Владимир Поселягин

Красноармеец

Пролог

Поле горело, и ветер гнал пламя на нас. Урожай пшеницы погибал, но всем было плевать. Тут лишь бы выжить. Впрочем, и поле загорелось от наших действий: мы подожгли один мотоцикл, да и бронетранспортёр рядом ярко полыхал.

Перед нашей группой стояла задача задержать противника, что мы и делали. Встав в засаде, тупо залегли в пшенице, потому что не было времени выкопать стрелковые ячейки. За нашей спиной – деревня на десяток дворов, где спешно эвакуировался медсанбат. И не уползти: немцы, оправившись от первого удара, вели активный огонь, подавляя наши огневые точки. Часто работали танковые пушки. А нас тут всего чуть больше взвода с одной сорокапяткой. Да и пушку нашу уже сбили, перекосило её, вон она, с вывернутым колесом. Из-за щита виднеется окровавленная кисть убитого бойца из расчёта.

А следом за пламенем на нас двигались и немецкие танки. Это «чехи», их уже знакомые клёпаные силуэты. Многие из наших парней вскакивали, не выдерживая вида огня, идущего на нас стеной. А я пока продолжал стрелять из своей СВТ. Левый фланг засады был не так задымлён, что давало возможность видеть перебегающие фигуры немцев. Это, похоже, вермахт, а не СС, с которыми мы дрались всего каких-то два часа назад. Впрочем, после того боя от сорок пятой стрелковой дивизии, где я был приживалой, осталась едва половина полка.

Я отложил винтовку (все магазины уже расстрелял, перезарядить нужно), достал из своего хранилища немецкое ПТР и прижался щекой к прикладу. Оно единственное в нашей группе. Впрочем, о нём никто не знал, это мой недавний трофей. Но сейчас без этого ружья уже никак.

Прицелившись, я выстрелил, и ружьё отлично показало себя против брони «чехов»: первая пуля, пробив лобовую броню, сгинула внутри. Хотя машина оставалась на ходу, экипаж вскоре полез наружу: на донышке пули была смесь слезоточивого действия, она их и выгоняла. А тут я и второй подбил. Из пяти оставшихся ещё три подбили и подожгли наши артиллеристы, пока их самоходка не накрыла. Остальные наши выбивали пехоту и танкистов.

Тут немцы начали садить миномётами. И, должен сказать, я словно что-то почувствовал. Только и успел дёрнуться. Хотел перекатиться, а тут меня как раз накрыло и тут же выбило из сознания. Если бы я не промедлил, убирая оружие в хранилище, может, шанс бы и был.

* * *

Была ночь. Я сидел на берегу реки и, задумчиво кидая камешки в воду, размышлял. Знаете, хоть с магами я знаком, это у меня первое перерождение. Даже предположить не мог, что умру и очнусь в теле молоденького, восемнадцатилетнего бойца. Парня звали Герман Одинцов. Это ещё нормальное имя, мои родители мне тоже дали редкое – Добрыня.

Думаю, пока сижу тут на реке, находясь в самоволке, стоит описать, что происходит, а то непонятки со всех сторон. Зовут меня Добрыня Никитич (смеяться не надо, да и привык я уже), а фамилия самая что ни на есть обычная – Иванов. Родился и жил в Казани, да и после армии туда вернулся, там и помер. Странная была смерть, хотя я даже испугаться не успел. Лифт вдруг рванул – похоже, оборвались тросы – и с двадцатого этажа ухнул вниз. В общем, шансов у меня на моём шестидесяти четвёртом году жизни не было. Хорошо один в кабине был, пока поднимался на свой двадцать второй этаж. В этом новом доме (четыре года, как сдан – считай, новый) у меня была квартира.

Вообще, можно много что рассказывать: про семью (она большая, но обычная, среднестатистическая советская, а потом и российская семья), про армию, о путешествиях по родной стране и как я исколесил весь земной шар, но я не буду этого делать. Я расскажу о другом.

Это случилось в восьмидесятые, сразу после моего возвращения из армии. Я грибником был, и в тот раз как раз погулять вышел, на разведку, чтобы потом с матерью и женой уже на машине приехать. И встретилось мне в лесу бородатое чудо-юдо в балахоне, и я тут же оказался обездвижен. Встреченный мной чел оказался магом. Русского языка он не знал, но ментально, глядя глаза в глаза, мог общаться образами, между прочим, вполне информативно. Ему кое-что было нужно, и он показал образами, что именно. В большинстве металлы. За услугу обещал наградить.

Нужное ему я достал за неделю. Правда, маг сильно ворчал, что металлы, мол, с примесями, но в итоге они ему подошли. Получив необходимое, он занялся ремонтом железного блина портала. Маг был не один, с учеником – забитым заморышем. Они явно прибыли из средневековья. Лес покидать боялись: попробовали было выйти на автотрассу, но та их напугала рёвом мчащихся мимо грузовиков. Пока маг с учеником ремонтировали портал, я им и еду приносил. А через шесть дней они отбыли в свой мир.

Думаете, я просился с ними? Ага, прямо разбежался. Мне и в Союзе здорово жилось. Однако подарок я получил, причём маг сказал, что он действителен на все мои жизни. Я тогда не придал значения этим его словам, и только переродившись, понял, что он имел в виду.

Подарком было безразмерное хранилище. Вообще, их устанавливают в аурах магам, но и обычные люди могут носить их и использовать. Маг знал, что такой подарок мне точно понравится. Но если у магов хранилище действительно безграничного размера (ну там за тысячу тонн – хранилища по весу измеряются, а не размеру), то у обычных людей (простецов, как он нас называл мысленными образами) – не более пяти тонн. Это максимум, на что хватает энергии в аурах простецов, потому что при большем размере хранилища оно начинает тянуть из своего владельца жизненную силу, постепенно, в течение лет пяти после установки, убивая его.

Ну, мне ещё повезло: маг сделал замеры, и выяснилось, что я без опасности для жизни могу выделять из ауры энергию, достаточную для содержания хранилища объёмом в пять тонн и семьсот двадцать килограммов. Маг, как раз специализирующийся на этом, легко установил мне хранилище именно такого размера и научил им пользоваться. Вот такая плюшка досталась мне за помощь.

Я быстро понял, как это здорово – иметь такую вещь. На жизнь мне хватало, в криминал не лез, по молодости занимался лёгкой спекуляцией: покупал осенью дыни и арбузы, а зимой продавал. Цена в десять раз больше, а всё равно разбирали, так что мне хватало на мелкие радости жизни. А так я держал в хранилище самое нужное и важное. Отметил также, что если убрать в хранилище готовую, горячую ещё еду, то, даже извлечённая оттуда через год, она оставалась всё такой же горячей и вкусной: внутри хранилища явно используется стазис. Но живых существ оно принимать не могло, да и размер имело неизменный, без возможности прокачки.

Я понимал, что тайну хранилища нужно скрывать ото всех, иначе плохо будет, и хранил её как зеницу ока, поэтому о нём так никто и не узнал. Когда начались лихие девяностые, все подрабатывали, кто как мог. У меня семья большая: кроме жены и тёщи (та тогда с нами жила), трое детей и родители. С завода меня сократили, а был я слесарь-инструменталист пятого разряда. Вот и занялся контрабандой – угоном машин из Германии и продажей их тут. Целыми редко продавал, если только по заказу, а больше разбирал на запчасти, которые потом на авторынке продавали двое моих знакомых. Я же выступал как якобы посредник, своего магазина или места продажи не имел, просто продавал клиентам запчасти, а они уже дальше.

На этом я хорошо поднялся, а потом научился тупо грабить банки, так что жизнь пошла неплохо: недвижимость, хорошие машины, часто за границей отдыхал. Целый год прожил в Англии: там в курортном городке у меня была любовница, украинка. За этот год я английский здорово подучил, почти без акцента говорил. В путешествиях этот язык везде пригодится. Впрочем, это был единственный иностранный язык, который я знал. Ну не полиглот я, а в данном случае просто погружение в языковую среду помогло.

С супругой я развёлся в две тысячи десятом: задолбала она меня, сварливой стала, это тёща её науськивала. Нет, можно было бы продолжать жить по привычке, но зачем друг друга мучить? Любви между нами никогда не было, женился я по залёту. Причём, сделав позднее, в две тысячи десятом, экспертизу, я выяснил, что первый ребёнок оказался не моим, мои только два следующих.

Сынок старший, мажор хренов, официально (а работали серьёзные адвокаты) был убран из списков моих детей, документы с заключением проведённой экспертизы приложили. Тот вообще в мать пошёл, но мне казалось, что и мои черты были, потому я поначалу и не сомневался. Результаты экспертизы стали для меня шоком стали, неделю отходил.

Из наследников я его вычеркнул, оставив всё второму моему сыну и дочке. Пусть поживёт на пенсии матери и бабки. Я им квартиру купил, трёшку в центре Казани – и с глаз долой. Дальше сами. Содержать я их и не думал, бесили, особенно с момента, как получил результаты экспертизы ДНК. Я ведь проверился ещё в одной лаборатории, но результат был тот же: двое мои, старший – нет. И ладно бы жена семимесячного официально родила, так нет, вполне здоровый девятимесячный был.

Два иска в суде, что на меня подавали, я выиграл, прежде чем летом двадцать второго эти чёртовы тросы оборвались. Причём подозреваю, не всё там просто: хлопок был, прежде чем я вниз полетел. Не взрывное ли устройство? А мог и бывший сынок поспособствовать, только странно: это месть или надеется на наследство? Может, и не надеется. Вот такие дела.

Теперь по тому парнишке, в которого я попал. Герман Одинцов, красноармеец. Прибыл в часть весной сорок первого года, это была Восемьдесят седьмая стрелковая дивизия, причём рота Девяносто шестого стрелкового полка, входившая в эту дивизию, располагалась на территории города Владимир-Волынский. На них возлагалась охрана складов и станции железной дороги, а в случае нужды усиливали комендатуру.

Сам Герман был из Горького, сирота. Информацию об этом я нашёл в письме, которое догнало его, когда он уже проходил курс молодого бойца. В письме говорилось, что умерла его бабушка – единственный родственник, которая его и растила. Бабку уже похоронили, домик её пока заперли, опечатали.

Месяц длился курс молодого бойца, на охрану важных объектов его пока не ставили, но посылали в патрули – неплохой способ обучения в обстановке, близкой к боевой: тут каждую ночь что-то да случалось. Вот в одну из ночей, когда наткнулись на воров, выносивших добро из одного из домов, Герман и получил по голове рукояткой ножа. Одного их воров он успел зацепить штыком, но и сам получил в ответ: в него кинули нож, попало рукояткой, но удачно, в висок, так что насмерть. Лейтенант, командир патруля, опытным был, провёл необходимые реанимационные мероприятия, даже искусственное дыхание рот в рот, и заставил забиться сердце молоденького красноармейца. Вот только очнулся в его теле уже я.

Что самое обидное, хранилище было почти пустым. И не стоит думать, что меня ограбили, оно и было пустым на момент гибели в прошлой жизни. Так уж получилось, просто стечение обстоятельств. Один знакомый, которому я криминальные тачки продавал в девяностых, нашёл меня и заказал покупку двух снегоболотоходов «Беркут-8». Шикарное предложение сделал да напомнил про долг, а я ему действительно должен был: помог он мне как-то здорово. Подумав, я согласился.

Вот только каждая машина весила по две с половиной тонны, да плюс запас топлива и запчастей. Как раз в размер хранилища укладывался. Я достал всё, что находилось в хранилище, и выложил в гараже (тот под сигнализацией), а сам вылетел за машинами в Тюмень: уже знал, где их можно достать, на каком заводе. Выкраденные мной машины (они были абсолютно новыми) я, согласно условиям сделки, передал заказчику под Воркутой. Место там глухое, у заброшенной деревни, но я ведь стопроцентную предоплату получил. Так что передал машины и отбыл.

А вообще старый знакомый намекал, что машины нужны для серьёзных людей. С зоны бежать надумали, а без этих машин там не выжить. Остальное он, видимо, сам комплектовал: оружие, припас, палатки. Я с этим связываться не хотел, технику передал и свалил. Как раз возвращался домой, о ду́ше мечтал (самолёта не было, в душном поезде пришлось добираться), когда тросы в лифте полопались. А очнувшись, долго соображал, где я, пока не понял, что попал. Дальше уже врачи объяснили, в кого. Две недели меня держали, так что у меня было время всё осознать и принять решение, как быть дальше.

Сегодня ночь с двадцатого на двадцать первое июня. Я сидел и переживал так, что меня колотило. А что мне делать? Готовлюсь к войне. За эти две недели в медсанбате дивизии я полностью освоил новое тело, а оно на голову ниже, чем раньше, даже ходить заново учился, двигать конечностями, пальцами. Врачи к этому относились с пониманием: мол, травма головы. Поставили мне диагноз «частичная амнезия», хорошо, не полная: жизнь парнишки я изучил, так что смог вывернуться.

Знаете, пока я лежал в медсанбате, успел о многом подумать. Мне эти недели здорово пригодились для адаптации. Осознание скорой войны повергало меня если не в панику, то близко. Я не хотел воевать на этой войне – я осознавал это чётко и вполне отдавал себе в этом отчёт. Я не трус, но мне было страшно.

В эти периоды самокопания я даже подумывал просто сбежать и забить на всё. Вот только быть дезертиром я не хотел, гордость не позволяла. Прятаться как крыса по углам? Ну уж нет. Четыре страшных года впереди, нужно их перетерпеть – и можно будет жить дальше. Если, конечно, переживу войну, а я постараюсь. Главное – быть осторожным и не лезть на рожон. Даже подумал было стать инвалидом, по типу самострела. Отправят в тыл, и буду там просто жить. Но и эту мысль отложил: она пришла ко мне в минуту слабости, не обращайте внимания. Вот если немцы ранят, не расстроюсь, главное, чтобы не сильно, не смертельно.

Вообще, этот период истории я любил, альтернативные книги читал, интересно было, но никогда не мечтал попасть сюда, желания бегать с винтовкой наперевес у меня никогда не возникало. После двух лет в стройбате армию я не переносил органически. Однако этот страшный день воскресенья приближался, и нужно было что-то делать. Я уже принял решение честно воевать, а там будь что будет. Между прочим, решение это далось мне ой как непросто. А приняв его, я начал строить планы.

Что я имею? Тело паренька, настоящего арийца. А что? Светловолос, голубоглаз, по всем немецким параметрам – настоящий ариец. Тело крепкое, вполне выносливое, хотя пока дрищ, откормить нужно. Молодое тело взамен старого – это большой плюс. Ну и хранилище. Кстати, открывать его в новом теле не пришлось: три потуги – и я почувствовал его. На месте оно, со мной. Уже убирал и доставал вещи для пробы. Для войны размер хранилища крайне мал, капля в моря, для одного бойца. Но, в принципе, при экономии хватит.

Я ещё в прошлой жизни за сорок лет эксплуатации хранилища понял, какой груз там должен быть. Первое – транспорт. На него и на топливо уходит тонна. У меня были горный велосипед, туристический, скутер и квадроцикл. Остальное – это топливо к двум последним. Две тонны места были предназначены для ценного имущества: деньги, золото из банков, драгоценности и всё такое – мой капитал. Он так в гараже и остался, сыну отойдёт. Ещё тонна – под еду. Готовой было около двадцати кило, да всё в гараже осталось. На пятом месте – оружие и всё необходимое для дикого отдыха: от лёгкой пластиковой лодки с подвесным мотором и удочек до зимней палатки с печкой. Всё это тоже пришлось выложить. Но здесь приоритеты меняются: жизнь другая и война скоро.

Теперь стоит коснуться того, что осталось в хранилище. Я же говорил, что оно «почти» пустое. Так вот, я знал того, кто меня нанял, непростой чел, поэтому подготовился.

В хранилище у меня были скатка пенки и всесезонный спальник: там утеплённую подкладку убираешь – и, считай, летний. А с подкладкой и на снегу спать можно. Подкладка была на месте. Я ведь на сутки раньше к месту встречи прибыл и отслеживал чужих. Для этого у меня был дрон, очень дорогой, в два раза больше стоил, чем заказчик мне за болотоходы заплатил. Дрон имел возможность ночной съёмки, дальность тридцать километров, сорок минут работы. К нему прилагался мощный армейский планшет для управления этой машинкой.

В ожидании заказчика я смотрел фильмы на ноуте, который был со мной, у меня там хорошая коллекция. Имелся также мини-генератор весом восемь килограммов, он киловатт выдавал, но для зарядки дрона и ноута с планшетом этого более чем достаточно.

Понятно, что и оружие было: я же знал, с кем встречаюсь. Во-первых, «Глок-17» с глушителем, к нему два запасных магазина и сотня патронов россыпью; во-вторых, автомат «Вал», тоже с глушителем, оптикой, а также подсумки с шестью запасными магазинами да сотня патронов россыпью в запасе. А больше по грузовой марке не входило, даже бинокль не взял, камеры на дроне вполне хватало, чтобы понять, те это, кого я жду, или не те. Еда с собой, конечно, тоже была, но я всё подъел до возвращения домой.

Как видите, в хранилище есть мелочовка на сорок кило, и она более чем нужная, но ведь это всё мизер. Оружия до конца войны не хватит: что такое сто сорок пять патронов к пистолету и двести сорок к автомату? Если использовать редко и в случае крайней нужды, тогда, может, и удастся протянуть подольше.

Понятно, что теперь стоит пересмотреть наполнение хранилища. Две тонны нужно запланировать под еду и чистую питьевую воду. Я нахожусь на территории сильно нелюбимой мной Украине, а тут преимущественно степи, реки встречаются нечасто, поэтому запасы воды необходимы. А также и еды – как готовой, так и полуфабрикатов. Тем более я не исключал возможность попадания в плен, и тогда подобные запасы мне здорово пригодятся. Сто килограммов я готов выделить на утварь и посуду. И не делайте такие большие глаза, немалую часть займут дрова. Если удастся купить примус или керогаз с керосином, будет совсем хорошо.

Ещё две тонны – это оружие и боеприпасы. Желательно по одной единице разной, но что именно стоит отобрать, пока не знаю. Тонну займёт транспорт – лёгкий мотоцикл, велосипед – и топливо. Остаётся шестьсот килограммов, точнее пятьсот пятьдесят, учитывая то, что я из прошлого мира принёс. Половина этого объёма пойдёт под медикаменты, а остальное займут личные вещи – это то, что нужно для комфорта: запасная форма, гражданская одежда, плотницкие инструменты, лопата, палатка. Причём палатка желательно утеплённая, например, оббитая войлоком.

Пока же у меня в хранилище только то, что я принёс с собой из прошлого мира (не думаю, что это будущее, я придерживаюсь той точки зрения, что миров много и каждый существует в своём времени). В этом мире я добавил в хранилище только свои документы – красноармейскую книжку и комсомольский билет. Ничего другого у меня не было.

Восемнадцатого июня меня выписали, и я вернулся в роту. Дальше учёба, уставы, частая строевая и наряды. Считалось, что я пока не могу ходить в караульные наряды или в патрули, потому меня определили на кухню чистить картошку. И не стащишь ни одной: присмотр просто убойный, непонятно почему. Я уже стал подумывать как бы что поиметь, если проще – своровать. У своих, естественно, не хотелось бы, надо у чужих, в этом случае совесть ворчать не будет. И тут как раз представился случай.

Вообще, история довольно интересная. Прошлой ночью, когда мы (те, кто не в нарядах и не в патруле), отбыли ко сну, внезапно были подняты по тревоге. Оказалось, ограбили кассу магазина и убили ножом милиционера. Подняли всех, но меня, как и ещё шестерых, оставили в казарме. Я быстро поднялся на чердак, а оттуда на крышу казармы, и выпустил дрон. Поднял его повыше, в поисках суеты на улице. И нашёл, да только не там, где искал – заметил шесть повозок и телег, что спешно удалялись от города. А это подозрительно.

Я проследил за ними. В шести километрах от города они свернули и ещё через полкилометра остановились на берегу реки Луги. Я видел, как поднялась крышка схрона, и оттуда вылез мужик с оружием (кажется, это была винтовка). Повозки близко к схрону не подгоняли (видимо, чтобы следов не оставлять), содержимое повозок быстро перетаскали к нему на руках и спустили вниз. Это явно был бандитский схрон. А что, отличное место: никто и не подумает неподалёку от берега реки искать. Уж не знаю, эти люди участвовали в налёте на магазин или другие, но утром парни рассказали, что из ограбленного магазина вывезли не только деньги, но и часть товара, и это заинтересовало меня.

И вот следующей ночью я ушёл в самоволку. Сделал вид, что живот прихватило, ушёл в туалет, а там через забор, пользуясь ночью и редкими фонарями, рванул прочь. Первым делом – к городской аптеке. Заднюю дверь вскрыл легко, не зря же с криминалом часто работал, уж замки-то вскрывать научился. Начинал с автомобильных, а потом и на дверные перешёл, повышая квалификацию взломщика. В аптеке я добыл двести пятьдесят килограммов лекарств, из которых особую ценность представляли перевязочные и антисептические средства. Я тщательно отбирал, что взять, почти час на это потратил, а потом покинул аптеку, оставив натянутую на звонок леску и капкан на полу.

После аптеки я побежал к схрону. Бежал изо всех сил, заодно проверяя себя на выносливость. Дыхание сбил, что, в принципе, было ожидаемо, однако добрался до места. Но схрон не нашёл. Искал, руками шарил – и ничего. Пришлось поднимать дрон и делать привязку к местности, благо осталась запись того, как бандиты спускали добычу. Оказалось, я слегка промахнулся – ну ещё бы, в темноте-то. Но вот, наконец, осторожно нащупал щель и поднял крышку. Проверил на минирование, откинул крышку, после чего спустился.

В схроне оказался тот хмырь с винтовкой, которого я уже видел – дрых на нарах. Нар всего было шесть, схрон рассчитан на двенадцать человек. Часть нар были заняты мешками – явно теми самыми, что привезли на телегах. Ну что ж, работаем.

Надо сказать, в прошлой жизни мне не раз приходилось убивать, я давно умею это делать и особо не сомневаюсь, если нужно. Разные истории случались, но ножом не работал ни разу: как-то не было нужды. А сейчас вот пришлось, потому что категорически не хотелось тратить дефицитный боеприпас. Причём использовал нож бандита, взятый со стола, где лежали остатки еды.

Помещение освещал огонёк висевшей на стене керосиновой лампы, бандит её почему-то не затушил, а мне это было на руку. Я быстро, не задумываясь, нанёс ему удар в грудь, опасаясь, что иначе буду долго колебаться. Бандит захрипел, затрясся, мне на руки плеснуло кровью. Меня всего заколотило, и я пулей вылетел из схрона и бросился к реке, чтобы отмыться, уделив особое внимание рукам. Посветил фонариком в планшете на форму, заметил, что и на неё кровь каплями попала, поэтому постирал её, и теперь она была мокрой.

И вот я сидел на берегу, обсыхая и кидая камешки в воду. Трясти постепенно перестало, но я всё ещё не пришёл в норму. Оказалось, убивать вот так живого человека – это жуть как страшно, тем более убитый, видимо, в агонии ещё и за руку меня схватил. Однако пора было возвращаться, а то как бы не поняли, что я в самоволке. Поэтому я уверенно встал и вернулся к схрону. Спустившись по лестнице, снял лампу и приступил к шмону.

Ограбленный магазин, к моему большому сожалению, был не продовольственным. Там продавались отрезы тканей, нитки, иголки, швейная фурнитура и, самое интересное, ковры – самые разные. Из всего многообразия я отобрал отличный толсторунный ковёр в качестве лежанки, чтобы спать, и ещё два вроде гобеленов, с рисунками – красивые, черти. Взял также несколько мотков ниток разных цветов (по большей части белые) и иголки – всё это пригодится на военной службе. А остальное мне без надобности. Содержимое мешков подтвердило, что это товар из магазина. Однако меня интересовал прежде всего сам схрон.

Осмотрел винтовку бандита – не наша; кажется, немецкая. К ней было всего двенадцать патронов плюс пять в самом оружии. Ремень с подсумками я убрал в хранилище. Туда же отправил две полные канистры керосина. Канистры были двадцатилитровые, советские. Нашёл керогаз, проверил – работает. Видимо, бандиты использовали его для готовки. Утвари был самый минимум. Я обнаружил котелок с круглым дном, на пять литров, круглый советский котелок, в котором, видимо, кипятили воду для чая, и небольшую сковородку. Из посуды нашёл две тарелки, две кружки, ложки да нож. Всё грязное, но забрал, потом отмою. В схроне вообще срач был, хотя, судя по всему, сделан он был недавно.

Из запасов я забрал пол-ящика советской тушёнки, полмешка картошки и немного овощей. А больше ничего и не было. Дважды прошёлся, нашёл ещё пакет соли на полке, там же два коробка спичек да под столом две тяжёлых пачки газет, перевязанных бечёвкой. Вот и туалетная бумага. Прибрав всё, в том числе и лампу, в хранилище, я покинул схрон и побежал обратно к городку. М-да, я, конечно, на большее рассчитывал, но лиха беда начало. Будет у меня ещё добыча. Через сутки начнётся та самая война, а там и трофеи пойдут. Я на них очень надеюсь.

Вернулся благополучно, скользнул к своему месту, быстро разделся – и спать. С утра опять построение, завтрак, а дальше кого куда: тем, кто остался, снова строевая, а меня после неё опять на кухню – сначала на чистку картошки, а потом мыть посуду. Ну и отлично, заодно и свою отмыл, тщательно вытер и прибрал в хранилище. Особенно с утварью тяжело было, хорошо её подкоптило, долго тёр. Потом солдатским котелком удалось почерпнуть щей из котла, с густотой. Повар не заметил. Котелок я убрал в хранилище, как и полбуханки хлеба. Начало положено. Но, к сожалению, до наступления вечера это все мои успехи.

А вечером меня включили в патруль, даже как-то неожиданно вышло. Я-то думал, что этой ночью грабану продовольственный магазин. Однако собрался, закинул ремень винтовки на плечо и догнал сержанта. Он вёл людей к комендатуре: старшие в патруле обычно оттуда были или пограничники. По городу работали шесть патрулей, в каждом командир и три бойца. Нас распределили, и мы разошлись. Я попал в группу, где старшим был командир моего отделения.

Мы прогуливались в зоне нашей ответственности, внимательно вслушиваясь и поглядывая по сторонам. Вообще, в городе ночами часто что-то случается. Наше отделение давно в ночные патрули не отправляли, а Одинцов хорошо видел ночью, он тех воров и заметил, вот сержант про меня и вспомнил. А я действительно вижу неплохо.

– Товарищ сержант, вроде что-то есть, – негромко сказал я.

– Что?

Шли мы неспешно, и он, не останавливаясь, чуть повернул ко мне голову.

– Впереди, видимо, проулок. Там, где вишнёвый сад, ветви за забор свешиваются, слева, вышел мужчина с мешком. Нас увидел и просто лёг в траву, пережидает. Метров пятьдесят до него.

– Понял.

Как неизвестный засёк нас в темноте, я понял сразу: у нас за спиной, на перекрёстке, висел уличный фонарь, вот мужик силуэты и рассмотрел. Сержант, нащупывая в кармане фонарик (их всем командирам выдали), так же неспешно двинул дальше. Я поглядывал по сторонам, чтобы нас врасплох не застали, со спины не подошли.

Приблизившись, сержант резко осветил место у забора и, чуть пошарив лучом, нашёл мужчину. Поняв, что его обнаружили, тот сел, закрываясь одной рукой от света фонарика, и отполз от мешка: типа это не моё. Впрочем, его всё равно обыскали и, связав руки за спиной, отвели в комендатуру. Там разберутся – и с мужиком, и с мешком.

А когда вышли из комендатуры, неподалёку вдруг раздался выстрел, донеслись крики, и мы рванули в ту сторону. Видать, один из наших патрулей влетел во что-то. Когда прибежали, узнали, что один из наших тяжело ранен, остальные встревожены, но не пострадали. Неизвестный, который стрелял, убежал. Тут же организовали прочёсывание, осматривали дворы (тут частный район). Всю нашу роту подняли, я тоже участвовал.

Нашли стрелка не мы, соседняя группа. Один почуял вонь пороха (надо же, какой у него нос чуткий), и сначала нашли револьвер, а потом на чердаке и самого стрелка. Хозяева дома божились, что не знают его, но им особо не верили.

Я участвовал в осмотре дома и строений. Сержант выдал мне фонарик, и я первым спустился на ледник. А там окорок свежекопчёный висит, полтуши свиной на льду, десяток куриных тушек ощипанных и потрошённых. Тут же всё в хранилище отправил. Нашёл также три бочки с соленьями и две кастрюли со свежим солёным салом – может, и не готово ещё, отстояться надо, но я прибрал. Тут же тазик эмалированный был, сверху кусок фанеры. Я сперва не понял, что внутри, а это холодец настаивался, уже густой, дрожалка тряслась. Тоже забрал, конечно же.

Поднявшись в дом, я сообщил сержанту, что в леднике пусто и отправился осматривать другие помещения. Грабить пособников бандитов мне было не жаль, а в том, что это они, сомнений не оставалось: в сенях нашли револьвер, а ведь дверь была закрыта изнутри. И хотя на чердак ведёт лестница, приставленная снаружи, то есть забраться можно, не заходя в дом, с оружием-то они явно лоханулись.

К сожалению, больше ничего свиснуть не удалось: не один я был, да и патрулирование вскоре закончилось, и нас погнали в казармы. После нас другое отделение до утра заступило.

Ну а проснулся я, думаю, понятно отчего – от бомбёжки и снарядов. Причём по нашей казарме била именно артиллерия. Как и все вокруг, я стал спешно собираться. Некоторые носились в панике, но большая часть бойцов споро натягивали форму и бежали к оружейке. Казарма постепенно пустела. Здание уже несколько раз сотрясалось от прямых попаданий снарядов, в другой части казармы обвалился потолок, всё было в пыли, но я смог рассмотреть троих, что остались лежать, поражённые осколками и кусками кирпичей.

Вообще, не стоит думать, что мы всем обеспечены были. Чёрт, да у меня ботинки с обмотками, а не сапоги. Намучился, пока не освоился с ними. Делаю качественно, но медленно, поэтому, пока обматывал, остался один в казарме. У меня есть форма, ботинки с обмотками, пилотка, исподнее, ремень, подсумки для обойм к винтовке Мосина, каска, фляжка, сидор, внутри которого полотенце, кусок мыла да котелок с кружкой и ложкой. Это всё, что мне выдали, даже шинели нет.

Так что надел каску, закинул за спину сидор и рванул к оружейке. И не обнаружил там своей винтовки: видать, кто-то по ошибке чужую прихватил. Но стояли шесть винтовок и чей-то пулемёт ДП. Вот я и прибрал пулемёт с коробкой запасных дисков и две винтовки. Всё забирать не стал, мало ли кто вернётся за своим. Так и побежал наружу: винтовка на плече, обоймы – в подсумках, остальное – в хранилище.

Выбежал на задний двор, а вокруг никого, уже свалили куда-то – надо же, какие быстрые. Сплюнув, я побежал обратно: чердак у казармы уже горел, а там оставались парни. Я в спешке и панике не проверил: живы ли они? Надеюсь, кто-нибудь из них жив, это даст мне возможность легально покинуть город: мол, не бегу, а раненого эвакуирую.

Казарма уже была полна гари и дыма, пришлось прикрывать лицо тряпицей, но до парней я добежал и всех проверил. Пятеро их было, двое оказались живы, один даже шевелился, мычал, пытаясь встать. Его я первым вытащил на свежий воздух, во двор, а потом вернулся за вторым. Вытащил и второго. Потом обоих оттащил к пристройке, где находились кухня и столовая. Свежая пристройка, год назад ввели в эксплуатацию: когда наши тут власть взяли, много что построить успели. Она чудом не пострадала, разве что стёкла выбило.

Оба раненых были в исподнем, а документы остались в форме, так что я вернулся в казарму и пробежался по завалам кроватей, прибрав найденные гимнастёрки и шаровары. Немало их оказалось, с три десятка: многие без них выбегали наружу.

Первым делом я перевязал контуженого, он всё порывался встать, но всякий раз падал. Я уложил его, дал попить из фляжки и перебинтовал ему голову, из которой обильно текла кровь. Второй был без сознания. Обоих я хорошо знал, хотя сам из первого взвода, а эти двое – из третьего. Их койки как раз в том углу находились, где потолок обвалился.

Закончив с перевязкой, я сбил прикладом замок с двери кухни, забежал внутрь и по хрустящему под подошвами ботинок стеклу подошёл к столу, где под простынёй лежали штабелем буханки хлеба. Вчера вечером из хлебопекарни привезли, их каждый вечер привозили – на весь следующий день. Ровно триста штук: на нашу роту, по полбуханки в день на бойца, как раз и будет. Все буханки я убрал в хранилище.

Потом двинул в кладовку. Зимние запасы уже закончились, и овощи нам привозили на машине с овощехранилища. Но я забрал килограммов двадцать соли, килограммов пятнадцать сахара в кусках и, главное, мешок с чёрным чаем. Ну и по мелочи, что радовало глаз, включая солонки со столов. Были две фляги, я знал, где они стоят, поскольку сам отмывал их два дня назад после подсолнечного масла. Каждая по пятьдесят литров, я залил их доверху водой из-под крана – к счастью, вода ещё шла. Мы сюда уже не вернёмся, так что не жаль забирать.

А так, получается, тонну припасов набрал, есть место ещё на тонну. Воды я набрал во все ёмкости и как раз вернулся с чайником во двор, когда с улицы через упавшие ворота к нам забежал лейтенант Аверин, командир второго взвода. Одет он был явно наспех, но по форме.

Аверин меня сразу узнал, подбежал и спросил:

– Одинцов, где остальные?

Я протянул ему чайник и, пока он жадно пил через носик холодную воду, пояснил:

– Пока раненых выносил, товарищ лейтенант, остальные куда-то подевались. Один боец без сознания, травма головы и плеча, похоже, рука сломана. У второго тоже травма головы, обильное кровотечение (я уже перевязал), а также, похоже, контузия: встать не может, падает. Велел ему лежать.

– Понял, – кивнул лейтенант, вытирая губы тыльной стороной ладони и возвращая мне чайник. – Как думаешь, война?

– Думаю, да, – с очень серьёзным видом кивнул я. – Транспорт бы нужно, эвакуировать раненых.

– Сделаю.

Аверин снова рванул к воротам и на улицу, а я подошёл и напоил обоих парней. Потом, доставая по очереди найденные в казарме гимнастёрки, собрал все документы. Нашёл книжицы обоих раненых, надел на них их собственные гимнастёрки, документы были в нагрудных карманах. Остальное вернул обратно в хранилище: там многое моего размера, запасом будет. Хозяевам всё равно не вернёшь, вопросы возникнут, а так сгорели в огне и сгорели. И это не крысятничество: я просто не смогу объяснить, откуда у меня чужая форма.

Тут во двор вкатилась двуконная пролётка, в которой сидел лейтенант, причём на козлах. Хозяина транспортного средства видно не было.

– Грузим, – махнул лейтенант рукой и, спрыгнув на землю, принялся мне помогать.

