довольно приличной вместимости — семь литров с хвостом (мера то ли в галлонах, то ли в ярдах, то ли в кубических дюймах, сам хрен эти иностранные объемы не разберет, не для русского человека они), в случае, если бы этого не хватило, то горючего мог подкинуть любой госпиталь, с которыми работал отряд Крылова…

На следующий вечер был накрыт стол со спиртом, свежим хлебом с дивизионной пекарни и несколькими банками говяжьей тушенки.

Знакомый хозяйственник, работавший в штабе фронта, предложил Участкину:

— Может быть, у немцев чего-либо отбить, какой-нибудь редкий продукт, а? Большую мозговую кость, привезенную из Германии для поддержания боевого духа солдат вермахта или мешок итальянских макарон с сыром? А? Разведчики расстараются, сделают это…

— Не надо, — отказался Участкин, — не в мозговых костяшках счастье и не в макаронах… Пусть макароны трескают итальянцы, недаром же их зовут макаронниками, а мы уж как-нибудь на своем топливе продержимся. Без чужеземных примесей… Спасибо!

Когда Крылов сунул медаль в кружку со спиртом (на гимнастерку награду он так и не нацепил, с одной стороны, постеснялся, с другой — считал, что каждый боец из его отряда достоин этой награды — и Петриченко, и Тесля, и Суслов, — все, словом, по справедливости всем надо было бы дать по медали, жаль только, не он решает эти вопросы, и не Участкин) и поднял кружку, капитан чокнулся с ним и сказал:

— Я не только вас поздравляю с этой наградой — второй в вашем наградном списке, я поздравляю всех, весь отряд ваш — дружный, как эскадрилья в самолетном полку, и желаю, чтобы все получили такую же награду… Со своей стороны обещаю — сделаю все, чтобы так оно и было, — Участкин вновь приложился своей кружкой к кружке лейтенанта, ударил бортом о борт. Алюминием об алюминий.

Звук получился невзрачный, какой-то глухой, одно слово — алюминиевый, особой бодрости в душе не родил, скорее наоборот. Награды нестроевикам доставались очень редко и как правило — за дела, отношения к нестроевой службе совсем не имеющие.

Лейтенант отпил немного, поморщился: однако крепок медицинский спирт! Вольт помедлил немного и тоже поднес кружку ко рту, в тот же миг задохнулся, будто горло ему обварило кипятком. Поставил кружку на стол и, не в силах продохнуть, замахал обеими руками перед лицом, выскочил на улицу.

За оградой технического двора росли нарядные можжевеловые кусты — низкорослые, чтобы зимой было удобно скрываться под снегом и греться там весь сезон, темные, с бледными кончиками, подобно цветам, выросшим на кудрявых лапах, и тугими, которые так и не смог взять мороз, лаково-черными нарядными ягодами.

Вольт прокашлялся, захватил ртом побольше воздуха и выплюнул на снег огонь, который проглотил вместе со спиртом, потряс головой, приходя в себя.

Вытянув перед собой руки, с трудом борясь с темнотой, в которой все плыло, он добрался до можжевеловых кустов и довольно быстро набрал черных ягод-картечин, ссыпал их на дно шапки, потом нарвал бледно-зеленых хвостов — эту раннюю завязь пробуждающихся хвойных лап, также ссыпал в шапку, затем, громко бухая сапогами, понесся назад, в помещение.

Ягоды и мягкие можжевеловые иголки Вольт высыпал в кружку, размял черенком ножа, превращая добытую "заварку" в кашицу, лейтенант все понял, подхватил трофейную емкость, наполнил кружку — от смеси спирта с можжевеловой начинкой даже пузыри начали выскакивать на поверхность кружки, защелкали аппетитно.

— О! — одобрительно воскликнул Участкин. — Хоть один из нас оказался знатоком спирто-водочных рецептов.

— Не один, а двое, товарищ капитан, — заметил Никанор Петрович, — я тоже кое-чего кумекаю по этой части.

— Прошу прощения, — учтиво извинился Участкин, наклонил голову в сторону лейтенанта… Вот что значит интеллигентный человек. Возможно, что он, как и Крылов, имеет ученое звание доцента. Или бери выше — и.о. профессора, что для любознательного Вольта было вообще высшей ступенью на лестнице, именуемой "положением в обществе".

Спирт ударил ему в голову, родил нудный звон в ушах, который тут же переполз в виски, затренькал там малохольно, пробил тело теплым ознобом, и Вольт поспешил убраться в свою палатку, где среди прочих спальных устройств стоял и его топчан.

Опрокинувшись на спину, с досадою подумал, что он захмелел и наверное — сильно. Раньше не пил никогда, пару раз попробовал в школе вина на праздники, но это почти не в счет, вино было слабее воды, зачерпнутой из ведра, так что область житейская эта, многоградусная, скандальная, вышибающая слезы из глаз, была для Вольта совершенно неведомой, запретной… Того, кто переступал эту черту, выгоняли из школы, в лучшем случае переводили в какую-нибудь захудалую семилетку, ютящуюся на окраине Ленинграда, или вообще в области, приписанную к деревне Пупково, или к трамвайному депо, что подле свалки, где мыли колеса не только трамваев, но и фур, телег и даже велосипедов, принадлежавших бравым полевым командам финской армии. Это было уже после войны сорокового года…

Кстати, несколько трамваев в Питере были знамениты настолько, что еще даже до революции попали в отечественную историю. Некоторые прославились в войну — например, "пятнашка", трамвай, который работал все блокадные месяцы и ходил из города прямо на фронт, к линии окопов, и обратно. Четвертый трамвай ходил полвойны, потом из-за нехватки в городе электричества был остановлен.

Маршрут трамвая № 4 пролегал от Голодая к Волкову кладбищу. В блокаду в Питере бытовала печальная присказка (или шутка в кавычках, либо присловье, жанр у этих "поговорилок" — разный и определению совершенно не поддающийся)… Встречаются два блокадника, один из них, отдышавшись малость от неспешного передвижения по улице, спрашивает у другого:

— Как живешь?

В ответ слышит:

— Как трамвай номер четыре: поголодаю — и на Волково.

По Голодаю, значит, и на Волково, где находился знаменитый погост.

Были в Питере еще и извозчики, о которых в будущем обязательно напишут книги… Лихачи, раскатывавшие на роскошных санях с медвежьими полостями, чтобы укрывать от холода своих клиентов, были так называемые простые возчики, этих "водителей кобыл" насчитывалось больше всего, они гоняли на санках без медвежьих излишеств и меховых полостей, катались по проспектам и ваньки, относившиеся едва ли не к самому низкому разряду возниц, с полуразваленными скрипучими санями, едва ли не розвальнями…

Если говорить о прошлом, то в Питере жило целое сословие горожан, которые пользовались только ваньками, — даже в высоких чинах, из родовитых сословий, например, князь Кочубей Виктор Сергеевич, начальник Главного управления уделов, о котором в городе ходило много занятных превеселых историй, — не только устных, но и опубликованных в печатных изданиях…

Князь Виктор Сергеевич ездил на самых захудалых ваньках, едва живых, в дырявых санях, к которым даже подходить было опасно, не то чтобы поехать куда-нибудь, — таким образом князь по мере сил своих поддерживал питерский извоз.

Хоть и было все это еще до революции, в пору, "ушедшую за угол дома", но Вольт еще с восьмого класса школы собирал материал о них, как и о трамваях, среди которых были даже паровые, о гужевом транспорте и первых автомобилях Питера, о пролетках и ломовых телегах.

Перед войной лошади появлялись в больших городах уже редко, запах свежих лошадиных яблок, которые серые, каурые, вороные, гнедые оставляли везде, где только бывали, исчез совершенно, а вместе с ним исчезла и зеленоватая, пахнущая сухой травой душистая пыль, привычная когда-то для Питера, Вольт ее еще захватил… В городе, кстати, только ломовых извозчиков было более пятидесяти тысяч, ванек пятнадцать тысяч, были еще лихачи, были простые… И как написал один видный питерский прозаик, "десятки тысяч коней, коняг, кляч, кровных жеребцов оставляли на мостовых следы своего существования. Утром и вечером, днем и до глубокой ночи". Город благоухал, особенно в сухие теплые дни, лошадиный навоз, превращенный в пыль, поднимался вихрями вверх, достигал третьего и четвертого этажей питерских домов.

Ах, как завораживающе красиво, стремительно, будто большие птицы, раскатывали по Питеру лихачи, медово звенели колокольчики, дробно стучали копыта рысаков, полет ухоженных экипажей снился едва ли не всем питерским бабкам, да и не только им… Питерские рысаки Вольту, первый раз в жизни попробовавшему спирта, тоже снились.

А спирт так лихо и внезапно сморил Вольта, что он даже не заметил, как уснул, — все-таки пацаном еще был, хотя и носил "взрослую" солдатскую форму, которая, впрочем, взрослее его не делала.

Проснулся он ночью — предстоял очередной выезд, вначале в полк противотанковых орудий, от артиллеристов же — к мастерам танковой тяги. А на фронте пахло переменами, сразу на нескольких участках готовилось прощупывание немецких позиций, проведение разведок боем, и командиры частей, в основном боевые полковники и подполковники (впрочем, были и генералы), хотели, чтобы бойцы их шли в бой вымытыми, не чесались, идя в атаку на гитлеровские пулеметы, да и на тот свет, в небесное воинство уходили чтоб чистыми, с молитвой…

Конечно, подготовить их, как было когда-то положено на Руси, не удастся, для этого нужны не только банщики, но и священники, но попарить солдат от души, избавить от "фронтовых подруг", устроить купание в горячей воде, растворяющей зиму, — это будет обеспечено. Командиры могут не беспокоиться.

Проснувшись, Вольт протер кулаками глаза. Он думал, что после вчерашнего обмыва награды Никанора Петровича у него будет раскалываться голова, оказалось — вовсе нет, медицинский спирт был чист, как слеза, никаких сивушных вкраплений, ни капли гадости — Вольт отделался крепким сном и удивленным пробуждением.

— Что, уже пора? — он втянул в грудь побольше застоявшегося теплого воздуха — кислорода не хватало, отметил, что отряд АПК уже проснулся, народ кашляет в кулаки, сплевывая накипь, собравшуюся во рту, кхекает и вовсю смолит простые самокрутки и манерные "козьи ножки", — в общем, жизнь идет.

— Пора, пора, Вольт, — откликнулся дядя Митяй Тесля, он тоже лакомился цигаркой, делал это увлеченно, так, что дым сочился не только из ноздрей, но и из других мест, — в общем, поднимайся, дружок.

— А жарильня наша как, дядя Митяй? Опробовали ее?

— Опробовали, без этого никак, — дядя Митяй хоть и был стар, и одевался неспешно, враскачку, а закончил обмундировываться раньше Вольта. Движения его были экономными и четкими.

Наступал очередной день. Каким он будет, что именно выпадет на долю нестроевиков, чья служба была хоть и неприметна, в глаза особо не бросалась, но без участия которой не обходилась жизнь ни одного воинского подразделения, в том числе и на передовой, — не знал никто.

И что ждало Вольта впереди, какие испытания, какие повороты судьбы и переплетения событий ему предстояло пережить, тоже никто не знал.

Постепенно он привыкал ко всему, что происходило рядом с ним, вокруг него, привыкал к войне, хотя и говорят, что к войне привыкнуть невозможно. Но… Вот именно — "но"…

Это уж как у кого получается. А вообще-то привыкнуть можно к чему угодно, даже к смерти.

РАССКАЗЫ

ДЕНЬ ОТДЫХА НА ФРОНТЕ

Тихие дни на переднем крае в том сентябре выпадали редко, все больше звучал сильный грохот, от которого лопались барабанные перепонки, над землей полз горячий дым, заживо съедающий людей, ревели "юнкерсы", по самые кабины набитые бомбами, а с неба, с облаков падала сырая, с черными прослойками сажи земля.

И все же иногда тихие дни выпадали. Ефрейтор Чигодин хоть и считался связистом, прикрепленным к самому командиру полка, а мотаться ему приходилось не то чтобы по территории полка — по территории всей дивизии, как и лазить с разведкой за линию фронта, иногда застревать там вместе со своей рацией, сидеть на ключе, передавая в штаб сведения о передвижениях фрицев и их техники к передовой… Поэтому, случалось, усталость наваливалась такая, что ни рукой не пошевелить, ни ногой…

Когда нагрузка большая, обязанностей много и все стараешься исполнить с полной отдачей, обязательно где-нибудь образуется слабое место, одно наползет на другое, а потом и на третье, скученность эта может отодвинуть все остальное в сторону, и начальство, понимая, что до бесконечности работать невозможно, снисходит до трудяги-связиста:

— Все, сутки тебе отдыха! Не то нагородишь мне тут, что в морзянке даже Смерш не разберется…

Вот она, благословенная дырка во времени, о которой мечтает каждый солдат, дырка в пространстве, когда можно отдохнуть, либо просто отоспаться, вытянув под каким-нибудь рыжим от недавней жары кустом ноги, а заодно и посмотреть пару светлых снов из своего детства.

Сны заменяют солдату кино и так же, как и фильмы, могут быть горькими, словно корень хрена, вытянутый из грядки в заброшенном огороде, и сладкими, заставляющими любую солдатскую физиономию расплыться в улыбке. Это так хорошо — улыбка на лице человека.

Ефрейтору Чигодину выпал день отдыха, вместе с ним судьба улыбнулась и его напарнику, пожилому солдату Савелову, отцу четырех детей, за которых он здесь, на фронте, болел больше, чем за самого себя, беспокоился, чтобы они там, в далекой тыловой деревне, не хворали, не пропускали уроки в школе, в минуты затишья подбодрял себя тем, что читал их письма и прикладывал к глазам пилотку. Пилотка после этого становилась мокрой, темной, а когда высыхала, на ней проступали белые пятна.

Целых полторы недели до благословенного дня отдыха они вдвоем обеспечивали связь, сидя в крохотном, насквозь пропитанном болотной мокретью блиндажике. Собственно, это даже не блиндаж был, а обычная яма, вырытая на земляном краю болота и накрытая двумя кусками ржавого железа, содранного снарядом с колхозной фермы, расположенной недалеко от линии фронта, еще связисты затащили в яму пару ящиков от 76-миллиметровых снарядов, и все… Получилось жилье на линии фронта.

Небогато, конечно, совсем небогато, но на войне бывало и хуже. И много хуже. Савелов был доволен — эта домовина устраивала его. В окопах люди стояли по колено в жидкой грязи.

Одна беда была — хуже снарядов и бомб, хуже мин, способных залететь даже в кастрюлю с супом и испортить обед целой роте, — сырость. Вода болотная, тухлая, с ядовитыми парами, вредная для здоровья, проступала отовсюду — из стенок ямы, будто стенки эти сплошь состояли из дыр, снизу, из-под сапог, била фонтанами, ну а уж течь сверху ей сам бог велел — сверху на человека валилось все, что положено и не положено, и человек был вынужден с этим мириться, поскольку выхода-то иного не было… Пропитались Чигодин с Савеловым в той яме болотом насквозь; дух болотный, тяжкий, разрушающий легкие, исходил от них, и, наверное, еще долго они будут пахнуть гнилью… Единственное что — только не квакали, как лягушки.

А вот деревня белорусская, в которой им выпала доля немного отдохнуть и хотя бы чуть поспать после многих бессонных ночей, болотом не пахла, хотя и стояла на берегу вязкой бездонной топи, называлась она Горшки. Название, надо заметить, совершенно сухое, сдерживающее всякое кваканье. Видать, в прошлом имела она прямое отношение к гончарному промыслу, мастера тут обитали знатные, за околицей и взгорбок глиняный имелся, и запас рыжей глины там был, да вот только время извело мастеров. Не стало их, а вот нужное дело, которым они занимались, живет в имени деревни до сих пор.

Расположились связисты на самой окраине Горшков, в сарае, который, к удивлению их несказанному, был цел — ни немцы его не сожгли, ни наши, ни народ непутевый, который имеется в каждом селении, не разобрал на дрова, не сгноил, постелив на землю вместо тротуара. Раньше хозяин хранил в сарае сено, и неказистые хлипкие стенки его пропахли душистой травой настолько, что вкусный сухой запах стоял здесь до сих пор.

К сараю примыкал заброшенный огород. Грядок на нем было немного, но то, что было, требовалось потрогать, помять пальцами: может быть, что-нибудь съедобное сохранилось?

Пощупали, помяли пальцами, обнаружили, что кое-где грядки картофелем начинены — крупным, зрелым, гладким… Картошка у белорусов всегда урождалась знатная.

Картошки набрали целую гимнастерку, быстро соорудили костер, протопили его, в рубиново мерцающие угли бросили два десятка картофелин — очень захотелось им печеной бульбой полакомиться.

Штабной повар, к которому были прикреплены связисты, никогда не баловал и не сумеет побаловать такой картошкой солдат.

Затея была хорошая, трогала душу тем, что пришла в нынешний день, на фронт, из детства и настолько расслабила наших героев, что у них даже лица обмякли, распустились, обрели грустное выражение.

Савелов смотрел на свои ободранные, в незаживающих заусенцах руки и растроганно вздыхал.

Сейчас у него под началом была рация с ключом, — все удобства, словом, а раньше — телефонный аппарат и катушка с проводом, который постоянно перешибали осколки, свои и немецкие пули, связь на гусеницы наматывали танки и так далее, иногда нитку цепляли усталые солдаты в пудовых сапогах и тоже рвали провод, — всякое бывало, в общем.

Когда идет бой, а связи нет, и командир полка орет так, что от голоса его дрожат облака, всю тяжесть ситуации приходится разматывать связисту, и он немедленно ныряет в простреливаемое пространство, в свист осколков и пуль, — искать обрыв.

Нитку связи — жесткий изолированный провод приходится пропускать через свои руки, обрывы скручивать и бежать (или ползти, раз на раз не приходится) дальше — до самого последнего обрыва. А потом — назад, в свой окопчик или в землянку, где для связиста обязательно оставляют угол, потому что связь непременно должна находиться под рукой у отцов-командиров.

Проволочные скрутки во время бега рвали ладони до костей, живое мясо висело клочьями, болталось на кусках кожи, не бежать было нельзя: шел бой, и погибали люди.

Чигодину муки эти не были знакомы, он, как выпускник техникума, из военкомата попал сразу на курсы, в царство морзянки, изучал не только работу на ключе, но и ламповую, голосовую рацию, средства связи, с которыми ходили за линию фронта разведгруппы. Вместе с разведчиками по ту сторону немецких окопов ходили и связисты. На нынешний день Чигодин уже был награжден двумя медалями "За отвагу". Награжден, как он полагал, лишь за то, что остался жив. А остаться живым — это очень часто бывает больше, чем совершить героический поступок, за который вручают ордена.

На войне ведь как: выжить для солдата гораздо труднее, чем умереть, слишком много случается разных историй, из которых живым никак не выбраться, а Чигодин выбирался, — везло ему.

Однажды у него стряслось такое — он должен был превратиться в пар, в облачко крови, а не превратился: попал под ковровую бомбежку, которая ничего живого на земле не оставляла, мертвое тоже не оставляла, превращала в воздух, в пыль, в воду, перемалывала строения в щепу и опилки. Чигодин обреченно ткнулся в какую-то мелкую яму, — очень уж мелкой она была, наружу вылезали лопатки, затылок, задница, пятки ободранных сапог, а это все равно, что быть голеньким на ладони, ефрейтор целиком находился на виду, был уязвим.

Один из "юнкерсов" прошел особенно низко, с дырявым железным воем, способным поднять мертвого из гроба, опустошил свое брюхо, и рядом с Чигодиным в землю всадилась тяжелая тупоголовая бомба, удар был такой силы, что ефрейтора метра на полтора подбросило в воздух, потом опустило… Опустило так, что он невольно подумал: все, сейчас он увидит Всевышнего, на землю уже не вернется.

Через несколько мгновений все же вернулся, увидел, что рядом с ним в землю воткнулся фугас, стабилизатор его вздымался над ефрейтором, будто памятник… Бомба не взорвалась.

Когда разведчики разобрали фугас, чтобы из корпуса выковырнуть взрывчатку — очень нужный материал, чтобы разжигать костер в сырые холодные дни, то под взрывателем обнаружили записку на немецком языке: "Помогаем, чем можем".

Нечто подобное случалось и с Савеловым, у него тоже была богатая биография…

Через двадцать минут они выковырнули из углей первые картофелины — горячие, душистые, рассыпчатые, невольно разжигающие аппетит.

— М-м-м! — Чигодин не смог удержать внезапный, сладкий, как в детстве, восторг. — М-м-м! — И у него самого, и у напарника имелось с собою по паре банок тушенки, но при такой аппетитной картошке ни на мясо, ни на тушенку совсем не тянуло. Печеная картошка была вкуснее первоклассного американского продукта.

Когда они решили отдохнуть, растянувшись на теплой сентябрьской земле, у костра, подстелив под себя по охапке резики — болотной травы, неожиданно нагрянули гости — три женщины.

Одна была, по мнению Чигодина, совсем старая, пора на погост, хотя возраст у нее вряд ли был более сорока, с прядями седых прямых волос, вторая — помоложе, с внимательными серыми глазами и горькими морщинами, пролегшими в углах рта, а третья… Третья была цыганка, в возрасте которой вряд ли сам черт сумеет разобраться: вроде бы молодая и в ту же пору — не совсем молодая… Глаза, например, молодые, а губы, хоть и яркие, но в морщинах, — губы были старые. Вот и разбирайся, молодая она или старая? Без двух, а то и трех наркомовских паек не разберешься.

Лицо у цыганки было печальным, — а Чигодин никогда не видел печальных цыган, и это его удивило… Видать, тень от какого-то горя сидела у нее в душе, мешала дышать.

Темные руки цыганки были заскорузлыми, с жесткой, почти одеревеневшей кожей на пальцах, видно было, что жизнь эта женщина вела не праздную, понять ее было несложно, — Чигодин это понял и проникся к цыганке уважением.

Как старший по воинскому званию он поднялся, повел рукой вокруг себя:

— Садитесь, пожалуйста, гостями будете.

— Гостевать нам некогда, сынок, — проговорила старшая из пришедших, — к зиме надо готовиться. Если не приготовимся — помрем в холода. Зима у нас бывает такая, что кожа на пятках лопается. — Она огляделась. — Раньше на этом болоте было много диких уток… И что интересно — селезни ихние все время наших домашних уток старались увести. А сейчас ни одной утчонки… Неужто улетели?

— Нашей вины в этом нет, уток мы не видели. — Чигодин не знал, что предложить гостьям, развел руки в стороны, поклонился пришедшим. — Угощайтесь печеной картошкой. Мы с моим товарищем, — он покосился на Савелова, — мы даже детство свое вспомнили…

— Да-да, — поддакнул своему напарнику Савелов, — так вкусно ели картошку только в детстве, — губы его тронула смущенная, какая-то несмелая улыбка.

Чигодин удивился тому, что напарник его заговорил, обычно он предпочитал молчать, — думал о чем-то своем, либо вслушивался в пространство, словно бы хотел засечь там знакомый голос. Савелов скучал по своим домашним, особенно по детям, он уже полтора года находился на фронте, дважды был ранен, но до сих пор не мог отвыкнуть от небольшого домика своего, выкрашенного перед войной в защитный цвет, от четырех детишек — Ваньки, Петьки, Варьки и Алены, от жены своей Евдокии Сергеевны… Он до сих пор находился с ними.

— Картошка у нас у самих есть, — сказала старшая гостья, — земля здешняя, спасибо, не обижает, только вот какая штука: на тридцать семь домов, в которых ныне живут люди, ни одного мужика нет, никого не осталось, даже мальчишек нет, — всех забрала война. Хозяина этого огорода, — она пристукнула старым брезентовым полуботинком по земле, — последнего мужчину в Горшках, семидесятисемилетнего Струка Егора Ивановича за полтора месяца до вашего прихода убили немцы… Как же нам куковать дальше без мужчин, а?

Этого Чигодин не знал. Вопросительно приподнял плечи. Савелов тоже не знал и тоже приподнял плечи: одно плечо, левое, — повыше, второе, правое, на котором всегда висела тяжелая трехлинейка, оттянутое, — ниже.

— Мы вот чего хотим, — продолжила свою речь старшая гостья, — хотим обратиться к вашим командирам… — Она замялась на мгновение, похоже, не знала, не определилась еще, как, какими словами сформулировать свою просьбу. — В общем, решили обратиться к командирам, чтобы в деревне нашей оставили хотя бы одного солдата. Иначе все мы погибнем, вся наша бабская деревня, это совершенно точно. — Гостья закашлялась, сжала губы в горсть, глянула повелительно на своих спутниц — то ли требовала, чтобы они тоже высказались по "наболевшему вопросу", то ли, наоборот, окорачивала их: мол, сама, без всякой помощи справлюсь с общественным заданием, обтерла пальцами губы и добавила с пронзительной напористостью, внезапно натекшей в голос: — Так что, товарищи мужчины, выбирайте, кто из вас останется в деревне Горшки? Конечно же, лучше, если останется молодой… — Она оценивающим взором окинула Чигодина с головы до ног, потом перевела взгляд на Савелова.

— Это как, это как? — обеспокоенно забормотал Чигодин, отрицательно мотая головой. — Нет, это не получится.

— Почему не получится? Красная Армия отдала на съедение немцам, скормила им всех наших мужиков, так что она должна восстановить нам поголовье… Обязана просто! Уверена — все получится, товарищ хороший, вот увидите!

Чигодин перестал мотать головой, взгляд у него был удивленным: надо же, как у тетки все просто и легко, — все равно что дополнительную порцию кирзухи с салом съесть… А все очень непросто.

— Нет, нет, — пробормотал Чигодин ошеломленно, — так нельзя, не положено!

— Ну, если начальство ваше заявит, что не положено, то мы одного из вас выкрадем. За ноги, за руки и под прикрытием кустов — в ближайшую хату.

— Ты уж совсем Красную Армию запужала, Федотовна, — густым басом упрекнула старшую цыганка.

— Да мы пуганые, чего нас пугать еще, — выдавил из себя негромко Савелов, — к тому, что было и есть? Бесполезно, дорогие наши женщины, — он подул на пальцы — горячая картофелина чуть не припаялась к коже, другой бы вскрикнул от боли и выматерился, а Савелов только расплылся в улыбке. Чигодин понял: дедок прошлое вспомнил, молодые годы свои, и теперь ему все нипочем.

— Вы хотите, чтобы нас судил военный трибунал? — спросил Чигодин. — Как дезертиров?

— Упаси Господь, — старшая отмахнулась от ефрейтора сразу обеими руками. — В жизни не думала об этом, не желала. Желаю вам только добра и еще раз добра. И главное, мужики, чтобы вы были целы. Так что подумайте — вдруг останетесь у нас? А? Не обидим, — голос у старшей гостьи малость угас, потишев, он сделался добрее: старшая преображалась на глазах. — Мы вас так запрячем, что ни один трибунал не найдет.

— У нас еще и особый отдел есть.

— Особый отдел тем более не найдет, — старшая гостья протянула к Чигодину руку. — Ну-ка, дай мне, сынок, бульбину поувесистее. — Особо увестистых картофелин не было, поэтому Чигодин выкатил из углей картошку посимпатичнее — не крупную, но и не мелкую, среднюю, скажем так.

Федотиха положила ее, пысящую искрами, себе в ладонь, подержала с полминуты.

— Хорошо греет, — похвалила, — зимой одна радость — горячая бульба. В руке подержишь — душу себе согреешь. Потрясающий дар Божий — картошка. В оккупации удивляло нас одно — немцы картошку не жаловали.

— Фрицы считают — от картошки брюхо вырастает быстрее, чем от сала, — сказал Чигодин. — Висит потом кулем, по земле скребется.

— Один немецкий фельдфебель внушал нам, что в Германии картошку едят только свиньи да восточные рабочие.

— Доберемся до Германии — заставим их полюбить картошку. Чтобы поняли: копченые сосиски рядом с картошкой — ничто, жареная облатка от колбасы.

— Значит, не хотите остаться в Горшках?

— Хотим, но не можем.

— Не нравятся вам наши Горшки?

— Очень нравятся. Но вы же не хотите, чтобы нас в каком-нибудь старом тире расстрельная команда поставила к стенке?

Из ближайшего болотного бочага, раздвигая крыльями белёсую, пахнущую гниющей травой дымку, прилетела худая, как доска от снарядного ящика, цапля и, пощелкав клювом в сторону людей, вытянула тонкие проволочные ноги и опустилась на зеленую, с острыми лезвистыми стеблями травы куртину.

"Голодная, — понял Чигодин, — с лягушками на болоте — перебои. Может, тут не только немцы стояли, но и какой-нибудь французский батальон, и любители лягушиных ножек не замедлили отметиться… Кто теперь будет кормить голодных журавлей и цапель? Французы? Или какой-нибудь слезливый шарфюрер СС, случайно залезший в элитные войска Германии?"

— Змеи в этом болоте водятся? — неожиданно спросил Савелов.

Федотиха руками всплеснула так, что картошка у нее чуть не вылетела из пальцев — очень удивилась вопросу.

— Болото без змей — это не болото. Такого в природе не бывает.

— Змеи кусачие?

— Как сказать! Гадюки у нас, ужи и щитомордники. Чаще всех кусаются щитомордники, ужи совсем не кусаются… Точнее, кусаются, но только весной, когда у них происходит это самое… Ну, любовь. В любовь когда играют, — Федотиха внезапно умолкла, задумалась о чем-то своем.

— Может, еще печеной картошечки? — предложил ей Чигодин. — Пока горячая…

Федотиха вздохнула и встрепенулась.

— Нет-нет, — качнула энергично головой, Чигодин подумал, что из нее получился бы хороший председатель колхоза — умеет действовать на людей. Прирожденная актерка… Артистка, бишь. Заговорит кого угодно, даже старую, погруженную в грустные мысли лошадь.

— Щитомордники еще считаются у нас справедливыми змеями. Как судья Салтанова из райцентра.

— Это как? — непонимающе спросил Савелов.

— До войны у нас работала судья, которой начальство приказывало засудить какого-нибудь бедолагу за смятый колосок, дать ему десять лет колымских лагерей, а она ему хлоп — оправдательный приговор. И так было долго — до тех пор, пока ее не перевели в другое место, вполне возможно — на ту же Колыму, в лагеря. Салтановой не стало, а слава о ней живет до сих пор.

— Щитомордники здесь, извините, при чем? — спросил Чигодин.

— Немцы назначили нам нового старосту… Обычно старост назначают из местных, а тут решили привлечь мужика из другого района, чужака. Ни одному человеку в Горшках он не понравился… Бывают такие люди — с особыми физиономиями — сколько на них ни смотри, ничего хорошего не найдешь. Так и у господина нового старосты. Для начала он прошелся по деревне, выбирая себе дом. Причем его совсем не интересовало, живет кто-то в доме или не живет… Подобрал он себе дом, в котором коротал старость старик-землемер по фамилии Латкин. Он родился у нас, в Горшках, работал в районе. Честный был мужик, не пакостливый, старался помогать, кому нужно и можно — ослабшим от болезней, старушкам, путающимся в собственных галошах, людям, оставшимся без денег… В общем, старику Латкину новый староста предложил освободить свой дом, — сказал, что тот живет не по чину. Латкин съезжать не стал. Тогда появились немцы, засунули голову ему под микитки и увезли в район. В общем, человека не стало. Староста занял освободившуюся хату.

— Грустная история, — Чигодин не выдержал, вздохнул. — Только при чем тут щитомордники?

— Да притом! Они за человека обиделись, понятно? Прошло две недели. Чужак вел себя в Горшках как оккупант, придирался ко всему, даже к форме носа и ушей — лопоухая та либо иная баба или не лопоухая? Или какие у нее ноги, кренделем или двумя прямыми линейками? Непонравившегося человека он мог запросто определить в нети… Туда, где Макар телят не пас… А это было плохо. Двух человек он с полицаями отправил в район, в комендатуру, откуда они уже не вернулись. Когда стало окончательно понятно, что в деревне появился враг хуже оккупантов, наш староста однажды утром обнаружил на кухне змею. Она лежала в хлебной корзинке, свернувшись клубком. Староста заорал благим матом и выскочил из хаты. Едва он успокоился, как из-под печки вылезла вторая змея. Староста в страхе запрыгнул в грязных сапогах на чистую постель. Вечером обнаружил двух щитомордников, лежавших на кровати. Когда он попробовал согнать их и взял в руки веник, змеи кинулись на него. В результате староста сбежал из дома в сарай…

Цапля, озабоченно крутившая головой среди прямых стеблей резики, вновь просяще защелкала клювом и сделала несколько шагов к людям.

— Жрать мочалка хочет, оголодала, — сказала Федотиха и бросила цапле половинку картофелины, которую держала в руке. — Ешь, пока живот свеж!

— Ну и что дальше со старостой? — поинтересовался Савелов.

— Дальше? Дальше он попробовал призвать на помощь своих хозяев-немцев, да хозяева оказались в змеях не очень сильны, полопотали немного по-своему, по-фрицевски, и уехали. Со змеями воевать — это вам не над бабами изгаляться. — Федотиха прервалась и, нагнувшись с костяным глухим скрипом, бесстрашно сунула пальцы в горячие угли, выволокла из них увесистую картофелину — пожалуй, самую внушительную из всех, что закладывал в костер Чигодин.

"Чутье имеет бабка, нашла картошку, которую я в костер даже не совал, — с одобрением отнесся к действиям Федотихи Чигодин, — ее неплохо бы в полковую разведку зачислить — польза бы была".

Вторая женщина — помоложе и посимпатичнее Федотихи и цыганки — молчала, словно бы и не собиралась выступать, ее лицо с ямочками на щеках было сосредоточенным и печальным, цыганка тоже молчала.

— Но это еще не все. — Федотиха недрогнувшими пальцами разломила картофелину, от вкусной мякоти пошел розовый парок, и сама картофелина была розовой — видать, редкий сорт имела бульба. — В конце концов староста бросил дом землемера и переехал в другую хату, на противоположный край деревни. Расположился. Ходил тише воды ниже травы, ховался, чтобы щитомордники его не засекли, и все-таки проснулся однажды, пошел к ведру, а на кухне у него пара щитомордников орудует. Змеи нашли его по запаху и сели на пятки. — Федотиха раскрыла рот пошире, показала народу два зуба, которыми была вооружена, один зуб в верхней челюсти, другой в нижней, и кинула туда половину разломанной картофелины. В следующий миг захлопнула рот — и горячей половины благородной бульбы словно бы не бывало.

Мужественная была женщина, эта Федотиха, героическая: раскаленную картофелину, способную прожечь в желудке дырку, проглотила и не поморщилась.

— Прошло еще немного времени, наш староста сунул свои кальсоны с портянками и пару рушников в чемоданишко, скрючился под ним, будто старик, у которого болит желудок и пешком ушел из деревни. Змеи расплатились с ним за обиженного человека, вот так-то, молодые люди…

Поучительная история, ничего не скажешь, только старосту этого не жалеть надо, а под суд его. Как предателя. Чигодин подумал об этом, и рот у него отвердел невольно, губы сжались.

— Дай-ка я тебе, молодой-хороший, погадаю, — цыганка протянула к Чигодину руку, — вручи-ка мне свою ладонь.

Слышал Чигодин от кого-то из старых солдат, воевавших еще в Первую мировую, что на фронте надо избегать две вещи: нельзя фотографироваться — это раз, и два — не испытывать свою судьбу гаданием. Второе очень вредно для здоровья, скажем так… Совет, конечно, ценный, его нужно иметь в виду, но и другие советы нельзя выпускать из вида. Чигодин подумал, подумал и протянул цыганке ладонь.

— О-о, у тебя будет долгая жизнь, молодой-хороший, — с ходу зацепившись за главную линию, рассекавшую чигодинскую ладонь почти пополам, уважительно произнесла она. — Это главное, все остальное для тебя, я думаю, неинтересно, — тут цыганка внезапно откинула голову назад, всмотрелась в Чигодина словно бы издали, с большого расстояния. — Будет у тебя, солдатик, один случай, один за всю твою войну, и вообще за всю твою жизнь, когда ты должен будешь погибнуть, — на все сто процентов, между прочим, должен, но ты не погибнешь.

— Что за случай? — неожиданно встревожившись, вскинулся Чигодин.

— Если бы я знала, предупредила бы специально, но ни линии ладони, ни карты этого не говорят. Единственное, что могу тебе сказать — опасайся пламени, взрывов, вообще любого огня, — будь аккуратен, и долгая жизнь тебе будет обеспечена.

Конечно, на предсказания цыганки можно было бы не обращать внимания — вообще никакого, вот ведь как, но Чигодин побаивался гадалок с детства, считал их явлением потусторонних сил и предупреждающие слова смуглой черноглазой женщины запомнил, они врезались в память, будто твердые буквы, впечатанные в некий мягкий материал… А материал этот податливый, способен приспособиться к судьбе любого человека, даже прилепиться к телу, и помрачнел.

Где-то далеко грохнуло орудие крупного калибра, от звукового удара дрогнула земля, небо зашевелилось, и тяжелый снаряд неспешно покатил по воздуху на немецкую сторону… Через несколько мгновений сделалось тихо.

Пахло осенью, болотной мокретью, прелой травой, чем-то еще, присущим только болоту, Чигодин не знал этому названия, а думать над чем-то в столь редкий день отдыха (на фронте таких дней почти не бывает) совсем не хотелось.

Пусть мозги малость отдохнут, из ушей высыплется часть застрявших там писклявых звуков морзянки, виски перестанет сдавливать пространство, которое надо постоянно слушать, обращать внимание на каждый всхлип и шорох…

Савелов вытянул голову — не раздастся ли второй выстрел дальнобойного орудия, пожевал губами, потом ковырнул пальцем в ухе, словно бы плохо слышал, — нет, выстрел не раздался, и Савелов вновь вобрался в самого себя.

Деревенская делегация, которую Савелов на свой лад назвал депутацией — красиво, в общем-то, — удалась, женщины ушли, лишь цыганка обернулась, на ходу перекрестила двух солдат, сидевших у слабо дымящегося костра, и исчезла… Чтобы выжить, женщины эти будут ловить солдат из других частей, заманивать к себе — и, глядишь, где-нибудь, с кем-нибудь, что-нибудь и получится…

Хотя вряд ли…

Недалеко от костра проползла гладкая черная змея, блестящая, словно бы ее надраили качественным офицерским гуталином, остановившись на несколько мгновений, заинтересованно замерла на миг и поползла дальше.

— Гадюка, — определил Савелов.

— Гадюка? Гадюки же бывают совсем иного колера — серые, бежевые, коричневые с рисунком по всему телу, а эта черная, как полковничий сапог… И — гладкая.

— На болоте, как правило, водятся черные гадюки, причем по большей части — только они, а землистые, с квадратным рисунком, серые и бежевые — в местах сухих, где воды иногда нет вообще.

Вдали снова обозначилось орудие, громыхнуло, заставив задрожать небо, небольшие плоские облака, ползущие по выцветшему пространству, дернулись, словно бы подбитые ветром, разом очутились у горизонта, а над болотом, над пятаком земли, где уже начал остывать костер с печеной картошкой, над тощим лесом, съеденным топью, басовито гудя, прополз тяжелый "чемодан".

Чигодину показалось, что снаряд можно было увидеть невооруженным глазом, но это был обман, — самого себя вообще обманывать легко, скорость у снаряда-чемодана была высокая, не уследить, а глаз человеческий — прибор очень несовершенный. На этот раз мигом пропало ощущение безмятежности, снаряд, ушедший в немецкие тылы, все уволок с собою, в том числе и тишину, облюбованную болотными обитателями.

Напарник Чигодина, сгорбившийся над костром, стремительно выпрямился, словно бы получил заряд молодой бодрости, вскинул руку в командном движении:

— А не пора ли и нам собираться в дорогу?