Я занял место на заднем сиденье, чайник с водой поставил на пол и, сняв винтовку и держа её в руках, поглядывал по сторонам, пока мы катили к выезду. Взводный рассказал, что своими глазами видел нападения местных бандитов. Уже не боятся, сволочи.

Только мы доехали до перекрёстка, как по нам кто-то пальнул из окна углового дома – пуля над головой свистнула.

– Давайте вперёд, я прикрою! – крикнул я и, выстрелив куда-то в сторону стрелка, соскочил с пролётки.

А лейтенант, настёгивая коней, погнал дальше по улице. Я увидел ещё, как он, притормозив в конце улицы, посадил в пролётку молодую женщину с маленьким ребёнком, а после погнал снова.

А мне нужна была причина соскочить, и этот обстрел дал мне такую возможность. Впрочем, откуда стреляли, я заметил и действительно рванул зигзагами к стрелку. Мне нужны были трофеи. Я предполагал, что рота моя на станции: у нас была задача её защищать в случае провокации, сержант говорил. Да найду, не проблема.

Я добежал до частного дома, заметив, что дальше по этой улице лежат убитые, причём некоторые из них в нашей форме. Никак из моей роты? Один без гимнастёрки, белая рубаха видна. Я укрылся под окном, в мёртвой зоне, палисадника у этого старого кирпичного дома не было, стена с окнами выходила прямо на улицу. И тут рядом упала граната, наша Ф-1, я даже услышал, как запал шипит. Среагировал, несмотря на неожиданность, сразу, отправив гранату обратно. Едва успел – она, похоже, рванула, едва перелетев через подоконник. Я в это время уже лежал, закрыв голову руками. Слегка оглушило: надо было рот открыть, да я забыл.

Краем глаза успел заметить, что от угла на перекрёстке улицы ко мне, пригибаясь, бежит милиционер с наганом в руке. Вот блин, его ещё не хватало! Вскочив на ноги, я подпрыгнул, ухватился за подоконник, на который перед этим закинул винтовку, чтобы освободить руки, и забрался в комнату через открытое окно.

Стрелявших оказалось двое. Я как раз, морщась (а неприятное это дело), добивал штыком второго, когда следом за мной в окно влез сержант – я рассмотрел треугольники в петлицах. Так что трофеев мне набрать не удалось. Совместно, прикрывая друг друга, мы с сержантом всё осмотрели. Дом был пуст, никого, кроме этих двух мужиков, не было. Не бедные тут люди жили, бандиты по одежде как-то с обстановкой не гармонировали. Похоже, они сами в чужой дом залезли.

Сержант забрал обе винтовки Мосина, шесть гранат Ф-1, а также всё с бандитов. Оказавшись снова на улице, мы осмотрели убитых бойцов, троих я опознал, так что забрали документы, у кого были. В одном из трофеев по царапине на прикладе я опознал свою личную винтовку. Ну точно моя. Однако сержант вернул её мне, только когда сравнил номер с данными из моей красноармейской книжки. Вместе с винтовкой он дал мне две ручные гранаты, я их на ремень за рычаги подвесил.

А потом мы побежали к станции: я к своим, а сержант – за компанию. Видать, растерялся и к нам решил примкнуть.

На станции я обнаружил взводного-два Аверина. Он рассказал, что на выезде его остановил пост. В пролётку посадили ещё одного раненого, который мог управлять лошадьми, и пролётка отправилась дальше, а лейтенанту велели возвращаться в свою часть. Найденные в казарме документы я отдал ротному, чтобы тот распределил среди живых. Он аж щекой дёрнул, так зол был на этих растеряшек.

На станции всё горело, так что недолго мы её охраняли, всего сутки. Также по городу патрулями ходили, объекты важные охраняли. А утром двадцать третьего бои приблизились к городу. Немцы вошли в город ближе к обеду, и нас кинули их сдерживать, Шёл городской бой, по всему городу велись перестрелки. А я читал, что во Владимире-Волынском городских боёв в первые дни войны не было: мол, наши ушли. Да что-то не заметно.

Чуть позже наши действительно ушли, стрельба начала удаляться к окраинам города. А вот я остался, да не один. У нас троих была оборудована в подвале позиция вроде дота: из узких окошек мы вели огонь по противнику. Место было уж больно удобное: длинная центральная улица, и мы держим её на четыреста метров.

А тут вдруг прямое попадание в здание, причём чем-то серьёзным – был бы я опытнее, сказал бы калибр. Старинное кирпичное одноэтажное здание просто развалилось. Грохнуло здорово, я после этого слышать начал только минут через десять. Выход из подвала завалило, через окна не выбраться, они слишком узкие, а с другой стороны окон не было – глухая стена. Пока двое откапывали выход, на который рухнула соседняя стена, я поглядывал наружу. Улица была полна немчурой, батальона два уже прошли дальше, нагоняя наших. Мы не стреляли: пусть немцы думают, что мы тоже ушли, тогда у нас больше шансов выбраться.

Наше положение усугублялось тем, что ещё недавно в этом подвале располагалась сапожная мастерская. Нас окружали кипы вонючих кож и разные смеси для их обработки и покраски. В общем, сложно было долго терпеть эту вонь. Пришлось замотать лица тряпицами, смоченными в воде, это немного помогало. Кроме того, у меня жутко болело колено: когда в здание попал снаряд, меня кинуло на стену, лицо я успел прикрыть руками, а вот колену досталось. А тут ещё и наши из города драпанули. Я их понимаю: патроны к концу подходили, гранат нет, а немцы давят, миномёты бьют. У меня у самого всего восемь патронов осталось, да две гранаты я сохранил, убрав в хранилище, у остальных не сильно больше. Мы ждали темноты, она нам поможет.

А ещё сильно хотелось есть. На обед у нас было по полбуханки ржаного на брата, да по банке рыбных консервов, чая не было, пили воду. А с ужином и вовсе не сложилось. В желудке словно чёрная дыра образовалось и вытягивала все силы из тела.

Поглядывая наружу, я покосился на напарников, попавших вместе со мной в эту незавидную ситуацию. Они как раз, напрягаясь, оттащили в сторону кусок стены из кирпичей. Я не участвовал из-за травмированного колена, я из-за него теперь даже бежать не смогу, только шагать, да и то сильно хромая.

Вообще, тут была позиция нашего пулемётчика, у него ручной пулемёт Дегтярёва. Вон он, без гимнастёрки (она в казарме осталась), с перевязанным плечом – осколком навылет зацепило, вроде неглубоко, а крови солидно натекло. А мы со Славиком (он тоже из моего отделения, одного со мной года призыва, тоже майский) – так, прикрытие. Пока бой шёл, мы подчищали тех немцев, что после нашего пулемётчика оставались.

Не стоит думать о сотнях нами убитых: хорошо, если десятка два завалили, но, думаю, меньше. Немцы вполне умели укрываться и, подавляя огнём, сокращать расстояние. У меня четверо на счету, это точно, но я только своих считал. Мы эту улицу минут сорок держали. Сам я не сказать, что прям исключительный стрелок, но с четырёхсот метров мазал редко. Правда, мне было сложно по перемещающимся целям стрелять, не всегда попадал, но всё же неплохо получалось. Причём чем дальше, тем лучше: опыта набирался.

Покосившись на парней, я незаметно для них достал из хранилища буханку и банку тушёнки, отделил от буханки половину и разрезал на три части. Вскрыв банку, щедро намазал на хлеб тушёнку, после чего слегка свистнул. Парни обернулись, и я махнул им рукой, подзывая.

– Вот, последние запасы.

Каждому по бутерброду и полная фляжка воды на троих. Бутерброд мигом провалился в желудок, но стало легче. Парни, довольные, отправились работать дальше, а я выглянул наружу и тут же прижался к стене: к окну подходил немец. Я тут же зашипел, привлекая внимание парней, и скрестил руки над головой – это у нас знак тревоги. Они мигом спрятались на лестничной площадке, которую как раз расчищали.

Немец был лет сорока, в каком-то звании, не рядовой точно, крепкий такой, явно ветеран, унтер или фельдфебель. Я только начал изучать по книжице их звания, до них пока не дошёл, но знал, что обычно у них при себе автоматы и пистолеты, а у этого как раз такое оружие и было.

Немец присел и опасливо заглянул в подвал. Потом стал светить фонариком по кипам кож, чанам, мешкам с краской. Мазнул по куче кирпичей, по лестничному пролёту, двинул было дальше, но вдруг резко вернулся, осветив аккуратную кучку битых кирпичей. М-да, косяк… Привыкли мы всё аккуратно делать. Понятно, что такую кучу могли собрать только специально и уже после разрушения здания. И немец это понял.

А я понял, что он понял, поэтому, резко показавшись в окне, мощным ударом винтовки насадил его на штык, он даже среагировать не успел. Остриё попало в глаз – случайно, я вообще в горло метил. Содрогнувшись, немец замер, а я, тронув его, убрал в хранилище. Вот ведь засада. Я тревожно ожидал, что вслед за этим немцем появятся другие, но, видимо, никто не отслеживал своего камрада, тревога так и не поднялась. Уф, повезло. Выждав минут пятнадцать, я махнул парням рукой: мол, можно продолжать. Они почти расчистили выход, скоро можно будет протиснуться.

Немцы снаружи иногда мелькали, метрах в трёхстах от нас остановился грузовик, и несколько солдат из кузова ушли в проулок. А потом я увидел, что повели колонну наших пленных. Я снова зашипел, и парни спрятались было, но, увидев, что я подзываю их, подхватили оружие, прислонённое к стене у лестничного пролёта, и подбежали. А увидев пленных, аж охнули.

– Это же наши, – прошептал Славка. – Вон парни из второго и из третьего взвода. О, а вон и наш командир.

Действительно, среди пленных мелькали и командиры, они заметно отличались формой от простых бойцов, так что распознать их было несложно. Я приметил парней из нашей роты, полтора десятка их точно было. Наш взводный брёл раненый: рука была наспех перевязана.

– Суки! – зашипел Олег, наш пулемётчик.

Он у нас за старшего, это мы со Славой зелёные салаги, а Олег второй год уже служит. Из Куйбышева парень.

Я даже остановить его не успел, как он, вскинув пулемёт, дал прицельную очередь и довольно точно срезал троих конвоиров. Вообще, у него всего полдиска и осталось, больше боезапаса не было. Делать нечего, пришлось его поддержать, и я начал прицельно бить по конвоирам и вообще всем немцам, которые были на улице.

А наши, пользуясь возникшей суматохой, разбегались; тот же взводный, что недавно едва брёл, шатаясь, легко перемахнул через двухметровый дощатый забор. Но человек десять наших, явно не желая сбегать, остались на месте, просто сели на брусчатку. Ну, это их решение и судьба.

Славка частил рядом, посылая пулю за пулей. Он, кстати, лучше меня стрелял, промахи были редки. Когда оба напарника замолкли, у меня ещё оставались два патрона. Одним из них я ранил немца, тот сделал два неуверенных шага и упал. Вторую, последнюю пулю я тоже послал ему: целей особо нет, а я старался работать с гарантией, а то раненого вылечат, снова против нас пойдёт воевать. Тело немца дёрнулось – я попал. Надеюсь, наглухо.

– Укрываемся! – крикнул Олег, когда я выпустил последнюю пулю, и мы разбежались.

Кстати, я уже успел обдумать, что делать, если вдруг немцы нас засекут и гранатами решат закидать. Тут ведь кругом кипы кож, можно обрушить их на себя – глядишь, и выживу. Я крикнул об этом парням, но они уже бежали к лестничному пролёту. Ну а я обрушил на себя одну из кип. Тяжело, смрадно, аж голова кружится, зато безопасно.

Тут как раз послышался шум, я едва успел открыть рот, как загрохотало. Чёрт, немцы гранат не жалели! Видать, сильно не понравилось им, как мы их расстреляли, помогая бежать пленным. Штук двадцать гранат уже в подвал закинули и всё бросают и бросают. Шкуры на мне сотрясались, иногда по ним что-то попадало, но до меня, к счастью, не добиралось.

Когда всё стихло, я ещё с полчаса лежал как мышь под веником. Наконец послышался шорох, второй. Я думал, это парни, уже хотел голос подать, как вдруг заговорили по-немецки. Чёрт, немцы в нашем подвале! Кто-то по моей кипе прошёлся – сдавило сверху несколько раз, – но я лежал молча и пережидал.

Минут через десять, когда всё окончательно стихло, я осторожно выглянул и осмотрелся. Снаружи уже темнело, видно было плохо, но постепенно глаза привыкли к темноте и я убедился, что один в подвале.

От взрыва гранат подвал серьёзно пострадал. Думаю, если бы я вылез раньше, увидел бы тут тучи пыли, но на данный момент она уже осела. С трудом сдерживаясь – долго терпел! – я подбежал к небольшому чану с крышкой, который мы как туалет использовали, поставил его, а то он на боку лежал, и с облегчением отлил. Уф, долго терпел, а чем больше думаешь, тем больше хочется – проверено на собственном опыте. Потом сделал жест рука – лицо: на черта чан поднимал?! Можно было так напрудить. Это всё от шока и усталости.

Быстро пробежался, отметив, что проём наружу расчищен. Напарников не было видно, и что-то подсказывало мне, что они в плену, если не погибли. Крови я не нашёл. Достал вторую половинку буханки и снова сделал бутерброды из тушёнки, съел два из трёх, и чёрная дыра в пузе пока угомонилась. Третий бутерброд убрал в хранилище, потом его съем. Налил воды в опустевшую фляжку и утолил жажду.

Снаружи уже стемнело, а я занялся спрятанным в хранилище немцем: надо было избавиться от него. Достал немца и первым делом выключил фонарик, выскользнувший из его руки и неприятно резанувший лучом света по глазам. Подождал – вроде снаружи не заметили света в подвале. Потом продолжил. Ну, форму брать нет смысла: этот бугай в два раза больше меня, на голову выше и на полметра шире в плечах, так что форма его на мне будет висеть как на вешалке.

Однако трофеев на нём было изрядно. Я снял ременную систему с подсумками, на ней фляга полная, потом гляну, что внутри. Тут же на ремне кобура, глянул – это был парабеллум, к нему два запасных магазина. Два подсумка с чехлами для МП, с шестью запасными магазинами. Проверил – все снаряжены, хотя от автомата несло порохом, из него явно хорошо постреляли, а почистить не успели. За голенищами сапог я нашёл две гранаты – те самые, с длинными деревянными ручками.

Прошёлся по карманам, в них оказалось много всякой мелочовки. Нашёл две пачки сигарет, одна из них непочатая, зажигалку, похоже, в серебряном корпусе, коробок спичек. Документы прибрал, деньги вместе с портмоне, часы с руки, перочинный ножик – вещь нужная. Подумав, стянул и сапоги: пусть на два размера больше моего (а у меня сорок второй), но можно будет на что-нибудь обменять – сапоги ношеные, но справные. Жаль, ранца не было. Жетон на шее немца я трогать не стал, оставил тело и скользнул к выходу из подвала. Снаружи окончательно стемнело, так что есть шанс уйти. Однако вот так сразу уходить я не желал: всё, что заберу у немцев, моё.

Честно говоря, меня потряхивало, но я держал эмоции в руках. Для облегчения носимого веса – а колено болело, ещё как! – я убрал винтовку, сидор и каску в хранилище. Пистолет, приведя его к бою, сунул за ремень, после чего, сильно хромая, двинул в обход здания, запинаясь о кирпичные обломки и пару раз едва не упав. На улице было темно, поди знай, кто бродит, немцы патрули тоже гоняли. Но сейчас городе стояла тишина. Последняя перестрелка, резко начавшаяся и так же резко стихшая, была минут двадцать назад.

А двигался я на улочку, которая несколько часов назад стала ареной боя. Немцы тут уже всё подчистили, раненых и убитых унесли, пленных угнали. Но перед тем как стемнело, на улицу завернула длинная колонна грузовиков и встала у пешеходной части. У машин прохаживался часовой. А я хотел пошукать в кузовах, уж больно хорошо гружённые были машины. Это была опасная затея, потому и потряхивало меня. Я держал фонарик наготове, рассчитывая, если меня заметят, ослепить им немцев, что даст мне дополнительное время. Но вот сбежать я бы не смог: с травмированным коленом я не бегун.

Часовых оказалось даже два: в начале колонны и в конце. Они ходили вдоль колонны навстречу друг другу. Первой машиной, которую я увёл, была армейская легковая машина – кажется, «кюбельваген». Брезентовый верх был опущен, мотор располагался сзади, а запасное колесо – на капоте спереди. Проблема была в шофёре: тот устроился на заднем пассажирском сиденье и спокойно себе спал, свесив ноги через открытую дверь.

Пришлось дождаться, когда часовые разойдутся и прирезать немца, причём его же штык-ножом от карабина. Он ременную систему скинул, повесив её на руль, вот я и достал штык да ударил, одной рукой зажав немцу рот. Он подёргался и замер. Хм, вот это убийство противника далось мне куда легче, чем то первое, бандита из схрона. Быстро найдя документы немца, я их забрал, а тело убрал в хранилище, планируя избавиться от него позднее.

Машину отправил следом. Ого, восемьсот сорок шесть кило, машина не пустая. Потом гляну, что в ней есть. Замок зажигания взламывать не придётся: ключи торчали в замке. Кроме того, были карабин шофёра и его сапоги, которые тот скинул, когда лёг спать. Сапоги сорок второго размера – как раз мой. Всё прибрал. Вообще, я на лёгкий мотоцикл и велосипед рассчитывал, ну да ладно, такая машина тоже пригодится.

Потихоньку я стал изучать кузова остальных машин. Опа, от одной отчётливо бензином тянуло. Осторожно забрался внутрь и, неудачно ударившись больным коленом о борт, с трудом сдержал крик. В кузове стояли бочки. Аккуратно скрипя металлом крышки, я открутил одну, проверил – бензин и есть. Прибрал три бочки, хватит пока, шестьсот литров запаса – это вполне неплохо. Оглянувшись, заметил, что один из часовых остановился на месте пропавшей легковушки и с недоумением осматривается, поджидая напарника.

Покинув кузов, я обследовал следующую машину. Патроны. Приметив ящики с гранатами, взял два, и ещё один с патронами, после чего захромал прочь, пользуясь тем, что часовые довольно громко что-то обсуждали – очевидно, непонятную пропажу машины. По дороге избавился от тела шофёра. Напоследок ещё раз обыскал его и наткнулся на часы на руке – как же это я так? Снятые ранее с фельдфебеля (а я думаю, что немец был именно в таком звании) были у меня на руке, я подзавёл их.

А теперь стоит поднять над городом дрон. С колонной мне повезло, но пока не закончилось тёмное время суток, нужно найти ещё что-нибудь интересное, и дрон мне в этом здорово поможет. Для начала нужно такое место, чтобы меня не нашли, пока я с ним работаю, и не заметили свет от экрана моего планшета.

Подходящее место я подобрал – развалины дома, которые ещё дымились. Там и присел у стены. Подняв дрон, стал гонять его туда-сюда. Сразу приметил стоянку нескольких лёгких немецких мотоциклов у одного из зданий, где висел немецкий флаг. А потом и около сотни велосипедов – да тут, похоже, целая велосипедная рота встала на ночёвку в саду школы. Также отметил, что во многих местах город поодиночке пытаются покинуть люди в гражданской одежде и в нашей форме, немало было и раненых.

Получаса мне хватило. Я вернул дрон на последних крохах энергии, мог бы и раньше пригнать, но заметил кое-что и пришлось снизиться, чтобы определить, что это. Маршрут был продолжен, можно идти. Я убрал дрон, отметив, что надо будет найти время его зарядить, и двинул по улочке, шагая с краю и держась в тени забора, так как светила луна.

Велосипедная рота была ближе всего, поэтому первым делом я увёл велосипед. Проверил – все спали, храп многоголосый стоял, часовой гулял, никто не мешал. У одного из немцев помимо пистолета было здоровое такое ПТР со складным прикладом и сошками, плюс по бокам – по два короба с запасными патронами. Я дополз до немца по-пластунски и прибрал ружьё. Тут же стоял и велосипед с ранцем и сумками. В сумках – запасной боекомплект к ружью, я его прибрал, как и ранец.

Напоследок подложил под колесо велосипеда гранату и так же тихо уполз. Хорошо немец с краю, вглубь ползти не пришлось. А граната была одной из тех двух Ф-1, я их держал для растяжек, а тут решил использовать. Выкопал ямку, благо почва песчаная, раскидал песок, гранату вниз, чуть присыпал, кольцо выдернул, а рычаг колесом прижал, веса хватило. След подкопа замаскировал. Сдвинут – через четыре секунды будет подрыв.

Колено, похоже, расходилось: болело также, но двигаться стало легче. Я двинул к довольно большому и густому саду черешни, там такие заросли, что чёрт ногу сломит, и, видимо, там кто-то из наших прячется: я видел через камеру дрона, как девушка осторожно покидала их, бегая за водой к пруду. А мне нужен раненый: вывезу его из города, а дальше, надеюсь, нас обоих направят в медсанбат или госпиталь. С моим коленом дальше медсанбата, может, и не направят, но кто его знает?

Добравшись до сада, перебрался через забор и стал слушать. Постояв, продвинулся метров на пять и опять слушаю. Так и двигался, пока не услышал шорох и шёпот. Сблизившись, негромко спросил:

– Кто тут? Я слышал шёпот.

Молчание длилось довольно долго. Наконец мужчина, молодой, судя по голосу, спросил:

– Кто это?

– Красноармеец Одинцов, комендантская рота.

– Одинцов? Старый знакомый.

– А вы кто?

– Не помнишь? Я тебя к жизни возвращал. Ближе подойди, чтобы не выдать себя разговором.

– Товарищ лейтенант? – спросил я, подходя и аккуратно садясь.

Помимо раненого командира тут было ещё несколько человек, в том числе, видимо, дети: я слышал тонкий голосок, в ответ на который кто-то из взрослых шикнул.

– Угадал. Не помнишь меня? Мне говорили, ты память потерял.

– Частично. Смутно помню.

– Что с тобой? Ранен? Почему тут один?

– Бой в городе вели, нас троих – пулемётчика и двух стрелков – в подвале завалило, прямое попадание чем-то крупным. Мне по колену прилетело, еле хожу. Я на стрёме стоял, поглядывал наружу, двое других выход откапывали. А тут за час до темноты увидел колонну наших, пленными вели. Там и парни из нашей роты были, и взводный, мой командир, раненый шёл.

– Игорев? – удивился лейтенант, они были хорошо знакомы.

– Да, наш старший. Пулемётчик разозлился и открыл огонь по конвоирам. У нас боезапас к тому времени почти закончился: у меня восемь патронов да у него полдиска. Но стреляли. Я все восемь патронов выпустил, троих немцев убил. Наши стали разбегаться. Взводный, которого, казалось, шатало от ранения и усталости, через забор легко перемахнул. А нас немцы гранатами закидали. Там сапожная мастерская была, я на себя кипу шкур и кож навалил, так и выжил. Слышал, как немцы по подвалу ходили, но меня не нашли, поленились шкуры перекидывать. Когда стемнело, выполз. Напарников не нашёл, выбрался наружу и вот двигаюсь к своим. Винтовка бесполезна, но как трость помогает.

– Знаю я ту бывшую сапожную мастерскую, хорошее место для обороны, – задумчиво протянул лейтенант. – А меня ранило в обе ноги, вот такие дела.

– Ничего, товарищ лейтенант, наши врачи поставят вас на ноги. Вы мне жизнь спасли, я вас вывезу. Око за око, добро за добро. Машину добуду, и уедем, управлять я умею.

– Думаешь, получится?

– На немецкой машине без проблем: все посчитают, что свои едут. Наши вряд ли далеко, так что доберёмся. Мы с вами не ходоки, поэтому только так. Да, а какую машину брать? Вижу, вы тут не один. Легковой хватит на всех или лучше грузовую?

– Грузовую. Тут одних только детей восемь, жена моя с детьми, ещё соседи. Прячутся. Слышал, что местные с нашими людьми творят?

– Слышал.

На этом разговор закончился. Я с трудом встал и пошаркал к забору, со второй попытки перебрался через него и двинул к немецкой стоянке легковых мотоциклов. У меня была даже была возможность выбрать из семи штук тот, что поновее. Это был лёгкий одноместный одиночка модели БМВ. Пойдёт.

Пропустив патруль, я пошаркал дальше. Там за углом стоял привлёкший моё внимание бронетранспортёр «Ганомаг». Пусть шумная техника, но зато точно никто не подумает, что на нём чужие едут. У его кормы стояли три солдата – курили, общались. И чего не спят? Пришлось стрелять из «Вала». К счастью, обошлось без шума, одного подранка пришлось добить штыком. По-быстрому обыскал их – документы, трофеи. Оружие не брал, своего хватает, если только боезапас для карабинов.

Я уже глянул, десантный отсек «Ганомага» был пуст, задние двери открыты, на вертлюге – спаренные зенитные пулемёты МГ. Потянул на себя дверцу со стороны водителя, она скрипнула. Забрался внутрь, подсветил фонариком приборную панель, прикинул, как управлять. В принципе, несложно. Запустил движок – тот схватился сразу, тёплый ещё, – сдвинулся с места и покатил прочь. Тела трёх солдат убрал в хранилище.

Отъехав подальше, остановился на минутку, избавился от тел, а потом перебрался в десантный отсек: там вещей много, надо глянуть. В хранилище ушли две коробки с патронами для пистолетов и пистолетов-пулемётов, две камуфлированные накидки, плащ с пропиткой от дождя, мотоциклетные очки, две пехотные лопатки в чехлах и большая лопата (у меня вот не было), топорик, шинель рядового (будет со мной, пока советскую себе не достану) и два ранца. Потом гляну, что в них, я в ранец, доставшийся мне от водителя «кюбельвагена», тоже ещё не заглядывал. На борту приметил привязанный ремнями тюк палатки, отстегнул и прибрал. Снаружи на бортах в держателях были пять канистр, тоже все забрал, это вещь дефицитная.

На «Ганомаге» я подъехал к забору и встал у калитки, сюда женщины должны были перетащить раненого лейтенанта. Вскоре калитка открылась, и я, выбравшись, помог затащить лейтенанта в десантный отсек. Потом и остальные забрались, сели на лавки, я показал, как дверцы запереть изнутри. Вернувшись в кабину, стронулся с места и покатил к выезду из города. Город я уже изучил, так что не плутал. Патрули только с дороги сходили, пропуская нас.

Когда мы уже покинули город и с включёнными фарами (это я под немцев маскировался) катили по дороге, над городом взлетели несколько ракет. Видать, трупы обнаружили или командир, лишившийся своей брони, тревогу поднял. А мы всё ехали. Чуть подальше свернули в поле, проехали стоянку одной из немецких частей, да так и катили дальше. Немцы ракеты слали (думаю, таким образом они предупреждали «своих», что мы прямо к русским едем), а я мигал фарами и катил дальше. Думаю, именно мигание нас и спасло, иначе бы сожгли.

Наконец мы выехали на стоянку наших танкистов, там было несколько Т-26. Нас тут же осветили фарами, показывая, что мы на прицеле, но, к счастью, разобрались. Трофей танкисты себе забрали. Лейтенанта отправили к медикам (ему операция требовалась), гражданских – в тыл, а меня – рапорт писать. С танкистами были и стрелки из моей дивизии, сюда и комдив мой подъехал, лично опросил, что и как было. Я всё рассказал, что за день видел.

Потом меня осмотрел военфельдшер, мужчина. Шаровары еле стянули: колено распухло, ткань натянулась. Многие присвистнули, увидев чёрную гематому. Но военфельдшер, ощупав, сказал, что ничего серьёзного, только сильный синяк, который сам пройдёт, госпитализация не требуется. Вот гад!

Я написал рапорт и сдал документы убитых мной немцев. Пять их было: фельдфебеля, водилы и тех троих у бронетранспортёра. В рапорте отметил, что двоих убил у «Ганомага», остальных по пути: мол, шлялись по улочкам. Рапорт приняли, документы забрали, поблагодарили. Мои надежды на награду – всё же командира спас, броню угнал и своим передал – не оправдались. Видимо, не было. Но комдив снял с руки часы и вручил мне как награду. Спасибо, конечно, но у меня уже есть одни на руке и ещё пять в запасе. Хотя поменял, теперь ношу часы комдива.

Так как ходок я тот ещё, а в этом месте стоял другой полк дивизии, не мой, меня на машине охраны, что была с комдивом, докинули до моего полка, всё равно мимо ехали. Там меня приняли, начштаба отметил, что я нашёлся, я даже свой батальон разыскал, тут и остатки роты обнаружились, едва на взвод тянули. Ротный в городе пропал, сейчас командовал взводный-два, тот самый. Пришлось ему подробно описывать, что да как со мной произошло в этот тяжёлый день.

Многие рыли окопы, готовились к новым боям. Вот и меня, выдав тридцать патронов и одну гранату РГД-33, отправили заниматься делом. Я быстро вырыл трофейной лопаткой стрелковую ячейку для стрельбы лёжа. Копать нормальную не стал: слишком устал. У меня в хранилище была одна шинель, да и та немецкая. Я её достал, на одну полу лёг, другой накрылся, да так и уснул в вырытой мной ячейке.

Проснулся я от шума движения множества техники. Сам проснулся, никто меня не будил, не тормошил. Странно. Сев, я осмотрелся. Пусто, вокруг никого, только земля и вырытые стрелковые ячейки. Лёгкий ветер носил пыль и мусор, а на дороге, в полукилометре от моего укрытия, отчётливо просматривались колонны немецкой техники и пешие колонны солдат. Вдали виднелись окраины Владимира-Волынского.

– А где все? – спросил я сам себя, осматриваясь. – Меня что, бросили?

В принципе, такое вполне возможно. Уходили ночью, а я так устал, что мог попросту не услышать команд. Да меня тогда и канонада бы не разбудила.

Как только я понял, в какую задницу попал, тут же лёг обратно: позиция-то на возвышенности, ещё увидит кто. Холм голый, как коленка, меня с расстояния километра без бинокля увидеть можно. И по-пластунски не уползёшь, тоже могут засечь. Блин, вот влип. По сути, теперь до самой темноты придётся лежать в ячейке. Или как-то попытаться к подножию холма спуститься, там уже пшеница разрослась, укроет. М-да, и ячейку не углубишь, пыль от работ тоже внимание привлечёт, а до ближайшей, что вырыта как полагается, метров семь. Может, рискнуть под маскировочной накидкой? Двигаться медленно, по полметра в минуту, возможно, тогда и не засекут.

Прибрав в хранилище шинель, винтовку и гранату, я накинул камуфлированную накидку и стал медленно покидать свою ячейку, двигаясь к соседней. Три минуты – и я на месте. Вроде суеты нет, никто ко мне не направился. Я медленно спустился в ячейку, тут и сиденье было, сел и осмотрелся. Да, боя тут не было, ушли по приказу.

Вчера, когда я добрался до роты, мне выдали три куска подсохшего хлеба, жирную селёдку (вот когда она появилась в сухпае) и луковицу. Но на тот момент меня уже покормили танкисты, поэтому я убрал полученную снедь в хранилище, а сейчас вот достал и, помыв руки с фляжки, решил поесть. Уже начал было разделывать луковицу, а потом и рыбу, но вдруг замер. Чая хочу, а нет. Но есть отличная идея. Тут, в ячейке, неплохая ниша сделана; если её углубить, можно поставить керогаз и вскипятить воду. К тому же мне до темноты ждать, глядишь, какое-нибудь блюдо приготовлю, может, что мясное отварю. А то у меня один котелок со щами, и всё пока.

Так я и сделал. На керогазе вскипятил воды, заварил чаю, кинув кусочек сахара. После завтрака попил, остальное убрал в хранилище. Солнце начало припекать, и я догадался для защиты от него натянуть сверху накидку на распорках. Потом час убил, изучая три имеющихся у меня ранца. Всё ненужное (не так уж много этого было) из них достал, под ноги покидал, а затем ранцы с оставшимся содержимым вернул в хранилище – вещь неплохая, пригодятся.

Потом глянул на свои босые ноги: боты и обмотки были в хранилище, снял перед сном. Подумав, достал сапоги шофёра «кюбельвагена», намотал портянки и натянул. Потом даже привстал, согнувшись, походил на месте, хрустя ненужными мне трофеями на дне ячейки. Хм, сапоги сидят как влитые, даже снимать не хочется, точно мой размер, ни убавить и ни прибавить. Решено, буду в них ходить, главное, чтобы проблем у меня из-за них не было, всё же немецкие сапоги от наших отличаются: у немцев голенища широкие, а у наших – зауженные. Как бы ещё за шпиона не приняли. Нет, лучше ночью в сапогах, они удобнее, а днём – в обмотках. Вот будут советские сапоги, тогда другое дело. А пока сапоги снял: с босыми ногами приятнее.

Что ещё за день успел? Например, расширил и углубил нишу, чтобы на керогаз поставить пятилитровый котелок. Тут проблема в том, что земля может сыпаться сверху в готовящееся блюдо. Но с чаем мне повезло, не было такого, и я рискнул. Воды залил до полного и, пока она закипала, полтушки курицы, что с ледника взял, разрубил пополам (на весу приходилось всё делать, разделочной доски у меня не было). Нарубив, отправил мясо в котёл. Потом картошку почистил, намыл, нарезал, отправил туда же. Пол-луковицы нашинковал – и следом. Морковь поскоблил: тёрки-то нет. Половину морковки наскоблил, остальное прибрал для следующего раза. Жаль, лапши нет, тоже кинул бы. Отличный суп на курином бульоне получился. Дал ему остыть и убрал в хранилище.

А обедал я щами. Без сметаны не то, но и так пошло за милую душу. Потом достал из хранилища десяток буханок хлеба, нарезал их кусками. Часть из них тушёнкой намазал, а на другие положил куски окорока. Окорок я забрал на леднике, а сейчас достал его из хранилища (а тяжёлый!), положил на колени и нашинковал тонкими пластинками, как раз на бутерброды. Попробовал пару пластинок – вкусный. Холодец я попробовал на полдник, тоже отличный, и чеснока добавлено – прямо золотая середина. Только бочки с соленьями пока не доставал: места мало.

А под вечер заварил запас чая. Во всех трёх немецких ранцах было по котелку, неплохие такие, плоские, с крышкой. Я все три отмыл, залил водой, воду вскипятил, бросил заварки и чуток сахара, помешал. Когда чай настоялся и чуть остыл, убрал его в хранилище, так что теперь у меня четыре котелка готового чая. А в одном из ранцев я обнаружил термос на два литра, с какао, неполный, примерно две трети осталось. Ничего, вкусное какао, мне понравилось. У фельдфебеля во фляжке тоже, кстати, какао было.

Стоит отметить, что я здорово взмок: мало того что солнце пекло под сорок градусов, тень не спасала, так ещё и от керогаза жар шёл. Но я всё равно был доволен. Немцы на холме не появлялись, им были неинтересны брошенные советские позиции, так что день прошёл спокойно, не считая долгой канонады у меня за спиной: там шли бои, и не так далеко, километров пять от силы. Я уже разделся, сидел в одних кальсонах и всё равно был мокрым от пота, чай и вода меня не спасали, скорее усугубляли ситуацию. Я мечтал о тихих водах реки, от которой меня отделяло километров шесть. Вот бы искупаться.