— Еще не пора, Савелов… Погоди немного. Жалко, шинелей наших нет с нами, можно было бы поспать немного, — Чигодин выбросил руки в стороны, сладко похрустел костями.

— И без шинели можно обойтись, резики нарвать, куги — очень хорошая постель получится.

— Резика и куга — это слишком жестко, вся задница будет в порезах, — Чигодин засмеялся, повертел головой, — у резики, вон, и название соответственное, чуешь? Не знаешь ты природу, Савелов!

Отвечать Савелов не стал, только усмехнулся. Хотя весь вид его красноречиво одергивал Чигодина: "Пошел бы ты, ефрейтор, знаешь куда!" Ефрейтор это понял, прочитал мысль напарника с первого слова до последнего и снова засмеялся.

Смех его был добродушным, успокаивающим, ничего обидного для Савелова в нем не было, заросли куги, обрамлявший край болота, услышав смех, зашевелились, зашелестели жестяно, в черной пучине стоячей воды что-то недовольно буркнуло… Все здесь было взаимосвязано, один звук рождал другой, запах болота, который поначалу лез не только в ноздри, но и в уши, и в рот, заставлял слезиться глаза, исчез. Он словно бы растаял в воздухе, смешался с неспешным легким ветром, сместился куда-то в сторону, возможно, даже нырнул в черную бурлящую пучину.

— Хорошо все-таки тут, — Чигодин вновь покрутил руками в воздухе, похрустел усталыми костями, несколько раз сжал и разжал кулаки, сделал наклон в одну сторону, потом в другую.

— Физкультурник! — насмешливо хмыкнул Савелов. — По нашему общему окопу соскучился? Никуда он от нас не убежит… Или убежит?

Чигодин воспринял внезапный наскок напарника миролюбиво, будто в дряблом старческом голосе того не прозвучало ни единой твердой нотки… Савелов жил по принципу: "Солдат спит — служба идет", но при этом очень важно, где солдат находится. Если он спит в окопе, обложившись гранатами, — это одно дело, и совсем иной коленкор, когда он сидит на теплой кухне и, клюя носом, неторопливо чистит картошку.

Понятно было Чигодину, что если воевать по-савеловски, то с берега этого болота можно вообще не уходить и, регулярно подогревая костер, загружая его картошкой, провести здесь время до конца войны.

Но кто тогда будет добивать фрицев? Кто им накостыляет по шее? Пушкин? Чигодину сделалось грустно: все-таки разные они с Савеловым люди. А с другой стороны, напарника можно понять — у него остались дети, четверо ртов. Их надо выходить, воспитать, поставить на ноги во взрослой жизни. Это Савелов сможет сделать, если только останется живым.

Погибнет — и детям его придет кердык. Поэтому Чигодин не ругал напарника.

— Охо-хо, — болезненно поохал он, поискал глазами резику помягче: Савелов прав — надо нарвать этой лезвистой травы, бросить на землю да подремать малость, обдумать цыганкины слова — ведь на ровном месте, из ничего они не могли родиться…

На войне принято верить в приметы, и если человек неожиданно что-то засек, прочитал в разбитом карманном зеркальце или в птице, всадившейся в окно и напрочь вынесшей своим телом стекло, что-то скорбное, разглядел беду, готовую встать перед ним, то командир, если есть возможность, постарается такого бойца пару дней подержать в землянке и ни в атаку, ни в разведку за линию фронта не посылать.

А через пару дней, глядишь, и изменения произойдут, линия его судьбы выправится — жизнь-то, несмотря на обилие смертей, идет, старых, отвоевавших свое солдат закапывают в землю, на их место приходят новые солдаты, каждый со своей судьбой, все ставится на кон и оказывается в общем котле, и кто какую спичку вытянет, короткую или длинную, никому не ведомо.

Народ под пулями, в окопах засекает всё, все приметы, даже ничего не весящие, совсем незначительные, — и правильно делает…

Под вечер неожиданно выглянуло солнце, вызолотило болото, населило его яркими красками, небо сделалось жемчужным, обрело морскую глубину. Чигодин произнес ошеломленно:

— Красота-то какая… Красота! Уходить не хочется.

Но уходить надо было, и он, вздохнув напоследок, покинул вместе с напарником гостеприимный, так понравившийся им обоим уголок земли.

Прошло немного времени. Осень окончательно овладела пространствами, заменила одежду на деревьях, леса сделались голыми, какими-то съежившимися в предчувствии холодов, прозрачными настолько, что стали видны все внутренние недостатки, кости и суставы, которые в летнюю пору были надежно скрыты. Звуки лесные, совсем недавно тихие, почти робкие, сделались громкими, лезли теперь в уши, заставляли людей держаться укрытий, навесов, ям, мест, куда можно нырнуть и вжаться в землю, даже срастись с ней.

Тогда и пуля, приготовленная конкретному человеку, пройдет мимо либо встретит в полете ветку дерева и нырнет в сторону, и запал в гранате, брошенной в окоп с красноармейцами, окажется отсыревшим и не сработает, и бомба, угодившая в дом, не взорвется, поскольку антифашисты еще на заводе превратили ее в обычную железку, подсунув под взрыватель записку со словами привета… Все зависит от везения.

Разведгруппу, в которой находился Чигодин, засекли немецкие наблюдатели. Группа шла налегке, без языка, на руках у разведчиков находились важные штабные бумаги, которые надо было как можно скорее доставить на нашу сторону, — целая сумка, отнятая у раненого в схватке фрица-майора, которого пришлось застрелить, — пухлая, кожаная полевая сумка, набитая под завязку, — пряжка едва застегивалась.

Группу пропустили в редкий изломанный лесок и накрыли плотным минометным огнем. Каждый пень, каждая точка в этом леске были хорошо пристреляны.

Накрыли группу залпом, кучно, ударили по меньшей мере пять или шесть минометов, уйти от осколков не было возможности.

Визжащая, раскаленная в полете мина шлепнулась на землю метрах в пяти, ну, может быть, в семи от Чигодина; в той напряженной спешке, с которой надо было покинуть пристрелянный лес, многие детали вообще оставались за пределами внимания, не застревали ни в голове, ни в сознании. Следом за смачным шлепком раздался взрыв.

Над головой Чигодина что-то мелькнуло, уши чуть не выдавил резкий свист, опалил кожу на лице, сдавил виски… Только потом, спустя несколько мгновений, он понял — это был оторванный хвост мины, сам стабилизатор. Все, он убит!

Глотку буквально разорвало от земли и гари, в ней очутившихся, пробка плотная, будто из резины отлитая, мертво засела в горле, ни протолкнуть ее внутрь, ни выплюнуть, во рту появился вкус плохого мазута, который штабные шофера пренебрежительно называют прокисшим либо того пуще — тухлым, попадался он среди трофейных материалов довольно часто, хорошо шел на смазку заскорузлых сапог, от него даже задубевшая кирза делалась мягкой, но очень уж этот мазут был противен.

У взорвавшейся мины не было мертвой зоны, — это только у снаряда она может быть, да и то не всегда, а у мины осколки сбривают все заподлицо, траву выкашивают чище косы, даже землю малость захватывают… Остается лишь голое место, голяк.

Стабилизатор, просвистевший над головой, словно бы отмашку дал, Чигодин едва лицо успел прикрыть ладонями, но все равно яркий горячий сноп опалил лицо, руки, даже шею, сорвал с плеча рацию и с силой швырнул на землю — только стекляшки, лампы и конденсаторы зазвенели… Чигодина тоже швырнуло на землю, положило рядом с рацией. Несколько мгновений он находился в сознании, но очень скоро его накрыла густая бурая пелена — будто солдат нырнул в преисподнюю и поплыл куда-то, во что-то неведомое, тревожное, рождающее оторопь и боль, — поплыл, поплыл…

Рядом с ним еще рвались мины — их было, наверное, не менее десяти, он слышал громкие хлопки, телом ощущал толчки земли, на которой лежал, резкие удары эти сбивали ему дыхание, но потом все стихло.

Когда очнулся, понял, что лежит на мертвой поляне, где, кроме него, нет никого живых. В десяти метрах от Чигодина в скрюченной от боли позе, плотно сжав окровавленные губы, лежал командир группы лейтенант Гудилин, чуть дальше — сержант Крылов, сельский кузнец, человек огромной физической силы, легко поднимавший на плечах лошадь, за ним, завалившись на спину, распластался шустрый насмешливый одессит Шляпкин, умевший до икоты развеселить разведчиков, в стороне лежал вдавленный в землю новичок, прибывший с последним пополнением, боксер Куренной…

Никто, кроме Чигодина, не вышел из шквального огня. Рация, валявшаяся в нескольких метрах от него, была словно бы гвоздями истыркана, дырка лепилась на дырке, страшно смотреть… А Чигодину — ничего. Только голова гудела. Перед глазами, будто стремясь наползти на тела убитых, плавали жидкие кровянистые пятна. Воздух словно бы был пропитан кровью. Чигодин застонал, откинулся назад.

Через несколько минут приподнял одну ногу. Вроде бы цела. Чигодин пошевелил в сапоге пальцами, обернутыми портянкой, — кажется, шевелятся. Боли не было — значит, левая нога в строю. Такие же манипуляции он произвел и с правой ногой. Также ни боли, ни ломоты в костях, нога слушается…

Значит, в строю обе ноги. Это было хорошо. Есть надежда, что он выберется отсюда. Чигодин ощутил, как у него обрадованно задрожали губы, еще немного, и они заплясали, словно бы рядом не было убитых ребят, товарищей по группе… Едва он подумал об убитых, как в глотке возник нехороший слезный скрип.

Сквозь дым плавающих красных пятен он увидел сумку с немецкими документами, которую мертво зажал в своих руках убитый лейтенант Гудилин, ремень, чтобы сумка не оторвалась во время бега по лесу, не уплыла, — они целых четыре километра уходили от немцев бегом, приняли короткий бой, застрелили двух собак и двух автоматчиков, — лейтенант намотал на правый локоть.

При виде сумки Чигодин застонал вновь: эта сумка ведь должна уже быть на нашей стороне, в разведотделе. Он не знал, не мог определить, сколько времени находился без сознания.

Выбив изо рта серую, смешанную с гарью слюну, он приподнялся, перевернулся, становясь на колени, замер, слушая себя и одновременно понимая и совершенно не понимая, жив он или мертв? Ведь он должен быть издырявлен осколками, как и его рация, истечь кровью, а на нем, кажется, не было ни одной дырки… Даже ни одной царапины не было, вот ведь как. То ли повезло ему так сильно, то ли ангел во время налета стоял за его спиной.

В общем, произошло что-то такое, чему нет объяснения. Даже названия, и того нет.

Он на коленях подполз к лейтенанту, смотал с его локтя ремень объемистой немецкой сумки, перекинул его через шею и, шатаясь, едва держась на ногах, поковылял в сторону многослойной автоматной стрельбы, туда, где проходили две линии окопов, наша и немецкая.

Чигодин пока понятия не имел, как и где будет переходить линию фронта, с кем ему придется столкнуться, в кого стрелять, но одно знал точно — эту линию он перейдет обязательно и сумку доставит в штаб. Иначе получится, что целых четыре жизни потеряны впустую. Четыре!

Одурелость, в которой он пребывал после удара мины о землю перед его носом, понемногу проходила, к Чигодину возвращались силы, способность ориентироваться и мыслить, очень быстро восстановилось дыхание — он вернулся на круги своя… Во рту сделалось чище — исчез соленый вкус крови, язык не обволакивала маслянистая пленка отработанной смазки, ни солидола тебе с тавотом, ни гари с пеплом, в голове начало яснеть — ну словно бы из нее сама по себе вытряхивалась какая-то мокрая вата, облегчала мозги.

Шансов одолеть незамеченным линию фронта у Чигодина было мало, строчка окопов у фрицев не имела пустот, укрепления были выстроены в несколько рядов, проход надо было проламывать танками, и все-таки Чигодин прошел… Сделал это в сумерках, когда человеческие фигуры тают в воздухе, делаются обтекаемыми, готовыми в любой миг раствориться… Колдовство какое-то!

Он прошел в десяти метрах от немецкого солдата, сидевшего, будто озябшая сгорбленная кукушка, в мелком окопчике охранения, и тот даже голову не повернул в его сторону. Может быть, спал?

Да нет, не похоже было, чтобы он спал.

Точно так же Чигодин одолел танковый заслон, замаскированный свежими ветками, еще не успевшими завянуть, — срубили их совсем недавно, в яму, под прикрытие внушительного земляного бруствера был загнан большой, с задымленной броней, весь в копоти "фердинанд", экипаж его почивал под днищем, прикрытый сбоку гусеницами, — отдыхал, несмотря на недалекую стрельбу.

Мимо танковой засады Чигодин прополз на животе, стараясь не издать ни одного звука. Это у него получилось.

Сумка с бумагами, которую он теперь тащил вместо разбитой минными осколками рации, того стоила. Хотя за то, что Чигодин вернется в полк без рации, по головке его не погладят, это точно…

Когда он уже миновал засаду, из-за бруствера, туго оббитого лопатами, неожиданно показался фриц с жидкими льняными волосами, вольно падающими на бледный лоб и начал взмахивать руками — решил сделать зарядку. Чигодина он не видел, словно бы тот был накрыт шапкой-невидимкой, движения доморощенного физкультурника были резкими, четко прорисованными, словно бы фриц готовился к каким-то гимнастическим соревнованиям.

Чигодин стремительно прижался к земле. Немец находился буквально в пятнадцати метрах от него, смотрел почти в упор и не переставал размахивать руками, он словно бы ослеп от осознания важности своего занятия, не видел русского, сжавшегося настолько, впрочем, что его невозможно было отделить от тени, приклеившейся к его телу.

Вторым номером немец начал делать наклоны влево-вправо, сейчас он очень был похож на школьника, готовящегося сдавать нормы БГТО — "Будь готов к труду и обороне", Чигодин сам когда-то сдавал эти нормы, а потом нормы повыше — на значок ГТО второй степени… Хорошие были времена, воспоминания о них до сих пор заставляют восторженно горячеть лицо…

Сделав несколько упражнений, немец присел, встал, присел, встал, отвернулся в обратную сторону и долго опорожнял свой мочевой пузырь. Затем с чувством отменно выполненного долга снова полез под прикрытие бруствера…

Чигодин пополз дальше.

Через два с половиной часа он находился уже на нашей территории. Бумаги, которыми была набита сумка, отнятая у штабного немецкого майора, оказались настолько ценными, что начальник полковой разведки, подполковник с роскошными, под Буденного, усами и седой головой много повидавшего человека, воскликнул обрадованно:

— За такую добычу надо как минимум давать орден Красного Знамени!

Но ордена Чигодин не получил, ему вручили награду традиционную, которую он уже имел в количестве двух штук — серебряную медаль "За отвагу", третью по счету, и ефрейтор был ею доволен. Всякая награда — это ведь подарок, попадающий под старое солдатское правило: "Дают — бери, бьют — беги!"

Зато в полку не было ни одного человека, который имел бы столько медалей "За отвагу", Чигодина не обогнать, он пребывал в единственном числе, об этом какой-то шустрый старшина даже статейку в дивизионной газете тиснул.

Статьей этой Чигодин не был доволен — слишком плотно старшина набил ее разными красивостями, звонкими словами, призывными выражениями, их было столько, что как минимум половину хотелось выколупнуть из общего пирога, сократить текст, но вскоре стало не до этого, и он про непутевую заметку забыл.

Войска шли на запад, крушили бетонные немецкие укрепления, будто картонные, только пыль да мелкая крошка от разбитых камней разлетались в разные стороны, — ничто уже не могло остановить Красную Армию.

Понятно было, как ясное солнышко в погожий день, — скоро мы будем праздновать победу, и становилось жалко до слез, когда кто-то попадал под немецкий свинец и оставался лежать в могиле на обочине какой-нибудь ухоженной, с мылом вымытой проселочной дороги, — часто случалось, что и плакали по тем, кого не стало…

Судьба оберегала Чигодина, цыганка это прочувствовала точно — умела угадывать судьбу, предсказывать будущее, жаль только, что она не могла предсказать того, что будет после войны и чем обернется для вчерашних солдат жизнь… В том числе и для Чигодина. Видать, это было выше ее сил и возможностей.

Визит в "конюшню"

Не думал, не гадал фронтовой корреспондент Игорь Горохов, что сорокалетие свое встретит в Кабуле, в условиях войны, под звонкий грохот танковых моторов и стук автоматной стрельбы.

Танковые патрули выходили на улицы города в шесть часов вечера, после чего, как по команде, на Кабул наваливалась темнота. Происходило это быстро, в считанные миги. Солнце, еще несколько минут назад бывшее незамутненным, ярко светившим в небе, вольно растекавшимся по глубокому светлому пространству, неожиданно обтягивалось темным металлическим ободом, съеживалось и уменьшалось едва ли не вчетверо, на земле появлялись длинные искаженные тени, и душный железный жар, царивший в городе, обрезало почти разом.

Ровный гул, висевший над Кабулом, разрывался, будто гнилая тряпка, из бурдюка этого, ставшего дырявым, высыпалась начинка и раздавались первые выстрелы.

Ребята, сидевшие в диспетчерской на аэродроме Ходжа Раваш в Кабуле, пообещали Горохову презент на день рождения, — он прибыл с грузовым Илом, привезшим из Ташкента в сороковую армию арбузы и свежую капусту для солдат… Среди мешков с дарами природы прибыли две бутылки шампанского, стоявшие в эмалированном железном ведре с привязанной к дужкам крышкой. Между темными стеклянными емкостями была засунута большая арбузная корка, чтобы бутылки не раскололись в полете.

Бутылки долетели благополучно, не треснули, не всадились в какой-нибудь железный кронштейн при посадке, не взорвались, хотя в этом случае напиток мог бы остаться в ведре и его можно было бы, процедив через марлю, использовать, но одно было плохо — шампанское слишком сильно нагрелось.

О бутылки можно было обжечь руки. Охладить горячее шампанское в раскаленном Кабуле — задача непростая и, надо заметить, странная… Вообще-то горячее шампанское неплохо пойдет и под пулями — проверено. А под пулеметным огнем можно пить что угодно, даже разведенную водичкой синильную кислоту и закусывать ее шашлыками из бараньих яиц, купленными на Зеленом базаре.

Есть на войне можно что угодно — вареные кирпичи, песок с изюмом, живых змей с вытаращенными от ужаса глазами… А зенки вытаращишь невольно, поскольку под пулеметным огнем всякий жалеющий себя боец вжимается в землю так плотно, что она вылезает у него из ноздрей, выкручивается червяками, как из барабана мясорубки.

Но все равно Горохов был доволен — ребята с шампанским не подвели, водка тоже имелась: коллега его фотокорреспондент Вадим Крохин, три дня назад прилетевший из Москвы, постарался, привез четыре бутылки водки, хотя максимум того, что он мог сунуть в чемодан, были две бутылки (дозволенный "Аэрофлотом" литр алкоголя), еще две бутылки сунул в свой вещмешок знакомый майор-врач, поскольку водка ни в госпитале, ни в поле ему не была нужна, хватало своего спирта, поэтому Крохину Горохов едва ли не до земли отвесил "большой тархун", что в переводе на русские обычаи означало "большой привет и благодарность".

Что же касается закуски, то закуска была своя, кабульская — большие узбекские лепешки, испеченные в 357-м десантном полку в специальном тандыре, сваренном из нержавейки там же, в полковой мастерской, где чинили подбитые автомобили, охапка зелени разных сортов, приобретенная на базаре, жареное мясо, фрукты, помидоры, огурцы, шашлык и десять банок превосходной говяжьей тушенки из армейского военторга.

Ну и, естественно, кофе на десерт — в заключение торжества, как говорят в таких случаях.

В общем, праздник можно было начинать. И пусть себе по улицам ходят, скрежеща гусеницами по камням, танки, пусть трещат автоматы и гулко ухают древние английские буры, принимавшие сто лет назад участие в войне на юге Африки, пусть настороженно молчат жители здешние, а сорок лет со дня рождения Игоря Горохова будет отмечено достойно.

Отмечали в хорошо освещенном доме с низким дувалом — широким глиняным забором, по которому можно было ходить, как по горной тропе, не боясь оскользнуться, просторной открытой верандой и бассейном с голубыми кафельными стенками.

Бассейном с удовольствием занимался боец-узбек по имени Абдула, в прошлой жизни — гражданин города Самарканда, а на войне — рядовой разведроты, научившийся владеть автоматом, как швея иголками, заправленными шелком, проворный, черноглазый, необыкновенно веселый, будто в его жизни никогда не было грустных или просто темных минут.

К приезду Горохова он сумел заправить бассейн водой по самые борта, на краю поставил низкий белый столик, от которого веяло дачным покоем, сверху украсил столик несколькими гранеными стаканами.

К слову, стаканы были старые, неведомо как попавшие в этот дом, выпущенные в Советском Союзе на заводе имени Бухарина, о чем свидетельствовало клеймо, красующееся на дне легендарной посуды, — Горохов, в силу своей профессии, понемногу разбирался во всем, поэтому из глубин своей памяти выловил сведения, что завод этот находился во Владимирской губернии, в 1929 году ставшей областью, стакан имел идеальную форму, созданную скульптором Верой Мухиной. Имел стакан шестнадцать граней — по числу республик, входивших в состав СССР, поверху стакана проходил сплошной ровный обод, объединяющий грани-республики, подобно Конституции Советского Союза или что-то в этом духе. В общем, не день рождения может получиться, а урок марксизма-ленинизма.

Абдула обвел рукой стоик со стаканами и, увидев вышедшего к бассейну переводчика Муслимова, вытянулся перед ним, произнес громко:

— Вот!

Доклад его состоял всего из одного слова "Вот", а больше и не надо было. Все было понятно. Граненые стаканы сияли девственной чистотой, будто не из стекла были отлиты, а из хрусталя.

— Хорошо, — одобрил Муслимов, которого разведчики звали Абубакаром Мамедычем, ногтем поправил аккуратные темные усы, — он следил за ними, считал, что горец без усов не горец, а казак — не казак. — Только вот вопрос: где твой автомат, Абдула-ака?

— На кухне, в ящике с картошкой лежит.

— "В ящике с картошкой", — передразнил его Муслимов, — хорошо, что не в ведре с мусором. Автомат всегда должен быть с тобой, это же твое личное оружие.

— Извините, товарищ старший лейтенант! — виновато, хотя и не чувствуя за собой никакой вины, проговорил Абдула.

Был он худой, с гибкой школярской фигурой, очень проворный — ну как рыба в Амударье, по-мальчишески любознательный.

— Больше не буду, Абубакар Мамедыч, — Абдула отдал честь, приложив руку к непокрытой голове.

— Детский сад! Ты хотя бы панамку на макушку натянул, — Муслимов покачал головой, сплюнул себе под ноги и пошел в дом.

Впрочем, он не относился к числу людей, которые могут сердиться по-настоящему. В недавнем прошлом он был директором школы, любил горластый, драчливый и смешливый народ, в классах, особенно в старших, старающийся занять последнюю парту, и считал Абдулу обычным учеником, лишь тем отличающимся от старшеклассников, что на плечах у него были погоны.

— Мэх, Абдула-ака! — хмыкнул старший лейтенант, исчезая за дверью, уводящей в дом.

Хоть и было Абдуле, недавнему призывнику, всего девятнадцать лет, а разведчики, занимавшие этот особняк, величали его "акой". Ака — значит старший, мудрый, опытный, авторитетный, заслуженный, седой, наделенный властью, — уважаемый, одним словом.

Вскоре приехал Батя — командир авиационного полка Павлов, большой, закопченный солнцем до африканской коричневы, в выгоревшем до белой серебристости комбинезоне. С ним Горохов пару раз летал на разведку караванных путей, Павлов обнялся с именинником, протянул ему коробку с термосом — подарок…

У себя в вертолете он держал точно такой же термос, чтобы иногда смачивать в чудовищной жаре горло под огнем душманских пулеметов где-нибудь в Пандшерском ущелье или в горном проходе Тура-Бура…

— Держи, — Павлов крепко тряхнул Горохову руку, — расти большой, не будь лапшой! Так у нас в детстве говорили… Кто придерживался этого правила — выбился в люди, а тот, кто… — Павлов неопределенно приподнял одно плечо. — В общем, пусть второй случай будет исключен сам по себе.

Был Батя полковником, много летал, дважды его представляли к званию Героя Советского Союза и дважды не дали — за то, что Виталий Егорович Павлов умел защищать своих подчиненных и отстаивал свою точку зрения. Иногда это делал резко и даже очень резко, а чиновникам, любящим свои лампасы, это не нравилось.

С Батей прибыл его замбой — заместитель по боевой подготовке, майор, который только что получил орден Красного Знамени и через неделю собирался улететь в Москву — его переводили работать на вертолетный завод летчиком-испытателем; дальше в течение пятнадцати минут собрались все остальные — командир группы разведки Демин, Логинов по прозвищу Рыжий Майкл, Вадик Крохин, представитель писательского мира Ким Селихов, давний приятель "новорожденного", присоединился Абубакар Мамедыч, который вместе с Абдулой все время хлопотал по хозяйству и постоянно куда-то отлучался по делам…

Совсем недалеко, на соседней улице, продолжали реветь танковые моторы, грохотали траки, раздавалась стрельба, но собравшихся это словно бы не касалось совсем, они находились на другой территории, отдельной, расположенной — вот ведь как — вне войны.

Район, в котором разведчики снимали особняк, был тихий, благополучный, душманы сюда заглядывали нечасто, хотя и заглядывали — всякое, в общем, бывало.

Оглядевшись, Горохов подивился тому, что в доме было много оружия, гранаты-лимонки тут использовались, как столовая тяжесть, применяемая на кухне, на веранде, в обеденном зале: очень милое и нужное это дело — придавить гранатой стопку салфеток, чтобы их не растрепал сквозняк, либо тремя-четырьмя лимонками придавить крышку, под которой в соусе, налитом в дюралевую емкость, отмокает шашлык, тяжестью этой можно забить пару гвоздей на столе, где отслоился кусок фанеры… Взрыватели из гранат все равно вывернуты, так что грозное оружие было таким же безобидным, как и пара кирпичей, валяющаяся на дороге.

Бутылки с шампанским — два увесистых огнетушителя — сунули в бассейн, чтобы охладились хотя бы малость, хотя вряд ли содержимое сумеет стать желанным напитком из ресторана, когда от вкусного холода во рту что-то остро, очень аппетитно и нежно щиплет нёбо и за одним бокалом, не отрываясь, хочется выпить другой…

Обязанности тамады взял на себя Ким Селихов, он находился в Кабуле по делам Союза писателей, — улыбчивый, хорошо знающий здешнюю литературу, помогал ставить на ноги толстый журнал, который предполагали издавать здесь на языках дари и пушту. А без увесистых журналов, как известно, литература не существует, ее просто нет, и всякая толково написанная книга, если она не опубликована в толстом издании, бывает ведома только автору да его нескольким соседям по лестничной клетке, и все — на этом круг читателей обрывается. Спасение бывает сокрыто в литературных журналах, они популярны везде… Будут популярны и в Афганистане.

Председательствовать Киму приходилось часто, в Союзе писателей на улице Воровского он занимал высокую должность, поэтому, усевшись во главе стола, он постучал ножиком о край стакана:

— Начнем, товарищи!

Председательствовать Ким мог где угодно, в любой конторе, на любом заседании: и касающемся закупки конины в Башкирии для московских гурманов, и в обсуждении запуска в космос двух черепах, чтобы понять, как невесомость будет действовать на их панцири — треснут костяные нахлобучки или нет? — и на симпозиуме, обсуждающем рождаемость детей: не слишком ли много времени проводит ребенок в утробе матери, нельзя ли этот срок сократить до шести месяцев, чтобы побыстрее закончить войну в Афганистане и так далее, — Ким умел вести диалог с любыми представителями рода человеческого…

Горохов дружил с ним много лет и любил этого человека, таких ребят, как Селихов, в Москве больше не было, — Ким всегда мог прийти на помощь, прикрыть зонтом, если над головой начинал капать ядовитый дождь, а в случае, когда острую внутреннюю боль надо было поправить стопкой холодной сорокаградусной, мог помочь и в этом… Дивный был человек!

Ким снова постучал ножиком по краю звонкого граненого стакана:

— Прошу записываться для выступлений.

Из большого магнитофона — душманского, взятого в одном из караванов, который вез в Кабул оружие (от каравана остались только верблюжьи уши, десяток мягких растоптанных галош, очень любимых погонщиками, да несколько головных уборов, для тепла набитых ватой), текла призывная музыка, за столом звенели вилки и ложки с ножами и, как всегда, шел оживленный многослойный разговор, словно бы со-бравшиеся люди не видели друг друга по меньше мере полгода, соскучились, спешили поделиться последними новостями.

Начали с шампанского, начали неудачно — из первой же бутылки, так и не сумевшей охладиться в бассейне, перегревшийся напиток с такой силой всадил пробку в бетонный потолок, что в прочном материале осталась вмятина, как от танкового снаряда, хорошо еще, бутылка не взорвалась, никого не задела своими опасными осколками.

— Серьезное оружие, — сделал авторитетное заключение Ким Селихов, — самолет сбить может, но нам это не надо.

Он знал, что говорил: у душманов самолетов не было, были только у нас, да еще у афганцев несколько армейских эскадрилий и все: душманы предпочитали обходиться верблюдами да расхлябанными японскими машиненками, состоявшими из одних дыр, но способными держать на дороге самолетную скорость, других аппаратов у них не было. На верблюдах они и ездили, и плавали, и летали. И жили с ними под одной крышей, может быть, даже и совместные семьи имели.

Шума на том дне рождения было много, как и разговоров, музыки, споров, Селихов сделал имениннику дорогой подарок — преподнес самое главное, что всякий кочевник хранит, как зеницу ока, самое дорогое — чалму, сопроводив подарок толковой цветистой речью, сообщил, что чалма украшает гардероб не только правоверного, но и всякого другого человека, даже советского, штука эта необходима ему так же, как зубная щетка московскому пионеру или шерстяной плед пожилому рижанину в осеннюю пору.

Хоть и кажется нахлобучка на голове иного душмана игрушкой, свернутой из тряпки размером не более кухонного полотенца, а на деле это — семь метров хорошей тонкой ткани.

— Се-емь! — Ким в назидательном жесте поднял указательный палец, погрозил кому-то невидимому. — Что такое чалма длиною в семь метров? Это и дастархан, расстеленный в дороге под сенью дерева, и молельный коврик — чалму можно снять с головы, разложить в укромном месте и совершить намаз, чалмой можно перетянуть рану, в нее можно закатать убитого как в саван и опустить в могилу, можно подстелить под себя, а в холодную пору накрыться ею, — и все чалма, чалма, чалма… Очень нужный предмет одежды на востоке, — Селихов перебрал пальцами чалму, призывно поцокал языком. — Хар-рошая штука! Любой музей украсит. Я дарю ее тебе, Игорь, с одним условием — чтобы в Москве ты не воспользовался ею, пусть она украшает твой дом и напоминает о горячем Афганистане… Впрочем, в Москве ты можешь воспользоваться ею в одном случае — в день независимости Индии, когда пойдешь в гости в посольство по случаю праздника…

Собравшиеся дружно похлопали Киму, запили тост теплой водкой. Хоть и не было в ней минусового градуса, а все равно шла она без задержки — катилась соколом.

По части головных уборов это застолье заметно отличалось от других, просто выбивалось из череды всех остальных. Абубакар Мамедыч вдруг выскочил из-за стола и, подбежав к одежному шкафу, отодвинул с верхней стенки две гранаты-лимонки, которыми было придавлено что-то большое, непонятное, сшитое из плотной ткани.

Горохов еще перед тем, как сесть за стол, обратил внимание на лимонки и спросил у Муслимова:

— Зачем гранаты на одежном шкафу держишь?

— Чтобы ветер не сдул со шкафа подарочное изделие. Оно нам еще пригодится.

— И что там?

— Увидишь.

Изделие оказалось достойным внимания, это была кавказская кепка выдающихся размеров, больше круглого таза, в каких купают детей; впрочем, сравнение с тазом было не совсем удачным, кепку лучше было сравнить с колесом большого грузовика, который возит где-нибудь в порту многотонные контейнеры, похожие на железнодорожные вагоны…

Размер у горской кепки был не менее девяносто пятого, может быть, даже и более.

— Держи, — сказал Абубакар Мамедыч, протягивая кепку имениннику, — от благодарных народов Дагестана и от меня лично. Еще — от Расула Гамзатовича Гамзатова.

Расул Гамзатов был дальним родственником Муслимова, о-очень дальним, но на Кавказе семейные, фамильные и прочие узы были настолько переплетены, сложны, прочны и запутаны, что иногда младший деверь старшей сестры может оказаться иному горцу ближе родного сына, вот ведь как, поэтому неведомо было, в каких близких родственных связях Расул находится с Мамедычем… Мамедыч этими связями гордился.

Горохов с Расулом был знаком, бывал у него в гостях в Махачкале, в ауле Цада, где тот родился, и водку, случалось, вместе пил, и ракушки на берегу Каспийского моря собирал, и в горы в одной компании ездил…

— Держи подарок, — Мамедыч двумя руками накинул кепку на голову Грохова, потом, поразмышляв малость, сам забрался под ее прикрытие: кепка могла налезть и на три головы сразу, и даже на четыре.

— Хорошая палатка на случай, если в горах застанет непогода, — похвалил кепку Селихов. — Нужный инвентарь в хозяйстве настоящего мужчины…

Застольные разговоры двинулись дальше. Очень скоро выяснилось, что запасы напитков подходят к концу — еще немного, и у всех бутылок без исключения донышки окажутся сухими… Но кое-что из пития еще оставалось, можно было продержаться минут сорок.

Поскольку в бассейне, источающем голубое мерцание, призывно плескалась вода, манила к себе, а жара вечерняя была сродни дневной, не отпускала, то гости вместе с именинником вознамерились забраться в бассейн. Абдула правильно поступил, поставив у кромки воды столик со стаканами… Когда в бассейн прыгнул первый любитель водных процедур Логинов, он поспешно украсил столик двумя бутылками ташкентской водки. К сожалению, как и вся остальная водка, она была теплой; но и теплая водка, за неимением другой, продолжала идти очень неплохо.

Демин — командир группы, располагавшейся на вилле, решил проинструктировать Абдулу на случай, когда возникнет непредвиденная ситуация и нужно будет действовать стремительно и с напором, — как, собственно, на всякой войне:

— Абдула, что ты будешь делать, если я с гостями буду находиться в бассейне, а на дувал неожиданно вскочит чужой человек?

Абдула вытянулся по-гвардейски и четким звонким голосом отрапортовал:

— Я крикну: "Стой, кто идет?", товарищ полковник!

Демину буквально неделю назад было присвоено звание подполковника, но по традиции, сложившейся в армии с давних пор, подчиненные, обращаясь к подполковнику, обязательно повышали его в звании и называли его полковником.

Абдула не отступил от традиции ни на миллиметр, а Демин на то, что подчиненный повысил его в звании, даже внимания не обратил.

— Неправильно, Абдула, — сказал подполковник, — ты вначале дай по нему автоматную очередь, а потом спроси, кто идет?

Подполковник был прав: с добрыми намерениями в этот час человек никак не вскочит, намерения могут быть только недобрые, поэтому его без всяких раздумий надо было сшибать с дувала на землю, а потом интересоваться, кто это и зачем пожаловал?

Первые двое прыгнувших в бассейн — сам Горохов и Саша Логинов попросили их сфотографировать в воде. Натянули на себя кепку. Крохин щелкнул "никоном" несколько раз и поднял большой палец правой руки:

— Хороший снимок будет! С исторической надписью "Привет из Кабула!" и большим восклицательным знаком…

Абдула на всякий случай заглянул за дувал — чего там? Не спрятался ли где за камнями злой редкозубый душман, пожиратель маленьких детишек? Нет, не спрятался…

Кепку тем временем умудрились утопить, тяжелая драповая ткань намокла, носить выдающийся головной убор было неподъемно, его надо было теперь возить на грузовике, поэтому подарок выжали и разложили на обочине бассейна — пусть сохнет.

На память "под знаком кепки" и "С приветом из Кабула!" сфотографировались все, кто хотел, — "никои" Вадима Крохина щелкал, не умолкая, Вадик не отказал никому, все были довольны, но одно было плохо: кончилась водка. Надо было заниматься пополнением ее запасов.

Чтобы их пополнить, нужно было провести операцию с походом в ночной город, да причем провести аккуратно, чтобы не подстрелили дриши — афганские патрули, которые в это время суток стреляют во все, что не только движется, а лишь шевелится. Дриши боятся темноты, боятся города, боятся даже танкового грохота, хотя танки вышли на улицы, чтобы защитить их. А вместе с ними и весь город…

Город был залит светом, его буквально утопило в своей плоти море электричества, горело все, что имело подключение к проводам и розеткам… Особенно ярко были освещены окраины.

Электростанция в Суруби — местечке, расположенном километрах в сорока от Кабула, работала на полную мощность, все электричество шло в основном в афганскую столицу, денег за энергию ни с жителей, ни с беженцев власти не брали, — беженцев, кстати, было очень много, более миллиона человек, и неведомо было, с кого можно и нужно требовать круглые суммы в афгани или в долларах, а кого надо пожалеть и не брать вообще ни копейки.

Павлов позвонил дежурному и тот выслал к особняку "уазик" с водителем и автоматчиком. Комендантская машина считалась самым лучшим, а точнее, самым надежным транспортом: по "уазику" комендатуры дриши вряд ли будут стрелять — постесняются… Без надежных стволов выбираться в город было опасно, а для того, чтобы в укромном месте найти пару бутылок водки, — тем более.

Лучше всего было, конечно, поехать в район, где располагался технологический институт… Во-первых, в институте жили русские "мушаверы" — советники, во-вторых, по соседству имелись точки, где можно было купить приличный товар и прежде всего — довольно чистую "ватановку".

"Ватановка" или кишмишевка — это местный самогон, который гнали из сушеного сладкого винограда. Весь остальной алкоголь, появляющийся в Кабуле, был хуже "ватановки".

На поиски спиртного отправились именинник — Горохов решил лично проследить за приобретением кишмишевки, — и Логинов, как самый молодой из разведчиков, он лишь недавно получил звание капитана… По поводу Горохова народ воспротивился было — негоже виновника торжества отрывать от стола, но тот заявил, что ему очень важно посмотреть на ночной Кабул, поскольку он собирается для газеты делать репортаж о жизни афганской столицы в разное время суток.

Ветровое стекло комендантского "уазика" украшал ночной пропуск, дриши, видя его, лишь приветственно вскидывали руки, — ни одного выстрела, слава богу, не прозвучало.

На площади около политехнического института, в сотне метров от центральных ворот находилось ресторанное заведение типа забегаловки, которое русские называли "конюшней"; владел заведением длинноносый человек с печальными глазами и ускользающим взглядом по прозвищу Косой.

Несмотря на то что лик Косого был печален, с губ его никогда не сходила улыбка, — он улыбался при всех ситуациях, даже когда в трех метрах от него взрывалась граната или грабители с автоматами в руках требовали открыть кассовый ящик с деньгами.

Улыбка расползлась по его лицу от уха до уха, когда Горохов вместе с Логиновым вошли в заведение, которое Косой называл рестораном, железная вывеска, висевшая над входом в конюшню, была украшена надписью "ресторанt", с английским "t" на конце.

Каждый в непростую военную пору жил, как мог, Косой жил именно так — глядел и на Советский Союз, и на Запад с равным поклонением, подчеркивал, что в одинаковой степени принадлежит обеим "сторонам света".

— Прашу, прашу! — с приятным рокотком проговорил Косой и провел рукою по пространству. — Заходите, дорогими гостями будете.