За день, проведённый в тишине (всегда бы так), у меня было время поразмыслить. И знаете, что-то мне не нравится, как со мной поступают в роте. В казарме с началом войны меня бросили, во время боёв в городе, когда нас завалило, бросили, и даже тут, на позиции, и то бросили. Это уже становится нехорошей традицией.

Я читал в книгах, как военнослужащие по несколько месяцев шли по немецким тылам, прежде чем выходили к своим. Некоторые, кто от границы шли, только в сентябре до наших добрались. Я тут подумал, и у меня сложился неплохой план. Конечно, до сентября ждать не стоит, но пара недель у меня есть. Покидать окрестности Владимира-Волынского я пока не буду. В городе есть рынок, а у меня – германские марки, трофейные. Куплю необходимое. Пока с готовкой мучился, уже прикинул, чего мне не хватает. Также нужно добыть гражданскую одежду и заполнить доверху хранилище, желательно оружием и едой – остальное, в принципе, есть.

Пока идут танковые сражения под Луцком и Ровно, я тут в тылу спокойно поживу, заодно и колено заживёт. Ну и поработаю – буду обстреливать тыловые колонны. Какая-никакая, а всё же помощь. Может, даже и существенная, если, к примеру, боеприпасы куда-то не успеют подвезти.

Когда стемнело, я прибрал всё своё, надел форму (тут причина банальна: исподнее белое, его в темноте видно) и, подумав, решил проверить другие ячейки. Нет, если кого ещё забыли, тот подал бы голос, и я бы услышал, но, может, что-нибудь забыли? Проверив ячейки моего батальона, я за час нашёл шестнадцать винтовочных обойм с патронами и восемь гранат РГД-33 в нишах. Может быть, ещё бы что нашёл, но решил, что хватит, и так времени много потратил.

Потом достал велосипед (я теперь долго бегать не смогу, несмотря на уверения военфельдшера) и покатил в сторону речки, нажимая на педаль здоровой ногой; при этом вторую, с повреждённым коленом, старался беречь. Колено тупо ныло, но особых проблем с ним я не ощущал. Вот только опухоль всё не спадала. Надеюсь, река поможет.

Добравшись до реки, я прямо в форме прыгнул в воду. Всё равно в карманах ничего нет, а она уже заметно попахивала. Потом форму снял, постирал с мылом и, выжав, повесил на ветках ивы. Сам также помылся с мылом, в том числе и волосы, а потом просто лежал в воде – какое блаженство. На берегу тарахтел генератор: заряжал батареи дрона, планшета и ноута. В ячейке я это сделать не мог: размеры убежища не позволяли.

Выбравшись из воды, я собрался, влажную форму убрал пока в хранилище, подобрав себе другую из запасного комплекта, и покатил к окраинам города. В город уже пешком пришлось идти, а это не так быстро. Я искал, где можно добыть гражданскую одежду, а тут представился благоприятный случай. Я услышал шум, играла музыка, похоже, шла пьянка, а немецкие патрули не обращали на это внимания, как будто так и надо.

Мне это сразу странным показалось, и я подобрался к частному подворью, где шла гулянка. А когда увидел, как из сарая вывели двух избитых девушек и сорвали с них платья, похоже, собираясь тут же во дворе приступить к насилию, мне сразу всё стало ясно. Бандиты, празднуют начало войны и то, что Советы ушли из города. Это подтверждалось и их разговорами, сопровождавшимися матом.

Сделать я ничего не мог: тут около сорока крепких мужиков и парней, многие вооружены. Что меня удивило, у бандитов были свои женщины, так они ещё и подбадривали своих мужиков, чтобы те «красных шлюх побольше драли». Я мужиков по любому валить собрался за наших девчат, это дело принципа, а теперь и их баб тоже (называть их женщинами после подобного я уже не мог).

В хату я проник через окно, охраны тут не было. Да и кого им бояться? Первым делом достал пакет со снотворным и растворил его в бутыли с самогоном, поставив бутыль поближе к входу. Минут через десять заскочила одна из бандитских баб и унесла бутыль с частью закусок. А я двинулся по дому, замирая и прячась, если в дом кто-то заходил, но это случалось редко, в основном все были в саду. На рынок уже не пойду, тут отберу то, что мне надо.

Я открывал сундуки, шкафы. Дом оказался зажиточным, а в подвале нашлось немало награбленного. Я подобрал себе отличный костюм по размеру, туфли, крепкие зимние ботинки на меху, пальто для осени, шляпу и даже нательное бельё. На кухне прихватил тёрку, разделочную доску и небольшой половник. В подвале среди награбленного забрал все четыре имеющихся ящика с советской свиной тушёнкой и четыре коробки с макаронами. Была ещё домашняя лапша, видимо, хозяйка дома делала, насушила, в мешочке кило четыре будет, её я тоже прибрал.

Оружие в доме тоже было. Я отобрал для себя два пистолета ТТ с тремя запасными магазинами к каждому, два нагана, по полтысячи патронов к каждой единице, четыре цинка патронов к винтовке Мосина, два ящика гранат Ф-1. Особенно заинтересовали три винтовки: две СВТ (одна с оптикой, другая без) с подсумками запасных магазинов и винтовка Мосина, специализированная, с оптическим прицелом. Патроны к ним тоже специальные, поискал и нашёл один цинк. Забрал и винтовки, и патроны.

Пулемёты тоже были, но мне они без надобности: один ручник имелся, и хватит, а станковый Максима слишком тяжёлая бандура, нефиг место полезное занимать, лучше МГ иметь и патроны к нему. А МГ-34 среди оружия был, а также две «улитки» на пятьдесят патронов и два короба с лентами на двести. Вот его с боезапасом я и взял. Всё, хранилище полное.

Время от времени я выглядывал наружу, проверяя, не закончилась ли гульба. Наконец снаружи почти все уснули. Девчата без сознания (ещё бы, столько мужиков через себя пропустить), но вроде живы. Ну а дальше была рутинная работа. Я подходил к бандитам и их бабам и круговым движением ножа вскрывал им глотки острым ножом, взятым на кухне. Живых не оставлял. Большинство спали, а кто не спал, находились в таком состоянии, что просто не понимали, что вокруг происходит. Так что проблем не возникло.

Под конец пробежался по двору – вроде все. Ещё раз пробежался, и нашёл-таки одного по храпу, доносившемуся из туалета. И ведь заперся изнутри, гад. Ножом подцепив крючок, я вошёл и дважды ударил – в грудь и горло. После этого у колодца вылил на себя ведро воды. Я ведь нагишом был: ещё не хватало кровью испачкать форму. Ополоснувшись, вытерся полотенцем, взятым в доме, потом оделся и надел немецкие сапожки. К слову, в доме обуви своего размера не нашёл, а снимать с бандитов… Да ну, найду ещё.

Вот так полностью собрался, каска на голове, подсумки, винтовка и сидор за спиной. Когда я подошёл и открыл створки сарая, на меня испуганно глядели три пары девичьих глаз.

– Свои.

– Мы знаем, – ответила одна, в форме командира-медика, старшего военфельдшера. Форма чуть порвана, на скуле синяк, но взгляд боевой. – Видели, как ты голым убивал этих нелюдей.

– А что голос не подали? А, боялись?

Судя по тому, как они смутились, так и есть. Фразу насчёт обнажёнки я пропустил, чай не дуры, должны понять, для чего это, поэтому перешёл сразу к делу:

– Ладно, тянуть не будем. Ваши подружки здорово мне помогли, отвлекли бандитов, так что я смог поработать. Вы, девушка, врач, так займитесь пострадавшими, они без сознания, но живы. А мне нужен тот, кто умеет запрягать коней. Я городской мальчик и этому не обучен.

Врач занялась пострадавшими девушками, ещё одна вызвалась ей помогать, а третья согласилась помочь мне с лошадьми. Мы запрягли двуконную пролётку, та была подрессоренная, с колёсами-дутиками – куда мягче повозки, да и скоростнее. Дивчина ловко управлялась, а я больше мешался, так что побежал в дом. Нашёл и выдал медикам простыни, осмотрел одежду хозяйки, отобрав платья для пострадавших.

Потом заглянул в погреб, на ледник, а там три крынки с простоквашей да две со сметаной. Прибрал их, нашёл место. Как? Да просто. Два ящика с гранатами у меня были, и эти ящики место занимают. Я все гранаты снарядил и вернул в хранилище, а ящики бросил. Хватило места ещё на одну глубокую тарелку квашеной капусты из бочки, она тут ох неплоха. Потом в два мешка я собрал припасы со стола, такие, что быстро не испортятся, прежде всего хлеб. Заодно и девчат накормил, хотя их мутило от увиденного.

Девчата также вооружились тем, что сняли с тел бандитов. У старшего военфельдшера уже ремень появился, кобура, ремешок через плечо, другие девчата с карабинами Мосина. Дом я заминировал, усилив гранату канистрой с керосином – надеюсь, её хватит для детонации. Ну а потом мы покинули подворье и покатили прочь. Я на козлах, помогавшая мне девушка – её звали Людой – рядом, остальные на двух мягких диванчиках. Изнасилованные девчата всё ещё были без сознания, мы занесли их в пролётку на руках.

Вот с выездом из города возникли проблемы, два патруля пришлось положить из «Вала». Документы их я собрал, после чего покинул городок и выехал на львовскую дорогу. А тут всё забито немцами, наши не так уж далеко отступили: пока я день пережидал в ячейке, канонаду слышал с утра до вечера. Впрочем, я об этом уже говорил.

Мы проехали километров двадцать, не раз видели немцев, но они на нас даже внимания не обращали. Видимо, дорожные полицаи только днём работают. Кони запалились, я часто ускорял их, и за остаток ночи мы смогли уйти подальше от города. Когда начало светать, свернули с дороги в глубокую балку. Люда принялась распрягать лошадей. Одна из изнасилованных очнулась, вторая пока нет. Я сказал девчатам, что посплю, мол, больше суток на ногах, пусть постерегут. Еда в мешках, оружие есть, а дальше – бочаг с водой, пить можно и лошадей поить.

Вот так и уснул. По факту, вырубило меня. Это было утро двадцать пятого июня.

Проснулся я от разговора; говорили негромко, но мне хватило. Сонная хмарь ещё держала меня, но сна уже ни в одном глазу – похоже, выспался. Спал я на траве, используя вместо подушки ладонь. Солнца не боялся, загорел уже до черноты, хотя тень неплохо было бы найти.

Судя по положению солнца, время перевалило далеко за полдень. Пошевелившись, я осторожно сел. А сев, обнаружил, что у нас прибавление. Восьмерых насчитал: капитан-пограничник, чей разговор со старшим военфельдшером меня и разбудил, четыре пограничника и три стрелка. Девчата кормили их едой из мешков и, судя по всему, те уже насытились, доедали последнее из того, что им дали. Обе пострадавшие девушки были в сознании, сидели на траве в тени пролётки.

Я тут же намотал портянки и натянул немецкие сапожки, застегнул ремень, пуговицу на воротнике гимнастёрки, согнал назад складки, натянул на голову пилотку и, встав, козырнул командиру.

– Боец, подойдите, – приказал тот.

Когда я, хромая, подбежал, он мельком глянул на мои сапоги (явно опознал) и велел:

– Представьтесь.

– Красноармеец Одинцов, первый взвод комендантской роты города Владимир-Волынский. Отстал от своих… третий раз. В городе харчей искал, увидел гулянку бандитов. Что там было… Дождался, когда перепьются, и уничтожил всех.

– Всех? И женщин тоже?

– Не видел разницы. Бандиты любого пола для меня бандиты.

– Документы.

Делая вид, что достаю из нагрудного кармана, я достал из хранилища свою красноармейскую книжку и протянул её капитану. Тот как бы между прочим спросил, как звать командира роты, по взводным прошёлся. По его вопросам я понял, что он знал их лично. Я ответил на все его вопросы, лишь с двумя затруднился, но это объяснимо: я ведь майского призыва, не всё знаю. Потом командир уточнил, как это я трижды терялся. Вот я и рассказал, как меня сначала забыли у казармы, потом под завалами в городе, а затем и в ячейке, пока я спал. Он подивился, конечно, но документы вернул.

Примерно через час командир отдал приказ выдвигаться, он брал нас с собой. У девчат забрали оружие и патроны: пограничники сами на боезапас бедны были, даже я выдал две обоймы по приказу капитана. В пролётку посадили раненого из пограничников, меня, чтобы не задерживал их со своим коленом, и обеих пострадавших. Остальные шли рядом.

Я предупредил, что идти днём опасно, но меня не стали слушать. Впрочем, шли мы по полям, в обход дорог и, на удивление, пройдя к вечеру километров десять, немцам на глаза практически не попались. Вот только один «мессер» нас по полю погонял. В итоге двое убитых и один ранен. Зато к нам вышли порядка сорока бойцов и командиров, тоже нагонявших своих. Меня с пролётки согнали: раненых много, а я хоть и медленно, но сам могу идти.

Ночью мы наконец вышли к своим. Передовая. Линия стрелковых ячеек сорок пятой стрелковой дивизии – полнопрофильных окопов за эти два дня я так ни разу и не увидел.

Меня сразу отправили к особистам: капитану я чем-то не понравился. А, понял, сапоги мои ему не понравились. Ну да, трофейные, я и не отрицал. Вот и начали работу со мной, параллельно проверяя и остальных.

У особистов я провёл около часа, а потом спасённые мной девчата налетели и меня отбили: бабий бунт, он такой – беспощадный и кровавый. Одного потрепали, но он вырвался и на яблоне сидел, её трясли, под смех штабных, стряхнуть особиста хотели. Да уж, ему теперь только переводиться, здесь шутками замучают. Остальные особисты, забаррикадировавшись, прятались в избе, через дверь уговаривая девчат успокоиться.

Впрочем, ничего у них против меня не было, так что мне вернули документы, в штабе полка выдали бумаги, чтобы мог добраться до своей дивизии, и отпустили. Других варягов, впрочем, тоже. Пока не было такой практики, чтоб ловить всех левых стрелков и приписывать их к своим частям, чтобы восполнить потери. До этого ещё не дошло. Мне пока повезло. Мне и винтовку вернули, моя, по номеру проверил.

Было утро двадцать шестого июня. Старшего военфельдшера отправляли к месту службы, пролётку – в медсанбат дивизии, а девчат, включая пострадавших, которых медики уже осмотрели и лечили, отправляли дальше в тыл, машина уже ждала. Я попрощался с девчатами и двинул было прочь. Где сейчас моя дивизия, мне сообщили, я знал, куда идти.

Уходя, заметил суету у дальнего амбара, там вроде размещался штаб стрелкового полка, на позиции которого мы вышли. Сейчас там строили бойцов, командир дивизии что-то вещал. Я заинтересовался и двинул туда.

– Что-что комдив сказал? – зашептал я на ухо одному из бойцов в строю. – Я не расслышал.

– Орден обещает за немецкого офицера, обязательно связиста.

– Да? – без особого интереса протянул я.

Знаете, жизнь – она как-то дороже. Остальные это тоже понимали, так что добровольцев не наблюдалось. Дурных нема.

Вообще, странно, ведь у каждой стрелковой дивизии есть свой разведывательный батальон. Почему генерал там клич не кинет? Всегда найдутся лихие парни, желающие рискнуть за награду. Дивизия свежая, только прибыла, особых потерь не понесла. А тут выстроили тыловиков, комендантский взвод. Может, и разведчиков полка, поди знай. Как-то всё это дурно пахнет.

Поэтому я развернулся и направился к машине: меня обещали вместе с девчатами подбросить до ближайшего перекрёстка, потом им прямо, а мне налево вдоль передовой топать к своей дивизии. Километров двадцать, а то и тридцать отмахать придётся. Бедное моё колено.

– Боец, кто разрешил покинуть строй?! – услышал я окрик за спиной.

Обернувшись, покрутил головой, но, похоже, обращались ко мне. Пожав плечами, я, хромая, вернулся к строю и, кинув руку к виску, доложился:

– Я не из вашей дивизии, товарищ генерал. После выхода из окружения получил направление в свою, вот сейчас отбываю. А подошёл узнать, что происходит.

– Даже так? Может, хочешь поучаствовать, боец?

– Не с моим коленом, товарищ генерал. Да и делиться не люблю. Вон трое добровольцев есть, пусть они награду зарабатывают.

– Что с ногой?

– Травма, накрыло артиллерией, куском кирпича прилетело. Фельдшер сказал, что за три недели пройдёт.

– Ясно. Свободен.

Я двинул обратно и, уходя, заметил, что уже знакомый мне капитан-пограничник (надо же, он ещё тут) стал что-то негромко объяснять генералу. При этом оба нет-нет да поглядывали в мою сторону. Что-то мне это не нравится…

Мои нехорошие предчувствия оправдались: меня сняли с машины. Машина с девчатами присоединилась к небольшой автоколонне, и они попылили в тыл. Я отметил, что зенитного прикрытия не было. Хм, чую, не доедут: немцев в небе хватало. Правда, и наши самолёты встречались, но всё реже и реже.

Дежурный по штабу полка, сняв меня с машины, сопроводил к амбару, где за столом сидел генерал. Мне, травмированному, сесть не предложили. Кроме генерала здесь были командир полка, майор и знакомый мне капитан-пограничник.

– Мне тут рассказали, что ты полсотни бандитов вырезал ночью. Это правда? – начал генерал.

– Было дело, товарищ генерал. Только они перепились, несложно было. За девчат мстил.

– Да, тут я с тобой согласен, сам бы их шашкой на куски порубил. Получается, ты в тылу у немцев не раз был?

– Так и есть, товарищ генерал, – подтвердил я, сообразив, с какой целью меня задержали.

– Хорошо. Разведбат у меня забрали – приказ из штаба армии. А сведения нужны как глоток свежего воздуха. Вот капитан Смаев вызвался пойти за немецким офицером, собирает команду. Ты парень не робкий, не теряешься в немецком тылу. Предлагаю присоединиться.

– Нет, товарищ генерал. Я не делюсь, и работать предпочитаю один. – Подумав, я понял, что, похоже, меня всё равно втянут в это дело, и это зачем-то нужно именно капитану, поэтому добавил: – Хотя добыть майора смогу, но один. Сам сделал – сам награду получил. Пусть товарищ капитан со своей командой охотятся на офицера, а я отдельно от них.

– Хм, добро. Будет офицер-связист – дам орден. За майора.

– Будет вам майор, товарищ генерал. Сколько у меня времени?

– Сутки.

Козырнув, я покинул штаб полка и, размышляя, направился к кухне. Вообще, нас уже покормили, но почему бы ещё не выпросить? А подумать было о чём. В этом деле не просто воняло – смердело. И замешан в этом был пограничник. Тот, кстати, расспрашивал меня, как мы город покидали да как я два патруля уничтожил. Вот честно, я голову сломал, зачем ему нужен разведчик-инвалид – я ж хромой. Участвовать в добыче пленного я не имел никакого желания, но понимал, что меня всё равно бы всунули, нашли бы способ.

Я договорился, что ночью буду переходить передовую, и меня довезли на телеге, на которой подвозили боезапас – всё меньше идти. Я выспался в укрытии командира роты одного из батальонов этого стрелкового полка. Наши здесь оборону выстраивают, никаких окопов, только россыпь стрелковых ячеек, а немцы наступают, стоят перед нашими войсками, в основном артиллерия работает и миномёты. Раз пять меня будили, гады, но попаданий в щель не было, и я засыпал снова. Потери среди наших были, но сбить их с позиций немцы не смогли. Оказывается, комдив приказал подпускать их поближе и бить в упор, а потом брать в штыки. Пару атак наши так отбили встречными контратаками, нанеся немцам существенные потери. Я в этом не участвовал, спал.

А как стемнело, я пешком двинул в сторону немцев. Ушёл от своих подальше, а потом достал велосипед и покатил прочь. На мотоцикле, конечно, быстрее было бы, но это слишком шумное средство передвижения. А жаль.

Через какое-то время я заметил, что за мной кто-то следует, даже бежит. Поначалу думал, показалось, а потом понял: нет, тень, мелькавшая на границе восприятия, действительно была. Вот ведь. А тут я ещё сослепу провалился в яму, ну и решил, раз уж так случилось, посидеть здесь. Достал планшет, приглушил яркость экрана до минимума, чтобы меня не подсвечивал, и поднял в небо дрон.

Камера показала, кто меня преследует, и я совсем не удивился, опознав в преследователе одного из пограничников из группы капитана. Тот лежал метрах в пятнадцати от меня и, вытянув шею, поглядывал, что это я там делаю и что это, звеня и шурша, поднялось в небо. Знаете, была у меня мыслишка, что капитан во что бы то ни стало решил добыть немецкого офицера и, если сам не сможет, отберёт у меня, для этого соглядатай и присутствовал. Однако чуть позже я отбросил эту мысль: что-то тут не то.

Я поднял дрон на пятьсот метров и стал кружить, постепенно расширяя круг поиска – именно так я и собирался найти нужного немца. Достаточно обнаружить крупный штаб, а уж там я точно добуду майора-связиста. Как выглядят его знаки различия, мне подробно объяснили, даже картинку в книжице-методичке показали.

А тут я случайно засёк и группу капитана, они не так уж далеко были, всего в нескольких километрах от меня. Встали недалеко от крупного соединения немцев, это была пехота, за ними я рассмотрел позиции двух дивизионов лёгких гаубиц. Одного пограничника капитан направил к немцам – похоже, глянуть что там и как.

Ну а я продолжал поиски. А потому как капитан меня интересовал, я не терял его группу из виду, время от времени поглядывая, что там у них происходит. И увидел, как наблюдатель-пограничник встал на ноги и, светя фонариком, пошёл прямо к немцам. Его встретили и после недолгого разговора повели к офицерам. А тем временем другие пограничники кинулись с ножами на бойцов полка из добровольцев, их было четверо. Сверкнули клинки – и быстро всё было кончено. Профи работали, мне до них далеко.

Всё сразу стало на свои места. Я так был уверен, что капитан свой, раз прошёл проверку в особом отделе штаба дивизии, да ещё знал моих командиров в роте, что у меня даже мысли не возникло, что он может быть немцем. Не предателем, а именно немцем в нашей форме.

Отреагировал я мгновенно: достал автомат «Вал» и тихо пристрелил его соглядатая – попадание в голову. Задумавшись, поднял горячую гильзу и вспомнил, что именно из этого оружия я и валил патрули. Не из-за этого ли капитан так мной заинтересовался? Новое тихое секретное оружие. Вполне может быть. Ну да наплевать.

Сбегав к нему, я собрал трофеи. Особенно сапоги порадовали: неплохие, и размер мой. Потом гляну, чья подошва, наша или немцев: бывают такие гибриды. В сидоре кроме сухпая и боеприпасов обнаружил глушитель, а в кармане галифе – пистолет «Вальтер». Проверил – глушитель вполне наворачивался на ствол. Вот оно как. Прибрал.

Посмотрел, что там с группой капитана. Они уже ушли к пехотинцам, потом их отправили куда-то на машине, а часть пехоты – около двух рот, – подняли и начали прочёсывание, причём двигались в мою сторону.

А я к тому времени нашёл крупный штаб, вот к нему и направился. Да внаглую, на мотоцикле. А как иначе, если до него километров двадцать? Бак полный, разобраться в управлении было несложно. Так и покатил, да ещё и на дорогу выехал, двигаясь с включённой фарой. Дрон показал мне, где располагались посты, а издалека меня принимали за своего.

Дрон я поднимал ещё трижды, даже пришлось его один раз подзарядить. Но добыть нужного офицера я смог. Тут схитрить пришлось. Все же спали, кроме охраны, поди знай, есть тут нужный мне офицер или нет, а нескольких суток, чтобы его выслеживать, у меня не было. Поэтому я достал немецкое ПТР, заодно изучил, а то до этого времени не было, и, поплотнее прижав приклад к плечу, выстрелил в одну из радийных машин. В бак попал с полукилометра – думаю, случайно, я вообще в мотор целился. Отдача, конечно, сильно лягнула, но терпимо.

Полыхнуло хорошо. Сразу возникла паника, машину пытались потушить, потом её отбуксировали, чтобы огонь на другие не перекинулся. Там трава загорелась, а от неё – ещё четыре машины и три палатки. Из палаток повылазило множество немцев, у многих френчи были накинуты на плечи, вот я с помощью дрона и фиксировал где кто. Сделал запись и вернул дрон в хранилище. К тому времени как немцы немного успокоились, я уже просмотрел запись и нашёл то, что искал. Повезло, есть майор, и именно связист. И теперь я знал, из какой палатки он вышел.

Пришлось около часа подождать, пока всё окончательно стихнет. А потом я скользнул на территорию лагеря. Вообще, найти этого офицера было несложно, как раз там и «капитан» был со своими. Похоже, этого связиста использовали как приманку. Причём «капитан» уже в курсе, что я его бойца завалил: пехота, прочёсывающая местность, нашла его тело. Как я понял, там поставили посты с пулемётами, и если бы я попал под прочёсывание, то, уходя, как раз на пулемёты бы и вышел.

А майора выкрасть удалось без особых проблем. Я сам пристрелил и «капитана», и трёх его бойцов, плюс пятерых немцев, участвующих в засаде. Остальные делали вид, что их тут нет и им это совсем не интересно. После этого я угнал легковой автомобиль: не на себе же этого борова тащить. Кроме майора я прихватил целый портфель каких-то документов и карт.

Погоня организовалась быстро, но у меня было преимущество: я успел достаточно удалиться и скорость держал серьёзную. На наши позиции я въехал там же, где перешёл. Командиры были в курсе, что я вернусь на технике, заранее договорились, что, подъезжая, фарами помигаю. Правда, на въезде я попал в стрелковую ячейку, колесо вывернуло, но мы особо не пострадали.

Мне выдали двух бойцов для охраны и на телеге срочно отправили в штаб полка. Комдив уже был там – вызвали. Я выдал ему майора, и тот тут же умотал, а меня – в медсанбат. Так я и думал, что с наградой кинет. Договорённость у нас была такая – награда и дать мне отлежаться: колено-то болит, хожу с трудом. Ну, хоть эту мою просьбу комдив выполнил.

Перед отправкой в медсанбат пришлось ещё и рапорт писать. Про капитана я даже не упоминал: мол, не видел. Надо мне проблемы с этим? Ушёл и сгинул, ну и хрен с ним. Расписал по-простому: дескать, добрался до немцев, нашёл штаб, выстрелом по бензобаку поджёг машину и, пока немцы бегали да суетились, нашёл и выкрал нужного майора, заодно и машину угнал. Читалось это всё как сказка, но рапорт приняли и отправили меня в медсанбат.

Впрочем, долго полежать не пришлось. Хотя меня действительно лечили: на колено наложили страхующую повязку (как мне объяснили, её должен был наложить первый медик, диагностировавший травму), мазью мазали. В общем, я отдыхал, когда в медсанбат пришёл командир, отбирающий добровольцев из легкораненых.

Нужен был заслон. Бои дивизия вела страшные. Уж не знаю, что немецкий майор наговорил, но забегали наши серьёзно, и армия начала отходить, выставив на остриё удара немцев сорок пятую дивизию. Сегодня, двадцать девятого июня, немцы с утра как раз кинули в бой свежую моторизованную дивизию СС, которая сильно потрепала нашу сорок пятую дивизию, но и немцы понесли существенные потери. Всё же сбить наших в обороне оказалось непросто, не помогли немцам ни авиация, ни артиллерия. Тем не менее дивизия отходила, потеряв половину личного состава и техники.

Подумав, я вызвался добровольцем: просто чувствовал, что так надо. Страха не было, я своё уже отбоялся. Нас, почти сотню бойцов и командиров, перевезли на грузовиках, и мы начали готовить позиции – рыть стрелковые ячейки. А мимо шли подразделения дивизии, отход которых мы и должны были прикрыть.

С последними подразделениями появились и немцы, которые, похоже, рассчитывали на плечах отступающего противника вырваться на оперативный простор. Вот тут мы их и встретили. Я устроился чуть в стороне. Ячейка у меня для положения лёжа, углубить её я не успел, да и ни к чему было. Сменил свою «мосинку» на СВТ, снарядив магазины к ней патронами из своих запасов, и, когда был дан сигнал, открыл огонь.

В этом бою я впервые увидел чешские танки, их клёпаные силуэты. К счастью, у нас было три сорокапятки, так что мы отбили атаку. Немцы потеряли девять танков, два броневика, шесть бронетранспортёров и девять грузовиков (пять из них были мои), а мы – два орудия из трёх и сколько-то бойцов прикрытия. Когда немцы откатились, мы снялись и пешком направились в тыл, пока наши позиции перемалывала немецкая артиллерия.

Стоит отметить, что из медсанбата в группе было едва ли два десятка бойцов, остальные – варяги, вышедшие на позиции дивизии при выходе из окружения. Комдив решил ими пожертвовать. А потери были: от сотни бойцов и командиров едва шестьдесят осталось. Мы прошли следующий наш заслон, который должен был встретить немцев, и начали готовить позиции у деревни, где я недавно лежал в медсанбате. Вообще, за двое суток нахождения в медсанбате мы дважды поменяли место дислокации: дивизия отходила, и медики дивизии переезжали вслед за ней.

Я снова принялся остро заточенной немецкой пехотной лопаткой копать стрелковую ячейку для стрельбы лёжа. Пришлось переждать налёт авиации, больше деревне досталось, но и нам прилетело. Медики большей частью уже ушли, последнее сворачивали и грузили, так что сильных потерь не было.

Вскоре мимо нас прошли бойцы сильно побитого переднего заслона, давшего нам возможность подготовиться, а за ними появились и немцы. Причём это были уже не СС, хотя танки вроде их. В общем, смешанной группой атаковали. Мы неплохо проредили немцев, я насчитал одиннадцать уничтоженных мной солдат и два немецких танка. В этот раз я уверенно использовал ПТР: одной пушкой нам позиции не удержать.

Мешал огонь, стеной надвигавшийся на нас. А потом меня накрыл минный разрыв, отправив в беспамятство.

Очнулся я, видимо, вскоре: немцы ещё ходили по нашим позициям, собирали оружие. Я и очнулся в своей ячейке, когда два немца перевернули меня и обхлопывали карманы. Кстати, это точно вермахт, а не СС. Оружия не нашли, документы искали, а карманы у меня пусты. Я пошевелился и очнулся. Мне велели подняться, что я и сделал, хоть и с трудом.

Увидев лежавшую рядом каску с мятой верхушкой, понял, в чём дело: батальонная мина рванула метрах в десяти от меня, звон в ушах до сих пор стоял, но меня спасло то, что я лежал в ячейке. Один осколок чиркнул по каске, вмяв металл внутрь, настолько сильным был удар. К счастью, шею не сломало, но точно травмировало: я не мог ею поворачивать. Чтобы посмотреть в разные стороны, мне приходилось поворачиваться всем телом. Сознание заметно плавало, в ушах звенело, меня шатало, но я был счастлив, что остался жив.

С меня сняли ремень с подсумками и фляжкой – это всё, что нашли, – и один из немцев показал мне рукой в сторону. Развернувшись всем телом, я увидел группу наших (явно пленные), сидевших на траве под охраной одного немца, и пошоркал в их сторону.

Всё вокруг было в воронках, наших погибло немало, выжили восемь бойцов, я был девятым. Присоединившись к группе, я тоже сел на траву. Одно меня радовало – на мне были привычные ботинки с обмотками, накрутил в медсанбате, когда добровольцем стал. Если бы меня нашли в немецких сапогах, мне бы точно каюк наступил.

А сапог у меня уже не было. Снабженец медсанбата выкупил у меня все наручные часы (остался лишь подарок моего комдива, но они стали трофеем одного из немцев, я запомнил какого) и все сапоги: и пару, снятую с фельдфебеля, и две других – с шофёра «кюбельвагена» и с поддельного пограничника. Уж больно хорошее предложение тот сделал, я не смог отказать. Пришлось сверху ещё накинуть пистолет «Парабеллум» с запасными магазинами и кобурой, и МП-40 (всё с того же фельдфебеля), а также ранец шофёра «кюбельвагена» с неплохими бритвенными принадлежностями.

К счастью на этом аппетиты снабженца закончились. Вот так и договорились, и я получил обещанное. Снабженцы тут выполняют договорённости, в отличие от комдива. А ещё генерал. Да, я получил медаль «За отвагу», наградил меня ею тот комполка, с позиций которого я ушёл за языком и к кому вернулся, сам ко мне в медсанбат приехал. Как всё это провернул интендант, не знаю, видать, были у него контакты с майором.

Обидно, я столько усилий приложил, а поход за языком закончился пшиком. Ладно хоть медаль смог выбить, пусть и таким нетривиальным способом. Вот так и получается, что, как не крути, медаль я купил. И остался при этом без сапог. Хорошо, что ботинки с обмотками сохранил, ими и пользовался.

Медаль немцы видели. Пока шёл к группе пленных, я отсоединил её от гимнастёрки и прибрал в хранилище. Наградная книжка уже была там, в стопке моих личных документов. Ещё потеряю, или отберут. Главное, чтобы немцы не узнали, что именно я увёл их майора.

Долго нам сидеть немцы не дали. Но и не стали сгонять в колонну и уводить, хотя уже три десятка пленных набралось, тут и медики были, что не успели уйти. Немцы осмотрели погибших советских воинов, собрали оружие и направили нас собирать тела и копать общую братскую могилу. Я попал в группу, что занималась переноской. Нам дали несколько шинелей и плащ-палаток из нашего же имущества, и мы вчетвером переносили тела по одному туда, где другие пленные копали канаву, углубляя её. Тела пока складывали в стороне.

А по дороге шла техника и пехота. Дорогу уже восстановили, ямы от воронок засыпали. Этим тоже занимались пленные. Сами немцы предпочитали сторожить и командовать, работать они не желали.

А я ждал заката. Часа через два стемнеет. Очень болела шея, я морщился, но работал. Среди погибших были и две женщины: одна из деревни, другая из медсанбата. Мне было очень жаль их. Кстати, нас так и не покормили, хотя воду давали.

А когда братская могила была готова (мы похоронили сорок девять погибших), нас заперли в чудом сохранившемся сарае. От деревни вообще мало что осталось. Сарай этот тоже пострадал, часть стены выбило, но немцы сами его отремонтировали: пока нас по работам гоняли, здесь стук молотков и топоров стоял. У сарая выставили часового. Места в сарае было мало, но уставшие люди вповалку падали на землю и засыпали.

Вскоре стемнело. Немцы наконец угомонились, всё стихло.

– Товарищ лейтенант, – потряс я одного из пленных. Тот, как и я, был из варягов.

– Чего тебе? – также прошептал он, просыпаясь.

– Там тихо. Я могу часового снять и дверь открыть. Разбежимся.

– Дело, – оценил лейтенант моё предложение. – Надо бойцов и командиров поднимать.

– Может, потом? А то найдётся какой вражина, крик поднимет.

– Не веришь ты в своих, боец.

– Комдив меня орденом так и не наградил, хоть и обещал, а ведь он генерал. Если уж генералы врут, то чего от бойцов ожидать?