Логинов поздоровался, бросил быстрый взгляд на людей, сидевших в зале конюшни, пахнущем жареными орехами. Народу было немного, человек пятнадцать; что интересно — длинных крестьянских рубах не было видно, в основном собрался говорливый городской народ, в темных немарких пиджаках, хотя человек четырех неплохо было бы сдать в комендатуру на проверку: очень уж похожи на душманов, состоящих на коште у Гульбеддина Хекматиара или какого-нибудь другого разбойника, отличившегося в налетах на советские заставы в горах, а теперь отпущенных в город за успехи в мокрых делах… Они отличались от других посетителей Косого тем, что очень уж плотоядно начали поглядывать на появившихся здесь русских.

Но если и есть у них что-нибудь злобное, связанное с налетами, то в конюшне они не будут реализовывать свои планы, это не принято: коли люди вошли в помещение и поздоровались, то их теперь охраняет кров, под которым они сейчас находятся, в данном разе — кров Косого, а вот когда выйдут на улицу, то в них уже можно будет стрелять. Даже нужно…

Таковы законы здешнего гостеприимства.

Следом за Логиновым в конюшню вошел автоматчик. Капитан поставил его у дверей и сказал:

— Стой тут! Карауль нас!

Косой выразительно глянул на капитана, потом перевел взгляд на Горохова, автоматчика он словно бы и не заметил, вернее, постарался не заметить, спросил:

— Чего желаете?

— "Ватановки".

— Хорошее дело, — похвалил Косой, понимающе наклонил голову.

— Только вот что, саксаул, — Логинов вскинул левую руку с оттопыренным большим пальцем, — "ватановка" должна быть высшего качества. У нас праздник.

— Момент! — Косой повысил голос и призывно щелкнул пальцами. — Эй!

К нему мгновенно подскочил мальчишка в яркой рубахе и расшитой театральными блестками бархатной жилетке. На маленьком жостовском подносе, привезенном Косому кем-то из московских клиентов, стояла бутылка с напитком желудевого цвета и пара простых граненых стопок.

— Не эта бутылка, — сказал мальчишке Косой недовольным тоном, — смени на другую!

Паренек немедленно сменил бутылку. Жидкость во второй посудине имела светлый древесный цвет, Косой ловко ухватил бутылку за туловище и наполовину наполнил стопки, проговорил с поклоном:

— Пробуйте!

Слышал Косой от опытных людей, знающих, чем курятина отличается от мяса варана, а галошная резина от слоновьей вырезки, что солидные владельцы заведений на западе своим клиентам обязательно дают попробовать напиток и тем самым, как считал Косой, обязывают его купить бутылку…

Но Логинов тоже бывал в Европе и знал, как вести себя в таких случаях: первым взял стопку, решительно опрокинул ее в рот и в следующий миг почувствовал, что глаза его сами по себе, самостоятельно полезли на лоб.

Горохов этого не заметил, подхватил вторую стопку, поднес к лицу. Чуткие ноздри журналиста мигом уловили запах, идущий из стопки, и нос его по собственному велению, без команды свыше, отскочил в сторону. В шее даже позвонки заскрипели от резкого движении. Кишмишевка Косого была крепка и вонюча, как концентрированная серная кислота.

Откашлявшись, Горохов подождал немного — надо было прийти в себя — и сделал вторую попытку одолеть силу отторжения, исходящую из стопки, и опять нос оказался сильнее его, сумел отвернуться вместе с головой в сторону… Нос надо было либо наказать, либо применить силу и заставить его слушаться.

Похмыкав, Горохов покачал головой: надо же, какой нос капризный, откуда только у него мускулы взялись — не справиться. Тьфу! Он попробовал вернуть голову назад — не тут-то было, в ноздрях от возмущения даже что-то заскрипело, тогда Горохов ухватился пальцами за нос, сгреб в кулак, сжал и с силой повернул голову в сторону стопки, которую держал во второй руке.

В шейных позвонках снова раздался возмущенный скрип. Нос дернулся, пытаясь высвободиться из обжима кулака, в голове что-то встряхнулось, но Горохов был начеку, не дал ни носу, ни бестолковке своей ни одного шанса для занятий самодеятельностью, пальцами зажал ноздри, приоткрыл рот — не широко, а так, чтобы только проскочила стопка, и одним движением, рывком, выплеснул туда "ватановку".

Ощущение было такое, будто во рту у него оказался кусок горячего железа. Горло сжалось болезненно, о нёбо скребнуло что-то острое, пространство перед ним сделалось темным, даже душманов не стало видно, Горохов, сопротивляясь помутнению, ожесточенно помотал головой…

Через пару минут воздух перед ним начал прозрачнеть.

— Нет, это не годится, — услышал он голос Логинова. — Давай-ка нам, Косой, что-нибудь получше, не такое ядовитое. Язва желудка для нас — штука слишком роскошная.

Косой послушно наклонил голову, вновь щелкнул пальцами и что-то сказал мальчишке. Тот готовно пристукнул каблуками — и на подносе тут же появилась бутылка с коричневой жидкостью.

— Это, как считают шурави, — во! — Косой показал гостям откляченный большой палец — жест, очень популярный среди советских солдат.

— Ладно, Косой, давай твое "во!"

Собственно, косым в прямом понимании этого слова хозяин конюшни не был, глаза у него могли занимать положение, когда зрачки бывали плотно сведены к носу, в следующий миг они стремительно расходились и занимали положение у внешних уголков глаз, потом один глаз внезапно съезжал к носу и застывал там, второй же совсем не думал куда-либо двигаться…

Это была забавная игра, которая досталась Косому от природы, точнее — от папы с мамой. Похоже, они были очень одаренными людьми — только у талантливых родителей мог появиться такой одаренный сынок.

Логинов попробовал напиток первым, выжидательно скосил глаза на напарника. Горохов поспешно снял с подноса свою стопку, поднес к лицу. Нос на этот раз не стал капризничать…

Проглотив содержимое, громко почмокал губами, пытаясь понять вкус напитка. Мерзость, конечно, первостатейная, которую и сравнивать не с чем, если только с тележной мазью, но все-таки лучше этого дегтя им вряд ли что удастся найти… Во всем Афганистане причем. Горохов выкинул перед собой два пальца:

— Две бутылки!

Косой обрадованно, с излишней поспешностью закивал.

Логинов поправил своего напарника, выбросил перед собою три пальца — получилась целая гребенка:

— Три бутылки!

— О-о! — с восхищением проговорил Косой, повторил медленным твердым тоном: — Тры ботылка!

Три бутылки — это уже самая настоящая оптовая закупка, такое у Косого случалось нечасто, не больше двух раз в неделю, он привычно щелкнул пальцами, собираясь послать за кишмишевкой своего помощника, похожего на цыганенка, но в следующее мгновение передумал и пошел за бутылками сам.

Стоила "ватановка" недорого, хотя за эти деньги можно было приобрести неплохие башмаки китайского изготовления, от европейской моды они, конечно, будут отставать, но подошвы станут носиться долго, да и верх не отстанет от них, если он сшит не из прессованного кожезаменителя, а из натуральной кожи, тоже может служить долго.

Пошарив в карманах, Горохов вытащил стопку афоней — афганских денег, призывно потряс ею в воздухе, но Логинов остановил его:

— Не надо, Игорь, это наше угощение… Вам — от всех нас, от группы разведки. За всю сороковую армию сказать не могу, а за группу нашу имею право. От всей души…

Выпили они, конечно, немного, но и малая доза делает язык разговорчивым, Логинов подтолкнул напарника ладонью под лопатки.

— Поехали, Игорь, а то народ нашу темную улицу, наверное, уже в бинокль ночного видения разглядывает, нас ищет…

Все могло быть в тот вечер, в том числе и это.

Обратно добрались также без приключений, хотя в городе не было ни одного тихого места — везде вновь звучала стрельба. Ревели танки, дриши строчили из автоматов, будто работали на швейных машинках, что-то кричали, крики их звучали громче выстрелов, слышны были далеко, около фонарей, украшавших столбы, юрко крутились летучие мыши, — посшибать бы их из автомата, — вместе с мышами вились незнакомые ночные птицы, вскрикивали резко, голоса у них были сверчковые, раздражали ухо.

Летучих мышей Горохов не любил, они вызывали у него брезгливое чувство и озноб, ползущий по коже, будто стая муравьев с цепкими, причиняющими боль лапками. Наблюдая за летучими мышами, Горохов обязательно вспоминал свое детство, чердак старого дома, в котором эти писклявые существа водились в количестве более чем достаточном.

Дети боялись их — у летучих мышей были острые зубы, и среди пацанвы почти не было мальчишек, которых они не покусали бы. Наиболее говорливые и догадливые ребята не без опаски толковали о том, что среди мышей могут быть особи ядовитые, как змеи-гадюки, или даже еще более ядовитые, от которых спасения нет вообще, и это для пацанов было самое страшное…

Логинов еще издали увидел, что около дома стоит Абдула с автоматом наизготовку, на голове — каска. Защитный предмет этот — каска — в Афганистане имелся у всех солдат, только мало кто из ребят пользовался железным колпаком: солнце нагревало каску, как газовая горелка кастрюлю, от нее вскипали мозги и отчаянно ломило виски. Раз каска плотно сидит у Абдулы на голове, — значит, он находится в боевом состоянии и приготовился воевать.

— Ну, как тут дела, Абдула? — спросил Логинов, когда "уазик" остановился у входа в дом. — Чего нового?

— На соседней улице "Прохоры" афганский патруль расстреляли, а в остальном все тип-топ, товарищ капитан.

— Ладно… Закрываем наглухо двери, Абдула. Автоматы держи наготове — мало ли чего… Вдруг патрулям наша помощь понадобится?

Стрельба в городе усилилась, комендатура увеличила количество танковых нарядов на улицах, машинный рев стоял многослойный, такой, что болели уши, — похоже, душманы (они же "прохоры") совершали какую-то операцию в городе, а потом вдруг обрезало — и стрельба стихла, и танковый гуд резко уменьшился.

— Душки что-то в твою честь проводили, — сказал Логинов новорожденному, — звонкий фейерверк под танковое катание устроили.

— А что? Немножко можно, много нельзя, — сказал Горохов, прислушался к стихающему гулу, схожему с камнепадом, на исходе теряющим свою силу, потянулся к магнитофону, делая музыку немного громче, — пусть мелодии перекроют треск стрельбы, потянулся к бутылке с "ватановкой" Косого, налил себе немного, но выпить не смог.

Ну не умеют афганцы варить самогонку, даже такой благодатный материал, как кишмиш, умудрились засунуть псу под хвост — воняет коровьим навозом, вкуса никакого, только одни градусы, довольно злые, от которых глаза лезут на лоб, да на лице, как у завзятого алкоголика, появляются багровые пятна и течет обильный пот.

Может, по линии Союза журналистов СССР устроить афганцам семинар по правильному, а главное — мягкому (негорлодерскому) приготовлению "ватановки"? Алкогольные градусы они уже умеют нагонять в напиток, осталось только добиться толкового вкуса (скажем, фруктового) и приятного запаха…

Время было позднее, ехать к себе в этот час через половину города, окутанного пеленой стрельбы, — штука по меньшей мере неумная, поэтому подполковник Демин дал Абдуле команду расселить гостей в доме. Свободного места было много, пустовало три незанятых комнаты, — на том и порешили поставить точку в "дне новорожденного"…

Горохов, ощущая в голове тяжесть, какую-то странную скользящую боль, которая то возникала, то исчезала, поспешно разделся, одежду сложил кучкой на теплом каменном полу, — лишь на это и хватило сил и соображения, — сверху придавил пистолетом, на голову натянул подушку, чтобы не было слышно стрельбы, режущей на куски пространство за стенами дома, и уснул.

Сон его был мирным, детским, — кишмишевка и на него самого, и на воспоминания из детства не повлияла, лицо Горохова во сне разгладилось, помолодело, появилось в нем что-то школярское, озорное, как у десятиклассника перед выпускными экзаменами, — до него ничего не доходило, ни лязганье траков патрульных танков, ни плотная стрельба, возникшая в полутора сотнях метров от дома разведчиков, ни криков сбежавшихся дришей, пустивших в ход гранаты, — Горохов тихо плыл по своему детству, по розовой реке с затуманенными берегами и невесомой, беззвучно струящейся водой… Горохов чувствовал себя хорошо.

Через два дня он улетел в Москву. Это была вторая его командировка в Афганистан, сложилась она так, как сложилась, за ней последовали и другие командировки, но это была уже совсем иная история…

По-разному сформировались жизненные дороги тех, кто принимал участие в вечернем застолье, посвященом "новорожденному" Горохову.

Командир смешанного авиационного полка Виталий Егорович Павлов стал Героем Советского Союза. К званию Героя его представляли трижды, но очень уж независимый характер был у командира, обязательно где-нибудь наверху находился клерк с полковничьими погонами на плечах, который пытался помешать награждению, и справедливое, благородное дело заканчивалось ничем, пшиком — неправда побеждала правду.

Будучи широко известным в Афганистане, — не было летчика, который не знал бы его самого и дел его, Павлов вышел из войны с одним-единственным орденом — Красной Звезды…

Но все-таки правда взяла верх — Виталию Егоровичу через некоторое время была вручена золотая звездочка и присвоено генеральское звание.

Он создал новый род войск — армейскую авиацию, стал первым командующим этого боевого формирования, заслуженным военным летчиком СССР, дослужился до генерал-полковника, воевал в Чечне, в кругу друзей отметил свое семидесятилетие… В войсках его звали Батей. Недавно Бати не стало, похоронили его на Алее Героев Троекуровского кладбища. Царствие Виталию Егоровичу Небесное…

Подполковник Демин дослужился до генерала и долгое время работал за границей, представлял российские вооруженные силы в Организации Объединенных Наций, потом демобилизовался и, похоже, остался жить за границей. Следы его Горохов потерял.

Интересно сложилась судьба девятнадцатилетнего автоматчика Абдулы, который охранял виллу разведчиков.

Когда в декабре семьдесят девятого года наш десант штурмовал дворец Амина, одна из дочерей афганского предводителя упорно, до последнего патрона, отстреливалась из пистолета. Пуля, выпущенная ею, ранила нашего офицера. Сам Амин в той схватке был убит, семья же осталась жива и, как и положено в острых политических ситуациях, очутилась за решеткой.

Пробыла она там недолго, афганский лидер Бабрак Кармаль вскоре выпустил ее на волю, но это семье не понравилось — жить на воле оказалось очень опасно.

Люди, завидя семью Амина на улице, немедленно останавливались, начинали кричать громко и зло, кое-кто даже хватался за камни, и вдова Амина попросила, чтобы семью вновь вернули в тюрьму — там лучше, спокойнее и даже сытнее.

Вот здесь-то Абдула и увидел дочь Амина — рослую, с быстрыми темными глазами и ярким ртом. Девушка приглянулась ему, и после второй встречи он спросил в упор:

— Пойдешь за меня замуж?

Девушка окинула его взглядом с головы до ног, оценила — Абдула тоже нравился ей, и затягивать с ответом не стала.

— Пойду, — сказала она.

Но дальше этого разговора дело не продвинулось: ситуация была засечена теми, кто обязан следить за нравственностью в войсках, и на следующий же после объяснения с возлюбленной Абдула был отправлен в Ташкент в распоряжение республиканского военкомата, — афганский период жизни для него закончился.

Капитан Логинов побывал во многих передрягах, был награжден несколькими боевыми орденами, преподавал в Военно-дипломатической академии, стал доктором наук, в звании полковника ушел в отставку. Некоторое время работал в аэропорту Шереметьево, сейчас уже решил отдохнуть — получает пенсию, живет в свое удовольствие…

Абубакара Мамедовича Муслимова также недавно не стало. Шумный, очень подвижной, всегда улыбающийся, под завязку начиненный анекдотами, — иногда казалось, что он сам их и сочиняет; приезжая в Москву, Мамедыч обязательно собирал ребят-афганцев и вел их обедать в ресторан "Баку", где угощал вкусными винами, привезенными из Азербайджана, и различными рыбными деликатесами, которые в Москве не числятся ни в одном ресторанном меню.

Обеды с ним, как и веселое общение, всем запоминалось надолго, — Горохов несколько раз бывал на этих шумных встречах, помнит их в деталях и будет помнить еще очень долго. Боевой офицер-переводчик Муслимов был человеком-праздником и таким остался в памяти всех, кто его знал.

Вадим Крохин, который работал с Гороховым в Афганистане, в пору ельцинского безвременья и московского беспредела покинул столицу и вместе с женой и ребенком переехал в Крым, довольно быстро освоился там, обзавелся хозяйством и о Москве почти не вспоминает.

Горохов несколько раз собирался съездить к нему, подышать целебным воздухом, искупаться в море и, немного придя в себя, вернуться назад, но из этого так ничего не получилось: все время что-нибудь возникало в Москве, ложилось тяжелым грузом на плечи, заставляло горбиться, и — всем известно — пока не сбросишь этот груз с себя, никуда не уедешь.

Но стоило только стряхнуть с хребта досадный горб, как рождалась новая забота — и опять с Крымом ничего не получалось. Внутри возникало какое-то горькое скорбное чувство — это что же оказывается: мы сами себе в этой жизни не принадлежим?

Получалось, что так. Но это очищающее чувство было, как правило, недолгим, его сминали заботы, которые наваливались на Горохова кучно, — даже дыхание некогда было перевести, внутри все было сплющено, сдавлено, изредка в ушах возникал стук сердца и тут же пропадал… Годы девяностые были трудными, неуемными, наполненными никчемными героями, зло переливало через край, на журналистов нападали, их убивали, хотя раньше такого никогда не было, но, видать, с новыми временами пришли новые правила жизни, убить журналиста для определенного круга людей стало делом доблести, и они брались за исполнение очень охотно.

Мир, кажется, перевернулся. В переустройство его включились и афганцы… В работе этой непростой и, как потом оказалось, такой же кровавой, что и сама война, Горохов не захотел принимать участие, пристроился к одной частной, не шибко богатой газете и тихо поплыл в старость.

В собственную старость… В этом плавании он сейчас и находится.

Огромная кавказская кепка, подаренная ему Муслимовым, сохранилась до сих пор — украшает домашний кабинет Горохова, она такая большая, что занимает половину стены, успешно соперничая с книгами. Настоящее произведение пошивочного искусства. Жаль только, что в этом "произведении" нельзя выйти на улицу и продемонстрировать красоту драпа, который когда-то, в советскую пору, выпускали специально для головных уборов, очень жаль…

ЁКАЛЕМЕНЭ ПО-ГИНДУКУШСКИ

Лейтенант медицинской службы Эдуард Романюк всегда обостренно переживал за бойцов, угодивших в походе на противопехотную мину. А такое случалось довольно часто. Увы!

Противопехотки попадались в основном китайские, очень вредные, по внешнему виду они напоминали камни-голыши — овальные, скошенные на одну сторону, неровные по толщине, многоугольные, не имеющие ни одного повторяющегося угла, — в общем, самых разных форм.

Человек, не знающий, как выглядят китайские противопехотки, как они обманчивы, мог просто не заметить их на земле — валяется мусор, невзрачный камешек, ну и пусть себе валяется… Такое незнание кончалось обычно взрывом под башмаком, оторванной ногой, а то и вовсе смертью бойца.

Даже если попадалась совсем крохотная мина, — не мина, а минка, она все равно отрывала у бойца пятку, все равно приносила большую боль и беду и делала человека инвалидом… На всю оставшуюся жизнь. А жизнь-то еще не прожита. Как в ней бойцу вести себя, как быть без ноги, изувеченным донельзя, как жить, подмятым своим ранением? Этого никто не знал. Романюк тоже не мог ответить на этот вопрос.

После окончания института в Черновцах Эдуарду Романюку дали побыть на гражданке, дома, очень немного — скоро к порогу подгребся посыльный из военкомата, как оказалось, молодой цыган, решивший отколоться от табора и вести самостоятельную жизнь.

На память бывший кочевник доставил Романюку две бумажки — повестки в военкомат. Одна бумажка — обычная повестка, какую Эдуард получал даже в институте, в пору учебы, вторая — "утяжеленная", с довеском: не просто явиться к военкому, чтобы, лихо щелкнув баретками, представиться, а прибыть с зубной щеткой, банкой сапожной ваксы, бритвенным прибором, помазком, куском мыла, парой носовых платков и запасом еды на два хороших обеда… Это называется "явиться с вещами".

Что означало "с вещами", было понятно без всяких объяснений: Романюку предстояло ехать на войну, в Афганистан, где уже несколько лет грохотали взрывы и свистели осколки.

Отец Эдуарда Анатолий Макарович, увидев повестки, помрачнел — он хорошо знал, что такое война, вздохнул: чему бывать, того не миновать.

Попал Романюк не в сам Афганистан, а в подбрюшье его, в прихожую, — в госпиталь, расположенный в Ташкенте, занятый узкой специализацией "голова — шея". Самолеты ходили из Ташкента в Кабул и Кандагар, в Джелалабад и Баграм, в другие места, доставляли оттуда ребят с тяжелыми ранениями — позвонково-шейными, со снесенными черепушками и челюстями, с проломленными висками…

Хоть и жил Романюк в Черновцах, а Ташкент знал неплохо, — прежде всего потому, что самую продолжительную свою практику, перед защитой диплома, он проходил в Ташкенте, распределение его устраивало: в госпитале он сумеет сделать много больше, чем в поле или на штатной должности гарнизонного доктора.

В полевых условиях задача у врача бывает обычно одна — побыстрее оказать первую помощь, перебинтовать бедолагу-солдата, вколоть ему промедол — толковое обезболивающее, и вывезти с поля боя, самому же нырять дальше, в бой, в осколки и пули, а госпиталь… Госпиталь — это лечение, очень качественное лечение. И кабульский госпиталь — огромный, мрачный, видный едва ли не из всех углов города, и ташкентский были насквозь пропитаны запахом фруктов, оба госпиталя с ранней весны до поздней осени очень сочно и вкусно пахли сладким нектаром, хотя узбекские фрукты отличались от афганских, но были одинаково нежны; их объединяло что-то еще, и они отличались и от кавказских абрикосов, и от армянских, и от тех, что уже более ста лет растут на дальневосточных уссурийских землях… В Черновцах тоже растут абрикосы, но это — особая статья.

В общем, приехал Романюк в Ташкент, как в родной город, думал, что его сразу поставят за операционный стол ассистентом к хирургу, но ему велели срочно получить оружие, сухой паек, собрать хирургическую сумку с лекарствами и инструментами и вылететь в Кандагар… Там после большой операции скопилось много раненых, которых в Афганистане оставлять никак нельзя, надо срочно вывозить — часть в Ташкент, часть в Подмосковье, в Красногорск, часть в саму Москву, в госпиталь, носящий имя генерала-врача Бурденко…

За первым полетом последовал второй, потом третий, четвертый, девятый, семнадцатый, тридцать шестой и так далее — до бесконечности. Бывать в операционных доводилось редко, гораздо чаще — в пропахших кровью, заполненных стонами, скрежетом зубов и криками раненых самолетах медслужбы…

Из того, что видел Романюк на войне в Афганистане, что пережил сам и на его глазах пережили другие, можно было слепить толстую книгу либо снять трагический, полный боли, перекошенных судеб, страданий и одновременно — братской теплоты фильм.

Жара в сентябрьском Кабуле часто выпадает опасная — испечься можно в своей одежде, как куриное яйцо в скорлупе. Только щекотный дымок пойдет — вспухнет над макушкой и растает в горячем гиндукушском мареве.

Группа из "полтинника с тройкой и семеркой" — 357-го десантного полка, стоявшего на окраине Кабула, неподалеку от дворца Амина, где располагался штаб сороковой армии, собиралась уходить в горы — надо было поискать там кое-чего. Снабжение у душманов было такое, что армейским добытчикам продуктов, лекарств, амуниции, оружия даже не снилось, поэтому в горах, как в огромном магазине, можно было разжиться и обувью, и одеждой, и американскими лекарствами, и легкими бронежилетами — всем, словом… Но главная цель заключалась не в этом.

Американцы начали поставлять душманам очень серьезное и опасное оружие — "стингеры", от которых невозможно было уйти ни самолету, ни вертолету… Чтобы найти средство защиты от этой "шайтан-ракеты", надо было завладеть хотя бы одним "стингером", но это оказалось задачей почти невыполнимой, все, кто ходил на охоту, добывали только пустые контейнеры — ладную упаковку, очень похожую на футляры, в которых музыканты носят громоздкие, хрупкие, как стекло, контрабасы, и все, ракет же — ни одной.

Вот за таким зверем и собиралась пойти группа десантников.

Причем задача, которая стояла перед ними, была двойной. Англичане, всегда угодливо заглядывавшие в рот американцам, поставили душманам свою ракету — "блоупайп", которая нравилась мужикам в длиннополых темных рубахах, перепоясанных "лифчиками" — оружейными жилетами, больше, чем "стингер". Английская ракета была проще в управлении, чем американская, но в беспощадности ни в чем ей не уступала. Так что, если группе удастся добыть "блоупайп", это тоже будет неплохо.

Почти во все группы, ходившие на охоту за ракетами, обязательно включали медиков, в основном это были фельдшеры, спасшие немало раненых ребят, но если в группе оказывался врач-офицер, то у охотников даже настроение поднималось… Все дело было в том, что с полевыми медиками в сороковой армии часто возникала напряженка. Не хватало людей. Опытные врачи были готовы работать в городе, в госпитале, в полковых медбатах, а вот чтобы поработать в поле, под пулями, тут охотников было мало. Да и не пошлешь какого-нибудь майора медицинской службы в поле — бесполезно, он завтра же демобилизуется.

Прилетел как-то Романюк за ранеными, приземлился на полковом аэродроме, а его немедленно потребовали к рации:

— Товарищ лейтенант, вас вызывает Ташкент!

Вопрос был простой — требовалось "сходить в поле" (в Афганистане десантники говорили: "Сходить на войну"): в полку "три-пять-семь" не оказалось ни одного медика.

— Сходи! — попросил Эдуарда ташкентский собеседник, — подполковник, заведующий отделением. — Выручи товарищей. Это зачтется.

Ну, насчет "зачтется" — это вовсе не обязательно, хотя, наверное, и приятно, один раз ему уже зачлось: пулю схватил прямо у самолета — Эдуард ранен был в ногу… В результате в полете на базу Романюк и раненых обслуживал, и самого себя — хорошо, что хоть сознание ни разу не потерял…

— Схожу, — сказал Романюк, и в тот же миг связь обрубилась. Единственное, о чем он пожалел, что экипирован слабовато, ничего, кроме старого дырявого лифчика, у него нету, — нет даже обычных разношенных кроссовок, в каких десантники ходят в горы и не сбивают себе ноги, и одежда — самая рядовая, обыкновенная, форма-"песчанка", ее так и звали солдаты в Афгане — "песчанка", поскольку она была выгоревшего песчаного цвета, и все, больше ничего не было.

В конце концов то, чего не будет хватать, можно будет позаимствовать у летчиков либо дадут десантники, — ради врача, как было заявлено Романюку, они с ним поделятся последним. Вообще-то безоружных "шурави" в Афганистане нет и быть не может, даже последняя-распоследняя уборщица должна ходить на работу в общественный туалет с пистолетом под фартуком, это правило было обязательным для всех, кто приезжал из Союза.

Кстати, на улице уважение к человеку выказывается по тому, как он вооружен. Если у него на плече висит автомат Калашникова — это первая степень уважения, высшая, пистолет Макарова — вторая степень, и так далее, а к тому, кто вооружен рогаткой да ножиком, спрятанным за пазухой, даже если он украшен надписью "Убей неверного", а в кармане нет ни одного патрона, — вообще никакого уважения.

В Кабуле был случай, когда один наш сотрудник-мушавер (мушавер — значит советник) вышел на улицу купить себе пару лепешек, но оружия не взял, это просекли мгновенно и, хотя он был человеком абсолютно мирным, занимался вопросами народного образования, досмерти забили камнями.

А был бы пистолет за поясом, на виду или хотя бы в кобуре, даже подойти не осмелились бы.

Можно было бы убежать, — по пословице "Шурави ноги кормят", — но камень чаще всего бывает быстрее ног — обязательно догонит.

Особенно понятна эта пословица была нашему брату-журналисту, но об этом потом, это — особая история и об этом надо говорить отдельно, а пока вернемся к десантникам. Несет на себе обычный солдатик в походе столько, что невоенному человеку даже представить невозможно, какой вес солдат ни будет называть, все равно он окажется ниже того, что придется нести.

Из Москвы прилетел как-то старенький генерал — специалист по гужевому и вообще полевому (иначе говоря, нетрадиционному) транспорту, предложил включить в "транспортный рацион" десантников орлов и ишаков.

Ему показали солдатика, у которого от тяжести на шее вздулись жилы более крупные, чем на ногах. За плечами у бравого десантника было две 82-миллиметровые мины, ящик с патронами для ручного пулемета, четыре фляжки с водой, бронежилет отечественного производства весом в тринадцать килограммов (этот жилет считается легким, тяжелый же тянет на восемнадцать килограммов; в то же время американцы подкидывают своим подопечным "душкам" титановые бронежилеты весом в шесть-восемь килограммов, и когда наши ребята ходят на операции в горы и натыкаются на базы и склады душманов, то первым делом ищут американские "броники"…)

Кроме перечисленного солдаты брали с собой еду на трое суток (три "суткодачи"), а также вместительный спальный мешок, в который свободно влезали "жигули"… Но и это еще не все.

Десантники несут с собою также целый склад оружия на всех, общий — миномет в разобранном виде: кому-то достается нести двуногу, кому-то ствол, кому-то плиту, кому-то прицел, плюс собственный автомат, патроны — по пять рожков на нос, гранаты — по четыре штуки на персону (две лимонки и две так называемых оборонительных гранаты) и самое последнее, что совершенно обязательно — фотокарточку любимой девушки.

Когда боец нагрузит все это на себя, то станет видно, что идти он может только параллельно земле, стукаясь коленками о собственные зубы, в лучшем случае — в подбородок: в общей сложности на нем будет находиться около ста килограммов груза.

Плюс — жара, в которой железо раскаляется до восьмидесяти градусов, бывает, что ребята валятся в обморок от тепловых ударов…

Посмотрел, посмотрел генерал на одного из таких двуногих верблюдов, с интересом обошел кругом и, вздохнув тяжело, полюбопытствовал, хотя можно было не любопытствовать:

— Ну что, тяжело, сынок?

Сынок ничего не ответил ему.

После столь убедительного психологического практикума генерал начисто отмел из своего транспортного списка, который собрался предложить десантникам, орлов и составил инструкцию об использовании на такой работе лишь ишаков, в торжественной обстановке вручил ее десантникам и с чувством отменно выполненного долга отбыл в Москву.

Бойцы, конечно, поулыбались, похихикали малость над инструкцией, проводили генерала на самолет и как ходили на задания со стокилограммовой поклажей, так и продолжали ходить… По старинке, без всяких новшеств.

Сентябрь в Афганистане — месяц, по обыкновению, такой же жаркий, как и летние месяцы. Куриные яйца, картошку, рыбу — мороженую навагу, доставленную снабженцами с севера, можно было запекать на обычном листе железа: выставил продуктовый набор на солнце и все — "процесс пошел", как любил говорить в ту пору один малограмотный политик и не шибко хороший человек, — через некоторое время можешь забрать с листа железа харч и пожаловать с ним за обеденный стол.

Романюк приехал в модуль десантников к вечеру, когда жара, кажется, должна была сойти на нет, но она никак не могла успокоиться, плавилось все, что попадало под солнечные лучи, хотя они уже не были такими несносными, как в два часа дня, нашел там Морозова, старшего сержанта, знатока "стингерной" темы… Морозов занимался тем, что в тот момент обучал здорового белобрысого парня азам, которые должен знать всякий медбрат, идущий с десантниками в горы.

Поскольку он знал, что группа пойдет на задание без врача, то и занимался этим обучением, иначе потом, где-нибудь на высоте четыре тысячи метров, заниматься "учебой" будет уже поздно.

— Скажи-ка, дорогой товарищ Андрюха Паночкин, что ты будешь делать, если пуля ранит меня вот сюда? — ласковым голосом спросил Морозов и показал себе на шею.

Ранение в шею — тяжелое, опасное, может кончиться плохо, Паночкин понимающе наклонил голову и произнес негромко, спокойно:

— Перевяжу шею бинтом. Поплотнее…

Морозов отрицательно покачал головой:

— Неверный ответ. Для начала я должен на рану себе Положить ладонь, прижать, а ты… ты — перевязать мне шею вместе с рукой. Иначе раненый — в данном разе я — будет задушен твоим бинтом, понял? Прямо, без ладони, перевязывать нельзя.

Тут Морозов увидел незнакомого лейтенанта, подошел к нему, козырнул.

— Лейтенант медицинской службы Романюк, — сказал ему Эдуард, — назначен в вашу группу…

Темные глаза Морозова обрадованно посветлели.

— Слава богу! Не то я боялся — уйдем без медика, а это хуже, чем очутиться в горах без еды и патронов.

Всякая группа, когда уходит в горы, обязательно берет с собою побольше патронов (сверх пресловутой сотни килограммов), хотя для себя десантник обычно оставляет лишь один патрон, хранит его в отдельном кармашке; если же боец не очень опытный, то оставляет два патрона. Остальное — для душманов, это их пайка.

Судя по отношениям, сложившимся в группе, врач дороже, чем запас патронов.

Через час Романюк получил оружие, — свой пистолет, с которым он прилетел из Ташкента, пришлось сдать оружейнику, вместо "Макарова" получил АКМС — автомат со складным прикладом, он полегче обычного "калашникова", рожки с лифчиком и патроны россыпью, гранаты, говяжью тушенку и прочие припасы, чтобы в дороге не отощать, и главный свой груз — "чеховскую сумку земского доктора" с набором инструментов и снадобий. Главное средство — заранее заправленные, еще на фабрике, шприцы с промедолом — обезболивающим препаратом, колоть можно прямо через брюки, — боль промедол снимет очень скоро… Ну и сопутствующие материалы, конечно, — бинты, тампоны, вата, йод, жгуты, пинцет, скальпель и ножницы, фталазон — на тот случай, если бойца в походе прихватит понос, морфин, кофеин в таблетках — это нужно в том разе, если у раненого начнет внезапно падать давление.

Чтобы понизить давление у человека, существует не менее ста пятидесяти лекарств, а чтобы повысить — только одно… Романюк сидел на кровати и проверял сумку, Морозов, расположившись на соседней койке, просматривал письма.

Из всей кучи писем отложил два, вскинулся, поискал глазами нужного бойца, не нашел, спросил:

— Кто знает, где Паночкин?

— Здесь был, только вот взял да сплыл… Утек куда-то.

— Жаль. У меня два письма от Каххарова, не знаю только, прочитал он их или нет?

— Это знает только Паночкин.

Про ефрейтора Шавката Каххарова Романюк слышал еще в Ташкенте — Шавкат был одним из самых удачливых разведчиков в дивизии, более того, — когда его тяжело ранило, доставлял Каххарова в Союз лейтенант Романюк, вначале из Кабула в ташкентский госпиталь, а из Ташкента в Москву, в тамошний госпиталь.

В последний раз Шавкат искал с группой душманские оружейные склады на горе Вути и около одного искусно заминированного склада зевнул — наступил на мину-противопехотку…

Шавката спустили вниз, в медсанбат полка, там ногу отняли (врачи пытались ее спасти, но попытка не удалась, ударной волной ногу размололо в пыль, грозила гангрена), потом перевезли на кабульский аэродром и — на Большую землю. Сейчас Каххаров находится в госпитале, пробует ходить на учебном протезе — вроде бы получается…

С ребятами своими Шавкат расставаться не хочет, постоянно шлет письма, ну а ребята соответственно отвечают ему.

Пришел Паночкин. Оказалось, что письма Шавката он читал, Морозов кивнул понимающе и выдернул из-под кровати старый эмалированный таз, махом сгреб в него всю переписку, — не только с Каххаровым, — и бумажную груду эту ловко подпалил зажигалкой.

— А письма что… сжигать обязательно? — Романюк не верил тому, что видел.

— Обязательно. Говорят, так у разведчиков было и в Великую Отечественную войну, когда они уходили за линию фронта.

— В первый раз слышу.

— В общем, у нас это обязательное правило, товарищ лейтенант.

Сжег бумаги Морозов мастерски — ни дыма не было, ни запаха, ни огня, — ничего такого, что могло родить высокое пламя, пепел сбросил в мусорное ведро и посмотрел на часы:

— Пора спать, завтра, в темноте — подъем.

В горах Гиндукуша есть много мест, куда можно добраться только на своих двоих, пешком — ни вертолетом, ни на ишаке, ни на волке не доскрестись. На орле тоже не добраться — брыкаться ведь, зараза, будет и скинет ко всем чертям на острозубые камни, по этой части орлы — большие мастера.

На гору Мангаль-Хула и "своими двоими" добираться непросто, высота ее — 4091 метр, летом там скапливается столько нерастаявшего снега, что в нем можно скрыться с головой, можно вообще утонуть. Но в военном, в стратегическом отношении гора эта такая важная, что кое-кому и следует утонуть, с нее все видно, это господствующая высота, с помощью которой можно остановить кого угодно.

Альпинисты, чтобы забраться на нее, тратят трое суток, идут с двумя ночевками, страхуются и подстраховываются, десантники же тратят всего шесть-семь часов, после чего оказываются на самой макушке Мангаль-Хулы.

На двух грузовиках группу забросили на аэродром, где ее встретил сам Виталий Павлов, командир смешанного авиационного полка, через десять минут в воздух поднялась пара "Ми-восьмых", ведущий и ведомый, и низами, взяв на малой скорости несколько ближайших ущелий, ушла в глубину гиндукушских хребтов.

В Афганистане вертолеты взлетают не так, как, допустим, на Кавказе или в Карпатах — только вертикально, не допуская ни одного градуса отклонения, иначе — каюк. Так взлетали и они — будто на лифте поднялись.

Морозов не выдержал, заметил как бы между прочим:

— В Афгане даже куры взлетают вертикально.

Произнес пять увесистых цветистых слов и умолк. Он был прав, старший сержант Морозов, иначе курица могла легко разбиться.

Из вертолетного окошка горы выглядели совсем иначе, чем из окна самолетного, рождали другие, совсем не похожие на "самолетные", ощущения. Впрочем, все можно было понять, только испытав на самом себе.

И вершины, и высохшие ломины-ущелья, в некоторых местах прихлопнутые нахлобученными сверху скальными плитами, и растрескавшиеся от старости стоячие каменья-жандармы были мрачны, веяло от них чем-то недобрым, — это были чужие горы… Совсем не то, что родные для Романюка Карпаты. Карпаты — горы добродушные, даже веселые.

Пока вертолеты шли по узким, наполненным злым мраком ущельям, Романюк удивлялся тому, как близко от борта проносятся тяжелые каменные выступы и острые молодые сколы, коих в старых, оглаженных временем горах не должно быть, тем более — выступов, готовых пропороть машине брюхо, но они есть, — серьезные, опасные, и ходят здесь очень опытные летчики, которые могут вместе с вертолетом проскочить даже в ушко иголки, ничего не задев, поэтому было понятно, что группа еще жива только благодаря этим мастерам.

Целью движения была маленькая, высушенная и вымороженная площадка на очень приличной высоте, дальше "Ми-восьмые" идти не смогут — и плотность воздуха жидковата, и горный туман грузным одеялом ложится на вертолет, от нехватки воздуха и тяжести начинает беспомощно сипеть вертолетный мотор, а людей туман делает слепыми.

На площадке подскока приземлились благополучно, выбросились на камни тоже благополучно, вертолеты задерживаться не стали и, взбивая с земли мелкое каменистое крошево, пыль, окостеневшие остатки травы, ушли в ближайшее ущелье, полное темных недобрых красок и горного холода, способного не только легко пробить человека до костей, но и досуха выморозить кровь в жилах.