– Эх ты…

Народ мы всё же подняли, всех по очереди. Рот закрывали, будили, объясняли ситуацию – и к следующему. Так что когда я убрал кусок створки ворот, где висел замок, а потом выстрелил в часового из вальтера с глушителем, все уже были готовы. Хлопок выстрела, который довольно явно прозвучал бы в ночной тишине, я заглушил сильным кашлем.

По-тихому прошли вдоль стены. Проходя мимо немца, я склонился над ним. Кто-то уже снимал с него карабин, другой расстёгивал ремень, третий дёргал за сапоги, а мои пальцы скользнули по его кисти и нащупали часы на запястье. Раз уж подарок комдива для меня потерян, эти будут заменой.

Вообще, у меня была мысль тихо слиться и уйти. Я решил двинуть к реке и там отлежаться несколько дней: шея и колено болели, и мне требовалось время, чтобы прийти в себя. А то к своим выйдешь, врач осмотрит и скажет: воевать можешь – иди воюй. В общем, ну их к чёрту. Вот восстановлюсь, там видно будет, а в таком виде я не боец.

Однако слинять не получилось: лейтенант (он тут командовал) ухватил за рукав гимнастёрки и велел нести раненых. Некоторые бойцы из раненых были поначалу бодрячком, а потом сомлели. Вот одного из таких раненых и мне пришлось нести. Мы вчетвером это делали. Молодцы наши, не бросили раненых, уважаю. И я не брошу. И не стоит скулить, что шея и колено травмированы, я не один такой. Ничего, другие несли, и я смогу.

А наши были недалеко: мы до самой темноты слышали близкую канонаду. Нас шатало от усталости, трижды на отдых вставали, но под утро, когда уже светало, вышли к своим. Наш лейтенант, а он из артиллеристов, так распределил бойцов, что пока одни несли раненых, другие осуществили разведку и смогли найти тропку между немецкими частями, там мы и прошли.

Нас уже ждали: один из разведчиков ушёл вперёд и предупредил. Раненых на телеги, о них в курсе были, а нас, разоружив (три карабина у нас было, разведчики ещё добыли), погнали толпой в тыл. И, по стечению обстоятельств, пригнали к опушке рощи, где находился штаб дивизии.

Нас-то, понятное дело, к особистам. А тут вдруг вышел комдив – видать, недавно проснулся и только освежился: шею полотенцем вытирал.

– Эти из плена бежали? – спросил он у старшего особиста.

Его взгляд с безразличием скользнул по мне, и это так меня взбесило, что я едко заметил:

– Короткая же у вас память, товарищ генерал. Как орден обещать, это вы первый, а как награду вручать за немецкого майора, так в кусты.

Взгляд комдива вернулся ко мне, задержался и, наконец, он меня опознал.

– Точно. Одинцов. Помню. Да, нехорошо вышло.

– Товарищ генерал, – откликнулся наш лейтенант, – именно боец Одинцов вскрыл ворота и уничтожил часового, что позволило нам бежать.

– Ну, этот мог, – потирая шею полотенцем, согласился комдив. Позвав двух штабных командиров, он снова повернулся ко мне и сказал: – Извиняться не буду, обстановка требовала скорых действий. Награду вручу, обещал – сделаю. Но орденов больше нет, вчера последний ушёл, наградили за дело. Медаль получишь. Ну и прикажу документы тебе восстановить.

– Документы у меня есть, скрыл от немцев, сохранил.

– Тогда совсем хорошо.

Я достал, как будто из кармана красноармейских шаровар, красноармейскую книжку и передал комдиву, который тут же при всех прицепил к моей гимнастёрке награду, медаль «За боевые заслуги», с подозрением глянув на след от другой награды. А штабные командиры оформили наградные документы, чуть позже передав их мне вместе с красноармейской книжкой. Их я потом убрал в хранилище.

А мне генерал сказал:

– За майора хвалю, но за отсутствие чинопочитания – три наряда.

– Есть три наряда, – козырнул я: пилотку-то мне удалось сохранить.

В целом я был доволен: две медали по совокупности вполне тянут на обещанный орден Красной Звезды.

После того как особисты меня опросили, направили к медикам. У них я задержался: меня осмотрели, поставили диагноз, назначили лечение. Правда, остаться я отказался. Внимательно выслушал рекомендации, а после, получив направление в свою дивизию и выяснив, где она сейчас находится, покинул расположение сорок пятой стрелковой дивизии и отправился искать свою, восемьдесят седьмую. К слову, обе дивизии входили в один стрелковый корпус, так что не так уж и далеко идти. Про полученные наряды никто и не вспомнил, когда я уходил.

Сутки я отлёживался в кустах на берегу озера, успев немало сделать за это время. Зарядил генератором батареи дрона и планшета, внимательно осмотрел содержимое «кюбельвагена», что-то оставив себе, а ненужное выбросив, заправил машину и мотоцикл. Потом завёл авто и чуть покатался, пробуя на ходу. Нормальная техника, пойдёт.

Соленья в бочках достал и снова убрал в хранилище, но уже без тары (да, так можно), а бочки оставил на берегу: много места занимают. Ну и другое имущество перебрал, стараясь облегчить всё по максимуму, в большинстве случаев избавляясь от упаковки. Так что пока купался и отдыхал, освободил хранилище почти на четыреста килограммов, а это очень даже неплохо – столько свободного места иметь.

Однако пора было отправляться в дивизию: время в направлении проставлено чётко. Часть пути проехал на мотоцикле, часть – на велосипеде. Прежнюю форму я выкинул, так как после боя и плена она была в плохом состоянии, и достал новую из запасов. Исподнее постирал и высушил, ремень и подсумки были, ботинки и обмотки старые, винтовку свою достал из хранилища, сидор, каска, обе медали на груди. В таком виде я и вышел в расположение своей дивизии.

Комдив был тот же, генерал-майор. Ранен, рука на перевязи, но вполне бодрый. Вышел из штабной палатки.

– Ты откуда такой красавец взялся? – спросил у меня генерал.

Я стоял рядом с дежурным командиром, изучавшим мою красноармейскую книжку и направление.

– Красноармеец Одинцов, товарищ генерал. Простите, не сберёг я ваши часы, были потеряны.

– Вспомнил. Я наградил тебя ими за вывоз раненого командира и захват немецкого бронетранспортёра. Откуда награды?

– Одна за захват немецкого майора-связиста, наградил командир полка из сорок пятой дивизии, а вторая – за побег из плена. Был в плену в течение восьми часов, но смог открыть запор и убить часового, что позволило остальным пленным в составе почти сорока человек выйти к нашим. Тут меня комдив награждал.

– Даже так? В сорок пятой, значит, геройство проявлял. Как так получилось?

– Да после того, как вышел к своим, уснул в ячейке, и про меня забыли. Проснулся, а рядом никого. Позиция открытая, немцы недалеко были, обнаружили бы, поэтому пришлось темноты ждать. Как стемнело, в город ушёл: жрать хотелось. А там бандиты на частном подворье гуляли – украинские националисты праздновали начало войны и уход Советов из города. Там были пять наших девчат, две попали под групповое изнасилование. Я видел и ничего сделать не мог. А когда бандиты перепились, взял нож и всем шеи перерезал. Девчат освободил, пролётку забрал, и мы смогли покинуть город. Потом встретились с пограничниками и вышли вместе с ними на позициях сорок пятой дивизии.

А там комдив уговорил меня поучаствовать в операции по взятию немецкого связиста-майора, и я смог добыть такого офицера в одиночку. После этого меня направили в медсанбат с травмированным коленом, сказали, серьёзная травма, а наш-то медик, скот и коновал, в окопы направил: мол, ничего страшного.

А потом, когда немцы прорвались, добровольцев вызвали, медсанбат прикрывать, пока тот эвакуировался. Я и вызвался. Шесть танков подбили, полроты положили, пока нас миномётами и гаубицами не накрыли. Меня травмировало: осколком по каске прилетело, шея повреждена, не могу поворачивать. Очнулся в плену. Потом мы бежали, и вот я до вас добрался.

– Любопытный ты боец.

– Из особого отдела сорок пятой уже сообщали о бойце Одинцове, – выступил вперёд начальник штаба дивизии. – Проверка ими проведена.

Больше вопросов ко мне не было, только в штабе опросили, внесли новые данные в документы, записали номера наград, а потом отправили в медсанбат. Там меня обследовали и оставили у себя, назначив лечение и полный покой. А отлежаться мне действительно необходимо.

В медсанбате я узнал последние новости по дивизии. Оказалось, она в окружении была, всего два дня как вырвались, тогда же и комдива ранили. Причём коридор навстречу пробивала именно сорок пятая стрелковая дивизии. Надо же, а я не знал. Похоже, пленение того майора-связиста многое изменило в истории: за город держаться не стали, бои за него быстро сошли на нет, выровняли линию обороны и пока продолжали сдерживать атаки противника.

Трое суток я благополучно кочевал с медсанбатом: за это время дважды меняли его местоположение. Маскировались, зенитки для охраны есть, уже все знали, как немецкие лётчики любят сбрасывать бомбы и штурмовать именно красные кресты. Бои шли страшные, уже танковые сражения начались.

И вот как-то к нам в палатку зашёл командир, из штабных, я его помнил. Он осмотрел помещение, где на койках, а то и просто на матрасах, брошенных на землю, лежали выздоравливающие бойцы из легкораненых, и спросил:

– Кто умеет водить автомобиль?

Мы запереглядывались: во что ещё наше любимое командование решило нас втравить? Голоса никто не подавал – может, действительно, не умели. Наконец один руку поднял, но он комсорг роты, должность обязывала впереди быть. А вот я поднимать руку и не подумал: у меня шея только-только начала крутиться, а колено расцвело всеми красками, но хоть опухоли уже нет. Я ещё восстанавливаюсь. Недолеченные травмы в старости скажутся, а я этого не хотел, потому что желал дожить до этой самой старости. Нет у меня желания бросаться в бой с пеной на губах, я просто хочу дожить до конца войны, честно пройдя её. И если будет такая возможность, я постараюсь не лезть туда, где особенно опасно.

Однако всё решили за меня. Комсорг, который лежал здесь с лёгким осколочным ранением в ногу, обратился ко мне:

– Одинцов, ты же умеешь управлять? Сам рассказывал, как майора немецкого выкрал.

– У меня нет шофёрского удостоверения, – попытался съехать я с темы. – Да и не долечился ещё, шея почти не крутится.

– Удостоверение мы тебе организуем, боец. Собирайтесь, жду снаружи.

– Какая же ты скотина, а ещё комсорг, – с чувством сказал я, когда штабист вышел.

Тот, непонимающе лупая на меня глазами, спросил:

– А что не так? Нашим же помогать надо.

– Вот и помогай. А я ещё не вылечился. Помогать можно, но хорошо бы быть при этом здоровым.

– А ещё герой, с двумя медалями, – заметил кто-то из дальнего угла.

– Опа, у нас ещё один доброволец? – сразу отреагировал я.

В ответ промолчали.

Пришлось собираться. Тут и капитан зашёл, он наши документы в архиве медсанбата получил, выдал нам на руки. Оружие при нас было, мы же легкораненые. Каска у меня пока на ремне, мне её ещё месяц, а то и два носить не рекомендуется, сидор за спиной. Вышли наружу и погрузились в открытый кузов старой убитой полуторки, где уже сидело с десяток бойцов. Машина стронулась с места и попылила прочь, куда-то в тыл.

Было четвёртое июля, полдень примерно. Жара, на небе ни облачка. Я не мог крутить шей, чтобы отслеживать небо, но остальные именно этим и занимались: мало ли «охотник» повстречается. Если отвлекались, я напоминал. Один раз действительно пришлось по полю гонять, уходя от атак двух «мессершмиттов». К счастью, их вовремя заметили, обошлось, и машина не пострадала, но страху натерпелись все.

Через два часа, проведённых в дороге, мы въехали на территорию какой-то железнодорожной станции. Оказывается, прибыли новые грузовики с завода, и нашей дивизии выделили, в счёт восполнения потерь, пятнадцать грузовиков. Все модели ЗИС-5, две машины с прицепами. Их уже выгрузили с платформ, и эшелон давно ушёл, вот и нужно было срочно их забрать, а то найдутся ушлые, уведут. Вот потому так спешно и собирали всех, кто был свободен и мог управлять. Нас встретил зам по тылу дивизии, охранявший технику.

Возвращаясь назад за рулём машины, я прикинул и решил: а почему бы мне в шофёры не податься? Если документы будут, то вполне возможно. Однако меня обманули: грузовик я до дивизии перегнал, а там уже шофёр на него нашёлся, и удостоверение мне не сделали, вернули в медсанбат долечиваться. А вообще, идея стоящая, стоит её обдумать. Хотя тут тоже палка о двух концах: хочу на грузовик, чтобы по тылам мотаться, а возникнет надобность – пошлют на боевую технику, а там и в бой.

И снова мне не дали долго полежать в медсанбате: седьмого июля приказом включили, как легкораненого, в охрану санитарного обоза, направляющегося в тыл. Бои шли страшные, раненых было много, вот и сформировали очередной обоз. Несколько уже отправили, и они были обстреляны – видать, работали летучие группы, проникающие в наш тыл, может, десантники, ими тут всех пугали. Так или иначе, обстрелы случались.

Для охраны собрали целое отделение, командовал сержант-артиллерист. Выдвинулись мы под вечер. Семнадцать повозок и телег, из них двенадцать – арендованные телеги местных жителей. Хозяева сами вели лошадей.

– Герман! – вдруг услышал я.

Поначалу даже не понял, что это меня зовут с одной из телег. Поправив ремень винтовки, подошёл, почти не хромая.

– Точно ты, – слабо улыбнулся, глядя на меня, раненый боец.

А я рассматривал знакомое лицо и никак не мог поверить, что это Олег – тот самый пулемётчик, с которым я был блокирован в подвале двадцать третьего вечером.

– Олег?! Здорово, чертяка. А я думал, вы в плен попали.

– Да мы попали, только я утёк через пару дней. А Слава погиб, его часовой застрелил.

– Ох ты ж…

Я так и пошёл рядом с неспешно двигавшейся телегой. Другие бойцы – что в головном дозоре, что замыкающие, – занимались делом, охраняли. Но тут поля, видно всё вокруг на километры, так что больше за небом следили.

– Ты сам как выбрался? – спросил Олег.

– Шкуры на себя завалил, так и сберегся от гранат, даже не оглушило. А когда немцев услышал в подвале, понял, что с вами всё: или убиты, или в плену. Как стемнело, выбрался, угнал бронетранспортёр и вывез раненого командира с семьёй и гражданскими. Командир оказался тот самый, что сердце моё заставил биться, когда я по голове получил.

– Знаю его. А меня вот ранило: в контратаке от штыка увернулся, а от очереди пулемётчика – нет… – Лицо Олега было покрыто мелкими каплями пота, он немного помолчал, набираясь сил, и спросил: – Где смог медали заработать?

– В соседней дивизии. Помог нашим из плена бежать да взял в плен немецкого майора, за это и дали.

– Герой. Сейчас где?

– В медсанбате как легкораненый. Нога-то травмирована, про это ты знаешь, а потом, когда немцы прорвались и мы медсанбат сорок пятой дивизии защищали, мне ещё осколком по каске прилетело, сознание потерял, очнулся уже в плену. Шея была травмирована, не поворачивалась, ещё лёгкую контузию выявили, звон в ушах недавно только прошёл, вот и лечусь. Как легкораненого направили на охрану санитарного обоза.

– Да уж, покрутило нас.

– Это точно. Кстати, я вчера подал рапорт в штаб дивизии, он как раз рядом с медсанбатом развернулся. Машиной управлять умею, только шофёрского удостоверения нет, а шофёров не хватает, уже клич кидали. Нашим штабистам тоже проще: отправлять на учёбу не надо, готовый специалист, только удостоверение выправить – и сажай за баранку. Жду ответа пока.

– В тылу хочешь отсидеться? – хриплым голосом спросил один из раненых. Нас вообще все в телеге слушали, включая возницу, что вёл лошадь за повод, вот один из раненых и подал голос.

– Герман труса никогда не праздновал, – разозлился Олег. – Знаете, сколько он немцев набил из своего винтаря? Шофёры тоже потери несут: и под обстрелы попадают, и авиация за ними охотится.

Я правду сказал: вчера рапорт подал, ответа пока не было. А вообще я подумывал, как дожить хотя бы до конца этого года, о конце войны даже и не думаю пока – рано. Рассматриваю возможность подать прошение о направлении меня на курсы командиров, младших лейтенантов. Три месяца обучения – и вылупляется молодой взводный. Сам слышал, что уже отправили первую группу бойцов. Да, три месяца в безопасности, но, с другой стороны, взводные живут просто мизер; простому бойцу-окопнику, который особо не высовывается, выжить куда проще. Если не получится в шофёры уйти, не расстроюсь.

– Пускай. Каждый имеет своё мнение, так что тут кричи не кричи, всё равно так думать будут.

Мы ещё немного поговорили с Олегом, а тут темнеть начало, и сержант направил меня в дозор. Я и отправился. Чуть позже, оставив напарника одного, дошёл до сержанта и сказал, что видел тени в стороне, отсветы фонарика, хочу глянуть, кто там.

Обоз уже остановили, и к нам подошёл старший над нами, старший военфельдшер Лукин, круглый, как колобок, мужчина в очках. Кстати, мой лечащий врач. Тот выяснил, в чём дело, но командовать не стал, явно отдав принятие решения старшему охраны, нашему сержанту.

– Возьми кого-нибудь, – велел сержант.

– Товарищ сержант, он же выдаст нас. Мне проще одному, я хоть в темноте вижу. Если немцы, закидаю гранатами и утеку.

– А у тебя что, гранаты есть? – удивился сержант. У нас были только винтовки, по тридцать патронов на ствол плюс один ручник, и всё.

– РГД, три штуки.

– Дай мне одну.

Я передал ему ручную гранату, достав её из хранилища. Врач сказал, что пока займётся ранеными, да лошадям дадут отдохнуть, а после двинем дальше. В общем, у меня полчаса на разведку.

На самом деле ничего я не видел, придумал всё. Мне это нужно было для того, чтобы отбежать и достать дрон – хочу изучить окрестности. Идти нам долго, дня два топать: ближайшая железнодорожная станция аж в шестидесяти километрах, там медицинский сортировочный узел, туда приходят санитарные эшелоны, туда мы и направляемся. Причём неспешно, так как раненых нельзя сотрясать. На одной из телег везли припасы в дорогу, как раз на два дня. Нам сухпай на три дня выдали, бойцы в сидорах несли, а мой – в хранилище.

Проверил дроном – вроде чисто. А вернувшись, сказал сержанту, что это тыловики из сорок пятой стрелковой дивизии, наших соседей. За ночь я дважды ещё отбегал: были какие-то мутные группы. Но ночь у нас прошла без проблем. Часть следующего дня мы отдыхали на берегу озера, там росли деревья, которые нас скрыли. Я, когда на часах не стоял, из воды не вылезал. Вечером, за два часа до темноты, мы двинули дальше и к ночи добрались до места.

Раненых сдали. У нас за эти три дня трое умерли в дороге, мы их в деревнях оставляли, договариваясь с местными, что похоронят на погосте. Сдав раненых, нагрузили на освободившиеся телеги боеприпасы, припасы, медикаменты и всё, что нужно воюющей дивизии, и отправились в обратный путь.

Вот на обратном пути мы чуть не встряли, но я подкрался и закидал немцев гранатами, а потом пустил в небо осветительную ракету. Наши подумали, что это сделали немцы, так что наши стрелки и пулемёт тоже поучаствовали. Немцы бой не приняли, отошли, а я в темноте успел собрать отличные трофеи. Теперь у меня два МП-40 с боезапасом и подсумками, пистолеты и немецкий карабин с оптическим прицелом – целый, осколками не побило.

Однако больше всего порадовали три тюка спальников – зелёные, армейские, облегчённые, осенне-весенние, для зимы тонковаты. Не знаю, зачем они немцам, лето ведь, ночью тепло, но вот были. Два попорчены осколками, но их я зашью, а один цел. Редкое и ценное приобретение. Нашёл ещё два рюкзака (не ранцы, где сверху шерсть телёнка, а нормальные), десантные, видимо; тоже чуть попорчены, но не беда, зашью. Пригодятся. Я даже сапоги снял, что уж про остальные трофеи говорить. Двух подранков добил, семь тел было, и все – моя работа.

А когда мы вернулись, меня затребовали в штаб дивизии. Дохромав до него (колено разболелось от долгой ходьбы), я был направлен к начальнику штаба дивизии.

– Видел твой рапорт, боец, но по нему отказали. Пришёл приказ направлять опытных бойцов и командиров в школу младших лейтенантов, готовить командиров взводов. Сам знаешь, какая у нас убыль в командирах. Ты у нас легкораненый, как раз долечишься за три месяца. Десять классов закончил, награды имеешь, вполне подходишь, нужно только звание тебе дать. Приказ комдивом подписан. Вот направление, младший сержант Одинцов. Сейчас документы тебе поправят, и через два часа с ещё тремя будущими средними командирами с попутной машиной отбываешь в Киев, где находится школа. Удачи, боец.

Надо сказать, я был ошеломлён. Очнулся, только когда мне поменяли информацию в красноармейской книжке. Саму книжку менять не стали, просто вычеркнули моё звание красноармейца и вписали новое. Теперь я младший командир. Все документы, необходимые для поступления в школу командиров, забрал старший нашей команды, он передаст их, когда прибудем в школу.

Тряхнув головой, я сходил к кухне, где мне выдали чай и перловую кашу в качестве ужина – вечер был. Ужиная, я осмысливал случившееся. Командиром становиться я не особо хотел: напомню, что для немцев командиры – цель номер один, обычные стрелки им не так интересны. Однако, судя по всему, командиром я как раз и не стану: учиться три месяца, выпуск в октябре, а уже в сентябре Киев с массой войск попадёт в окружение. Наши командиры любят кидать курсантов в бой – скорее всего, и с нами так же будет.

А там закрутится, и останусь я младшим сержантом, как и был, а то и вовсе простым красноармейцем. Однако два месяца в тишине, которые позволят мне восстановиться – это лучшее из того, о чём я мечтал. Так что решение комдива мне нравилось: я, получается, в плюсе, как ни взгляни.

Тут меня позвали. Я сходил и сдал винтовку: никто меня с ней в тыл не опустит, тут есть кому её вручить, роты пополнения часто прибывают в дивизию без оружия. Номер винтовки из красноармейской книжки уже был выписан, подсумки я сдал, а вот ремень оставил. А тут и машина за нами пришла, и мы направились в тыл.

Машина полна, лавок нет, на полу устроились, прижимаясь друг к другу, сидоры на коленях. Пятеро ехали в школу командиров, а остальные – попутные пассажиры, в основном интендант да его помощники. Кстати, в кабине машины ехал начальник политуправления дивизии, которому срочно что-то в тылу понадобилось. Если б не он, мы с каким-нибудь обозом добирались бы, а так быстрее получилось, уже ночью были на станции.

Под мерное покачивание машины все дремали, я даже уснуть смог. Вот такие полусонные мы и забрались в санитарный эшелон, который уже готовился отходить. Свободных мест не было, ехали в тамбуре. Эшелону везде зелёный свет, так что быстро добрались до города, а там и школы.

Между прочим, нас включили в ту же группу, где учились другие курсанты из нашей дивизии. Мы от них на неделю отставали, и вот включились в учёбу.

Сказать, что мне было тяжело – значит ничего не сказать. Чёрт, да я когда учился-то? Хорошо, что можно было потерю части знаний свалить на амнезию в результате травмы. Один из преподавателей даже ворчал: мол, зачем прислали контуженого? Однако другие парни здорово мне помогали, да и сам я всё свободное время, которого и так было мало, тратил на самоподготовку. Так что, в принципе, поспевал за остальными, был в середнячках. А парней за помощь подкармливал из своих запасов, потому что кормили в школьной столовой если не отвратно, то близко.

Учёба шла, месяц пролетел, как и не было, я даже не заметил, с такой-то нагрузкой. А давали действительно многое, и довольно интересное. Да и я за это время успел восстановиться. Меня наблюдал школьный врач, которому я передал заметки своего врача Лукина, и он поглядывал, чтобы нагрузка по физподготовке была для меня пока щадящей. Вскоре колено перестало давать о себе знать, да и шея тоже прошла.

Боевые действия шли так, как я и помнил. Бои на Смоленском направлении были серьёзные, но город немцы уже взяли. Шли бои за Ленинград. На юге всё было плохо: наша армия попала в окружение, Николаев уже взяли, скоро за Крым возьмутся.

Честно говоря, информации поступало крайне мало, новости мы узнавали в основном от новичков, прибывающих ежемесячно. В казарме целые словесные баталии шли на эти темы. Я в них не ввязывался, не люблю словоблудие. Не хотел говорить правду, всё равно никто не поверит. Успокаивать курсантов не моя работа, а комсорга, что тот и делал. А вообще я на курсе пользовался довольно большим авторитетом: хотя награждённые медалями и орденами тут имелись, лишь у меня одного их было сразу две.

В середине августа – это было семнадцатое, воскресенье – мы получили увольнительную. Утром вшестером покинули территорию школы и прогулочным шагом направились к остановке трамвая. Это была наша первая увольнительная, и парни обсуждали, куда пойдут. Хотели везде и всюду, но в итоге договорились пойти в кинотеатр на какой-то фильм, а потом в парк, где девчат хватает. Ну, может до войны и хватало, а сейчас – сомневаюсь.

– Что вы на меня смотрите? – спросил я, когда все повернулись ко мне. – Это ваши планы, дерзайте. А я на рынок: кое-что прикупить нужно.

Тут же выяснилось, что и другим тоже ну вот прямо срочно что-то там нужно прикупить. Так мы и поехали все вместе в переполненном трамвае.

Что мне не понравилось, так это легковушка, обычная на вид эмка, которая тронулась с места и покатила за нами. В машине шторки, и сколько там народу, не видно. А катила она точно за нами. До рынка был маршрут с пересадкой, и как они ни старались не выдавать себя, движение автотранспорта было не настолько массовым, чтобы затеряться. И видимо, запасной машины у них не было, использовали ту, что была.

Меня это очень напрягло. За кем идёт слежка? За мной или за кем-то из парней? Почему-то мне кажется, что интерес был именно ко мне. Кто это? Спецслужбы? Да на черта им следить? Могли ведь прийти, вызвать с уроков и поговорить со мной. Нет, это, скорее всего, немцы. Привет от «капитана»-пограничника? Вполне может быть. Неужели немцы так заинтересовались гильзами от «Вала», что пошли на всё, чтобы меня разыскать? А кто оставил эти гильзы, они знали: я сдал документы убитых патрульных. Да и когда майора-связиста брал, и «капитана» с его людьми валил, не только автомат использовал, но и «глок», а эти патроны, если не ошибаюсь, начали производить в двухтысячных.

Версия зыбкая, но слежка была.

Мы доехали до рынка и соскочили с задка: внутри трамвая свободных мест не было, держались друг за друга. Ну а дальше двинули к входу на рынок. Машина же проехала дальше и завернула за угол. Ну, меня такой уловкой не обмануть.

Договорившись с парнями через час встретиться у входа на рынок, я направился вглубь рядов. По пути незаметно достал армейский вещмешок: с ним я меньше внимания буду привлекать. К слову, нам выдали форму курсантов, не знаю зачем: мы могли бы и в своей форме учиться, а тут средства потратили на наше обмундирование. Не понимаю. Хотя форма была неплохая, до меня её один-двое носили, мне она нравится. Кроме того, выдали отличные сапоги. Парни, которые, как и я, были в обмотках, тоже радовались. А свою красноармейскую форму и обмотки я сохранил. На память.

Время было полдесятого. Я надеялся найти то, то хотел купить, что это ещё не успели распродать. А деньги у меня были: в доме вырезанных мной бандитов я нашёл несколько мест, где лежали деньги, общая сумма составила около тридцати тысяч советских рублей, что очень неплохо. Были ещё золотые украшения, и много, но это НЗ, для мирной жизни.

Помня о слежке и внимательно поглядывая по сторонам, я стал закупаться. У меня готовая еда к концу подошла, я ведь не один ел, вон сколько проглотов молодых. Чую, я тут оставлю немало средств. Первым делом направился в молочные ряды. Ну, прям молочных тут нет, но поспрашивал у местных, они подсказали, где можно купить. Простоквашу я уже выпил, от сметаны тоже ничего не осталось. Крынки помыл, вот с ними и стал закупаться, потому что если брать в таре продавца, то выходит очень дорого.

Я как делал: мне заливали в крынки сметану (она была свежая и вкусная, я пробовал), я убирал крынки в мешок, уходил, опустошал содержимое в хранилище и, возвращаясь, снова наливал. Шесть заходов за сметаной – литров двадцать, получается, купил. Потом простокваши пять крынок (больше не было), флягу молока литров на пятьдесят. Тут пришлось подумать, как убрать флягу в хранилище, но удалось сделать это без свидетелей. Творога купил килограмма четыре, сыров разных килограммов сорок, даже козий был. На этом всё.

О нет, купить я желал ещё немало – да даже хлеб, несмотря на то, что у меня ещё было чуть больше двухсот буханок. Но заметил соглядатая, слишком часто он мелькал. Работал профи. Похоже, один. Причём он явно обратил внимание на то, что вещмешок вмещает куда больше, чем можно предположить, глядя на него. Блин, спалился. Так что продолжать делать покупки на виду у соглядатая я не мог. Надо от него избавиться.

Закинув вещмешок за спину, я двинул к мясным рядам. По пути купил у двух торговцев солёное сало. Было и копчёное, но осталось мало – два килограмма. Тоже взял и убрал вещмешок. Парней своих я иногда видел, мелькали в других рядах, один так с петушком на палочке шёл и жмурился от удовольствия.

Я быстрым шагом покинул рынок и двинул в сторону жилых многоквартирных домов. Пройдя два дома, зашёл в подъезд третьего и, мигом взлетев наверх, подошёл к окну. Я видел, как тот парень подошёл к подъезду и зашёл внутрь, но только на шаг, внимательно слушая. Двери не хлопали, и он стал изучать подъезд на предмет второго выхода: мало ли, вдруг проходной.

Мягко ступая, я спустился по ступенькам и направил на него пистолет «Вальтер» с глушителем. Меня выдала тень, и парень резко обернулся, дёрнувшись рукой к ремню.

– Доставай, что у тебя там, – негромко, почти шёпотом сказал я.

Тот аккуратно извлёк и положил на пол наган.

– На немцев работаешь или сам немец?

– Я из НКВД, – буркнул он. – Если позволишь, достану удостоверение.

– Не куплюсь. Эту хрень другим дебилам говори. Что вас интересует? Секретное оружие?

– Да. – Он выпрямил спину и взглянул мне прямо в глаза. – Тебе предложат серьёзные блага, если сдашь его. Наши учёные были изрядно озадачены, изучая эти гильзы. Если будешь работать на нас, получишь землю, дом, женщину.

– Где машина? Второй твой подручный?

На это вражеский агент только настороженно ухмыльнулся, но отвечать не стал. Громче пистолет лязгнул затвором, чем кашлянул глушитель, и противник, получив пулю в грудь, мягко повалился на пол. Наповал – попадание в сердце, но я подошёл и выстрелил повторно, в голову. Наверху хлопнула дверь, и я, подобрав револьвер, поспешил обратно.

Дальше уже никто не мешал мне закупать пирожки, варёные яйца, пироги, хлеб, мясо, сало, овощи – те же помидоры и огурцы, да ещё два мешка молодой картошки купил. Взял, кстати, и полкоробки леденцов-петушков на палочке. Чай нормальный с трудом нашёл, всё смесь продать пытались. Мёд нашёл, с сотами и без. Вот так и делал запасы, постепенно заполнив хранилище почти целиком.

Когда подошёл к выходу, все парни уже были там, ждали меня. Я к тому времени успел прикинуть расклады. Сдать следящую за мной группу своим я не мог: начнут выяснять, чем это я заинтересовал немцев. Впрочем, можно сказать, что добыл у бандитов странное оружие, а когда майора-связиста взял, выкинул его, потому что патроны закончились. Что-то польское, видать секретное. Может, и прокатит. Да, есть шанс, что бандитов всех положат. А я их видел, машина чуть дальше стояла, полна пассажиров, аж присела. А там, где я их человека застрелил, заметна суета: машина подъехала, сотрудник милиции мелькнул.

– Серёга, – обратился я к одному из парней, – что-то я в туалет хочу. Идём, прогуляемся до скворечников.

– Да я не хочу.

– Идём, – надавил я тоном.

Тот удивлённо глянул на меня, но кивнул и, передав покупки остальным, последовал за мной. Мы ушли за ряды, и я, притянув его за шею, зашептал ему на ухо:

– Там на улице чёрная эмка с красными шторами на окнах. Внутри немцы. Это точно, я одного опознал: когда в плену был, тот подходил к конвоирам. Эта сука меня тоже узнала. Похоже, меня убивать будут, я же его видел, опознать могу. Там дальше, у жёлтых домов, что-то случилось: суета, милиция. Постарайся без резких движений дойти до них и сообщить о врагах. Я пойду вниз по улице, постараюсь увести их подальше от людей, от рынка, чтобы, если до стрельбы дойдёт, лишних жертв не было.

– Понял, – кивнул Сергей, внимательно посмотрел на меня и, развернувшись, быстро затерялся среди рядов.

А я вернулся к парням и, закинув вещмешок за спину, сказал:

– Парни, вы погуляйте по рынку, а у меня тут дела, нужно решить.

– Герман, что случилось? – спросил один из курсантов, статный парень, как раз комсорг нашего курса.

– Да ничего, с девушкой познакомился, хочу погулять с ней, – улыбнулся я. – Мой сидор возьмите, чтобы не мешал. Я там купил кое-что парням нашего взвода.

– А Серёга где? – спросил комсорг, пока один из парней закидывал лямки моего вещмешка себе на плечо.

– Прихватило его, чуть позже подойдёт.

Похоже, мне не поверили. Ну, врать я действительно особо не умею, тем более меня заметно потряхивало от адреналина. Резко кивнув парням, я быстрым шагом направился вниз по улочке. Отсюда было видно, что Сергей перешёл улицу и скрылся в подворотне, где и была суета. Вскоре показалась голова в фуражке, осмотрела эмку и скрылась. Начало положено, пора и мне.

Эмка почти сразу развернулась и последовала за мной. Чёрт, да я даже пятидесяти метров не прошёл, как она обогнала меня и притормозила. С заднего сиденья выбрались два сотрудника НКВД, оба лейтенанты, ладные такие и ловкие, бойцы не из последних.

– Гражданин Одинцов, – обратился ко мне один, – вы задержаны.

Тут рядом с визгом тормозов остановилась ещё одна машина, такая же эмка, из которой вышли ещё трое сотрудников НКВД. Первая парочка кинула на них быстрые взгляды, и один из них шагнул было ко мне, но я уже падал на спину, и удар кулака прошёлся над головой, сбив пилотку, а из окна машины диверсантов забил длинной очередью пистолет-пулемёт, срезав сразу двоих, видимо, настоящих сотрудников. Их машина также затряслась от попаданий.