— Нынешней весной мы также полетели в горы, рассчитывали на удачную охоту, но вышло все не так, как хотели, — окутавшись паром, проговорил Морозов, берясь за лямки рюкзака, — у пилотов что-то не сошлось в картах, и они ошиблись на десять километров. Начали садиться на площадку — вроде бы все нормально, но самым глазастым из нас оказался врач, старший лейтенант, который неожиданно засек душков, скатывавших свои манатки и готовившихся дать деру… Но перед тем, как уйти, они бы могли перестрелять нас всех. Врач опередил бородачей в длинных рубахах — бросил гранату. Она и разметала "борцов за веру" в разные стороны, остались только рубахи, да еще немного стоптанной обуви.

— Молодец коллега, вовремя смикитил, что надо делать, — довольно проговорил Романюк, также берясь за лямки своего "сидора".

— И сделал, — утвердительно произнес Морозов. — Получил за это орден Красной Звезды. И рекомендацию для вступления в партию. — Старший сержант взгромоздил на спину рюкзак, поерзал под ним, устраивая поклажу поудобнее, иначе хребет будет натерт так, что кровь не только по нему будет течь, но и литься даже из ноздрей, а это совсем не нужно.

Группой командовал старший лейтенант Мельников, Морозов считался его помощником, все, кто шел на задание, невзирая на знаки отличия, находились на одинаковом положении, у всех каменная крошка под ногами проминалась так, что невольно мнилось тем, кто видел следы: тут шагал не человек, а какой-то носорог, обутый в сапоги с железными подошвами… Много носорогов. Как в Африке.

Мельников тоже взвалил на спину рюкзак, огляделся — не видно ли где мужиков в длинных рубахах и ватных безрукавках, — душманов, которых по непонятной причине стали именовать "борцами за веру", видно не было, и старший лейтенант скомандовал спокойным негромким голосом:

— Вперед, камрады, глядите в оба! И помните — лучше блин комом, чем земля пухом…

— Шавкат говорил как-то, что у соседей их, у узбеков, есть хорошее пожелание в одно слово "Хорманг!" — неожиданно вспомнил Морозов, привычно пошевелил плечами, получше прилаживаясь к рюкзаку на ходу — в движении меняется, ездит из стороны в сторону центр тяжести, — важно его поймать и получше закрепить.

— Что такое "Хорманг", говоришь?

— То, что нам сейчас нужно, товарищ старший лейтенант… В переводе — "Не уставайте"!

— Толковое пожелание, — заметил Мельников. — Надо запомнить.

Троп на этой высоте не было, следов тоже, хотя присутствие людей ощущалось — люди здесь бывали часто, и Романюк, который попал сюда впервые, корнями волос почувствовал: надо быть настороже, иначе срубят на ходу. Даже ахнуть не успеешь…

Настораживало даже одно ощущение того, что здесь, в подбрюшье небесном, где раньше люди появлялись не более двух раз в году, сейчас дух их не истаивает вообще, бывают они тут каждую неделю, и, как сообщили наводчики, здесь имеются склады, в которых душманы хранят не портянки, поскольку даже не знают, что это такое, а кое-что посущественнее. Ну не могли же они просто так, от нечего делать, прикипеть к пыльным, грязным, заснеженным макушкам, под воздействием холода превращающимся в камень, — явно у них есть интерес.

А вот что это за интерес, надо было узнать. За этим сюда группа и пришла.

И последнее. При всем том главной целью (или задачей, если хотите) был "стингер", — взять его, понять, что это за стреляющая походная баклажка, а уж в Москве головастые люди раскусят этот бидон с компотом и найдут способ, как защищаться от него… Не то ведь и вертолеты, и самолеты (причем гражданские, компании "Ариана") гибнут от "стингеров" едва ли не каждый месяц.

Разве это дело?

Первый склад нашли уже к вечеру, в печальном лиловом сумраке, опускающемся на горы, под тихий посвист ветра, облетавшего в преддверии ночи подчиненные ему просторы…

Среди мертвой асфальтовой поверхности горы Морозов первым засек свежую зеленую травку, разместившуюся на довольно большой, хотя и узкой плешине.

— Откуда здесь зеленая трава? — удивился Морозов. — Весенняя — осенью? Ведь сентябрь же на дворе!

Он нагнулся, сорвал несколько травинок — не искусственные ли? Нет. Травинки были естественные, — и рвались легко, и вкус у них был травяной.

Что-то здесь было не то. И не так. Морозов ножом подцепил пластину дерна, потом еще и неожиданно увидел кусок фанеры, окрашенной в зеленый цвет, чтобы поменьше поддаваться прели, подцепил фанеру. Дальше за конец ножа зацепился клок прочной прорезиненной ткани.

Когда с полянки, прикрытой с трех сторон камнями и, в общем-то, почти непродуваемой, сдернули весь зеленый слой, целиком, а потом вытащили непромокаемую оболочку, оказалось, что нащупали вещь довольно ценную — американскую радиостанцию; вещание с ее помощью можно было вести даже в Пакистан, не говоря уже о том, что можно было слушать вертолетные переговоры, мешать наведению машин на цели, ретранслировать передачи, серьезно усиливая их…

Лично группе станция не была нужна, но все равно решили забрать ее и унести на площадку подскока, куда должны будут прийти вертолеты — пригодится ведь. Если не в полку, то в дивизии.

Следом нашли закладку с американскими, немецкими, французскими и прочими забугорными лекарствами — тоже вещь необходимая, в тумбочку за снадобьями приходится лазить каждый день; Романюк осмотрел коробки, изучил наклейки и сказал Мельникову:

— Наиболее ценные лекарства надо унести, те, что попроще, имеющие аналоги у нас, — перепрятать и забрать в следующий заход.

— Согласен. Лекарств никогда много не бывает.

В лекарственном складе обнаружили одну штуку, которая удивила несказанно и Романюка, и Мельникова, и Морозова, — вообще всех, кто находился в группе, это даже не штука была, а штукенция — некое новое направление в деятельности душманов…

Отдельно от лекарств на складе были сложены стенгазеты, в которых "Прохоры" освещали деятельность своего учебного центра (опыт партийной и воспитательной работы они заимствовали явно у нас), переиздания журнала "Советский воин" на языке дари, — для внутренних нужд и изучения жизни в войсках шурави; среди курсантов в длинных рубахах были и отличники, которых бородатые наставники поднимали на душманскую "Доску почета", были и отстающие.

Все происходило как у нас, в наших школах младшего командного состава, на курсах артиллерийских наводчиков и водителей тягачей.

Мельников пошуршал полотнищами стенгазет, повертел их в руках, пытаясь что-нибудь разобрать, не разобрал и сунул назад, в яму, из которой сильно попахивало йодом.

— Если будет возможность взять на обратном пути с собой, пару газет возьмем, — сказал Мельников, — пусть наши агитаторы полюбуются.

Ночью в горах все стихает — ни ветра нет, ни гулкой мороси, превращающейся на глазах в мелкий колючий снег, ни треска, с которым на землю приходит мороз, разрушает камни, делая их мягкими, способными рассыпаться в песок: ночь есть ночь, у нее своя жизнь и своя, если хотите, музыка, даже если ее никто не слышит. Но при всех "даже" она все равно существует.

Всякий шорох, даже очень малый, заставляет просыпаться. Для подобных ночевок это закон. Если не засечешь шорох и в тот же миг не проснешься, то может случиться так, что не проснешься вообще. Это знали все ребята из группы разведки, это мигом понял и намотал себе на ус Романюк.

Ночи стояли такие холодные, что студь легко пробивала спальник, похожий на безразмерный вещмешок, некоторые бойцы брали с собою в этот матерчатый контейнер даже автоматы, — были у десантников случаи, когда стрелять приходилось прямо через ткань…

В первую же ночевку Романюк проснулся от едва слышимого стеклянного щелчка, вскинулся в мешке… Минут пятнадцать не мог уснуть, слушал тишину, вспоминал город свой, реку, богатую рыбой, отца Анатолия Макаровича, врача "скорой помощи", которого сотрудники — и старые и молодые — звали просто Макарычем, для всех он был одинаково дорог, мать Марию Ивановну… Как вы там сейчас живете, все ли у вас в порядке, как здоровье, что делаете, где вы?

Для осенней рыбалки сейчас самое подходящее время. И рыба хорошо клюет, и надоедливые комары не пристают. А если есть машина или мотоцикл, то самое лучшее дело — уехать на рыбалку в горы. Там и только там можно поймать горную форель, которую местный народ зовет на множественный лад "стругы". Это самая лучшая порода карпатской форели. Правда, очень уж быстра эта форель, зар-раза. Течение в горных реках сильное, любая упавшая в воду щепка несется, как пуля, поэтому всякая подсечка должна быть мгновенной, иначе форель тут же сойдет с крючка.

Это не рыба, а… огнестрельное оружие, словом.

Неожиданно, раздирая ночную тишину, будто непрочную ткань, резко и в ту же пору протяжно громыхнул взрыв. Романюк невольно приподнялся, ослабил молнию спального мешка.

В темноте, при свете звезд увидел, что Морозов открыл глаза и сейчас прислушивается к раскатам, рожденным взрывом.

— Что это?

— Камнепад, — спокойно ответил Морозов, — камни пошли вниз вместе со снегом… Поэтому и звук у камнепада бывает, как у девятибалльного океанского шторма — многослойный. Любого горного барана или киика, если те попадают в камнепад, перемалывает почище всякой мясорубки.

— Нас в наших вещмешках камнепад не заденет? — Романюк назвал спальники вещмешками и невольно хмыкнул: а ведь это так и есть.

— Не заденет, — уверенно проговорил Морозов. — Камнепады ходят по другим руслам, мы — в стороне от них, товарищ лейтенант. Спите пока. До подъема осталось немного.

Романюк втянулся в спальный мешок и поднял молнию. На этот раз отключился почти мгновенно, хотя через пелену сна слышал глуховатый голос командира группы, который менял часового — сон десантников надо было охранять с оружием.

И включился он почти мгновенно, едва ли не сразу после отключения, — так ему показалось. Голова была свежей, сознание ясным. На камнях, которыми было обложено место ночевки, белел снег. Проспал он после камнепада часа полтора всего, а выспался за целую ночь. Снегом белым, свеженьким, льдистым, ошпаривающим лицо, они и умылись. Хорошо было. И поход их нынешний проходил толково, — у Романюка, в отличие от врачей, ходивших с другими группами в горы, совсем не было работы. И слава богу! То ли везло группе сильно, то ли душманы еще не проспались, хотя, честно говоря, такое у них случается редко, то ли еще что-то было…

В камнях развели небольшой огонь, который не то чтобы с боков не был виден, его не было видно даже сверху, с небесного полога, усеянного звездами.

На кубиках сухого спирта подогрели чай, кто хотел, тот мог подогреть тушенку, закусили галетами, ими очень хорошо было заедать тушенку, сытного вкусного бульона набралось едва ли не полбанки… "Фурнитуру", как Мельников называл остатки бумаги, опустошенные жестянки, обертки унесли с собой — все это будет зарыто по дороге где-нибудь в укромном месте, — и ушли, буквально растворились в горном пространстве.

Группа Мельникова раскопала и склад боеприпасов. Когда наткнулись на него и отвалили в сторону камни, была надежда: а вдруг они здесь обнаружат и "стингер"? Среди прочего, рождающего грохот и пламя, имущества наткнутся, а?

Не наткнулись. Хотя футляр от "стингера" обнаружили — изящный, дорого сделанный, пахнущий какими-то странными духами… Интересно, сколько стоит начинка, раз футляр у нее такой бесценный, любую пещеру может украсить? Жалко, что начиночка им не досталась, обломилась только красивая обертка. Но обертка доставалась нашим группам и ранее.

Склад душманский, пахнущий машинной смазкой, горелым порохом, пироксилиновой кислятиной, еще чем-то противным, принесенным из химической лаборатории, взорвали. Чтобы унести отсюда все, что здесь имелось, был нужен батальон носильщиков, не менее, — восемьсот человек, а может быть, даже и более.

Поэтому под склад заложили взрывчатку, взятую тут же, в ящиках с китайской маркировкой, усилили дополнительными запалами, добавили бикфордова шнура, — но это так, на всякий случай, — и огромный воз добра подняли в воздух.

Грохот ночного камнепада ни в какое сравнение не шел с этим обвалом: звук камнепада был обычным детским пуканьем по сравнению со взрывом, уничтожившим душманский склад.

Смотреть на это можно было только с соседней горы, да и то было опасно, гора тряслась и гремела под ногами, словно живая, того гляди, кусок скалы отломится от плоти и уйдет вниз, в грязное узкое ущелье.

Проверять собственную работу не стали — незачем, да и вряд ли кто из живых осмелится сунуться в каменную преисподнюю, поэтому Мельников скомандовал побыстрее закидывать манатки на собственные горбы и уходить.

Тем временем в горах начала портиться погода, а это — штука затяжная, вообще непредсказуемая, сложная, способная увлечь и сбросить в ущелье кого угодно.

Поскольку ни "стингер", ни "блоупайп" не были обнаружены, ракеты надо было искать в другом месте, где-нибудь в районе перевала Аракуль или на горе Вути, либо под Даразаргаром, мест, где можно было их спрятать, на Гиндукуше не менее пятидесяти, и все их надо регулярно проверять, и не просто проверять, а делать это по графику, утвержденному не только в штабе дивизии, но и в штабе армии.

Поиск, который вела группа Мельникова, продолжат другие группы. В конце концов, и "стингер" и "блоупайп" попадутся в этот бредень, они просто не могут не попасться. Нужно только терпение…

Через день подорвали еще один склад, взрыв также организовался сильный, пришлось спешно уходить — столб пыли, дыма и каменной крошки заслонил небо, оружия американцы поставляли сюда столько, что его можно было продавать в слаборазвитые страны, варить из железок супы и компоты и кормить этой едой "паханов" душманского мира; много металла поставляли и англичане, прежде всего — тяжелые фирменные мины, старались и пакистанцы с китайцами… Все старались засунуть в эту щель свою голову и посмотреть, что в Афганистане делается, а потом в порядке оказания гуманитарной помощи закинуть туда мешок с патронами и кривоствольный автомат.

Впрочем, в кривоствольных автоматах душманы разобрались очень скоро и потребовали от своих покровителей, чтобы их избавили от продукции, чьи стволы проходили закалку в двухведерном китайском чайнике, напитком из которого угощают посетителей в ресторанах Сианя и Шэньяна, поэтому через некоторое время в арсеналах "Прохоров" стало проявляться оружие, которому завидовали даже наши солдаты.

И жалко было очень, когда под эту продукцию приходилось закладывать пару-тройку фугасов, приготовленных впрок теми же мастерами в рубахах до щикотолок, и поднимать в воздух то, что неплохо было бы унести с собой…

Но унести все на себе, на своих спинах, не получалось: ведь на ту же Мангаль-Хулу никакой вертолет не сумеет забраться, не найдет площадки, чтобы сесть… Нужна какая-то новая техника, а ее нет. Не изобретена пока.

Вот и приходилось обращаться к взрывчатке…

Пора было собираться домой. Проверили американскую многоцелевую радиостанцию, которую так удачно обнаружили в первый же день своего похода, станция находилась на месте, замаскированная граната, которая должна была сработать, если кто-то сунет нос в склад, также находилась на месте, нетронутая.

— Все в порядке, — Морозов удовлетворенно потер руки, щелкнул ногтем по толстой непромокаемой ткани, в которую была укутана аппаратура. — Вредная штука. Неприятностей может принести много.

Романюк это знал.

Как только наши вертолеты начнут обеспечивать своими винтами какую-нибудь операцию, намеченную в этом районе, так "прохоры" извлекут из склада это мудрое изделие и начнут брать на звуковую мушку "Ми-восьмые".

Потерь может быть много. Тем более сидящих в камнях радионаводчиков, что своими заскорузлыми, наполовину ставшими проволочными бородами чистят аппаратуру, извлечь наружу будет сложно — они мигом уйдут в глубину гор, в пещеры… Выковырнуть их оттуда можно только авиационными бомбами.

От склада, накрытого зеленым, уже промерзшим дерном, до площадки подскока надо было пройти километров двенадцать. Радиостанцию разделили на несколько блоков и разобрали по рукам, один небольшой блок достался и Романюку, и он ни слова не сказал против. Мельников неожиданно дружески ткнул его кулаком в бок:

— Спасибо, лейтенант! В Кабуле с меня — бутылка "ватановки", — тут командир группы взметнул над головой правую руку с указующим перстом и добавил: — Качественной!

"Ватановка" — это популярная кабульская самогонка, которую варят из кишмиша, слава о ней идет, правда, не самая добрая — дерьмо, мол, но раз командир произнес слово "качественная", значит, не вся самогонка напоминает сорокаградусное пойло из дождевой лужи, пахнущее помоями и табачными чинариками, — значит, есть питие, произведенное в том же тазу, но только по утонченной технологии. От него помоями может даже и не пахнуть…

По узкой, влажной от растаявшей изморози тропе двинулись вниз.

С двумя остановками шли час, — лейтенант Романюк на себе ощутил, что спускаться с любой вершины, даже несложной, — дело более трудное, чем подниматься, и не только трудное, но и опасное, потом шли еще минут сорок и опять сделали привал, уже более длительный, с перекусом, собранным из оставшейся еды, — продукты у них были на исходе.

Еда, как показалось Романюку, могла встретиться и на каком-нибудь складе, на заплесневелой либо засыпанной угольной пылью полке, но надежда эта так и осталась надеждой, ни одна из каменных нор не содержала в себе продуктов, даже окаменевшего печенья, и того там не было.

— Ничего, мужики, — Мельников старался подбодрить своих подчиненных, — держимся пока, держимся, другого не дано. Придут вертолеты, еду привезут… Когда взлетим, наедимся досыта, до самого Кабула будем есть. Держитесь!

Погода той порой продолжала портиться. Откуда-то с высоты, из розовых небесных далей, освещенных за облачным пологом невидимым солнцем, начали потихоньку сползать слои плотного холодного тумана; сползая, туман крупными лохматыми стожками прилипал к камням, к тропам, если те вдруг возникали под ногой, к плоским влажным полянам…

Набивалось тумана в пространстве все больше и больше, всего через какой-то час, — ну, может быть, через полтора часа, — группа вообще перешла на воробьиный шаг, двигалась теперь очень медленно, стараясь точно ставить ногу, не промахиваться, сипела от нагрузки в жидком, очень противном, каком-то липком молоке, стонала и чертыхалась…

Ругаться было отчего — в горах вслепую ходить не положено, очень скоро можно сковырнуться и улететь вниз, с точкой приземления на том свете; Мельников двигался первым, на всякий случай он перекинул страховочный конец Морозову, тот хоть и был весом легче старшего лейтенанта, но скроен был ладно и сколочен крепко, поэтому мог удержать командира, если тот вдруг поползет в пропасть.

Скорость движения продолжала оставаться такой маленькой, что это обстоятельство вызывало невольную зубную боль. — и на точку подскока они выйдут с опозданием, и вертолеты могут, повисев в воздухе несколько минут, пустыми вернуться назад, в Кабул… Тут обязательно будут ныть зубы.

В семнадцать ноль-ноль, когда должны были появиться вертолеты, Мельников цыкнул на группу:

— Тихо! Замерли все!

Группа, остановившись под округлой, какой-то обсосанной скалой, словно бы та была сооружена изо льда, послушно замерла. Минуты через три туман затрясся, будто студень, послышался грубый хлопающий звук.

Вертолеты прошли точно над людьми, но машин, — их пришло две, — не было видно, все съело небесное молоко. На море в таких случаях обычно говорят: "Видимость — ноль".

— Ну хотя бы пару банок тушенки сбросили, — жалобно проговорил Паночкин. — Не сбросят ведь…

— Не сбросят, — подтвердил Морозов, — поскольку даже пингвину понятно: тушенка попадет к "прохорам".

Но главное было не это, другое — что делать с американской техникой, которую они волокут на своих плечах? Надо было принимать решение — либо тащить ее дальше, либо подложить под этот электронный гроб пару гранат. Одно из двух, третьего не дано…

Вертолеты тем временем загрохотали над группой снова, казалось, что они находятся совсем невысоко, рядом, стоит только подпрыгнуть — и можно будет ухватиться рукою за колесо "Ми-восьмого".