Выдернув из кармана галифе ТТ, я выстрелил в грудь тому, который пытался меня вырубить, потом выпустил две пули в прыгнувшего на меня второго, рухнувшего на брусчатку, и откатился в сторону, продолжая всаживать пулю за пулей уже в машину. Сменил дрожащими руками магазин и продолжал стрелять, машина обзаводилась всё новыми и новыми пулевыми пробоинами. Мне помогал выживший сотрудник госбезопасности, а вот водила их машины был мёртв, лежал на руле.

Опустошив по машине второй запасной магазин, я вставил третий. Затем поднялся на ноги, поглядывая на помощника, укрывшегося за своей машиной, и, быстрыми шажками подойдя к расстрелянной эмке, заглянул внутрь. Водила и стрелок были мертвы, изрешечены, те двое в форме тоже: я знал, куда стрелять. Что меня удивило, я действительно опознал стрелка, у которого на коленях лежал наш ППД. Это он общался с тем «капитаном»-пограничником и был тогда в форме германского офицера, кажется капитана.

– Порядок, мертвы, – сообщил я громко.

От места убийства немецкого агента уже бежали вооружённые люди. Я также заметил, что метрах в тридцати лежали мои парни: оказалось, они за мной шли. Живые, просто упали и головы закрыли. Правильно сделали, видно, что фронтовики, первым делом нужно лечь и найти укрытие. Двое прятались за фонарным столбом. Вообще, улица быстро опустела, хотя отовсюду высовывались любопытные головы.

Тот сотрудник госбезопасности, что так здорово мне помог, подошёл, придерживая руку (он, оказывается, был ранен в руку плюс скользящее в бок), глянул в змеившееся трещинами и пестрящее пулевыми пробоинами окно машины, потом на своих убитых коллег и поморщился.

– Вот ведь…

В общем, меня задержали. Тут и Серёга был, он подтвердил, что это я сообщил ему о немцах. Меня забрали в управление госбезопасности, где мурыжили до самого вечера, но потом всё же вернули в школу. Я потерял пистолет ТТ, но была замена в виде нагана, так что остался при своём. Хотя то, что меня до сих пор ищут, напрягало. Чего им эти гильзы дались? Обычные СП-5.

В школе меня встретили меня как героя, о бое с немецкими диверсантами слухи по всему городу ходили. Парни сказали, что у меня глаза шальными были, не понравилось им, как я себя вёл, вот они и двинули следом, так что всё видели из первых рядов.

Впрочем, всё обошлось. На допросе я рассказал, где и как видел этого немца. Мол, при захвате майора-связиста, отчётливо рассмотрел, потому и запомнил. А потом в плен попал, и офицер мной заинтересовался, всё разглядывал меня – возможно, кто-то сдал, что это я их офицера пленил. Однако тогда он меня не задержал, а потом я со всеми бежал и его больше не видел, пока не опознал тут, на улицах Киева. Причём опознали мы друг друга одновременно. Это всё, что я сообщил, вполне хватило, по этой информации и работали. Про оружие у меня не спросили, просто изъяли. У фронтовика спрашивать, откуда пистолет? Это смешно.

Потом я продолжил учёбу. Чуть позже снова увольнительная была. На этот раз обошлось без слежки. В эту увольнительную я купил не еду, а отличный белый овечий полушубок, белую меховую шапку-треух, валенки, утеплённые штаны на лямках, три пары вязаных шерстяных носков и три пары перчаток. К тому моменту мы с парнями подъели продукты достаточно, чтобы в хранилище хватило места для этих покупок. А вот два шарфа и свитер пришлось убрать в вещмешок, места в хранилище для них не осталось. Ничего, пока учусь, освободится, тогда и уберу. Скоро холода, нужно готовиться.

Я всё ждал, когда построят личный состав школы и направят на фронт, но приказа всё не было. Уже больше двух месяцев учимся, через три недели выпуск. И вот наконец утром семнадцатого сентября нас всех построили на плацу, и начальник школы сообщил:

– Приказ командующего Юго-Западным фронтом – покинуть Киев и прорываться в сторону Москвы. Мы практически окружены. Старшим курсам провести аттестацию, младшим курсам выходить своими силами, присоединившись к какой-нибудь из воинских частей. Приказ вступил в силу два часа назад. Старшим курсам остаться, младшим получить оружие и сухпай. Удачи вам.

Стоит заметить, что комиссара школы не было, хотя тот всегда присутствовал на таких вот мероприятиях с построениями и часто брал слово. Да и многие преподаватели отсутствовали, а командиры школы были заметно бледны. Впрочем, это не отменяло их профессионализма.

Два младших курса получали оружие, припасы и покидали территорию. Их разбили на роты по курсам, и под командованием командиров школы они направились куда-то прочь. А вот нас, старший курс, аттестовали без экзаменов и выдали нам новенькую форму со склада. Кладовщик всё готов был отдать: всё равно жечь будут. Я тоже получил форму комсостава, фурнитуру (это всё самому придётся пришивать), шинель, фуражку, ремень, пистолет ТТ, кобуру и боезапас. Выдали также документы и направление в резерв Юго-Западного фронта: когда выйдем из окружения, направление поможет распределить нас по частям.

Пользуясь тем, что кладовщик отдал склад на разграбление, я прихватил две пары синих галифе своего размера, два френча, две фуражки, три пары байкового утеплённого зимнего нательного белья и портянки для зимы. Мы успели немного проесть мои запасы, так что всё это в хранилище ушло, свитер и шарфы я ещё раньше убрал.

Школа как комплектовалась: каждый месяц новый набор, в наборе – сотня курсантов, три взвода. Те, что проучились месяц, переходят на второй курс. Вот и получается, что я курсант первого взвода старшего курса. Сейчас я сидел в казарме в одном белье, как и многие из наших, и быстро работал иголкой с ниткой, приводя форму в порядок: мы слишком долго к этому шли, чтобы всё наспех делать.

Наших в казарме хватало, поэтому я сказал парням:

– Как закончите, не уходите, нужно поговорить.

– Эй, Одинцов! – окликнул меня помощник командира второго взвода, а теперь младший лейтенант Васильев, также пришивавший фурнитуру на форму. – Ты там не секретничай. Если есть что сказать, говори всем.

– Да? Пожалуй, так и стоит сделать. Значит, вот что я скажу. Вы в курсе, что есть опасность, близкая опасность скорого окружения?

– Да это все знают, – донеслось в несколько голосов.

– Отлично. Только эта информация трёхдневной давности. На самом деле немцы ещё вчера сошлись и завершили полное окружение. Мы уже не в оперативном окружении, а в полном. Задача у немцев стоит такая: быстро построить линию обороны по направлению к Москве (а наши части будут рваться в ту сторону), усилить её пушками, мины раскидать и не дать нам выйти из котла. А потом дробить котёл на несколько малых и уничтожать наши части, пленить. И когда весь наш фронт будет, по сути, уничтожен, только тогда они пойдут на Москву. А между немцами и Москвой наших частей нет, они все тут, в котле.

В казарме стояла полная тишина. Дураками парни не были, все осознавали размер той катастрофы, в которой очутился весь Юго-Западный фронт.

– Как интересно, курсант Одинцов, – донеслось от входа; обернувшись, я обнаружил нашего куратора, капитана Крылова, рядом стоял командир нашего курса, лейтенант Матюшин. – И откуда у вас такая информация?

– Информация секретная, – согласился я. – Однако я её получил. Знакомый служит в штабе, в охране.

– И что ты предлагаешь? – прямо спросил Васильев, которого не волновало, откуда у меня информация, а больше интересовало, что теперь делать. – Не просто так ты решил пошептаться со своими из взвода. Есть какой-то план? Выкладывай.

– План есть. Я видел, как части на машинах, технике и пешими колонами шли в сторону Москвы. Там их встретят и уничтожат. Тех, кто выживет, пленят. Немцев можно пройти только по-пластунски, как разведчики ползают за пленными – тихо, незаметно, ножом проверяя на минирование, ночью. Только так и никак иначе. Но не с криками «ура!» на пулемёты, без серьёзной разведки боем и поддержки артиллерией. Не пробить им оборону, лягут там. Там уже скоро будут строить вторую линию окопов, возможно, до третьей и не дойдёт. Так вот, пока немцы строят эту оборону, у нас есть два-три дня, а дальше они так сядут, ушки на макушке, что не пройти будет. Об этом я и хотел поговорить, объяснить ситуацию. Времени нет, нужно поторопиться.

Сказанное мной заставило многих задуматься. Я как раз закончил с френчем, натянул синие галифе, намотал портянки и надел сапоги. Надел и френч, застегнул пуговицы – как родной сидит. Я последние две недели физкультурой не пренебрегал, на хороших харчах уплотнился, на дрища перестал походить. Многие обсуждали, что я сказал, но тоже не мешкали, работали быстро. Я тоже, подтянув к себе шинель, начал пришивать петлицы (эмблемы и знаки различия на них уже были), а потом и нарукавные нашивки.

Двадцать минут – и я закончил. Надел шинель, опоясался, ремень на боку, портупея через плечо, тонкий ремешок планшетки – через другое, фуражка на голове. Многие тоже уже собирались, я не первый закончил. Подхватив сидор, спросил, осматривая парней:

– Ну что, кто со мной двинет?

Многие задерживались, хотя могли уже уйти. На множество голосов подтвердили, что отправляются со мной. Мы двинули в арсенал, получили карабины – к сожалению, тут было только такое оружие, да и то немного, остальное забрали два младших курса. Мне карабина не досталось, их и было штук пятьдесят, но не страшно, легче идти будет. Кстати, к нам присоединились и куратор курса с командиром, у Крылова жена и дети были.

И вот мы и двинули в сторону железнодорожного вокзала. Меня назначили проводником нашей группы. А по пути я заметил на параллельной улице строй в военной форме. Описав Крылову, что нам нужно на вокзале (уж этот добьётся своего), я отправил его вперёд, а сам добежал до соседей. Это были девчата-связистки, две сотни голов. У них училище рядом с нашим, их тоже дёрнули и приказали эвакуироваться своими силами. Старший у них был в звании майора.

Я сказал, что мы уходим, и предложил присоединиться к нам: тут столько девчат, не стоит их под немцами оставлять. Я понимаю, что тут много кого нужно спасать: гражданские, раненые в госпиталях. Но мне не разорваться, хотя бы этим помогу. Майор подумал и согласился, так что мы спешным шагом строем нагнали наших.

Крылов уже ругался с железнодорожниками, майор присоединился к нему. Железнодорожники не хотели гнать состав в тыл, объясняя это тем, что дорога перерезана. Так ведь нам и надо, чтобы они доставили нас туда, высадили перед немцами и вернулись! В общем, одну бригаду удалось уговорить. Погрузились в пустой эшелон с теплушками и поехали.

Уже стемнело. А дальше была серьёзная работа. С помощью дрона я изучил, что там и как, и затем лично сделал порядка двадцати рейсов, чтобы тихо и незаметно провести всех через позиции. Немцы остались позади, а мы спешно уходили вглубь уже наших территорий. Тут, кстати немцы тоже бывали, но лишь мотопатрулями, большие силы не гоняли. Если кого встретим, то нашей огневой мощи хватит, чтобы отбиться.

Мы так и двигались рядом с путями, пока наш дозор – два бывших курсанта с карабинами – не обнаружил стоявший на путях эшелон. Мы осторожно приблизились. Топка погашена, убитая паровозная бригада рядом лежит, а вокруг следы колёс мотоциклов и бронетранспортёра. Немцы побывали. Эшелон не пустой, все вагоны вскрыты, осмотрены. Боеприпасы там.

Среди нас нашёлся один, кто молодым подрабатывал помощником машиниста. Он смог за час раскочегарить топку, так что мы погрузились, и эшелон задним ходом двинул в тыл до ближайшей станции. Нами были выставлены пять наблюдателей за небом и два – за путями, чтобы столкновения не допустить или, если пути повреждены, вовремя затормозить. Машинист-то наш позади, ничего не видит.

На первой же станции, проходной, оказались немцы. Мы обрушили на них огонь из всего, что было в руках, так что они поспешили убраться, бросив повреждённый мотоцикл. А вообще страшно было: они по нам стреляли, а в вагонах-то боеприпасы.

А вот на следующей станции, как раз узловой, были наши. Тут нашлась паровозная бригада, с которой мы вскоре договорились. Паровоз по путям перегнали на другую сторону состава, а мы за это время разгрузили остальные вагоны. В теплушки – раненых и медперсонал, что тут застрял, ну а после погрузились и мы, места хватило.

Ну, и споро двинули в Москву. А куда ещё? Нам назначение получить нужно, а в этом поможет только Москва, главное управление по кадрам. Вот так двигались, на полустанках бегали за кипятком себе и раненым, и утром девятнадцатого сентября эшелон прибыл в Москву.

Пока медики выгружали раненых, мы сами покинули вагоны и строем направились к зданию управления кадрами. Девчат тоже куда-то увели строем. Дошли мы минут за сорок минут. Крылов скрылся внутри – он, оказывается, забрал на нас документы из школы, – а Матюшин остался с нами. Кстати, супруга Крылова с дочками ещё на вокзале от нас отстали: видимо, направились жильё искать. Муж-то на службе, поди знай, куда его направят дальше.

Мы терпеливо ожидали. Тут был весь наш старший курс, сто десять голов. Я думал, нас сразу будут распределять, но возникла заминка: всё-таки тут командиров взводов наберётся на целую стрелковую дивизию. Кстати, надо узнать: уже вышел приказ командирам на передовой переодеваться в красноармейское или ещё нет?

Через час вышел лейтенант, помощник дежурного, который сопроводил нас к казармам столичного гарнизона, где нам выделили один зал казармы с койками. Вот мы и стали обустраиваться, приводить себя в порядок, форму чистить: всё же на пузе изрядно поползать пришлось. Тут были отличные душевые, мы с парнями их оценили. Обед был в столовой, потом и ужин наступил.

Ну а после ужина наших вызывать стали по десять человек, и они тут же отбывали к местам службы. Не в одной части будем служить, размазывали тонким слоем по тем подразделениям, что наспех формировали. Три десятка парней уже ушли, а я всё лежал в нательном белье на койке, отходя после плотного ужина (хорошо в столице кормят).

Было часов семь вечера, когда дневальный крикнул:

– Младшего лейтенанта Одинцова к начальнику караула!

Ну, вот и обо мне вспомнили. Быстро накинул форму, натянул начищенные сапоги, ремень, фуражку. Шинель надевать не стал, оставил с сидором на койке и последовал за бойцом. Однако пришлось вернуться: шинель и вещи велели забрать. Заодно наскоро с парнями попрощался.

А там машина – и в Генштаб. Оказалось, поговорить со мной хотели. Шинель я оставил внизу, награды видно, они у меня хорошо начищены. Был и маршал Шапошников. Я представился, и меня начали расспрашивать, что и как делал, как выводил людей. Крылов всё доложил, и некоторых командиров поразила проработанность моего плана операции по выходу из котла и чёткость его выполнения, вот и захотели на меня взглянуть.

Однако я не экспонат в музее, не люблю внимания: оно опасно. Почти час общались, изучали меня так и эдак. Им что, заняться нечем? Тут фронт рухнул, такая дыра, а им интереснее я, чем то, как закрыть эту дыру. Впрочем, как только закончили с расспросами (я так и маялся на ногах, отвечая на задаваемые вопросы), тут же получил назначение – приказ на руки выдали. Меня направляли на свежеоткрытый Брянский фронт, который должен был защищать направление на Москву. Я не знаю, куда получили направление другие парни, они в казарму не возвращались, сразу в части.

Приказ меня озадачил. Мне предписывалось принять под командование маршевую роту, которую отправляли железной дорогой в Брянск для пополнения одной из дивизий – какой, решат на месте. А назначение я получил на должность заместителя командира роты. Между прочим, это заметное карьерное продвижение: первая должность – командир взвода, потом – зам роты, командир роты, зам комбата и там дальше. Видимо, так решили наградить за спасение своих, о других наградах даже не заикались.

Однако когда я уже стоял у гардероба, куда сдал сидор и шинель, меня вернули обратно. Забрали прежний приказ с назначением и выдали новый – ещё страньше. Объяснять ничего не стали, велели выполнять приказ и отпустили. Я вернулся к гардеробу и постарался побыстрее собраться и покинуть здание, чтобы снова не вернули, так как новое назначение устраивало меня куда больше.

Добираться до места службы предстояло своими силами, я планировал поискать попутный транспорт. А приказ был прибыть в город Мценск и там в комендатуре найти офицера, который сопроводит меня к месту службы. А всё просто: меня вдруг ни с того ни с сего назначили командовать охраной железнодорожного моста у города Мценск. Мотив такого решения мне непонятен, но я более чем доволен. Служебные обязанности объяснят на месте, но я и так догадываюсь: чужих не подпускать, а когда подойдёт противник, взорвать мост. Ну, и отбиться от диверсантов, если будут, до прихода подкрепления.

А вообще в карьере я расту по часам: командир охраны моста, считай, на уровне командира роты. Да, обычных стрелков может быть взвод, зависит от размеров моста и важности, но там зенитки, пулемёты – всем этим и командует такой командир. Время для прибытия и вступления в должность мне выделили мизерное – что такое сутки? Мало. Поэтому стоит поторопиться. На Тулу и Орёл идут поезда с Киевского вокзала, куда я и поторопился прибыть. Едва успел, как раз уходил воинский эшелон, на него начальник станции меня и посадил.

В Мценск я прибыл под утро, там сошёл, а эшелон проследовал дальше. Было ещё очень рано, только светало, народу на улице нет, спят все, но мне всё-таки удалось найти прохожего, объяснившего мне, как дойти до комендатуры.

В комендатуре, кроме дежурного, никого не было. Дежурный подтвердил, что да, охрана моста на их балансе. Будить нужного командира он не собирался: мол, утром придёт на службу и решит насчёт меня. Да и некого посылать было: помощник дежурного с пятью бойцами отправились к месту перестрелки и до сих пор не вернулись, потому дежурный и был один в здании. Он проводил меня в кабинет, где на стульях можно было поспать, я и прилёг.

Лейтенант немного прояснил мне ситуацию. Прежний командир охраны моста… пропал. А вот так, отошёл к зазнобе, к которой часто ходил, (что, к слову, запрещено – в самоволке находился), и как сгинул. Зазноба подтвердила: был, но ушёл под вечер. Два дня назад дело было, тело пока не нашли. А охраной командует командир из комендатуры. Тут и так людей не хватает, на весь гарнизон города всего рота бойцов, и один взвод безвылазно на моём мосту, поэтому дежурный был рад моему прибытию. Он о нём знал, телефонограмму они получили вчера вечером.

Уснул я не сразу, было время подумать. Значит так. Я беру под командование взвод стрелков и одновременно являюсь командиром охраны моста, остальные мне подчиняются. То есть две должности тянуть придётся. Впрочем, прежний командир, пропавший лейтенант Климетьев, тоже тянул эти две лямки. И что я получу? Четыре десятка бойцов (чем они вооружены, выясню на месте), два «максима» в двух дотах на разных берегах и всего одна 37-милллиметровая зенитка. Это всё. Получается едва шестьдесят бойцов, а скорее, даже меньше. В принципе, нормально. Интересно, сапёр в подчинении будет или самому провода замыкать придётся?

С этой мыслью я и уснул.

Проснулся от шума – в комнату заглянул командир в звании старшего лейтенанта.

– Одинцов? Давай документы, оформлю тебя – и к мосту, нужно поторопиться.

Даже не поздоровался.

Сев, я отдал документы и, когда тот вышел, привёл себя в порядок. Протёр лицо, собрался, шинель надел, ремённую систему застегнул и, прихватив сидор, покинул кабинет. Спустился к дежурному, чтобы дождаться старлея.

Дежурный, кстати, сменился. От него я узнал, что старлей и есть мой непосредственный командир – ротный. А я теперь числюсь командиром второго взвода, заменял меня пока политрук роты. На этой роте лежит охрана складов на железнодорожной станции, двух автомобильных мостов и железнодорожного, да и в целом безопасность города. Вообще, обычно такие стратегические мосты охраняют другие, но тут почему-то отдано было комендачам. Рота была сформирована и направлена сюда едва неделю назад, когда стала очевидна катастрофа под Киевом. И мосты тогда же под охрану взяли, до этого мой мост охраняло отделение бойцов железнодорожных войск.

Вскоре подошёл ротный, протянул мне документы, и мы вместе покинули здание. У крыльца нас ждала полуторка – единственная машина комендатуры. Ну, и покатили к мосту. Минут за двадцать доехали, мост находился не в черте города, но рядом. Там меня представили бойцам, их временный командир сдал мне дела, рассказав, что и как – на это у нас ушёл час, пришлось немало подписей ставить, дело-то серьёзное, бумаг хватало.

«Что ж, будем служить и охранять», – подумал я под шум проходящего по мосту состава.

Ну а пока принялся изучать свои обязанности, места обороны и вообще привыкать к новому месту службы. Мой зам – это зам командира взвода, старший сержант Арбузов, – всё мне показывал. Кстати, сапёра не было, сам мост рвать буду, мне показали как.

Ночью выпущу дрон, хочу глянуть, что тут за жизнь вокруг. Вообще, место для охраны не самое лучшее: пусть леса нет, но посадок вокруг хватало. Вот ночью и гляну, не сидит ли там кто. А так листва уже пожелтела, скоро деревья обнажатся – осень наступила, и по ночам уже довольно прохладно.

Техники никакой нет. Зенитку привезли, обложили мешками и оставили – в случае чего и вывозить нечем. Три других орудия этой батареи находятся на железнодорожной станции Мценска, охраняют её. Это вся зенитная защита города. Зенитка тоже на северном берегу, позиция позволяет вести огонь по наземным целям, если противник появится.

Бойцы жили в полуземлянках, их две, по одной на каждом берегу, и два пулемётных дота. Моя полуземлянка (тут угол отгорожен для личного проживания) находится на северном берегу, а немцев мы ждём с юга. Есть койка, стол для работы, полка для вещей. Вещи я уже разложил.

Что касается пищи, то её привозили на телеге из города во флягах – видимо, армейских термосов в наличии не было. Готовили для нас в заводской столовой. Завтрак я пропустил, а вот обед и ужин неплохими были.

Бойцы и командиры меня поначалу за молодого приняли – ну да, мне и есть восемнадцать. Но две моих награды дали им понять, что я не так прост, и отношение ко мне изменилось в лучшую сторону. Как медали заработал, я особо не рассказывал, только сказал, что встретил немцев на границе.

А когда стемнело, я отошёл по берегу, не очень далеко, и вскоре запустил в небо дрон. Сделал круг вокруг моста – ничего. А вот когда повторил, отметил движение. От окраин Мценска, которые отсюда не так уж и далеко, шли двое в гражданской одежде, и как раз в сторону моста. Они меня заинтересовали. Проследил сверху и увидел, как они сменили двух наблюдателей, направившихся к городу. Меня поразило, что один из сменившихся мне знаком, это он утром показал мне дорогу к комендатуре. Следил, кто прибывает в город на эшелонах?

А место для лёжки неплохое: можно поезда считать, примерно определять, что везут, и за охраной следить. Я бы и не увидел: лежат без движения, светом себя не обнаруживают. Я обнаружил место их лёжки, только наблюдая за сменившейся парочкой. Ночь же, серьёзная маскировка для смены не требуется, а мой дрон всё-ё видит. Я проследил за сменившейся парочкой – да они нагло в доме живут, в частном секторе.

Такое внимание к объекту, находящемуся под моей охраной, мне сильно не понравилось, поэтому я решил известить об этом комендатуру. Не по телефону (хоть он и был, но в надёжности связи я не уверен), отправлю посыльного, и не одного, со вторым бойцом для охраны.

Вернув почти в ноль разрядившийся дрон на землю (надо будет зарядить), я вернулся к себе в землянку и вызвал зама. Вообще, я эту землянку делил с дежурным, который сидел за столом и отвечал на звонки, к нему стекалась вся информация. Он же поддерживал огонь в кирпичной печке, а то ночью значительно холодало. Сейчас сержанта в землянке не было, он направился проверять посты.

Я сел за стол и быстро составил донесение, на обратной стороне нарисовав схему района, с указанием дома, где засели диверсанты. Брать их не моя работа, моя – охранять мост. И, вот честно, работа эта мне нравится, но лучше бы мост был за Москвой, а не перед ней, так и охранял бы я его до конца войны. А так моё счастье не продлится долго, ну максимум пару недель.

Не помню, когда немцы взяли Орёл и Мценск. Я вообще альтернативные романы читал, а в них ведь авторы добавляют своё, что не совпадает с реальностью; я помнил даты в их книгах, но мне это ничего не даёт: настоящие-то даты другие. Чёртовы альтернативщики. Даты хорошо известных битв я примерно помнил; помнил, что под той же Москвой немцев погонят седьмого декабря, и это всё.

Я ведь не адреналиновый маньяк, которому хочется показать себя да наград побольше заработать. Мне это просто не нужно. Вон, например, стать Героем Советского Союза. Это же ужас: вызовы на разные мероприятия, встречи, постоянно быть на виду. Вот уж чего мне не надо. Мне бы до конца войны дожить, да и дальше тихо и спокойно проживать. Интересно, что там с моим наследством в Горьком? Если я о нём не упоминал, это не значит, что я о нём забыл.

Когда я дописал рапорт, вызванные бойцы уже ждали. Был командир второго отделения сержант Самсонов (первое только сдало, третье заступило, а он как раз отдыхал) – идеальный вариант. И бойцов для охраны я приказал подготовить двух, а не одного. Кроме этой тройки был и мой зам, а чуть позже зашёл и командир зенитного расчёта: я его тоже вызвал.

– Сержант, подойдите, – заканчивая запечатывать конверт, приказал я и, когда тот сделал три шага вперёд, к столу, продолжил: – Ваша задача – отнести этот конверт в комендатуру и передать дежурному. В комендатуре могут быть гражданские или другие лишние уши. Если будут свидетели, попросите дежурного поговорить с вами один на один. Передадите послание, а на словах скажете следующее. Обнаружены диверсанты, наблюдают за мостом и проходящими составами. При смене наблюдателей удалось проследить, где они проживают. Вся информация – в рапорте, там же схема улицы с домом, где живут диверсанты, указано и где у них пост наблюдения за мостом. Двух бойцов даю вам в охрану, причём не просто идти рядом с винтовками за спиной, а двигаться так, как будто вы на вражеской земле, с оружием в руках, ожидая нападения с любой стороны. Передав послание, ответа не ждите, сразу возвращайтесь. Доложитесь дежурному – и отдыхать. На этом всё, свободны.

Я убрал конверт в планшетку и протянул её командиру второго отделения. Тот козырнул и, забрав обоих бойцов, покинул полуземлянку.

– Теперь с вами, – сказал я, посмотрев на зама и старшего сержанта-зенитчика. – Значит так. Выследить противника было несложно, просто прикинул, где бы сам устроил лёжку, обошёл их и на шестой повезло, как раз пересменка у них была, вот и проследил до места проживания.

– Так, может, взять? – с азартом спросил мой зам.

– Это не наша работа, а соответствующих служб, пусть берут и колют, кто ещё тут работает. Наша работа – это охрана моста. Думаю, подорвать мост мы не сможем: скорее всего, или провода, или средство инициации выведены из строя. Немцам мост нужен целым, и они ради этого на многое пойдут. В эту картину отлично вписывается и пропажа прежнего начальника охраны моста. Вызнав все расклады, они подготовились. Я бы так и сделал.

– Так проверить надо.

– В рапорте я на это указал, попросив вызвать сапёров, чтобы всё прозвонили и проверили. Теперь смотрите по схеме. Лёжка вот тут, в посадке у кривой берёзы. Это для зенитчиков – накроете осколочными снарядами, если дам сигнал.

– Помню её, хороший ориентир, – оценил зенитчик.

– Вот и хорошо. Мы о противнике знаем, но делаем вид, что нет, и ожидаем решения командования. Это пока всё.

– Товарищ лейтенант… – не совсем уверенно обратился ко мне мой зам. – Вы не знаете, что там на фронте? А то слухи ходят…

– Недели через две, максимум три немцы возьмут Мценск, – сказал я уверенным тоном, но больше наугад. – Приказа принимать бой у меня нет, моя задача – не дать противнику взять мост. Немцы, будучи убеждены, что мост мы взорвать не сможем, попытаются сбить нас наскоком. Так что когда увидим немцев и убедимся, что это они, отбиваем атаку с максимальными для противника потерями, а затем подрываем мост и уходим. Терять своих людей я не собираюсь.

Сержанты покивали и отбыли отдыхать: они не на дежурстве. А я немного поработал, дождался возвращения дежурного – командира третьего отделения – и тоже отправился отдыхать.

Потянулись осенние дни. Я нёс службу как полагается, нареканий ко мне не было. Утром, когда светало, перед завтраком, я час занимался зарядкой вместе со всеми, только часовые были этого лишены. Тело постепенно окрепло. Я и бегом занимался, нарезая круги вокруг посадок, но стараясь не теряться из виду часовых, выносливость так нарабатывал.

Кроме того, я смог придумать, как незаметно заряжать дрон, всё же каждую ночь один-два раза проводил разведку. В землянке генератор не запустишь, шумит, а электричества тоже нет, лампами керосиновыми пользуемся. Но в поле, в трёхстах метрах от моста, я нашёл глубокую яму, поставил туда генератор и дрон, и шум до наших уже не доносился. Прямо днём заряжал, но этого никто не видел и не слышал.

Ещё я принёс немецкий карабин, МП и один МГ и обучал бойцов и командиров пользоваться трофейным оружием, чтобы все бойцы, не только моего взвода, но и пулемётчики с зенитчиками, знали от и до слабые и сильные стороны этого оружия. И дело двигалось, за десять дней освоили.

Хотел и ручные гранаты показать, теорию использования дать, но в тех ящиках, что я спёр из кузова грузовика на улочке Владимира-Волынского (вот и до них дело дошло), гранат не оказалось: я ошибся, это были осветительные ракеты. Но выдал их часовым и в дотах сложил запас, теорию использования дал. Если что-то ночью потребуется рассмотреть, можно использовать. И пару раз действительно использовали, заметив тени. Это оказались беженцы, мы их не пропускали, запрещено, отправляли к автомобильным мостам.

Я вошёл в конфронтацию с командиром роты и политруком. Да потому что идиоты. Не стали они передавать информацию в НКВД: мол, шпионы и диверсанты – это их тема. То есть информацию телеграммой передали, но уже когда сами ушли брать противника. Один взвод под командованием ротного штурмовал дом, где засели диверсанты, и одно отделение под руководством политрука брало наблюдателей у моста. Нас, охрану моста, не трогали, и хорошо.

Как я понял, на награды надеялись. Чёрт, да даже наблюдатели и те нанесли нам потери, что уж про дом говорить, где пулемётчик-диверсант из окна хорошо побил наших из первого взвода. Был убит командир взвода, а ротный ранен – скользящее ранение в руку. Пять бойцов погибли у дома, восемь ранены. А дом сгорел, диверсантов живыми взять не смогли. У наблюдателей один погиб, трое раненых, их тоже завалили всех.

Ох, как зол был сотрудник НКВД, числившийся за Мценском. Он прибыл, когда уже всё закончилось. Всех опросил, в том числе и меня, и вежливо попросил в следующий раз первым ставить в известность его, а не командиров своих. В общем, обмишулилось командование роты. Впрочем, их не сняли, но по линии НКВД выговор влепили. А награждать даже и не думали, на что те втайне надеялись: враг же уничтожен.

А тут я ещё с уроками по трофейному оружию – как раз обучал пользоваться бронеружьём. Политрук у нас бывал хотя бы раз в два дня – проводил политзанятия. Вот он и узнал об этом. Вскоре примчался ротный и приказал оружие сдать. Ага, это моё, сначала найдите. Не нашли, конечно: я всё держу в хранилище. После этого меня окончательно невзлюбили. Ну, я и не цветок, чтобы всем нравиться. Переживу.

О том, что немцы взяли Орёл, мы узнали от беженцев, некоторые сами видели немцев. Было пятое октября. А потом загрохотало, причём по флангам, и канонада начала сдвигаться в тыл. Я отправил посыльного в комендатуру, а там пусто, всё брошено, он ещё и мародёра вспугнул. Тогда я отправил трёх разведчиков, и выяснилось, что наши ушли, бросив нас. Причём на одном мосту отделение стоит, охраняет, а на втором охраны нет. Видать, те, кто за этот мост отвечали, ушли и забрали охрану, а остальных бросили.

Неприятно, показательно, но что делать, служба есть служба. Я на второй пост отправил своего зама с отделением бойцов. Взрывать мосты пока нельзя: там толпы беженцев, воинские подразделения идут. Вот когда появятся немцы, тогда и можно. Объяснил, что немцы могут быть в нашей форме, поэтому стоит это учитывать и быть осторожными. Велел Арбузову повыдёргивать из отступающих колонн сапёров, чтобы проверили, всё ли работает и можно ли подорвать мост. Ну, и чтобы показали ему, как это сделать. После этого можно их отпустить.

Так как я остался старшим, то третье отделение третьего взвода, охранявшее второй мост, перешло под моё командование. Я сам поговорил с его командиром, ставя задачи.

Питание из заводской столовой продолжало поступать ещё два дня, пока и там не эвакуировались. Потом мы перешли на сухпай. Воду для чая грели на костре.

Стоит также сказать, что в тот день, когда узнал, что наши сбежали, я побывал на телеграфе (он ещё работал) и отправил телефонограмму в Генштаб. А чего мелочиться? Они же меня сюда направили. Уверен, командование роты будет топить меня, а я лично сказал правду. Мол, командир взвода такой-то, охраняю то-то и там-то; обнаружил, что были брошены, взял на себя охрану трёх важных объектов: одного железнодорожного моста и двух автомобильных; противника в городе нет и пока не было. Пусть теперь кто что скажет.

Мост, находившийся под моей охраной, был двухпролётный, с железными фермами. Так я наверху фермы (там был сколочен скворечник из досок) посадил бойца, и тот в бинокль осматривал окрестности. Оба автомобильных моста он тоже видел – один, который ближе, полностью, второй частично. Наблюдатели менялись каждые два часа.

Было восьмое октября, и уже три дня как эшелоны через нас не ходили. Позабыты, позаброшены… И вот под грохот недалёкого взрыва наблюдатель с фермы прокричал, что видит уничтожение ближайшего моста. Этот мост охранял Арбузов. Да я и сам видел облако пыли и дыма и слышал взрыв, потому что стоял у дота с северной стороны и наблюдал, как по просёлочной дороге рядом с путями к нам двигаются два пушечных броневика и три грузовика. Всё советское, в кузовах – бойцы-красноармейцы, блестят штыки винтовок.

Я каждую ночь гонял дрон на двадцать пять километров, дальше не стоило, и вполне осознавал, что мы находимся в окружении. Я видел, что среди немецких колонн была отдельная, включающая два советских пушечных броневика и четыре грузовика, полные диверсантов в нашей форме. Я также видел, что двигались они к Мценску – видимо, по нашу душу. Где-то задержались и вот нагоняли график. Правда, в этой колонне не хватает одного из грузовиков. Уж не к Арбузову ли он подъехал, вынудив моего зама подорвать мост? Похоже, что так.

Диверсанты приближались. Как только наблюдатель сообщил о колонне, я сразу вызвал всех командиров, пулемётчиков, зенитчиков своих отделений и сообщил, что к нам двигаются немецкие диверсанты в нашей форме и на нашей технике. Объяснил своё знание тем, что получил информацию от отступающих бойцов: я иногда с ними общался. Приказал незаметно занять оборону и готовиться открыть огонь. Пленных не брать, всех уничтожить. На зенитчиках уничтожение обоих броневиков, их подстраховывает боец с немецким бронебойным ружьём, я ему ещё и напарника выдал. Из дота, рядом с которым я стоял, уже достали «максим» (он тылы стерёг) и разместили в открытом окопе, расчёт готовился открыть огонь и поддержать собрата на другом берегу.

Покосившись на высокое облако дыма и пыли слева, я повернулся к командиру зенитки, пристально смотревшему на меня, и кивнул, спрыгивая в окоп. Выстрел зенитки и будет сигналом к открытию общего огня, которого все ждали. Ствол орудия быстро опустился на цель, раздалась первая очередь, и бронебойные снаряды понеслись к передку бронемашины, размолотив её, даже подожгли. Остальные тут же открыли прицельную стрельбу по кузовам грузовиков, из которых посыпались диверсанты. Наблюдатель с фермы залёг наверху и бил оттуда из своей винтовки.

А я взял ракетницу, и мы с моим посыльным бойцом разом выпустили три красные ракеты – это сигнал охране второго автомобильного моста. Через минуту и там поднялся столб огня и дыма – вот и второй подорвали. Место сбора им было известно, они должны туда отойти, там мы и соединимся. А пока нам диверсантов нужно добить, отпускать их живыми я категорически не хотел. Перебежав до моста, я встал за балку фермы (тут отличный вид) и стал выбивать огневые точки из своей СВТ с оптическим прицелом.

Вообще бой как развивался. Зенитка выбила из боя передовой броневик. Второй, укрываясь за ним, вёл огонь из пушки, и не без успеха: зенитку он всё же накрыл. Впрочем, это не спасло его от наших бронебойщиков. Броневик задымил, экипаж в слезах и соплях резво полез наружу, наши бойцы это предвидели, так что быстро всех постреляли, а потом броневик вспыхнул. Два грузовика тоже горели: патронов с зажигательными и трассирующими пулями у нас хватало.

Ну а дальше мы выбивали в основном пехоту, что расползлась и залегла у машин. Потери немцам мы с первой минуты нанесли чудовищные, так что потом быстро выбили очаговые сопротивления.

– Прекратить огонь! – крикнул я, и сержанты передали приказ своим бойцам. – Наблюдать! При любом шевелении открывать огонь на поражение!

Вскоре прозвучало несколько выстрелов, я поддержал. Затем снова режим тишины – со стороны немцев движения нет. Отделение, бывшее на южном берегу, и пара бронебойщиков под нашим прикрытием двинулись осматривать тела противника. Я так и ставил задачу при зачистке: видишь тело, в каком бы оно ни было состоянии, даже без головы, выстрели, не подходя близко – мало ли живой. Патронов жалеть не нужно.

В машинах рвались патроны и снаряды, близко не подойдёшь. Но трофеев мы собрали немало. Были винтовки СВТ, автоматы ППД и даже редкие пока ППШ. Я себе один отложил, с рожковыми магазинами и подсумками к ним, чуть позже убрав в хранилище, а второй, с дисковыми барабанами, забрал себе как служебное. Многие второпях прибарахлились, я разрешил.

Немцы издали наблюдали за нами, пытались артиллерию навести, как раз когда мы заканчивали. Так что мы поспешили от разбитой колонны к мосту и, подобрав раненых и сняв с фермы верёвкой раненого наблюдателя, двинули прочь. Когда бойцы отошли, я из своей землянки подорвал мост – бык и обе фермы рухнули в реку. А потом побежал догонять своих, чувствуя спиной злые взгляды немцев.

Своим сержантам я дал приказ сделать носилки. Санинструктора у нас нет, с ротой ушёл, но перевязать раненых сможем, главное – унести. Причём не только раненых, вещи тоже проще нести на них. Нарубили веток, сделали носилки, десять штук. Все десять заняты. Бойцы, загруженные до не могу, уходили от остатков моста с личными вещами и всем, что могли взять.

Потери были: от прямого попадания в орудие погибли трое зенитчиков, остальные были ранены, причём тяжело, их и несли. Также был ранен мой наблюдатель, второй номер расчёта станкового пулемёта (в шею по касательной), и ещё у двоих бойцов ранения в плечо, причём одно серьёзное. Ещё один боец получил осколком от гранаты, когда диверсантов осматривал (под немцем граната была), но успел залечь, когда её увидел, и осколок застрял неглубоко под кожей на боку, шинель спасла; отойдём, тогда и извлечём, пока только перевязать всех успели.

Часть раненых мы несли, а часть могли идти сами, поэтому пять носилок были заняты скарбом бойцов и станковыми пулемётами, а также боеприпасами. ПТР я не забирал, его нёс боец, рядом второй номер семенил.

Так с дозорами мы и дошли до места встречи. Отделение третьего взвода было в полном составе, немцев они и не видели. Когда увидели наш сигнал, подорвали объект и ушли. А вот от отделения, где старшим был Арбузов, мой зам, осталось три бойца. Тут же занялись ранеными. Запас медикаментов у нас был, а один боец до армии санитаром подрабатывал в больнице. Вот пока он с помощниками извлекал осколки, чистил раны, перевязывал всех нормально, я составлял рапорты по уничтожению мостов.

Бойцы доложили, как погибло отделение. Немцы на ЗИС-5 нагло заехали на мост, но встали и, посыпавшись из кузова, сразу атаковали. Их было в два раза больше, закипела рукопашная схватка. А я, ставя задачу перед строем бойцов, три раза повторил: в случае внезапного нападения нельзя позволить немцам взять мост; даже если боевые товарищи на мосту, ближайшие должны добежать и активировать подрыв.

Арбузов серьёзно воспринял приказ: у подрывной машинки всегда сидел дежурный боец. Вот он, как схватка началась, сразу и активировал подрыв, хотя два немца почти добежали до его окопа, они его и убили. Таким образом, из отделения выжили трое. Двое ранены были, но на ногах стояли твёрдо, их тоже перевязали. Кстати, подрывную машинку они забрали, вещь редкая, они на учёте. Я свою тоже забрал.

За час я оформил все рапорты, с описанием боёв и подтверждением уничтожения мостов через реку. Поставил отметку, что подрывные машинки, три единицы, эвакуированы. А так как народу стало больше, перераспределили груз и двинули дальше. То, что мы в окружении, всем было известно, но я был спокоен, и все это видели. На прямой вопрос бойцов, что теперь делать и как быть, я пожал плечами и сказал, что в тылах немцев бывал не раз, даже немецкого майора в плен взял, так что не вижу с этим проблем, выйдем. Моя уверенность передалась и бойцам.

Шли с четырьмя дозорами: впереди, замыкающий и боковые. В каждом по два бойца, всего восемь на это дело выделено. Плюс двух разведчиков я отправил вперёд на два-три километра, чтобы местность разведывали, все же десять часов дня, светлое время суток, хоть и дождливая хмарь вот-вот готова была разродиться.

А двигались рядом с железной дорогой, у правого скоса, дороги тут не было, по бурьяну шли. Отдыхали каждый час по десять минут, бойцам тоже отдых нужен. Иногда дозорные менялись, чтобы носильщики в дозорах могли отдохнуть. На железнодорожные пути мы не поднимались: день, видно издалека.

Двигаясь во главе колонны, я размышлял. Две недели, даже чуть больше, отличной и, по сути, спокойной службы. Хорошо бы нас и дальше снова направили куда-нибудь мост охранять, подальше от войны. Я не боюсь её, немцев лично я, на мой взгляд, уже достаточно набил, семь десятков точно есть. Долг свой исполнил, пусть другие геройствуют. Нет, если на фронт отправят, куда деваться, пойду, но предпочитаю тыл и спокойную службу до конца войны.

Вот так мы и шли, оскальзываясь иногда в грязи. Не самый простой путь, но нам нужно держатся подальше от автомобильных дорог: думаю, там немцы, а вот тут, у железки, их можно встретить разве что случайно. Вроде дождя нет, но сыро очень, шинели постепенно набирали влаги, тяжелели.

Прибыв на службу в Мценск, я понемногу начал заниматься своими вещами. В школе командиров и минуты свободной не было, а тут я время находил, занимаясь ремонтом ценных и дефицитных трофеев. Спальники зашил, хорошо получилось, потом вещмешки. Всё перебрал, что-то бойцам раздал, остальное в хранилище. В общем, неплохо поработал, в хранилище появилось килограммов сто свободного места, но после боя его не осталось. Тут и ППШ трофейный, и все три подрывные машинки, за которые я отвечаю, часть вещей из землянки, три керосиновых лампы. Часть вещей прихватил, остальное бросить пришлось.

На мой взгляд, тот бой у моста прошёл неплохо: почти сотню диверсантов положили. Плюс Арбузов отличился, я ему наградную на Героя напишу. Всех бойцов я ещё ранее опросил: кто, откуда, кто из семьи есть, записал в блокнот. И сейчас в минуты отдыха, когда носильщики менялись, я писал короткие письма их родным – похоронки, по сути. К концу дня закончил на всех. Часть бойцов мы похоронить не смогли, а вот погибших зенитчиков похоронили – в окопе, наспех обрушив стенки, но хоть так. Я семьям этих зенитчиков даже нарисовал схему, где они погибли и похоронены: если будут тут после войны, можно будет перезахоронить.

Весь день мы были в пути. Была станция, проходная, но разведчики доложили, что там немцы, поэтому мы обошли её по большой дуге и встали за ней. Я сделал вид, что из вещмешка достаю керогаз, и мы вскипятили несколько котелков воды, в которые я покидал чай и сахар. Хоть чая горячего попили. Запасы провизии у нас были, дня на два должно хватить, их и использовали, пообедав, а позже и поужинав.

А за станцией мы встали по той причине, что разведка, изучая в бинокль станцию и строения прилепившейся к ней сбоку деревушки, обнаружила наших – в смысле советских военнопленных. Они там работали, а потом их в какой-то барак загнали. Разведка насчитала человек двадцать. До наступления темноты оставалось часа два, вот я и решил их освободить, а заодно дать отдохнуть вымотавшимся бойцам. В полночь двинем дальше по путям. А если удастся освободить своих, рабочих рук прибавится, и станет легче.

Мы встали на отдых, поужинали, а потом я построил бойцов и сказал:

– Товарищи бойцы и командиры! Там, на станции, томятся в плену наши боевые товарищи. Мной принято решение освободить их. Там замечены врачи, а нам они нужны, вы знаете. Действовать буду сам, мне это привычно. Среди трофеев, взятых с диверсантов, был пистолет «Вальтер» с глушителем, я использую его для тихой ликвидации часовых, что позволит тихо и незаметно для остальных немцев освободить и увести наших. Мне нужны два добровольца в помощь. Если есть желающие, шаг вперёд.

Почти весь строй сделал шаг вперёд. Я отобрал двоих: успел изучить своих бойцов и знал, что эти двое ночью видят не хуже меня. Остальным велел отдыхать. Часовые выставлены, назначенный старшим сержант будет менять их в нужное время, а когда приведём освобождённых пленных, покормит их нашими пайками – можно всё распотрошить, я дал добро, те наверняка будут очень голодны.

Ну а пока легли отдыхать. Тут еловый лесок, нарубили лапника, кинули плащ-палатки, у нас их с десяток на весь взвод, уложили раненых, сами легли, их согревая и накрываясь шинелями. Даже поспать успели немного.

Как стемнело, от станции прибежали разведчики, продолжавшие следить за станцией, и доложились. Я отошёл и отправил к станции дрон, посмотрел, где посты и часовые, наметил самый возможный и безопасный маршрут. Затем вернул квадрокоптер и, забрав обоих бойцов, двинул к станции.

До нужного барака мы добрались без проблем. Хлопок – и часовой медленно осел на землю. Мы подбежали. Один боец присел у немца: я велел снимать всё, от сапог до шинели, и документы убитого доставить мне. А сам тем временем кривым гвоздём открыл амбарный замок, сделав это раньше, чем боец нашёл ключ в кармане шинели часового.

Распахнув створки, я зашёл в барак. Тут было тепло: надышали. Я включил фонарик и, поводя лучом в разные стороны, стал освещать бойцов и командиров. Те закрывались от света руками, некоторые садились, морщась, пытались рассмотреть нас. Народу в бараке было с сотню, я думал, меньше. Видимо, не всех к работам привлекали. Второй боец прикрыл створки ворот за моей спиной и остался стоять снаружи.

Я негромко заговорил:

– Внимание, вы освобождены доблестными защитниками Отечества, бойцами Красной армии, а именно – вторым взводом комендантской роты города Мценск, под командованием младшего лейтенанта Одинцова. Это я, если кто не понял. Часовой ликвидирован. Сейчас тихо собираемся, встаём в колонну по одному. Мой боец станет проводником: первый держится за его ремень, следующий – за него, и так далее. Вас выведут на стоянку моего взвода, там еда и горячий чай. На этом пока всё. Собираемся, медлить не стоит. Я не знаю, когда меняют часового, тревога может подняться в любой момент.

Все вокруг тут же зашептались, обмениваясь мнением, и вдруг все шепотки перекрыл довольно громкий бас:

– Лейтенант, здесь старший комсостав, подойдите.

– Гражданин неизвестный, а у вас документики есть? Для меня вы никто и звать вас никак. Выйдем к своим, пусть с вами соответствующие компетентные органы разберутся. А без подтверждающего документа вы всего лишь освобождённые пленные, не имеющие слова. Поэтому лучше голос не подавать, а то он у вас и так… громкий.

Тут ко мне пробился мужчина в форме военврача третьего ранга. Как колобок, на Лукина похож, только без очков. Шинели нет, не опоясан, как и все.

– Товарищ лейтенант, – обратился он ко мне. – У меня тут подчинённые, совсем молодые девчонки. Их отдельно держат, и как бы чего не было от немцев.

– Понял. Постараюсь помочь. Да, там с часового сняли шинель, она хоть пулей попорчена, но от холода защитит, я распоряжусь её вам выдать. Ещё сапоги сняли, если кому нужно, можете забрать. А вам, товарищ военврач, задание: у меня раненых много, есть те, кому срочно операции требуются. Как прибудете, вам выдадут всё, что у нас есть из медикаментов, приступайте немедленно.

– Хорошо.

– Вот возьмите. – Я незаметно достал из хранилища вещмешок с медикаментами (в тени стоял, никто не должен был заметить). – Тут перевязочные, жгуты, шовный материал и немного инструментов.

Боец, остававшийся снаружи, сунул в щель ворот и шинель, и сапоги, да и карабин с ремнём и подсумками, вещи тут же разобрали. Пленные цепочкой, двигаясь за проводником и держась друг за друга, чтобы не потеряться, стали уходить, второй мой боец шёл замыкающим. А я двинул дальше. Военврач показал мне, куда отвели его подчинённых. У него были и мужчины, они находились в этом же бараке, однако и женщин хватало, но их увели в другое место. Моя разведка этого не заметила. Что ж, если спасать, так всех.

Я пробежался, приметил нужный склад. Что важно, ворота были открыты, изнутри отсветы видны, а в проёме стоял солдат с карабином за спиной – похоже, часовой. Он смотрел внутрь склада и посмеивался. Двигаться тихо, когда под подошвами чавкала грязь, было сложно, но я двигался уверенно, не крался, шёл как хозяин. Часовой мельком глянул в мою сторону, но принял за своего, на что я и рассчитывал. Я выстрелил ему в висок, и тот начал медленно заваливаться набок, а я резко ускорился и, оказавшись в проёме ворот, трижды выстрелил – там были два офицера и фельдфебель.

Осмотрелся. К стенам жались с два десятка девчат и молодых женщин. Хм, были и три пожилых, видимо, санитарки, но немцев они не интересовали. Судя по почти раздетой девушке в центре пустого склада, немцы проводили кастинг, выбирая, кто согреет одному из них постель этой ночью. Или это первая жертва.

Я прошёл на склад. На полу стояла лампа, освещая помещение. Зашевелился фельдфебель, да и один из офицеров ранен был, получил пулю в спину, а вот второй явно убит. Я достал нож, чиркнул по шее фельдфебеля, потом добил офицера. Не столько патроны не желал тратить, сколько берёг ресурс глушителя.

А потом сказал:

– Слушай, чернобровая, мне уже второй раз спасать тебя из сарая приходится. В этот раз оплату буду требовать натурой – хотя бы поцелуй.

Среди девчат действительно была старший военфельдшер, которую я уже раз спас на бандитской малине во Владимире-Волынском. Та, всхлипнув, рванула ко мне и обняла – узнала.

Я дал себя пообнимать, не только ей, но и другим – ещё бы я против был! – а потом негромко заговорил:

– Нужно поспешать. Вижу, некоторые без шинелей. Снимете с немцев. Оружие и всё ценное забирайте, только документы их мне отдайте. Кстати, мне про вас военврач сказал: я освободил бойцов из барака, а о вас и не знал. А теперь уходим.

Пришлось задержаться минут на пять, погасить светильник, его одна дивчина прихватила. А затем мы двинули к выходу, причём довольно запутанным маршрутом, чтобы на часовых или патрули не наткнуться. До лагеря добрались благополучно. Часть освобождённых пленных лежали на лапнике, врачи уже заканчивали заниматься ранеными. Ох, как обрадовался военврач своим девчатам-медикам!

На керогазе кипятили второе ведро с водой, источник воды был рядом, скоро чай будет готов. Стали девчат кормить и поить. Припасы почти все ушли, ну да нам меньше нести. А чернобровая мне всё же поцелуй подарила, при всех, под свист и улюлюканье моих бойцов.

После я занялся бюрократией: описывал, кого освободил, вносил в рапорты, кого командованию придётся сдавать. Начал с девчат, потом мужчин. Военную учётную специальность и звание тоже указывал. Надо же, у нас тут два полковника и целый полковой комиссар.

Закончив, отдал приказ выходить. Кстати, над станцией уже светили ракеты и звучали выстрелы – побег обнаружили. Разведчики наши пошли впереди, а я во главе колонны. Шли по путям, так оно быстрее. Разведчики обнаружили брошенную машину – нашу полуторку. Как только рассмотрели? Рядом столб телеграфный поваленный, убитые связисты. Давно лежат, если бы не холод, уже пахли бы. А машина не на ходу: двигатель расстреляли. Изучили, что там было, прихватили сумку монтёра, «когти» – на столбы подниматься – и страховочный ремень.

Шли мы прямо по путям: темнота нас скрывала, а по буеракам с ранеными сложно. Пока никого не потеряли, но один зенитчик очень тяжёлый, военврач беспокоился за него, всё рядом шёл. Километров пятнадцать мы отмахали. Видели разбитый и сгоревший состав, к запаху гари примешивалась вонь горелого мяса. Обошли его по полю и продолжили двигаться дальше. К рассвету отмахали километров двадцать пять: у нас появились свободные руки, что позволяло чаще менять носильщиков. А за день мы ушли от моста на тридцать километров, то есть сейчас до него километров пятьдесят. Карта у меня была, у немцев в женском бараке взял, но тут ориентиры поди разгляди.

Когда рассвело, мы разбили лагерь. Полное воды ведро поставили на керогаз, долго ему разогревать такую ёмкость, но хоть дымить не будем мокрыми ветками. Рядом были деревни, мы их обошли, разведка докладывала, что там пусто, непонятно, наши они или нет. Я отметил, что телеграфные столбы тут целые. И пока обустраивали лагерь, ранеными занимались (я старшего назначил, один из моих сержантов там командовал), я, прихватив двух бойцов, чтобы охраняли меня, поднялся на столб.

Подключился к проводам, не сразу угадал правильные, но был сигнал, ответила телефонистка. Я обрадовался и тут же потребовал соединить меня с Генштабом в Москве: мол, младший лейтенант Одинцов, выполнял приказ маршала Шапошникова, хочу доложиться о выполнении. Это, конечно, чушь, но, может, соединят?

Впрочем, маршал оказался на месте, несмотря на то, что было семь утра, и нас соединили. Он вскоре вспомнил меня. Я описал, как получил назначение, тот подтвердил, что это было его решение. Ну а дальше я рассказал, как всё было, вплоть до спасения наших из плена. Сообщил, что среди освобождённых командир одной из стрелковых дивизий – по сути, штаб этой дивизии. Шапошников, оказывается, его знал, даже попросил передать ему трубку, но я ответил, что использую оборудование связистов, сижу на столбе, и вряд ли командир сюда поднимется. Ну и дал координаты, где нахожусь. Оказалось, здесь серая зона: тут и немцы, и наши – всё перемешалось. Но чуть дальше станция, там наши. Их предупредят, нас встретят.

Я дал час на отдых. Попили чаю (еды не было), а после двинули дальше. Через восемнадцать километров, совсем запалённые, добрались до станции. Нас действительно встречали, предупреждены были. Раненых мы сдали, а меня раз – двое сотрудников НКВД (настоящие, начальник станции подтвердил) под руки и на эшелон, уходивший в тыл. На него как раз наших раненых погрузили, и спасённые медики с ними были. А бойцы остались на станции, их включили в состав сборной роты какого-то лейтенанта: тут как раз формировались подразделения из таких вот выходящих к своим.

Чёрт, а я и керогаз не забрал, и ПТР, и ещё кое-что по мелочовке. Всё неожиданно произошло, я даже не успел доложить старшему командиру на станции о том, что было, только о подрыве мостов успел сказать, прежде чем меня эти взяли. Хотя не меня одного, полковников и комиссара тоже забрали, нас вместе везли. Впрочем, пока к Москве ехали, я выспался, меня покормили, шинель высохла, как и форма.

Прибыли мы под утро. Что с медиками, не знаю, ранеными местные занимались, увозили в госпитали. Полковников и комиссара тут приняли другие сотрудники, а меня на машине увезли в то самое здание на Лубянке. И с ходу в камеру: мол, следователь ещё не пришёл. Ну, ожидаемо. Сдал оружие (пистолет и автомат), сидор, всё остальное тоже забрали, лишь шинель оставили. Я не имел привычки носить мелочовку в карманах, так что они ничем особо не поживились. Медали я также заранее снял и прибрал: не хочу их потерять, они честно выслужены и выкуплены. Только удостоверение командира в кармане, и всё.

Камера была полна, даже переполнена, на полу спали. Воров тут почти не было: не милиция. Элементы из различных слоёв общества, военные, были и фронтовики – мы друг друга сразу распознаём. Они меня и подозвали, с ними устроился и стал рассказывать, что на фронтах, заодно и свои приключения описал, с подробностями.

– А за что тебя взяли? – спросил капитан-стрелок.

– А мне не сказали. Мол, им велели доставить в Москву. Вот и доставили, и сразу в камеру. Даже не доложился о выполнении задания. О, я ж подрывные машинки не сдал…

– Если бы я не сдал такой дефицит, – сказал майор-сапёр, – мне бы точно трибунал светил.

– Да тебе и так светит, – махнул рукой капитан.

Они продолжили расспрашивать меня об обстановке на фронтах, однако я в глуши сидел, откуда мне знать? Они вскоре поняли, что я ничего не знаю, и оставили меня в покое.

В камере я пробыл от силы часа три. Потом за мной пришёл конвоир и повёл наверх, в один из кабинетов. Мне предложили сесть. Тут были капитан госбезопасности Гольцев Марк Игоревич, он за столом сидел, и ещё один, с ромбом в петлицах, но он не представился, у стены стоял, со стороны изучая меня.

– Лейтенант, вы знаете, что командир вашей роты написал рапорт, в котором выставил вас некомпетентным командиром, бросившим охраняемый объект?

– Не удивлён.

– Ваша телеграмма вас и спасла. Даже самолёт был выслан, чтобы убедиться, что все три моста целы и там стоят на охране наши бойцы. Да и те, кто выходил из окружения, это подтверждают. Уничтожение мостов тоже подтверждено авиаторами. Впрочем, немцы используют понтонные переправы, но вы всё равно осложнили им жизнь. Вашего ротного, который так оболгал своего подчинённого, отправили под трибунал. Все его грешки вспомнили. Сейчас он в звании сержанта где-то на передовой. Рота была расформирована. Так что с этой стороны вы чисты. А поговорить я с вами хотел по другому поводу. Нами был взят вражеский агент, и очень они вами интересовались. Что вы можете сказать на это?

– Ну, в Киеве я у рынка случайно опознал немецкого офицера. Пусть тот в гражданской одежде был, но рожа точно его. И он меня опознал. Я тогда целых восемь часов в плену пробыл, прежде чем удалось бежать. В Киеве тогда до стрельбы дошло, двое ваших сотрудников погибли, ещё двое были ранены, а немцев всех положили.

– Да, я в курсе этой истории. Это всё?

– Да вроде.

– Немцев интересует секретное бесшумное оружие. По их данным, вы его использовали в городе Владимир-Волынский, уничтожив два патруля, а там было по десять солдат при унтере.

– А, это. Ну было, и что? У бандитов взял, заинтересовало, красивое такое, никогда ничего похожего не видел. Когда бандитов вырезал, по трупам это оружие проверил, шесть пуль выпустил, им-то уже всё равно. Там автоматический огонь и одиночный, переключатель был.

– Где это оружие? – впервые подал голос носитель ромба, кажется, старший майор госбезопасности.

– Так выбросил, как боезапас закончился. На черта лишнюю тяжесть носить? Там и было всего два запасных магазина, по двадцать патронов каждый. Я у бандитов весь дом перевернул, не было там больше таких патронов.

– Как они выглядели?

– Ну, меньше винтовочных и больше пистолетных, посередине где-то.

Оба командира переглянулись, и капитан попросил рассказать всё с самого начала. Вот я и описал, как наткнулся на гулянку, как бандиты перепились, и я их резал, трофеи собирал, а после автомат этот нашёл в сундуке, заинтересовал он меня. Как девчат освободил и на пролётке двинул к выезду из города. Как патруль уничтожил. Солдаты валились, а другие до последнего момента этого не видели и не слышали: громко сапогами топали, тревогу поднять не успели.

А автомат компактный, разборный, приклад набок складывается, глушитель откручивается, так в сидор и убрал, вполне уместился. Потом использовал его, когда дали задание немецкого майора добыть, пришлось больше двадцати немцев тихо уничтожить, чтобы до этого майора добраться. А когда с погоней на хвосте гнал на угнанной машине к своим, по пути и выкинул. Где именно, даже примерно сказать не могу: ночь была. Разве что примерный район. Мне велели показать этот район на карте. На вопрос, почему не сдал оружие командованию, ответил, что не думал, что оно секретно, обозначение на оружии было наше, тем более это трофей, а трофеями я не делюсь: был неприятный опыт, отобрали, с тех пор не показываю. Это всё.

Все мои показания записали, даже дали лист бумаги и карандаш, чтобы накидал, как этот автомат выглядел. Я накидал, очень даже неплохо получилось, настоящий автомат «Вал» с глушителем и оптикой. Оба командира задумчиво изучили рисунок. Его внешний вид действительно был очень необычным, никто так не делает, а я утверждал, что прямо один в один. Потом меня повторно опросили, всё то же самое и сначала. Никаких противоречий не выявили, так что дали расписаться под листом показаний и сказали, что я свободен.

Неожиданно. Я несколько секунд так и сидел на стуле. А потом вздохнул и признался:

– Мне ещё есть что сказать.

– Вспомнил, где оружие? – тут же заинтересовался капитан.

– Да нет, выкинул и выкинул. Я одну гильзу сохранил на память, чтобы внукам показывать. В сидоре она.

Капитан тут же связался с дежурным и приказал принести мои вещи. Они с ромбовидным сами перетряхнули весь сидор и нашли в платке три гильзы. А я как раз и хранил на этот случай, всё равно бы до наших спецслужб дошла информация, и легенду заготовил, которую уже и выложил.

– Одна, значит? – покосился капитан на меня.

– Внукам показать, – вздохнул я. – Память. Хватит вам и одной.

– Куркуль, трофейщик хренов, – буркнул ромб, и они с капитаном снова всё повторно обыскали, каждый шов прощупали, а потом и меня. Только после этого приложили гильзы к опросу и отпустили, держать не стали.

Я вышел из здания и осмотрелся. Блин, вечер, темнеет уже. Помотал мне нервы этот капитан, я даже не заметил, как время пролетело. И что теперь делать? Доложиться нужно. Придётся повторять наглость с прямым докладом в Генштаб.

Поймал машину, это не таксомотор был, местный водила, начальника какого-то возил. Слежки вроде нет, я поглядывал. Уже стемнело, когда он высадил меня у нужного здания. Я прошёл в здание Генштаба, где дежурный внёс мои данные в журнал учёта и поинтересовался причиной появления.

Пришлось объяснить:

– Меня отсюда направили охранять мост стратегического значения; когда немцы подошли, я его взорвал. Устный доклад маршалу Шапошникову по телефону был, а письменный куда сдавать? Да ещё имущество в виде трёх подрывных машинок, их сдать надо. Бойцы по моему приказу три моста перед немцами взорвали, причём один во время попытки захвата с рукопашной, там погибли и немцы, и мои бойцы. Наградные написаны, многим посмертно.

Капитан быстро всё выяснил, позвонил одному, второму и выдал мне направление. Бывший при нём посыльный боец сопроводил меня до нужного кабинета. При мне был сидор, но другой, не с вещами, которые изучали на Лубянке. В этом лежали все три подрывные машинки и рапорты с наградными.

Постучавшись, я вошёл. Сидевший в кабинете полковник принял у меня рапорты и наградные и внимательно читал, пока я выкладывал на стол машинки. Они номерные, полковник проверил каждую, затем вызвал какого-то лейтенанта, тот принял машинки и унёс, а полковник продолжил читать. Получаса ему хватило, я вполне разборчиво писал. В итоге полковник сказал, что я молодец, вроде меня даже к награде представили, а пока выдал мне направление в управление по кадрам РККА, там я получу новое назначение. Всё это время я стоял, сесть мне не предложили.

Убирая направление с удостоверением в нагрудный карман, я уточнил:

– Товарищ полковник, мне самому искать жильё или есть где переночевать?

Тот задумался, потом позвонил куда-то и сообщил мне адрес: мол, там будут ждать. Покинув здание Генштаба, я направился по указанному адресу. Он оказался мне знаком: это всё те же казармы столичного гарнизона. Правда, на этот раз заселили не в общую, дежурный определил меня в командирское общежитие. Тут в комнате четыре койки, две заняты, я на третьей устроился. Форму и шинель отдал в стирку и глажку, сапоги высушить и начистить (такие услуги тут были), сам в душ – и спать. Умотал меня этот день изрядно, а сон – лучшее лекарство.

Утром я получил форму. Как новая, шинель тоже в порядке, только на одной стороне рыжая подпалина от костра. После завтрака, закинув за спину опустевший сидор, я двинул на рынок. В управление успею ещё. Честно говоря, я надеялся, что меня снова мост или другой важный объект охранять направят, но нет, по общему распределению. Ладно, пусть так будет.

Я метров на тридцать отошёл от входа в здания казарм столичного гарнизона, как меня окликнули – помдежурного нагонял, попросил вернуться. Я вернулся, а там как закрутилось. Посадили меня в машину и привезли в какое-то управление, кажется, инженерное – именно они и отвечают за подрыв мостов. Там проверили меня – форма была в идеальном порядке (ну, для её состояния) – и повезли в Кремль.

Оказалось, я уже три дня как был награждён. По личному распоряжению маршала Шапошникова рапорты мои дополнительно завизировали. А так как включили меня в сегодняшнее награждение (там списки перепутали, это мне так сказали, поди проверь), то сегодня и нужно награждать. Хорошо, знали, где я, и быстро нашли.

Вот так среди других фронтовиков я и был награждён орденом Ленина – третьего типа, без колодки, крепится на болт с гайкой. Я с медалями был, теперь вот и орден на своём положенном месте утвердился. Награждал Калинин, причём вызвали меня как лейтенанта Одинцова, а в таком деле не ошибаются, вот и подтвердили, что повысили в звании.

Орден дали, а вот документальное доказательство – нет. Но оказалось, всё оформляется тут же, так что, когда выходил, меня отозвали, вручили наградную книжку и приказ о повышении в звании. Велели зайти в отдел кадров: там изменят данные в командирском удостоверении.

Так что из Кремля (а время было пять часов дня – да уж, промурыжили меня, но я не в претензии, бонусы неплохие получил) я добрался до управления по кадрам. Там за полчаса мне внесли все необходимые изменения в документы и даже выдали направление с новым назначением – вот блин! – в формирующийся стрелковый полк Московского ополчения, уже какой по счёту.

Я вернулся в казармы: прибыть в часть я могу и завтра, после посещения рынка. С парнями, с которыми успел познакомиться вчера и сегодня, обмыли орден и звание. А знаки различия я быстро установил: что там, по второму кубарю прикрепить? За пять минут и на форме, и на шинели сделал. Кубари запасные у меня были, запас имелся.

Вечером немного погулял по городу. Столица застыла в тревожном ожидании: враг рвётся к Москве. В городе затемнение, не полюбуешься старой Москвой. Просто воздухом свежим дышал, да и тело требовало движения, алкоголь из крови уходил. Правда, патрули достали, пять раз проверили документы, так что вскоре я вернулся в казарму, а после ужина быстро уснул на койке.

На следующее утро я без проблем покинул казармы и сразу отправился на колхозный рынок. Ещё только светало, хотя столовая уже работала, завтрак я получил, продаттестат у меня имелся.

Добирался на трамвае – вроде утро, а он уже забит. Вышел у рынка и нырнул в торговые ряды. Долго искал, но наконец нашёл вполне неплохой, почти новый керогаз, даже проверил – работает отлично. Купил два десятилитровых бачка керосина, ещё в один пустой мне налили до полного – этот мой: старым керогазом, который пропал, я часто пользовался. Все покупки убирал в крестьянский вещмешок, он побольше, даже бачки влезали. Ну а после убирал всё в хранилище.

Потом пробежался по молочным рядам, закупая сметану, кефир, любимую простоквашу, сыр, сливочное масло. Цены были высоки, но я тратил деньги, не глядя на них. В мясных рядах смог купить колбасы и сосиски, правда, немного. Чай у меня почти к концу подошёл, так что, поискав, купил два кило – отличный чай, кто-то продавал свои запасы, пока цена высока. Было бы больше, я б ещё купил, но и этому рад.

Пироги и хлеб покупал, сало солёное и копчёное – зимой такой высококалорийный продукт очень востребован и высоко ценится. Купил две бутыли самогона, два мешка сушёной рыбы малосолёной. Пробовал, да и эти два мешка вручную перебирал, откидывая неликвид, а то такие пересолы попадались отвратные, что передёргивало.