И хотя вертолеты находились от них на расстоянии поднятой руки, до машин не только пальцы не могли дотянуться, но и рация, имевшаяся в группе, не брала — слишком она легкая была, слабая, плюс ко всему, душманы, слыша стук вертолетных лопастей, очень часто включали свои пищалки с трещотками — электронные глушилки, и тогда ничего, кроме животного рева да свиста эфира, в наушниках не было слышно.

Включили они адскую технику и на этот раз.

Через пару минут звука вертолетов не стало слышно совсем — ушли.

Транспорт у группы остался один — "свои двои" — собственные натертые, натруженные, усталые ноги… Мельников присел над американским трофеем, проверил маркировку, быстренько прогнал текст через себя, через собственные мозги… Станция была новая, выпущена совсем недавно, бросать ее совсем не хотелось.

А с другой стороны, и корячиться, тащить на своих хребтах тоже не хотелось… Как быть?

Мельников прикинул три возможных варианта, быстро, как опытный математик, просчитал их — что к чему и почем? — и пришел к выводу: эту заморскую игрушку бросать нельзя. Подарок для радистов из разведки будет ведь роскошный…

— Пошли, — сказал он, поднимаясь с корточек.

— А станция?

— Станцию берем с собой.

Непростое решение принял Мельников, его можно было бы оспорить, но никто не сделал этого, выступивший против немедленно был бы переведен из разведки в рядовые десантники, для этого необходимо было лишь добраться до Кабула, до штаба полка, но ребята своими местами дорожили…

Через час они облюбовали пещеру в одном из каменных отрогов, завалили ее изнутри камнями и расположились на отдых.

Туман за ночь не рассосался, наоборот, в некоторых местах даже сделался гуще, на помощь вертушек рассчитывать уже не приходилось, помощь группа могла оказать себе лишь сама, больше никто.

Еды не было. Кончилась еда. Морозов озабоченно почесал пальцами темную от загара шею.

— Даже дикобразов, и тех не видно. Вы пробовали когда-нибудь дикобразов, доктор? — спросил он у Романюка.

— Никогда, — Романюк отрицательно покачал головой. — Не приходилось.

— Очень вкусная штука. Что-то среднее между зайцем и курицей. Котлетки получаются первый класс. Вообще в нашей сороковой армии часто случается, что котлеты и суп из дикобраза бывают главной пищей, — тут Морозов, конечно, перехватил, хотя сам он часто попадал в ситуации, когда кроме подбитой из автомата пары дикобразов никакой другой еды в группе не было. Да и эту добычу приходилось растягивать на пару-тройку дней, если эти колючие неуклюжие ежи десантникам больше не попадались.

Случалось, ели змей — очень неплохое блюдо, некоторые ели и облизывались, и готовы были попросить еще, но проси не проси, — добавки не было…

Слепой поход продолжили дальше, шли настороженно, держа автоматы наготове — в каждую секунду могли встретиться с душманами, и тут уж победит тот, кто окажется проворнее…

К вечеру наткнулись на небольшое террасное поле, засеянное пшеницей. Раз попалось поле, значит, где-то рядом находится деревня. Но заходить в нее нельзя, это опасно… Даже не просто опасно, а гибельно опасно: если власть нынешняя в городах еще держится, а кое-где держится очень прочно, то деревня в Афганистане — это сплошная душманская зеленка.

Любой человек, побывавший в Афганистане, хорошо знает, что такое зеленка и сколько в ней стволов может быть натыкано. Самых разных стволов — от древнего бура и современного "калашникова", способного работать и в грязи, и в воде, и в песке, до двухствольного пулемета ДШК, перепиливающего летящий самолет пополам прямо в воздухе. И прикрыто все это бывает миловидными, радующими глаз зелеными кустиками.

Поэтому всякую деревню желательно обходить стороной. Обходить по широкой дуге и при этом постоянно оглядываться. Чем чаще — тем лучше. А вот пшеничное поле обходить не надо, это то самое, что нужно десантникам.

Они тщательно, стараясь не мять стеблей, бережно относясь к колосьям и вообще не оставлять приметных следов, нарвали несколько килограммов сырых колосков, определили их в рюкзак и покинули поле.

Вполне возможно, что намокшая, покоробленная туманом и сквозняками делянка уже не имеет хозяина, поскольку тот, польстившись на американские гонорары, вступил в какую-нибудь шайку-лейку, возглавляемому Саудом по прозвищу Деревянная нога или Муалимом-Учителем, и Учитель выдал ему в короткой стычке с шурави вечный "аттестат зрелости" и велел зарыть героя вместе с другими бедолагами в дробленых камнях, а пшеничное поле осталось дозревать в горах без владельца.

Поскольку дело уже клонилось к вечеру, — туман немного поредел и сделался каким-то странно светящимся, колдовским, словно бы горные духи решили повеселиться, но боясь покалечиться, разгребли своими волшебными граблями пространство, малость разредили серое молоко, — то решили определиться с местом привала. Соответственно — группу разместить так, чтобы народ и поспать немного мог, и в случае налета "Прохоров" защитить себя.

В тумане, да в темноте особо не рассмотришь окружающий горный пейзаж, не оценишь расположение каменных складок и не выберешь толковую точку, где можно приткнуть голову и немного поспать, как не выберешь единственно верную точку, в которой нужно установить ручной пулемет, поэтому размещаться пришлось на ощупь…

На легкий алюминиевый каркас, который Морозов всегда брал с собою в походы, — собственно, он сам его и соорудил, лично, для своих нужд склепал, когда учился в университете в Чебоксарах, часто заглядывал в так называемые "рукодельные студенческие мастерские", где можно было склепать что угодно — и колпак для Карабаса-Барабаса, делающий его неприметным в любой многолюдной толпе, и шапочку для Дюймовочки, которая совсем скроет ее, девочка станет невидимой, превратить оловянного солдатика, каменным грузом идущего на дно, в ловкого пловца, и соорудить машинку, способную самостоятельно, без участия человека, чинить башмаки.

В этой мастерской Морозов, будучи в отпуске на родине, и собрал каркас для небольшого походного укрытия, где ни люди не были видны, ни огонь, даже вечерний чайный аромат, и тот не ощущался, оставался под пологом. Нехитрая поделка эта служила хозяину очень верно — не подвела еще ни разу.

Из котелков, которые имелись в группе, отобрали два самых больших, наполнили их водой и на рогульках подвесили над пламенем… Пшеничные зерна быстро облущили, невесомые, легче воздуха облатки собрали в бумагу, запечатали, подобно секретному документу, чтобы зарыть где-нибудь, и когда вода в котелках закипела, кинули в нее несколько кусков сахара-рафинада, размешали получше и засыпали в сладкий бульон свежие, будто бы лаком покрытые пшеничные зерна.

Полноценную кашу получить, конечно, не надеялись, для этого нужна не только вода из фляжек, а и кое-что еще, но какую-нибудь липкую макуху, способную сбить голод, сготовить надеялись… Иначе идти дальше с пустыми желудками уже не было никакой мочи.

Что получилось, то и получилось, — вареная пшеница, совсем невкусная, годившаяся только в корыто для кур с гусями, оказалась способна немного пригасить сосущее чувство голода.

Блюдо, названное Морозовым "ёкалеменэ по-гиндукушски", разделили на всех, поровну разделили, не делая скидок ни на командирские звездочки, ни на физическую массу, — а комплекции у всех были дай боже, бицепсы накачанные, обеденная пайка — повышенная.

Командир повел себя, как запасливый старшина какой-нибудь маршевой роты… Поскольку туман не проходил, продолжал прилипать к горам, висел неподвижно, иногда малость разреживался, но потом снова сбивался в плотную стоячую массу (явление это погодное было редким, вопреки правилам, но легче от этих сказочных редкостей не становилось, дышалось по-прежнему тяжело, и остатки сил наматывались на пройденные километры), — в общем, на помощь вертолетов рассчитывать не приходилось, поэтому Мельников отсыпал половину пшеницы в пластиковый кулек и отложил на следующий день…

Ведь день следующий тоже надо было прожить, тоже предстояло идти с грузом по слепой дороге вниз, и тоже надо было кинуть что-нибудь в рот, подкрепить и уставшую группу свою и себя самого…

Трофей, помеченный клеймом "Мейд ин Юэсэй" группа продолжала тащить на собственных спинах, — во-первых, таков приказ старшего лейтенанта, во-вторых, ребята хорошо помнили сомнительный девиз, запущенный когда-то в народ фарцовщиками: "Американское — значит отличное", но Мельников, например, считал, что девиз этот правдив только на треть, не больше… Хотя кое-что отличное в американской продукции действительно имелось.

Нести громоздкий радиоагрегат делалось все труднее, дыхание у бойцов трещало, легкие рвались от высотной нагрузки. Романюк ловил себя на мысли, что вдруг не выдержит этой нагрузки и рухнет прямо в туман, но тут же сжимался в кулак, сопротивлялся самому себе и мыслям своим утомленным, старался смять усталость, сидевшую в теле, сломать ее и шел, шел, шел… Удивлялся тому, что подгибающиеся ноги все-таки еще держат тело, не надламываются.

Зато на всяком привале он старался расстелить себя на камнях, как одежду, требующую просушки, и выдавить из тела тяжесть, натекшую не только в мышцы, но и в кости, отдать ее камням, которые еще утром были холодные, а сейчас заметно потеплели. Это означало, что группа сбросила две трети высоты, на которой находилась еще совсем недавно…

И туман здесь был совсем иной, не тот, что на четырехкилометровой отметке. Хотя и густой.

Дышать стало немного свободнее, легкие не западали, воздух не застревал в горле, перед глазами не ползли тревожные красные пятна.

Но самое главное — здесь, внизу, появилась связь с Кабулом; хотя она и была слабенькая, голос дежурного радиста еле пробивался сквозь пространство, но все-таки это была связь. Пусть плохая, каждую секунду готовая угаснуть, — иногда голос дежурного вообще делался замороженным, зависал в воздухе, становился далеким, будто радист сидел где-то в Антарктиде, корчился там от холода и чувствовал себя паршиво, словно бы звук, сам голос его превращался в куски льда и мертво застревал в глотке, становился поперек хода, но все-таки связь была…

Мельников, усталый, грязный, в насквозь пропитанной потом одежде, невольно улыбнулся: ну наконец-то! Хоть последнюю часть пути они пройдут по-человечески, на вертолетных скамейках, вытянув ноги и закрыв глаза — во всяком ведь полете, даже под пулями, можно немного вздремнуть.

Сейчас важно было определиться с точкой приземления вертолетов. Собственно, они могут даже не приземлиться, а зависнуть в воздухе и сбросить с борта веревочный трап.

Туман потихоньку уползал, втягивался в ближайшие ущелья, что-то в нем начало вращаться, будто заработала большая невидимая мутовка, стала наматывать на себя пухлые комья, странная глухота, висевшая в воздухе тяжелым пологом, понемногу таяла.

И тем не менее место для посадки вертолетов выбирали все-таки вслепую: ведь еще не было в мути дымной видно так, чтобы можно было беспроигрышно выбрать безопасную точку для приземления — редеющий туман скрывал и рельеф, и нельзя было пока разобрать, где одна гора смыкается с другой, и насколько круты изгибы ближайших ущелий, и есть ли в них плотины-перемычки, в которые может неосторожно всадиться воздушная машина.

Одна надежда — на приборы, которыми оснащены вертолеты кабульского полка, да на профессиональное чутье летчиков.

Группа расположилась в тесном каменном закутке, похожем на небольшой охранный бастион времен осады Севастополя англо-французскими и турецкими войсками, Мельников выставил два поста, один сверху, другой снизу, а группе велел отдыхать.

Примерно через полтора часа послышался одышливо-хлопающий стук вертолетных лопастей и почти без отрыва, буквально следом — затяжной ревущий звук: один из вертолетов сбросил с подвесной консоли ракету. Мельников озабоченно вытянул голову — летчики явно били по душманам.

За первым пуском ракеты и последующим за ним, каким-то жидким, словно бы размазанным по земле взрывом, последовал второй пуск.

Старший лейтенант взвесил все "за" и "против" в создавшейся ситуации и скомандовал:

— Приготовиться к бою! — Голос у него был тихий, спокойный, глаза — также спокойными, хотя сам он сжался в пружину и являл из себя саму сосредоточенность. Поскольку Романюк сидел рядом со старлеем, тот наклонился к нему и произнес прежним, едва слышимым голосом: — Хотя до боя дело, думаю, не дойдет.

Морозов услышал его — чуткий был, засекал каждый звук, добавил — также тихо, почти неразличимо:

— Боя не будет, товарищ старший лейтенант. Вряд ли душки при вертолетах посмеют напасть на нас… Даже если их будет раз в шесть или в восемь больше нас.

— Да и в десять — тоже, — хмыкнул Мельников, поднялся с камня, на котором сидел. — Выступаем!

Они пошли вниз, прямо на тяжелый хлопающий звук машин, от которого уже дрожали камни под людьми, — такой был выхлоп у вертолетов, очень сильный выхлоп, он заставлял приседать, вжиматься в землю даже опытных бойцов, если они оказывались под брюхом висящего над землей "Ми-восьмого"…

И хотя туман еще до конца не разредился, опытные пилоты нашли косую площадку для приземления, на которую можно было стать только одной стороной, стертым носовым колесом, а потом малость развернуться и приспособиться к камням боковым колесом.

Так, на весу, десантники и загрузились в первый вертолет.

Через минуту он поменялся местами с "Ми-восьмым", висевшим в воздухе на страховке, — оставшаяся часть группы быстро и ловко попрыгала во второй вертолет.

Опытный Морозов, шедший последним, даже не успел отряхнуть свои начавшие уже рваться по швам кроссовки, более того — не успел прихлопнуть и закрепить задвижкой боковую дверь, как оба вертолета дали газ, винты засвистели, загрохотали сильно и звонко, ломая у сидевших в машинах людей барабанные перепонки, и через четверть минуты пробили своими телами верхнюю кромку тумана.

Вечернее солнце вспыхнуло в круглых окошках чем-то горячим, огненным, вертолеты заложили крутой вираж, направляясь в ближайшее ущелье, легко взрезали пространство над ним и через мгновение очутились над другим ущельем — засиненным, мрачным, упирающимся в оглаженный, словно бы облитый чем-то бок хребта.

Чтобы понять войну, заполнившую беспощадным огнем территорию от Пакистана до Ирана, уложившую в могилы много трудолюбивых честных людей, надо хотя бы один раз сходить в такой изнуряющий, но очень нужный для биографии всякого солдата поход, подержать в руках титановый бронежилет американского производства или хотя бы футляр от "стингера" с мощной электронной начинкой, которая и температуру нужную внутри поддерживает, и влажность, и выверяет равновесие, на ходу разбирается, где север, а где юг, и бывает готова даже задницу моджахеду подтереть под длинной рубахой, если та взмокреет.

И все это для того, чтобы сбить самолет, зачастую гражданский, с мирными людьми, как это было недавно с бортом афганской компании "Ариана".В самолете том погибли все — все до единого человека, и экипаж и пассажиры, кроме одной девочки младшего школьного возраста, ее выбросило из салона, она осталась жива, не поломалась и даже особо не поцарапалась. Вот так повезло ребенку.

Был самолет сбит "стингером", наводил ракету на цель лопоухий бородатый душман в головном уборе, напоминавшем плохо пропеченную, с измятыми формами лепешку, руководимый инструктором, специально прилетевшим на хребты Гиндукуша из-за океана. Ведь безграмотного пахаря надо было научить, как правильно сбивать гражданские самолеты.

Будучи человеком бережливым, — с детства научили этому, — пахарь явно примерялся и к тому, как бы сэкономить кусочек "стингера" и для других целей, а потом использовать в своем хозяйстве. Эх, бесхитростные наивные люди, пусть ваш грех возьмет на себя розовощекий посланник из Штатов, обучивший вас стрельбе из "стингеров"…

Сидевший рядом с Романюком Морозов вытянулся с усталым, почти предсмертным хрипом, — так вымотался, облизнул языком сухие, с отслаивающейся заскорузлой кожей, похожей на чешуйки скрюченной в завитки рыбьей чешуи, губы, проговорил что-то едва внятно.

Романюк не расслышал, наклонился к нему:

— Чего?

Морозов вздохнул, выпрямился немного, самую малость, на большее не хватило, — проговорил чисто и четко:

— В Афгане есть две радости — письма из дома и баня.

— И что, больше радостей нет?

— Может, и есть, но я их не знаю, — Морозов вздохнул и закрыл глаза.

Задание свое они, конечно, не выполнили, ни "стингер", ни "блоупайп" не обнаружили. Хотя местность здешнюю, каменные щели, увалы, пещеры почистили, посмотрели, что там есть…

— Баня — это хар-рашо! — желание помыться от души, потереться всласть мочалкой, потом окунуться в какое-нибудь ведро с холодной водой, да посидеть на свежем ветерке, пахнущем осенью, было таким сильным, что лейтенант чуть не застонал.

Бани в Афганистане имелись в каждом десантном полку — это первое, что старались возвести солдаты, обживаясь на всяком новом месте… Впрочем, нет, все-таки не первое. Первое — это окоп, куда можно нырнуть в случае внезапной атаки, укрепления, защита от ракет китайского производства, от подкопов и подрывов, а вот второе — это банька… В одном ряду с котлопунктом, где можно поесть каши, и модулем, обеспечивающим крышу над головой.

Некоторые баньки имели даже свои бассейны, — были такие. Например, в полку, который охранял правительственный комплекс в центре Кабула, самого Бабрака Кармаля, а позже — Наджиба. Под бассейн там пристроили обычный армейский понтон, не очень большой по размерам, но окунуться в него можно было едва ли не с головой и даже проплыть метра полтора, и получить немалое удовольствие.

В непростых условиях войны это кое-что да значило, а если честно, значило очень многое. Морозов тем временем зашевелился, лицо его разгладилось, помягчело, и он проговорил прежним четким, очень ясным голосом:

— А баня и письмо, вместе взятые, — это "ёкалеменэ по-гиндукушски".

Через несколько секунд, несмотря на вертолетный грохот, тряску, при которой из челюстей легко вылетали зубы, он заснул, — до Кабула было еще лететь и лететь, и надо было хотя бы ненадолго уснуть.

Через полгода целенький, с документацией и адресами поставщиков, с конкретными именами и телефонами "стингер" был взят во время свободной охоты — такой же, в которой участвовал и лейтенант медслужбы Эдуард Романюк, — в горном ущелье недалеко от Джелалабада. Сделала это группа майора Евгения Сергеева и старшего лейтенанта Владимира Ковтуна.

По личному составу сороковой армии едва ли не год назад было объявлено решение командарма: тем, кто возьмет первый "стингер", будут вручены звездочки Героев Советского Союза.

Документы были оформлены на пять человек. Вовремя оформлены, кадровики не подвели… Но геройское звание получили не те, кто действительно участвовал в той непростой охоте и добыл оружие, с которым не были знакомы наши военные инженеры, они вообще не могли понять страшные принципы работы "стингера", — золотую звездочку нацепил на свой мундир человек с генеральскими погонами… К охоте он никакого отношения не имел, это верно, но зато сидел в пухлом кожаном кресле с высокой спинкой…

Впрочем, это уже совершенно иная история — "ёкалеменэ по-кабульски", что к "ёкалеменэ по-гиндукушски" не имеет абсолютно никакого отношения…

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В. И. Кичин

Художник Ю,М. Юров

Корректор Б. С. Тумян

Дизайн обложки Д.В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http:// www.veche.ru

Подписано в печать 26.07.2022. Формат 84x108^1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага офсетная.

Печ. л. 10. Тираж 2000 экз. Заказ 0-2184.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "Идел-Пресс". 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

Content

Поволяев Валерий День отдыха на фронте

День отдыха на фронте

ГОРОДСКОЙ ВОРОБЕЙ

РАССКАЗЫ

ДЕНЬ ОТДЫХА НА ФРОНТЕ

ЁКАЛЕМЕНЭ ПО-ГИНДУКУШСКИ