Я и сам кое-что продал: те же два немецких солдатских ранца хорошо ушли. Точнее, я их не продал, а обменял на медвежью шкуру, с такой на снегу можно спать. У меня в хранилище было почти четыреста килограммов свободного места, всё припасами и заполнил. Нашёл ещё медикаменты, перевязочные материалы, тоже выкупил. Потом приметил патефон с набором пластинок, проверил, как работает и купил, а то иногда скучно вечерами. Колоды карт взял, шахматы: играть умею, хоть и не любитель. В общем, хорошо закупился, доволен. Слежки, сколько ни проверялся разными способами, так и не обнаружил.

Было уже десять часов, когда я покинул рынок и двинул прочь. Вот тут-то я и засёк слежку. Молодой парень, под блатного косил. Вот ведь гадство. Может, показалось? Решил проверить и свернул в подворотню, одну, вторую. А там из арки в глухой дворик мне навстречу вышли трое. Двое поигрывали наганами, третий – ножом. И ещё со спины зашли двое, включая того блатного. Чёрт, у меня камень с души свалился: думал, это спецслужбы, а это обычное ворьё. Хм, а мой ППШ на Лубянке остался, мне его не отдали: мол, записи о нём в удостоверении нет, чем докажешь, что твой? Ах, трофей? Иди отсюда. Крысы васильковые.

Надо сказать, интерес воров был мне понятен: я не раз засвечивал крупные суммы при покупках. Наверняка у них стукачи среди торговцев были. Чёрт, да я тратил, практически не торгуясь: мне выигранное время дороже двадцати пяти тысяч. Например, я купил коробку дефицитной туалетной бумаги: чёрт, да я задолбался резать газету на квадраты. А ещё бойцы прочухали, что у меня газета есть, и на самокрутки клянчили.

Впрочем, интерес воров ко мне мало меня беспокоил, опасными я их не считал – так, неприятности, не более. Никто даже слова не успел сказать, как у меня в руках появился ППШ – тот самый, с рожковым магазином. Он был полностью готов к бою: вчера вечером перед сном я почистил часть оружия, пользуясь тем, что находился один в комнате, соседи где-то гуляли.

Длинной очередью на полмагазина я снёс с ног тех троих, что стояли передо мной и, резко развернувшись, расстрелял тех, что подходили со спины. Один успел развернуться и побежать, но пули, разорвав куртку на спине, сбили его с ног. На ходу сменив опустошённый магазин на полный, я спокойно прошёлся и, делая короткие очереди в головы, добил нападавших: подранок или труп – неважно.

А вот свалить не успел: осторожными перебежками, готовый вот-вот броситься в укрытие, прибежал сотрудник милиции. Милиционер, петлицы пустые.

– Товарищ лейтенант?! – с множеством оттенков эмоций в голосе спросил он. – Что случилось?!

– Бандиты за мной от рынка шли, окружили, перерезав дорогу. Ну и вот. Я успел первым открыть огонь, они – нет.

– А что вы тут делали?

– Дорогу срезал, – пожал я плечами и, повесив автомат на плечо, стал снаряжать оба магазина, доставая патроны из кармана шинели.

– Вот чёрт. – Милиционер сбил фуражку на затылок. – А почему у них пулевые отверстия обожжены порохом? И от голов мало что осталось. Добивали?

– Привычка с фронта, всегда в голову добиваю. Меня так учили.

Тут и зеваки появились, прибыл ещё один милицейский патруль, отчего милиционер явно приободрился. Старший в звании сержанта (это лейтенант, если на армейские звания переводить), опросил меня и попросил пройти к ним в отделение, тут недалеко. Пришлось идти.

Мурыжили меня долго. Я намекнул, что у меня направление в часть, опоздать могу. Направление они видели, документы мои у них были. Всё звонили куда-то, проверяли меня. А когда я награду засветил, сообщив, что вчера в Кремле получил, так вскоре и отпустили. А вот так, ворьё поганое красному командиру не ровня. Убил – ну и ладно, заслужили, тем более опознали их, те ещё субчики. К тому же вооружены были, что тоже против них сыграло. Жалеть никто не будет. Но три часа в отделении я потерял, это из-за того, что добивал.

Полвторого было, когда меня выпустили на волю. Молодцы милиционеры, автомат мне оставили, не отобрали. Я сразу пролётку поймал и велел везти на Главпочтамт. Там достал из-за ворота шинели конверты. У меня всё было готово, конверты имел в запасе: скучно на службе было, вот я и дал дежурному задание на ночь, он и наделал их из обёрточной бумаги. Письма уже вложены, адреса написаны. Отстояв очередь, стал выдавать их сотруднице, она смотрела адрес, клеила марки, говорила цену. Я оплатил, так что всё приняли.

Уф, тяжёлое это дело, но надо было сделать. Похоронки – это похоронки, а вот письмо от командира, если у тебя погиб муж, отец или брат – это другое дело. Обязательно писал, что отправил на погибшего наградные, указал, на какие награды. Как погибли, где именно. Семьям трёх погибших зенитчиков я нарисовал схему с окраиной Мценска, отметив, где они похоронены.

С тяжестью на душе покинув здание почты, я вернулся в пролётку, возница которой ждал меня, и мы покатили на вокзал. Полк формирующегося Московского ополчения находился в Подольске, туда и стягивалось всё. А с хозяином пролётки я договорился, что тот довезёт меня до Киевского вокзала. Дальше я уже поеду поездом, ближайшим эшелоном.

Через Подольск я несколько раз проезжал. Почему там формируют полк и почему он называется Московским ополчением, без понятия. А вообще вокруг Москвы сейчас было немало частей, битых или новых, куда спешно шло пополнение и оружие. Остатки из складов выгребали, бывало, настоящие раритеты попадались, но всё шло в дело. А Подольск мне напомнил о курсантах из двух училищ, которые там были: я фильм смотрел, помню сюжет. Но, похоже, я опоздал к тем боям, что они вели.

Меня посадили на эшелон, который, к сожалению, был с боеприпасами, и на нём я добрался до Подольска. Эшелон двинулся дальше, а я сошёл в городе. От военного коменданта вокзала узнал, куда идти, казармы были не так и далеко.

И вот уже через полчаса меня оформляли в штабе полка. Я передал направление, удостоверение и другие бумаги, продаттестат – всё что положено. Меня опрашивал начальник штаба полка, пожилой капитан со свежим шрамом на щеке и сединой в волосах. Явно из госпиталя, ходит прихрамывая, не особо уверенно.

А вообще, меня, похоже, приняли за недавнего выпускника училища, причём общевойскового, где два года учёба – и звание лейтенанта дают. Капитана смутило моё удостоверение, совершенно новое. Это да, старое забрали и новое выдали, там не было зачёркнуто прежнее звание. Ну и мой возраст: всё-таки мне всего восемнадцать. Вот и морщился капитан, поглядывая на меня: мол, прислали салабона. Однако выпуск был в начале лета, где я мог валандаться?

Поэтому капитан спросил:

– Последнее место службы?

– Командовал охраной железнодорожного моста. Получил новое назначение к вам.

– Ясно.

Ха, похоже, он решил, что я сам напросился, воевать захотел. Хм, правду говорить о себе не хотелось, у меня шкурный интерес: он мог из принципа отправить меня в какие-нибудь тылы, а мне это и нужно. А о наградах в удостоверении ничего нет. Может, позже и будут вписывать, а сейчас такое не практикуется.

Тут дверь открылась, и в кабинет вошёл командир в звании майора. Я тут же повернулся к нему, вытянувшись по стойке смирно (мне и тут не предложили присесть). Видимо, это комполка, я его ещё не видел.

Капитан сообщил:

– Вот, товарищ майор, молодой лейтенант, недавно из училища, был командиром охраны железнодорожного моста, напросился в боевую часть. Прежняя должность равна должности заместителя командира роты.

Как я и предполагал, капитан сам себе всё придумал и сам в это поверил. Но поправлять его я и не думал, пусть придумывает, что хочет. Впрочем, тот неправ: моя прежняя должность вполне тянула на ротного.

А комполка явно недавно форму надел. Может, раньше он и воевал, какой-то опыт имел, в Гражданскую, например, но сейчас это сугубо гражданский человек, ещё не перешедший на военные рельсы. Я таких сразу распознаю, с первого взгляда.

Капитан передал мои документы майору, и тот при свете окна (видимо, подслеповат был) их изучил. Бросив на меня быстрый взгляд, он, поморщившись, сказал:

– Направим его командовать охраной санроты полка. Какого-то опыта за лето он должен был набраться. Лейтенант, вы наверняка слышали, что немцы творят с нашими санитарными подразделениями. Поэтому было приказано выделить охрану не только зенитную. Был сформирован взвод; сами понимаете, хороших бойцов туда не пошлёшь, пожилые, не такие резвые, но подразделение формируется, уже командиры отделений есть. Также выделили две зенитки для защиты с воздуха, это тоже пойдёт под ваше командование. Оформляйтесь, заканчивайте формировать подразделение и приступайте к службе.

– Есть, – спокойно козырнул я.

Я старался не выдавать своей радости – да я в шоколаде! Понятно, что если совсем плохо станет, то будут кидать в бой последние резервы, и мой взвод в том числе, но пока меня всё устраивало, даже более чем.

Я дождался, когда меня оформят на новую должность, введут в штат полка и выдадут все положенные бумаги. А потом начштаба прогулялся со мной (явно проветриться хотел) и представил меня бойцам. Их там едва тридцать человек было; ещё около десяти получить, и по штату будет взвод. Расположились они недалеко: в соседнем квартале было выделено здание больницы, там санрота временно и пребывала. Больница работала штатно, а в соседнем здании (это был кинотеатр, временно закрытый) уже комплектовался мой взвод. Здесь же находился и зенитный взвод: расчёты есть, практически полный состав, и даже командир – младший лейтенант Гарбуз. А вот орудий пока нет.

Начштаба уходить не спешил: снаружи пошёл не просто дождь – ледяной ливень стеной. Мы сейчас находились в здании больницы, и после знакомства с бойцами я был представлен своему уже непосредственному командиру, военврачу третьего ранга Шепелеву. Он и командовал санротой. Я познакомился и с другими врачами, хоть буду знать, кто это. Никого знакомого не встретил.

Ливень всё не прекращался, и капитану не хотелось выходить на улицу в такую непогоду. Он начал спрашивать, что нужно медикам, а у тех запросы – о-го-го. Начштаба явно пожалел, что спросил. Я оставил его в окружении военных медиков (всё, что надо, они из него вытрясут), а сам, накинув непромокаемый плащ, иногда оскальзываясь (дождь был реально ледяной, застывал коркой на земле), дошёл до кинотеатра. На довольствие я уже встал, зенитчики и я будем питаться с кухни санроты. Как раз полевую кухню сейчас из капитана и выбивают, её пока нет в наличии.

Вообще, из транспорта в составе взвода должна быть одна повозка, у зенитчиков – три, в санроте – два десятка, плюс санитарные двуколки. Часть уже получили, остальное пока нет, да и штаты личным составом до конца не укомплектованы – нужны люди, врачи.

Устроившись в комнате, я скинул шинель, разложил вещи и вышел. Кстати, в кинотеатре, где разместился взвод, бойцы занимали не зал, где фильмы крутят – нет, нам выделили подсобные помещения, шесть комнат, одна из которых отведена нам с Гарбузом. Бойцы спят на полу, расстелив шинели. А что? Тепло, отопление работает, так что неплохо. А нам с зенитчиком койки выделили, так что совсем хорошо. Питаться пока будем в больничной столовой, мы к ней приписаны.

Бойцы присвистнули, когда я вышел при всём параде. До этого они меня видели в наглухо застёгнутой шинели, а теперь с любопытством рассматривали мои награды.

Ну а я начал работу. Боевую тренировку, чтобы сбить взвод, никто не отменял. Составил расписание тренировок и караульной службы. Что делать, я знал, всю необходимую информацию по своим обязанностям и обязанностям взвода я получил, так что часовые у больницы уже стоят, сержанты их меняют. К вечеру прибыли ещё трое бойцов пополнения, определил их в третье отделение. Форму выдать, оружие выбить, экипировать – вот всем этим и занимался. На весь взвод у нас пока всего один ручной пулемёт, но я выбью ещё два – до штата.

А вечером бойцы уговорили рассказать, как и где награды заработал. Я и рассказал им свою жизнь от начала войны до этого момента, и они были серьёзно впечатлены.

А утром прибежал посыльный – меня срочно вызывали в штаб. Прихватив шинель, я быстрым шагом направился к штабу полка. Козырнул командирам на входе.

Дежурный сразу пропустил меня к комполка. Я вошёл, начал было доклад, но тот меня прервал.

– Одинцов, слухи ходят, что ты награды имеешь. Это правда? Мол, к немцам в тыл часто ходил, пленных офицеров брал?

– Награды имею, – чувствуя подвох, с осторожностью ответил я. – В тылу у немцев раз пять был. В плен немецкого майора-связиста брал.

– Вот чёрт! Мне некого ставить командиром разведывательного взвода, а тут – готовый разведчик.

– Извините, товарищ майор, но я никогда в разведке не служил и разведчиком не был.

– А награды? А пленный майор? А частые посещения тыла противника?

– Давайте разберёмся, – остановил я комполка. – Для начала, я четыре раза оказывался в окружении, поэтому и бывал в тылах немцев, и не один, вместе выходили к своим. Однажды восемь часов в плену пробыл, потом бежал. Пятый раз да, сам вызвался отправиться, но тогда командир дивизии соблазнил меня тем, что даст орден Красной Звезды. Майора я добыл, а вот командир меня обманул – дал медаль «За отвагу», да и то не сразу, а когда я ему прямо про обещание напомнил. Он ещё предложил в разведчики к нему пойти, да я его послал. Я из другой дивизии, соседней, да и в разведчики идти не собирался: хреновая служба, маетная. Простым стрелком проще.

– Ясно, – задумчиво протянул майор. – Погоди, как стрелком? А лейтенанта где получил?

– Два месяца проучился в школе младших лейтенантов в Киеве, комдив мой меня направил. Выпустили нас раньше, в сентябре, когда узнали, что город окружён. Вышел со своим курсом из окружения, в Москве получил назначение на охрану моста. К сожалению, мост был в полосе прорыва немецкий армии, пришлось его взорвать, мы тогда уничтожили сотню диверсантов в нашей форме. При выходе освободил из плена сто пятьдесят наших парней и девчат, включая командование одной из стрелковых дивизий. За это дали звание и орден.

– Вот оно как. А как же рапорт о переводе в боевые части?

– Не знаю, откуда начальник штаба это взял, лично мне об этом ничего не известно, а новое назначение я получил в кадрах армии.

– На разведвзвод пойдёшь?

– Нет.

– Боишься?

– Я не трус, мне это просто не интересно.

– Вот как? А как же долг Родине? Желание помочь, освободить страну от противника? Патриотизм, в конце концов?

– Я всё это и так делаю, и, поверьте, со всей отдачей. Что по долгу Родине, я лично уничтожил около семидесяти солдат и офицеров противника. Если бы каждый красноармеец убил по одному солдату противника, война бы давно закончилась: немцам просто некем стало бы воевать. Так что я считаю, что долг исполнил. Встретятся мне немцы, буду их и дальше бить, но сам искать с ними встречи не желаю. А в должности командира разведвзвода это неизбежно, да и работа на ногах, а у меня колено было травмировано, до сих пор даёт о себе знать.

– Приказ уже подписан. Пока сдадите взвод Гарбузу и принимайте подразделение разведчиков.

– Служба добровольная, – напомнил я ему.

– Не в этот раз. И наш разговор останется тут. Не хочу, чтобы все узнали, что лейтенант Одинцов – трус.

– Мне на это наплевать, пусть что угодно говорят. Но на полную отдачу по службе не рассчитывайте.

– Под трибунал отдам.

– Не пугает.

Тот положил подбородок на сложенные ладони и с каким-то анатомическим интересом изучая меня, протянул:

– Да-а-а, лейтенант, удивил ты меня. Даже и сказать нечего, только мат на языке вертится.

– Так выскажитесь. Поверьте, легче станет.

– Я интеллигент. Я вот не понимаю, ты себя бессмертным ощущаешь, что ли? Ведёшь себя так, как будто у нас тут обычный разговор.

– Так и есть, ничего опасного в нашем разговоре я не вижу. Если вам это так важно, я даже в обычную стрелковую роту согласен перевестись, но не в разведчики. Терпеть не могу эту специальность и эту работу. Я служу по такому принципу: если что-то сделал геройское и заслужил награду – то выньте и положьте. А если будет работа и не будет отдачи в виде наград, зачем мне за это браться? Я даже генерала немецкого могу уволочь, легко, да только мне кукиш покажут и ничего не дадут. Опыт с тем немецким майором я запомнил. Не верю я старшим командирам РККА, совсем не верю. Обещать можно много что, а вот выполнять… Так ради чего стараться?

Впрочем, моё мнение майора совершено не волновало: приказ подписан – иди служи. Всё же мат у этого интеллигента действительно слабоват. Выходя из кабинета, я мысленно матерился куда круче.

Хотя чего я удивляюсь? Сегодня тринадцатое октября. Вот и не верь после этого в приметы. Тут какому-то хмырю захотелось испортить мне жизнь, и эта сволочь своего добилась. Как же хочется просто его прибить. Хм, а может?.. Да нет, всё уже подписано, комполка сам сказал, что ничего не изменить. По его мнению, я должен был обрадоваться и броситься лобызать ему сапоги за такое щедрое предложение, и он явно был неприятно удивлён моим категорическим отказом. Я крутился как уж на раскалённой сковородке, даже в невыгодном свете себя выставил, отношения с майором испорчены безвозвратно, но тот так ничего и не изменил… Скотина.

Что есть, то есть – я даже трибунала не боялся. Конечно, до расстрела доводить не хочется, тогда придётся бежать, но если петлицы чистыми станут, так это даже лучше. У меня на сердце до сих пор тяжким грузом лежало воспоминание о бойцах, погибших у Мценска. Может, для кого другого это не проблема, погоревал и забыл, а я долго всё перевариваю, и этот груз до сих пор тяготит меня. Вон письма отправил, снова всё переосмысливал. Тяжко было.

А вот как служить теперь, даже не знаю. Нет, если уж я берусь за дело, то работаю от и до, вкладывая в это все силы, но к разведке душа у меня действительно не лежит, от слова совсем. Жизнь там реально маетная – настолько, что год жизни можно считать за десять. Нет, отдачи не будет, я уже решил. Неправильный этот приказ, с моим переводом.

Начальник штаба действительно всё подготовил. Я зашёл к нему после комполка, так что как я мысленно не матерился, всё решили за меня, и начштаба проводил меня к разведчикам. Они тут рядом стояли, в соседнем корпусе две большие комнаты были выделены. А вот для командира квартирмейстер смог добыть комнату в одной из квартир в жилом доме, там даже стояла панцирная кровать.

Начштаба познакомил меня с бойцами, представил как нового командира и ушёл. Я осмотрел строй. Парни молодые, выносливые, в новой форме, оружие в полном порядке – разведчики явно снабжаются по первому разряду.

Вздохнув, я заговорил:

– Товарищи бойцы, хотелось бы, чтобы между нами не было непонимания. Назначение на эту должность стало для меня неприятным сюрпризом. Как известно, есть неписаное правило: у командира, направляющегося в разведку, интересуются, согласен он или нет. Так вот я был категорически против. Причина банальна: я одиночный игрок и не умею работать в команде, что особенно важно в разведке.

Да, я ходил в тыл к немцам и взял немецкого майора-связиста, причём я в то время с трудом передвигался из-за травмированного колена. Но меня соблазнили наградой, обещали орден. Это было в первые дни войны, у границы, я был тогда простым стрелком майского призыва. Я нашёл крупный штаб, выкрал майора и на угнанной машине, уходя от погони, прорвался к своим.

Но советский генерал меня обманул, и если бы я не напомнил ему об обещании, то так и остался бы ни с чем. С недовольством, но он всё же согласился выдать мне медаль. Как вы понимаете, после случившегося у меня нет никакого доверия к командованию – любому. А разведчиков как раз и соблазняют наградами: сделай то – получишь то-то. А со мной это больше не сработает, я такого соблазнителя, несмотря на чины, не постесняюсь послать.

Как понимаете, работать в связке я не могу, а учиться уже поздно. Например, сейчас я легко могу в одиночку уйти в тыл к немцам и добыть хоть генерала. Но это если мне надо. Когда работаешь один, заботишься только о себе, не нужно прорабатывать всё с учётом напарников или подчинённых бойцов, что только усложняет поставленные задачи. Если мне отдадут приказ сделать работу, я костьми лягу, но сделаю. Один.

Для выполнения задания я пойду на многое. Например, если немцы меня обнаружат и не будет никакой возможности вырваться, я не вижу ничего плохого в том, чтобы сдаться в плен. Знаю, что некоторые командиры носят с собой ручные гранаты: мол, лучше подорваться, чем в плен попасть. А для меня ничего страшного в этом нет. Я сдамся, и немцы расслабятся, а в пути можно убить конвоира и утечь, ничего сложного в этом нет. Потом и можно задание выполнить. Это война, тут любые уловки хороши.

Я уже терял своих бойцов, четырнадцать человек. Их смерть до сих пор тяжким грузом лежит у меня на душе. Я не хочу больше терять бойцов, писать их родным письма о том, как погибли их мужья, отцы и братья, где погибли, где захоронены. Я знаю, что они получат похоронки, но считаю своим долгом, как командира, написать им, как бы тяжело мне это ни далось.

Поэтому полной отдачи в службе от меня ожидать не стоит. Я хотел бы вернуться во взвод охраны санроты, где командовал меньше суток, и продолжать службу там. Поверьте, я даже на обычную линейную стрелковую роту согласен, но не в разведчики – сгублю. Знаете, как бывает? Кто-то идеальный баянист, но отвратительно водит машину, хотя заканчивал курсы – ну не его это. Другой отлично бегает, но не умеет плавать – ну не его это. Вот и у меня так: разведка не моё, и всё тут.

Комполка направил меня к вам приказным порядком. Мне это сильно не понравилось, но мне, как человеку военному, пришлось подчиниться приказу. Поэтому, по сути, я буду заниматься бюрократией, а взводом будет командовать мой зам. Поэтому со всеми вопросами обращаться к нему, я тут временно и ненадолго. Это всё. Разойдись. Старшина, прогуляемся.

Слушали меня очень даже внимательно, хотя и с хмурым видом. У многих желваки играли: не понравились им некоторые мои слова, которые, по их мнению, не достойны советского командира, да ещё орденоносца. Но мне, честно говоря, наплевать. Меня силком сюда воткнули, и пусть не думают, что я буду работать с полной отдачей.

Старшина что-то сказал бойцам, а затем подошёл и внимательно глянул на меня.

– Идём, старшина, – сказал я.

Мы, не торопясь, направились по улочке. Мне надо было ещё до кинотеатра дойти, вещи забрать да обжиться в выделенной комнате.

– Вы действительно отправляли письма семьям погибших бойцов? – спросил старшина. Видимо, чтобы прервать затянувшееся молчание, так как я был задумчив.

– Да, двенадцать штук.

– Погибших вроде четырнадцать?

– Семьи двоих бойцов находятся на оккупированных территориях. Письма я храню. Как освободим их, отправлю. Старшина, я понимаю, как выгляжу со стороны, но что есть, то есть. Ну не моё это – разведка. Нет, я не против поработать в тылу у противника, если нужда заставит, но только с твёрдой гарантией, что получу за это награду. У меня характер такой: работу делаю хорошо, но за отлично выполненную работу и награду желаю соответствующую. А за спасибо только кошки родятся. Лезть в тыл просто так я не собираюсь. Да, старшина, не смотри на меня так, я собственник, самый настоящий. Для меня важно моё благополучие, а всё остальное вторично.

– Не удивили, – пожал плечами старшина. – Я сам такой. Вы, главное, комсоргу или политруку такое не говорите, а то мозги съедят китайскими палочками. Между собой ещё можно вот так открыто поговорить, а с ними не стоит. И у нас, кажется, шесть фанатиков, эти сдадут, при них лучше такого не говорить. И речь вашу перед строем передадут, так что готовьтесь к намыливанию шеи.

– Да мне это как с гуся вода.

– А бойцы решили, что вы к девчатам в санроте вернуться хотели: мол, уже нашли зазнобу, оттого и не хотите переводиться. Многие считают, что зря: разведчиков девчата больше любят. А так вот что скажу: поможем, научим, сможете работать в группе. Сам я от границы в разведбате, так в разведке до этого дня и бегаю, вон ни одной царапинки. Трижды из окружения с частями прорывался, пока нашу дивизию не расформировали. Вот меня сюда и направили.

– Знаешь, взводная должность идеально тебе подходит. Чего ж тебя не назначили?

– Была там одна история… В общем, не назначат. Выше старшины я теперь не прыгну.

– Даже так? Из разжалованных командиров? По возрасту… капитан?

– Да.

– Понятно. Ладно, нам в этом котле вместе вариться. Давай обговорим обязанности: куда я не лезу, куда ты не полезешь.

– Об этом и хотел поговорить.

– Вот и отлично.

Так, не спеша гуляя рядом с частью (ещё не хватало военным патрулям попасться), мы и обговорили всё. Нормальный старшина мне попался, вполне понимающий, это радует. Кстати, мои мотивы он вполне понял. Если душа не лежит, зачем силой заставлять?

Я сходил за вещами и сдал прежнюю должность зенитчику. Дальше уже работал с разведчиками, в том числе участвовал во всех их физкультурных занятиях и марш-бросках. Выносливости мне не хватало, что есть, то есть, но я, сцепив зубы, терпел.

Кроме того, я достал куски брезента цвета хаки, нанял местную швею, и она начала шить разгрузки. В разработке модели участвовали все разведчики, внося свои предложения, как она должна выглядеть. И когда первая разгрузка была готова, все мерили, чувствуя свою сопричастность к её созданию. Я на свои деньги заказал такие разгрузки на весь взвод, швея нашла помощницу, и они начали работать. Себе я заказал две разгрузки: под рожковые магазины ППШ и под прямые от немецкого МП. Там же кармашек с индивидуальным пакетом и два для ручных гранат.

Потом я нашёл рваную рыбачью сеть, починил её и навязал пучки травы и жёлтые листья, опавшие с деревьев. Проверка такой маскировки показала её высокую эффективность, бойцы оценили и начали вязать себе такие же.

Так прошли три дня с момента, как я вступил в новую должность, и все эти три дня какая-то падла распускала про меня слухи, что я трус, ну и всё такое. Причём целенаправленно, уже весь полк об этом говорил, хотя этого полка было всего два батальона, где личного состава – процентов шестьдесят, а третий батальон начал только формироваться. Причём этот кто-то, неплохо зная психологию, делал акцент именно на тех моментах, что вызывали наибольшее возмущение. Мне вслед уже плевались.

Мои же бойцы словесно меня защищали, у них я пользовался уважением: и старшина с ними поговорил, да и я не показывал себя слабаком. Вот, новые идейки начал подкидывать, почерпнутые из будущего, решив, что можно тут такие нововведения ввести.

Что касается слухов, я сначала подумал на комполка, но нет, это был не он. Политработники? Тоже не они, им этого не надо. Отправил на разведку старшину, тот через два часа вернулся, принёс весть. Оказалось, начштаба воду мутит, через своих людей слушки распускает. Зачем ему это надо? Странный человек. Хотя капитан ведь человек комполка, без его одобрения тот такое себе не позволил бы. Ох, чую, что-то будет. Опять в неприятности втравят. Хотя мне от этих слухов ни холодно, ни жарко. Правда, политруки постоянно песочили, да и комсорг взвода на вид ставил не раз. Только зря время с ними тратил, лучше бы чем полезным занялись и мне работать дали.

Отпустив старшину, я обдумал полученную информацию, после чего покинул расположение и направился к одному интенданту. Недавно на него вышел. У нас снабженец в полку тот ещё, связываться с ним не хочу. А я искал такого человека, который купит у меня «кюбельваген» да пару бочек с бензином: хотел частично освободить хранилище. Машина мне, в принципе, не нужна, да и такой запас бензина тоже, только место занимают. А это тысяча двести килограммов, на минутку. Велосипед, мотоцикл да одну бочку с бензином оставлю, и хватит. Раз я теперь разведчик и во вражеском тылу бывать придётся, трофеи обязательно будут, а у меня и места свободного нет.

Так что я хотел договориться с интендантом о том, чтобы обменять машину и бензин на тушёнку и хлеб в буханках. Консервов за время моей службы нам выдавали немало, но все рыбные, тушёнки за это время я ни разу не видел, ну, кроме своей личной. Вот куда девают?

Интендант был занят: совещание. Я сказал, что есть тема для разговора, и он попросил подождать. А когда снабженцы разошлись, пригласил меня в свой рабочий кабинет.

В тему он въехал сразу, машину заиметь был не против. Я объяснил её появление тем, что, мол, знакомые разведчики таким образом долг вернули. Насчёт тушёнки интендант посмеялся: стратегический продукт, идёт на передовую бойцам, охране моста в тылу такое не по чину. Сказал, что достанет два ящика, но это всё, что может: учёт строгий. Обещал также хлеба двести буханок, даже горячего ещё, два пятикилограммовых пакета со смесью сухофруктов для компота и три килограмма чёрного душистого чая – он идёт для старшего командного состава. Это всё, что я смог выбить у прожжённого торгаша.

Дальше по Ильфу и Петрову: сначала деньги, потом – стулья. Рассказал интенданту о генерале, что с наградой меня кинул, и он решил рискнуть. В общем, получил я, что хотел. Буханки убирал в вещмешки прямо на хлебопекарне – горячие, пальцы обжигали. По двадцать штук в вещмешок, а потом – в хранилище.

А чуть позже на окраине леса я передал интенданту машину и обе бочки. Одна чуть початая, там сто восемьдесят литров, другая полная. Бочки по доскам загрузили на повозку, а на машине интендант сам уехал. Я так понял, себе оставлять он её не станет, куда-то в тыл отправит. Ему явно было куда её пристроить с большой выгодой для себя, уж слишком довольным был.

На шестой день с того момента, как я принял разведвзвод, был построен полк, почти полторы тысячи личного состава, и комполка взял слово:

– Товарищи бойцы и командиры. Я знаю, что о лейтенанте Одинцове ходят определённые слухи. Предлагаю лейтенанту опровергнуть их. Сам он не раз заявлял, что, если захочет, даже немецкого генерала украдёт. Так пусть докажет делом, что он может, что он не брехун, а настоящий разведчик.

Я смотрел на майора, и пазл складывался. Вот скотина, какую комбинацию разыграл. И ведь ничего не сделаешь, всё решено за меня. Если я откажусь, мой авторитет окончательно ухнет вниз, и я не только по полку прославлюсь как трус, но и по фронту. Но это меня не волновало, волновало меня другое – последствия всего этого. Хотя выбора у меня уже не было, ловушка сработала. Подстава была капитальная.

А комполка нарвался. Знаете, есть черта, которую не стоит пересекать, а он пересёк. Когда-то я был убийцей, я и здесь научился убивать, хорошо научился. И разницы между немцами и этим майором, командиром полка ополчения, я не видел никакой: что те враги, что этот. Ладно, сейчас он забил в мои ворота, но ответка не заставит себя ждать. Будет немецкий генерал, ещё как будет, а вот потом уже пообщаемся. И вряд ли комполка переживёт нашу следующую встречу. Да и на передовой пули в разные стороны летают, бывает, и из нашего тыла долетают.

Это я, конечно, пока просто злобствую, мне пар выпустить надо, но насчёт майора не шучу. Просто пристрелить – это слишком очевидно, умные люди могут и на меня подумать. У нас особист в полку появился, не дурак, может и понять. Тот, похоже, по мою душу: второй день уже ходит, вижу часто. Кстати, в полку должен быть начальник разведки, мой непосредственный командир, но пока такой командир к месту службы не явился, хотя кого-то назначили.

Я задал всего один вопрос:

– Сколько у меня времени?

– Пяти дней хватит? – спросил комполка.

– С запасом, – ответил я.

Мой взвод стоял недалеко от трибуны с командованием полка. Я повернулся к старшине и сказал:

– Ведите взвод в расположение. Дальше всё по расписанию. Как вернусь, доложитесь о результатах.

Развернувшись и даже взмахнув полами шинели, я энергичным шагом направился прочь. Меня никто не остановил. Подразделения, стараясь отбить шаг, расходились по своим местам дислокации. Вообще, по-хорошему надо бы в штаб вернуться, оформить бумаги на своё отсутствие, получить приказ, командировочные. Но видеть эти рожи было выше моих сил, мог ведь и не сдержаться да начистить парочку.

Я дошёл до окраин, потом добрался до рощи, переоделся в гражданское – пальто, шляпа, – и на велосипеде покатил в сторону передовой. Тут до Тулы (передовая за ней) не так и далеко. Понятно, что на велосипеде далеко не уедешь, поэтому я двигался рядом с железнодорожным полотном. Нашёл место, где крутой поворот вынуждает поезда притормаживать, и вскоре забрался на площадку грузового состава. Тут не я один был, состав не военный, охраны нет. Похоже, порожняком шёл, что было немыслимо. К передовой – и порожняком? Нет, что-то везли, но неизвестно что, теплушки закрыты.

Около Тулы я, спрыгнув, покинул состав, ловко перекатился на склоне, гася скорость. Поднялся на ноги, отряхнул пальто – блин, почти новое, я его так мигом уделаю. Потом достал мотоцикл и по полевой дороге, объезжая лужи, покатил в объезд города: показываться патрулям точно не стоит. Сегодня двадцатое октября, немцы на подходе к городу. Уже темнело, можно и ускориться.

Убрав мотоцикл, я переоделся в своё. Не в форму командира, а в красноармейское: ватные зелёные штаны, телогрейку и шапку-ушанку. Разгрузку сверху, автомат на бок – и побежал. Я уже месяц активно бегаю, нарабатывая выносливость: сначала у моста, теперь с разведчиками.

Дважды поднимал дрон, поглядывал, что вокруг, потом полчаса отдыхал, заодно зарядил батареи дрона и планшета. Поначалу видел наши войска: копали укрепления, даже ночью шли работы. Потом засёк вдали, похоже, немцев: характерные силуэты их машин. Стояли в деревне на ночёвке. Но предпринимать что-либо было уже поздно: светало.

На днёвку я устроился в разбитой авиацией бане на окраине наполовину уничтоженного села. Тут кого-то долго бомбили, и баня была в таком состоянии, что вряд ли способна вызвать у кого-то интерес. На чердаке я расстелил пенку, потом спальник, скинул верхнюю форму, устроился и быстро уснул, усталость взяла своё.

А вообще, эти шесть дней на новой службе прошли для меня вполне неплохо. Если бы не травля, была бы вообще лафа. Хозяйка квартиры, она же директор магазина, статная молодящаяся женщина лет сорока (для моего ментального возраста, считай, девчонка), оказалась очень страстной женщиной. Я не знаю, был ли Герман девственником, подозреваю, что так и есть, но все эти пять ночей (в первый день мы присматривались друг к другу), я провёл в постели хозяйки, в своей не ночевал.

У меня в комнате остался вещмешок с личными вещами, а также патефон: я слушал музыку, да и хозяйка им пользовалась, свой у неё был, да сломан, а починить всё времени найти не могла. Когда вернусь с генералом, верну все вещи в хранилище. Сейчас у меня в нём тонна свободного места, остальное занято тем, что я получил у интенданта в обмен на машину, и что наготовила моя хозяйка.

Я побывал на рынке Подольска, где закупил три десятка новеньких вёдер, двенадцать из них эмалированные. Больше достать не смог: дефицитный товар. Так вот, я приносил хозяйке продукты, и она готовила. Я сказал, что это на мой взвод, а сам прибирал готовое в хранилище. Та пять дней плотно этим занималась, даже на работу редко ходила: всё же директор, просто проверяла подчинённых. Готовила же она просто замечательно. Приготовленное разливала в отмытые эмалированные вёдра объёмом пятнадцать литров – мне такого размера достались.

Так вот, в первом был борщ, во втором – щи с мозговой костью, в третьем и четвёртом – домашняя лапша с курицей, в пятом и шестом – гороховый суп с копчёностями. В седьмом была молочная манная каша, в восьмом и девятом – молочная рисовая каша. В десятом – картофельное пюре, в одиннадцатом – гуляш, в двенадцатом – котлетки из свинины и говядины. Обычные жестяные вёдра тоже заполнили: четыре – компотом, два – киселём, два – шиповником, а пять – чаем. Остальное я и сам сделаю: макароны отварить, воду для чая вскипятить. На рынке ещё немного вкусностей закупил. В общем, запас горячих блюд и хлеба сделал на пару лет точно. Причём это всё для меня, делиться с кем-либо не собираюсь, разве что в самой крайней нужде.

Причём в тот день, когда я покинул Подольск, хозяйка квартиры готовила холодец. Я ей два тазика выдал: один, эмалированный, сам купил, второй – из Владимира-Волынского. Остатки холодца, что в нём были, как ни экономил, подходили к концу, я убрал их в солдатский котелок, а тазик – хозяйке. Надеюсь вернуться и забрать готовое, обидно будет, если потеряю.

Когда я проснулся, вокруг было тихо, только в отдалении звучала канонада, и довольно мощная. Одевшись, я сделал зарядку, умылся да поел рисовой каши, запас молока был. Потом чаю попил с бутербродом – кусок хлеба с окороком. Хороший и сытный завтрак.

Осмотревшись, стал ожидать наступления темноты. С двух сторон я засёк движение – оптика показала, что наши готовят позиции, так что стоит подождать. А часа через три, как стемнело, побежал дальше. Знаете, как жалею, что не взял прибор ночного видения? А ведь у меня два было, мощные, армейские, но нет, по весу экономил. Выбор был или жратвы побольше взять, или прибор. Решил, что камеры на дроне хватит. Ой, дурак. Да уж, что теперь себя казнить, что было, то было.

Дважды я поднимал дрон, один раз гонял его на предельную дальность – тридцать километров. Повезло, засёк движение, много штабных машин, видел и двух краснолампасников – в расстёгнутых шинелях курили на крыльце избы-пятистенки. В селе каком-то встали. Туда я на мотоцикле и рванул, объезжая позиции немцев и наших. Из-за этого каждый час вставать приходилось, глянуть кто где, чтобы не вляпаться.

Уже прибыв на место, пришлось поползать по подмёрзшей земле, но к дому я всё-таки подкрался. Генералов охранял целый взвод, пять часовых – видать, были уже неприятные моменты. Кстати, здесь явно танкисты стояли, видимо, танковая дивизия. Причём что-то много их было.

Часовых я не тронул, проник в дом через окно, которое оказалось полуоткрытым – душно им. Оружие и все подсумки убрал, чтобы не мешались, был в ватной форме – штаны и телогрейка. Оба генерала храпели на кроватях. Одного я прирезал ножом, после чего забрал форму, оружие и документы, а также все портфели, что были в помещении, и карты, лежащие на столе. Потом тюкнул по голове второго. Из двух немцев я выбрал того, что поменьше, чтобы таскать легче было, а кто из них старше званием или они у них одинаковые, не знаю. Форма его была рядом на стуле, вот и стал облачать его, даже сапоги натянул.

Потом, выглянув в окно, пристрелил часового, тот мягко повалился. Второй выстрел – добить, а то вроде подранок. Поскольку стрелял я из помещения, хлопки наружу практически не вышли. Дальше закинул генерала на подоконник, столкнул вниз ногами, придерживая за ворот шинели, и сам спустился. Окно за собой прикрыл, немца взвалил на закорки и побежал на улицу. Из сарая, где сидела охрана, доносились азартные крики – немцы резались в карты.

А я двинул к танкам. У третьей машины, это была «четвёрка», люки оказались прикрыты, а не заперты, как у остальных. Немца я усадил на место стрелка, сам сел рядом, руки ему связал за спиной, причём хорошо, в районе локтей тоже, в рот сунул кляп. Тут и тревога поднялась, видать, пропавшего часового искали, а он у меня в хранилище – это чтобы время выиграть.

Я запустил движок – ого, баки полные, отлично! – стронул тяжёлую машину с места и, разгоняясь, помчал по улице. Две легковушки раздавил – случайно, пока с управлением разбирался. Вырвавшись на дорогу, погнал дальше. Немного в скоростях путался, но потом разобрался. Скорость держал километров тридцать. Тут, конечно, не укатанная трасса, а полевая дорога, да ещё разбитая, с подмороженной грязью, но такую скорость держать мог. Так и катил.

Через час я остановился. Тут и немец как раз стал подавать признаки жизни, а то я уже беспокоился: видать, слабой голова оказалась у немца, долго в себя приходил. Поднявшись на башню, я поднял в небо дрон, благо погода позволяла, и осмотрелся. Понятно, все части в округе подняли по тревоге. Я чуть было не вляпался: в пяти километрах впереди перегораживали дорогу, пушки стояли. А сзади погоня, километров на восемь отставала. Да, быстро они собрались.

Поискав объездные пути, я их нашёл, даже несколько. Частью по полям, пару оврагов придётся пересечь и две речки, но, глянув взятые у генерала карты, я нашёл броды, так что, думаю, справлюсь. Пока дрон возвращался в автоматическом режиме, я достал из хранилища убитого часового, обыскал его, прибрав всё ценное, и сбросил тело на дорогу, потом убрал дрон и вернулся на место мехвода. Там меня встретил внимательный взгляд генерала. При свете приборов он рассмотрел меня, и в глазах его мелькнуло отчаянье. А я только шире улыбнулся и погнал дальше.

Вскоре я свернул в поле. Скорость сразу упала километров до пятнадцати от силы, но пёр себе спокойно. Каждые пятнадцать минут останавливался, изучал всё вокруг дроном и ехал дальше. Я смог не только избежать немецких засад, но и ушёл за Тулу, обойдя стороной строившиеся там оборонительные укрепления.

Когда начало светать, я загнал хорошо потрудившуюся бронемашину в кустарник, подальше от дороги. Выбравшись наружу, первым делом достал довольно большую маскировочную сеть (сам делал) и накрыл ею танк. Заправлять машину не стал: опасно, её могли по следам найти. Забрав с собой немца, отошёл подальше и устроился с ним в овраге. Дал ему возможность облегчиться, покормил с ложечки и чаем напоил. Потом расстелил спальник на подстилке – трофейный, немецкий. Стянул с немца сапоги, снял шинель (пришлось его развязать, потом снова связать), уложил и показал знаками, чтобы спал. Ну и сам рядом устроился.

Когда через брод переезжал на скорости, вслед стреляли из винтовок: была оборона, и они знали о прорвавшемся танке, знали. Если танк найдут, будет, конечно, жаль. Ну да ладно, тогда на мотоцикле доедем, тут до Подольска по прямой километров сто двадцать будет. А если не найдут, то гляну сначала, заправлю и дальше поеду. Будет неплохо передать майору кроме генерала ещё и танк, чтобы утёрся, скотина.

День прошёл не сказать что хорошо. Нет, нас не нашли, я вообще не слышал шума. Проснулся оттого, что пошёл мокрый снег, первый в этом месяце. Пришлось вставать, натягивать тент. Так ещё потеплело, снег растаял, слякоть вокруг. Блин, вот погода. В такую погоду нужно дома сидеть или в крайнем случае в землянке, а не находиться под открытым небом. Вот поэтому я и не люблю работу разведчика.

Вроде выспался, да и генерал заворочался. Я покормил его, сводил за поворот оврага, прибрал все вещи. Ну а потом, пока он на складном стуле сидел, я изучал документы и карты, которые при нём были. Бешенства пленного не передать, он так и сверлил меня глазами.

Языка немецкого я не знал, но разобраться в его удостоверении смог. Он командир восемнадцатой танковой дивизии, генерал-майор получается, некто Вальтер Неринг. А интересные документы и карты, их срочно нужно отправить в Москву, в Генштаб. Причём документы в основном принадлежали другому генералу, он был старше званием – начальник Неринга, командир сорок седьмого моторизованного корпуса, генерал танковых войск Лемельзен. Я наудачу спросил у Неринга, зачем к нему приезжал командир корпуса, и – о счастье! – английский он знал, пусть и не очень хорошо. Правда, на мои вопросы отвечать отказался, но хоть бытовые моменты можно будет обсудить.

Закончив с документами, я зарядил батареи дрона – пока генерал курил на стульчике, за поворотом тарахтел генератор. Немецкий бензин ему вполне подходил. Иногда я поднимался на склон и поглядывал вокруг, но было тихо.

Как стемнело, я сбегал и глянул – танк стоит, рядом никого. Привёл генерала, усадил его на место стрелка. Запустил движок, а он холодный, схватился не сразу. Пока мотор прогревался, я из бочки самотёком стал заправлять баки. Две трети бочки ушло, решил, что пока хватит. Убрал маскировку и провёл дроном разведку, От места стоянки танка до дороги километра два, там всё чисто. Похоже, танк никто не искал. Определив, где стоят посты и как их лучше объехать, я двинулся в путь. Дрон здорово помогал.

Гнал я на предельной скорости и успел за два часа до рассвета добраться до Подольска. Поставил танк в лесу на окраине города, снова накрыв его маскировкой, генерала заминировал гранатой-пустышкой, чтобы не дёргался. Тот с неё глаз не сводил, по виску капли пота потекли. Ох, как бы его кондратий не хватил.

А я переоделся в свою форму комсостава, сверху накинул шинель и рванул к хозяйке квартиры. Еле достучался, так крепко спала. Забрал оба тазика с холодцом, два раза бегал с ними, делая вид, что отношу в машину внизу. Хозяйку поблагодарил, чмокнув в щёку, и убежал. Кстати, у меня новенький патефон, у генералов взял, и запас пластинок изрядный, тут и разные заграничные исполнители, в том числе французские.

Вернувшись к танку, я освободил генерала от гранаты, потом достал красное полотнище и закрепил его на древке. Ну а спустя два часа после того, как рассвело, загрузил в танк генерала, запустил движок и нагло покатил в город. Пост на въезде проехал спокойно. Там, конечно, таращились на меня и даже попытались было остановить, но я и внимания не обратил на их знаки и приказы. Да и чем бы они могли остановить танк? Пушки у них не имелось.

Я подъехал на танке к зданию, где размещался штаб, по времени он уже должен был начать работать. И работал – все высыпали на улицу. Уф, я-то опасался, что отбыли на фронт. Тут и гражданские собирались, смотрю, и мои бойцы прибежали, старшина мелькнул в толпе.

Заглушив двигатель, я ловко выбрался, стараясь не испачкаться (танк весь в грязи был), и сказал комполка:

– Товарищ майор, вы просили вражеского генерала – генерал есть. Командир восемнадцатой танковой дивизии генерал Неринг. Принимайте.

Первым подскочил особист, помог вытащить из танка связанного генерала. Толпа загудела, рассматривая его. Бумаги и портфели, находившиеся в танке, особист лично принимал. Всё это срочно доставили в штаб. Вскоре приехали двое в высоких чинах из политуправления. И как мне удалось подслушать, комполка действовал не по своей инициативе. Ладно бы он, когда полк на передовой был, подначивал, отправив меня за генералом, а когда полк в глубоком тылу, как бы он это провернул? Это вне его компетенции. Я думаю, сотрудники политуправления, воспользовавшись травлей, просто заставили его так сделать. А может, и нет, я ведь только обрывок разговора подслушал, а остальное дофантазировал.

Однако у меня получилось, и все были довольны. А ведь меня чуть было дезертиром не объявили: сбежал, бумаги не оформил, а поди знай, куда я пропал, может, в тыл сбежал? В общем, по краешку прошёл.

Пока товарищи из политуправления разбирались с переводчиком в доставленных мной документах, я писал рапорт, при этом устно докладывая, как добыл вражеского офицера. Документы второго генерала я им тоже сдал. Причём тут всё решал особист. Он висел на телефонном проводе, а когда закончил, нас срочно дёрнули в Москву. Нас – это меня, комполка, особиста, генерала, обоих чинов из политуправления фронта и двух бойцов охраны. Посадили на мотодрезину – и в Москву. Дрезина внешним видом на трамвай похожа, но бегала шустро.

Куда после прибытия подевались остальные, не знаю, а меня встретили сотрудники НКВД. Особист легко им меня сдал, и меня доставили в здание на Лубянке. Там я увидел знакомое лицо – капитана, что автоматом «Вал» интересовался. А вот ромба у него не было.

* * *

Вот уже третий день шли довольно жёсткие допросы. Спецсредства применяли, и в холодной держали, где по колено холодная вода, и дуболомы работали, но профи: следов избиения не было. Я сам себе их оставлял, в карцере о стену бился, синяками разукрасил лицо: решил изгадить им малину, раз уж они так старались не оставлять следов. Капитан был очень зол.

О нет, пленение генерала их не интересовало. Им нужен был автомат. Этот альтернативно одарённый капитан покумекал и понял, что я их надурил. То, что я трофейщик, известный факт – вон, даже гильзы не выкинул. Выкинул бы я оружие, которое так мне понравилось? Да нет, конечно. Вот капитан и почувствовал себя ослом, рявкнул, ударил по столу. А я к тому времени уже за генералом ушёл.

Ну а когда вернулся, ему меня и отдали, а дальше он начал работу, выбивая из меня информацию и само оружие. Ага, хоть в котлету превратите, не отдам. Выкинул, и всё тут. Правда, границ они не переходили. Если бы я почувствовал, что меня инвалидом делают, просто уничтожил бы всё вокруг и сбежал, прорвался бы. Но пока терпимо, хотя работать умеют, этого у них не отнять.

Кстати, из моих вещей им ничего не досталось: я убрал в хранилище не только сидор, но и награды, и документы. Хрен я им что дам. Оформляли меня по справке от полкового особиста.

На третий день меня отправили не в карцер, а в камеру. Отработали перед этим серьёзно. Я зашёл скособоченный, на лице синяки, под глазом бланш, губа разбита, на скуле кровоподтёк, на подбородке синяк расплывался, на виске ссадина. На лице – это моя работа, а вот остальное – местных. Да, камера – это не карцер, где я две ночи провёл, сидя на корточках на стуле, а они думали, что в ледяной воде. Убирал стул, когда конвоир открывал дверь. Жутко хотелось спать, мысли плавали – этот капитан знал своё дело. Я дрожал, обхватив себя руками: в одной форме был, галифе закатаны до колен, сапоги сразу отобрали, как и шинель.

А камера с военными была. Четверо нар, по две с двух сторон, и всего шесть человек. Маловато. Интересно, кого из них ко мне подводят? Это же классика жанра. Или тут все агенты местных?

Как только дверь за мной захлопнулась, один из сидельцев сказал:

– Давай к нам, парень, ложись тут, я шинель дам.

А вот и человек спецслужб, доброту проявляет, подходы ищет. Впрочем, отказываться я не стал, в полы шинели замотал разбитые в кровь ноги: а походите по бетонному полу, запинаясь о ступеньки, также разобьёте. В общем, укутался, лежал и дрожал.

Один из сидельцев, с разбитым лицом (тут явно не сам, дуболомы работали), в чёрных петлицах по два ромба, кажется, инженер, прошепелявил вопрос:

– Кто работает?

– Гольцев.

– Ах, этот. Ну, он дотошный.

– Враг он, оказывается. Я в плен немецкого генерала взял, командира танковой дивизии, а второго убил: двух мне не унести было. Немцы на своих агентов вышли, узнали, кто генералов взял и одного убил, а другого нашим передал с кучей документов и карт, вот агенты и работают. Гольцеву, видимо, приказали от меня избавиться, он и старается. У-у-у, вражина. Не стесняясь рассказал всё. Сказал, даже если в камере расскажу, нестрашно: они все приговорённые.

– Да чего ты врёшь?! – возмутился тот, что шинелью поделился – судя по петлицам, капитан ВВС. – Не было такого!

– А ты в кабинете был, когда меня избивали?! – огрызнулся я. – Или ты стукач местных? А ведь точно стукач, я таких тварей за версту чую. Скольких уже сдал, падла?!

Остальные на него нехорошо посмотрели, видать, и сами подозревали. Двое встали, и «капитан» рванул к двери и заколотил в неё. Его выпустили. А вскоре и за мной пришли.

Ну, здравствуй, родной карцер. Как только звук шагов удалился, я достал стул, разложил, забрался на него, вытер ноги полотенцем. Потом телогрейку накинул, на ноги валенки надел, из котелка поел горячего куриного бульона с лапшой, а то уже носом шмыгаю и тело ломит – простудился. Ну а после задремал: хоть так, вприсядку, посплю, опыт уже есть. Просыпался часто, от любого шума, поэтому, когда часов через пять дверь открыли, я уже стоял по колено в воде, прислонившись к стене и делая вид, что дремлю.

– На выход, – с хмурым видом велел конвоир.

– Дверь закрой, холод выпускаешь, – схохмил я хриплым голосом, и меня тут же скрутил жуткий кашель.

Впрочем, конвоир ждать не стал, схватил меня за ворот, да так резко, что оторвал его. Вытащил меня из карцера и, поддерживая, повёл наверх.

Оказалось, всё, меня выпускают. Выдали всё, что забрали, когда меня принимали и составляли опись того, что при мне было. А потом бланк о неразглашении пододвинули, и капитан, всё тот же Гольцев, велел:

– Подписывай.

– Прям разбежался.

– Не подпишешь, хуже будет. Или собираешься байки свои рассказывать?

– Я много новых придумал, слушателей немало, порадую их злобными гэбистами.

– Если не подпишешь, отправлю обратно в карцер.

– Ну, карцер так карцер.

Меня снова скрутил кашель, но я не препятствовал, когда меня раздели (в этот раз и френч отобрали, а он шерстяной) и снова отправили в карцер. Оставшись один, я закутался в тёплые вещи. Когда-нибудь им это надоест. Может, снова кулаками поработают? Хоть согреюсь. Да, похоже, в ребре трещина – ноет.

Я забылся тревожным сном и чудом, когда конвоир уже щёлкал замком, успел убрать всё в хранилище. Тот с подозрением осмотрел карцер и велел двигать на выход. Вышел я сам, хотя меня серьёзно шатало, ног почти не чувствовал. Оказалось, за мной по бетонному полу тянулись окровавленные следы: опять о ступеньку разбил и даже не почувствовал.

А вот и Гольцев, один.

– Не подпишу.

– А и не нужно, ты уже подписал. Поэтому если пасть раскроешь, будешь отвечать по военному времени.

– Да по фигу.

– Пошёл вон.

И я пошёл. Снова выдали вещи. Я проверил – мои, и всё на месте. На распухшие ноги с трудом натянул сапоги, после чего покинул это здание и уковылял в ближайшие жилые дома, где переоделся в гражданское, а потом – в ближайшую больницу, обслуживающую гражданских. Там мной и занялись. Я подкинул деньжат врачу, и тот со мной как с родным возился. Документов не было, записался как Герман Бесфамильный. А простуда за меня серьёзно взялась, два дня провёл в забытьи; хорошо, что на лёгкие не перешло, пневмонии не было.

В больнице я пролежал две недели. Кстати, кто я такой, узнали через десять дней. Милиционер приходил, он и выяснил. Мне к тому времени заметно легче стало. Я и не стал ничего скрывать, сказал, что лечился от избиения сотрудниками на Лубянке: мол, морили голодом, в карцере в ледяной воде держали, выбить признания не смогли, вынуждены были отпустить.

Чуть позже и командиры из столичного гарнизона прибыли. Я, оказывается, дезертир. Военюрист стал вести опрос. Рассказывая о том, что со мной на Лубянке делали, я сказал, что Гольцев склонял меня к интиму (мол, они там все по мальчикам), но я не дался. Военюрист выслушал с интересом, но в опросные листы вносить это не стал. Ну и, объяснил я, поскольку плохо себя чувствовал, и чтобы снова в подвалы Лубянки не утащили (а они это постоянно делают, два раза уже), решил в обычной больнице отлежаться. Повторно карцер с водой я не выдержу.

Военюрист и пояснил, что несколько дней меня искали по всему городу, пока не объявили пропавшим без вести, а потом почему-то дезертиром. А на выходе с Лубянки меня, оказывается, машина ждала, чтобы отвезти в гостиницу, да так и не дождалась. А вот это странно: машины точно не было, я бы запомнил, да и сотрудники НКВД ничего про неё не сказали. Юрист внёс это в опросные листы.

От него же я узнал, что полк мой воюет, комполка Героя получил, меня тоже наградили, но вручить награду не смогли, поскольку я пропал. А теперь суд будет, всё же официально меня признали дезертиром. Буду подавать апелляцию, что был болен и лечился в больнице. В общем, что-нибудь придумаю. Я скрестил пальцы, чтобы суд был в мою пользу. В тылу безопаснее, даже на зоне.

Забирать меня из больницы не стали, оставили долечиваться. Потом выдали командирскую форму без знаков различия и повезли в военный суд. Да трибунал и есть. Надо сказать, выделенный мне адвокат был красноречив, и я мрачнел всё больше: похоже, просто пожурят и отправят дальше служить.

Но тут вмешалась госбезопасность: принесли бумаги судье, едва успели до оглашения решения. И в результате показания сотрудника милиции, что меня опрашивал, плюс письменные показания работников больницы (а я не стеснялся рассказывать, что и как было в подвалах Лубянки) решили дело в мою пользу. В том смысле, что суд постановил за дезертирство (что, впрочем, смягчено моей болезнью, хотя не предупредил командование), а также за невыполнение обязательств по молчанию (раз уж бумаги подписал) разжаловать лейтенанта Одинцова в простые красноармейцы и лишить всех наград. Меня к Герою представили, как и комполка, и обоих хмырей из политуправления, но они уже получили свои награды, а я не получу: меня вычеркнут из наградного списка.

Вот это везение. Я попытался сделать скорбное лицо, даже заплакать, но не смог: лицо кривилось, а я подхихикивал. Надо было перед зеркалом потренироваться. Кажется, меня приняли за сумасшедшего. Вообще, я надеялся получить лет пять на зоне, спокойно переждать войну и дальше жить мирной жизнью. Не хочу я воевать, не нравится мне это, да и свой долг я выполнил, немцев немало набил. Но решили вот так. Ладно, буду строить обиженного властью, тоже неплохая тема.

И знаете что? А ничего, решение суда было приостановлено по личному распоряжению маршала Шапошникова. Меня прямо из зала суда доставили к нему. Оказалось, меня искали всё это время, а найти не могли, прятали. А тут суд, об этом узнали, и прибыл порученец маршала, подхватил меня под руки на выходе. Как выяснилось, он меня и ждал у здания на Лубянке, только у другого выхода. Сотрудники НКВД знали об этом, специально так сделали.

Вот я и рассказал маршалу, что и как было. Уже правду. Я в больнице заготовил несколько историй, включая и те, что Гольцев был по мальчикам и, пользуясь своей властью, склонял меня к сожительству. Но решил, что маршал шуток не поймёт, и оставил эти истории на будущее. То, что подписал акт по молчанию, я опроверг: меня после карцера бил озноб, руки тряслись, я физически бы не смог удержать перо в руках. Подделка это. Да они и не скрывали, сами сказали, что я уже всё подписал.

Вообще, маршал мог рявкнуть, и меня быстро пред его очами поставили бы. Он и рявкал, дважды – и пшик: нет меня, и всё, ищите сами. В первый раз я в застенках сидел, и это скрывали, во второй раз действительно сбежал, в больнице лежал.

Почему госбезопасность пошла на попятную? Так там разные группировки, вот одна из них и вышла на маршала, выдала ему нужную информацию, сливая своих. Гольцева арестовали. Мои слова о том, что он агент немцев, оказались пророческими: я глумился, а оказалось, он им и был. Ромбового не взяли, он успел сбежать. Папка с моим делом пустая была, ни одной бумаги. Понятно, рисунок автомата «Вал» ушёл к немцам.

Мои показания не требовались, Гольцев уже раскололся, столько инфы было. Остальные за честь мундира боролись, поэтому на судий и давили: мол, акт о молчании вроде как подписал, а треплюсь о том, о чём молчать должен. Всё это мне лично маршал рассказал. Знаете, занятно. Удивил.

Синяки у меня на лице ещё не сошли, но уже пожелтели, скоро пропадут, ссадина на виске подживала, губа разбитая тоже. Но это ничего не меняло. Я успел побывать у парикмахера, сходить в душ, после чего меня облачили в новенькую парадную форму (пришлось выдать спрятанные награды, они должны были быть на френче) – и в Кремль. В этот же день, только вечер наступил.

А там награждение. Я получил «Золотую Звезду», орден Ленина третьего типа (это уже второй у меня) и звание старшего лейтенанта. Последнее – от маршала, я так понял, это извинения с его стороны. А у меня руки опустились: я старался, как мог, и ничего – судьба постоянно вмешивается. Блин, ладно, буду пока плыть по течению. А что остаётся? Такое впечатление, что судьба просто не даёт мне свернуть с проторённой дорожки. Может, это всё и совпадение, отрицать не буду, но командиром я становиться не хотел, это комдив восемьдесят седьмой решил, отправив меня в Киев. И я бы им не стал, но командование школы решило нас пораньше порадовать, Да и остальное как-то само собой происходило.

В общем, я махнул рукой: пусть идёт, как идёт, вмешиваться не буду. В принципе, чем выше звание, тем безопаснее, можно и к этому стремиться. Работа в штабе тоже важна и при этом безопасна.

Ночевал я в казармах столичного гарнизона. А на следующий день (наступило уже тринадцатое ноября), когда мне внесли новые данные в удостоверение, я добавил кубарей в петлицы и, получив дорожные, продаттестат, проездные и направление на дальнейшую службу, расстроенный двинул на Киевский вокзал, откуда с ближайшим эшелоном направился в сторону Тулы: моя дивизия там воевала.

А почему был расстроен? Так командир, выдавший мне направление (а оно уже было оформлено, не подкупишь командира трофеями и не изменишь направление на другое), пояснил мне некоторые моменты. Мой Московский полк ополчения уже воевал и быстро сточился. То, что от него осталось, ввели в штат двести девяностой стрелковой дивизии, в восемьсот восемьдесят пятый стрелковый полк, где подполковник Юрченко (тот самый, что подбил меня на взятие немецкого генерала) занял должность командира полка.

Особенно мне не понравилось то, что дивизия, будучи на передовой и ведя тяжёлые оборонительные бои, с ходу пополняясь маршевыми ротами, находилась с внешней стороны обороны Тулы. Меня назначали начальником разведки восемьсот восемьдесят пятого стрелового полка. Видимо, думали, что в родную часть направляют, и я рад буду: меня там помнили и хорошо обо мне отзывались, немало знакомых там. Но я не особо рад. Правда, говорить этого не стал, взял направление и отбыл.

К обеду тринадцатого ноября я на воинском эшелоне, который вёз пехоту, отбыл в сторону Тулы. На рынок хотел зайти, всё же семьсот кило свободного места имею, но рынок был закрыт – облава. Не пустили. До других далеко, поленился добираться, да и так всё имею, запасы нескоро ещё растрачу, так что решил сразу в часть отбыть. Ну, прямо к месту дислокации не добрался, тут вообще бомбят железную дорогу, однако снегопад скрыл, помог: нелётная погода.

Нас высадили на станции, дальше хода нет: мост взорван, и пути разбиты. Стрелковый батальон, с которым я добрался, высаживался, ну и я покинул теплушку. Был я в обычной форме командира, шинель комсостава, только вместо фуражки шапка-ушанка, всё же градусов пятнадцать мороза будет. Снег везде, непривычно: когда меня брали, снега ещё не было.

Время три часа дня, быстро добрались, эшелону везде зелёный свет был. Я пошёл к коменданту станции, который наблюдал, как в наши теплушки грузят раненых. Он взял моё направление, подумал и сказал, что от нашей дивизии обоз грузится, вроде ещё не ушёл, могу с ним добраться. Так что, придерживая сидор, я поспешил к складам – комендант показал, куда мне нужно.

Здесь и склады, и просто штабеля с военным имуществом и грузами, стоявшими под открытым небом. Боеприпасы подальше держали, отдельно. Я сунулся к одним – не те, ко вторым – тоже не мои. А вот третьи оказались из моей теперь двести девяностой стрелковой дивизии. Возница, пожилой боец с винтовкой за спиной, указал мне, где старший обоза. Сказал, что сюда они раненых привезли, а теперь повезут обратно то, что дивизии нужно.

Я нашёл старшего обоза, это был техник-интендант – лейтенант, если на армейские звания переводить. Причём, видимо, не так давно призван, лет сорок на вид. Он изучил моё направление, пожевал губами и сказал, что поеду на повозке с медикаментами, там возницей боец Станкевич. Пока же посоветовал идти к складу с медикаментами, повозка там, можно вещи оставить.

Я двинул к складу. Там стояли четыре повозки, и я криком привлёк к себе внимание, интересуясь, кто тут Станкевич. Оказалось, это девушка. Лет восемнадцати на вид, в зелёной телогрейке, юбке, пилотке и с карабином за плечами, на ногах чулки и сапожки. Она наблюдала за погрузкой. Вскоре прибежал и техник-интендант, проверил, всё ли по списку загружено, убедился, подписал, что нужно, и снова убежал.

Я помог бойцу накинуть кусок брезента и увязать: не стоит допускать, чтобы всё отсырело. Под брезент и сидор свой убрал. И вот битюг покатил повозку к месту общего сбора. Всего в нашем обозе оказалось почти сорок телег и повозок, из них где-то половина армейские, за дивизией числятся, а остальные – мобилизованные у жителей, там молодые парни, девчата да старики в гражданском. Около пятнадцати повозок прикатили от склада с боеприпасами.

Вот так где-то в полпятого, когда уже темнело, и двинулись в путь. Как пояснила мне Станкевич, километров через пять деревня будет, там и переночуем. До дивизии-то все пятьдесят, а людям и лошадям отдых нужен. У станции же оставаться не стоит: опасно, бомбят часто.

Девчонка оказалась бойкая и острая на язычок, флиртовала, а я и не против был, так что от нашей повозки часто смех доносился. Я рядом шёл, так было теплее, всё же форма тонковата для такого мороза. Снег шёл, температура упала, градусов двенадцать было. А девушка сидела на повозке и управляла битюгом, мы шли третьими в колонне.

Вообще, она художница в штабе полка, карты рисовала. Как она пояснила, её направили сюда временно, заменить раненого в перестрелке бойца, но она вот уже третий рейс делает, неделю в дороге. Вообще, она городская девочка, с лошадями обращаться не умела, но научилась, уже уверенно всё делала. Да и другие возницы-мужчины помогали распрягать и запрягать.

Меня она не знала, но меня опознали другие, здесь были бойцы из полка ополчения, я их не знал, а они меня вполне. Станкевич сказала, что много разговоров обо мне ходило по полку, и хороших, и плохих, вот она и старалась разобраться, кто я вообще такой. В обозе, кроме неё, было ещё шесть дивчин, управлявших повозками.

Мы договорились, что я буду учить её целоваться. Началось всё с того, что она сказала, что, мол, не целованная, не знает, что это такое, и, хитро поглядывая на меня и томно вздыхая, призналась, что мечтает об этом узнать. Я тут же предложил себя в качестве учителя, к тому же профессионала, и она, слегка посомневавшись для виду, согласилась. Побыстрее бы уже эта деревня, тут девчата такие интересные.

А вот что со мной было в Москве, я рассказывать не стал, сказал только, что был занят, потом простудился и лежал в госпитале. Говорить, что было, мне запретили, уже настоящую подписку о неразглашении взяли. А уж если подписался, надо молчать. Блин, а я такие истории отличные заготовил. Ну, надеюсь, будет ещё случай или новая история с НКВД, найду, где их использовать.

Девочка была весёлая, попросила показать награды. Я распахнул шинель, сев рядом вполоборота, и она осторожно, с детским любопытством потрогала их.

– Их товарищ Сталин давал? – спросила она.

Мне казалось, она готова была на зуб их попробовать, спрашивала прямо-таки с томным придыханием, забавная такая.

– Вот эту – товарищ Калинин, а эти две – товарищ Сталин.

Через одну повозку от нашей сидела ещё одна из девчат, в звании ефрейтора, так вот она всё громко покашливала, явно специально, видимо, чтобы Станкевич притормозить. Наши разговоры и смех ей явно не нравились, хотя до неё, скорее всего, долетали только отдельные слова.

Пока двигались, я поглядывал по сторонам, не забывал о безопасности, хотя у меня один ТТ в кобуре, ничего дальнобойного в руках не держал. Но ничего страшного. К тому же крупными хлопьями падал снег, видимость мизерная.

Вскоре дошли и до деревни. Чёрт, вроде только вышли со станции, а уже на улочку деревни втягиваемся. Как-то незаметно время пролетело. Когда к деревне подходили, снегопад прекратился. А когда техник-интендант Алясин принялся размещать повозки и людей по дворам, совсем распогодилось, тучи ушли, на небе звёзды показались. Правда, и мороз резко усилился, градусов до двадцати температура точно упала.

К сожалению, мы в деревне не первые, тут ещё один обоз стоял, так что придётся потесниться. Но вот что мне совсем не понравилось, так это неприятный, какой-то липкий взгляд с опушки леса. С трёх сторон деревня была окружена полями, вдалеке был лес, откуда доносилась дальняя канонада, а вот совсем рядом с деревней, под боком, был ещё один довольно крупный лесной массив. Вот оттуда я и чувствовал взгляд, бывает у меня такое.

Старший обоза уже определил меня в одну из хат и сейчас общался с главой другого обоза, соседней дивизии. Тот уже устроил своих девушек в одной из хат, и наш старший договорился с ним о том, чтобы и наших девчат разместили там же.

Я окликнул его:

– Товарищ Алясин!

– Что, товарищ старший лейтенант?

Он хоть и был значительно старше меня, но чинопочитание выказывал, уже весь обоз знал, что я в одиночку вражеского генерала в плен взял. Все газеты пестрят фотографиями генерала и тех, кто его брал. Только меня там не было – «болел». Впрочем, потом действительно болел.

– Я на опушке леса движение засёк. Не зверь, человек там прячется. Похоже, следит кто-то. Посты усиливать не надо, пусть просто внимательнее будут. Я пробегусь, гляну, кто там. Проследите, чтобы постовые меня не подстрелили при возвращении.

– Есть, – козырнул он.

Прихватив свой сидор, я ушёл в баню, расположенную на этом же подворье – холодную, давно не топленную. Там скинул с себя верхнюю одежду, оставшись в утеплённом нательном белье. Натянул ватные штаны, гимнастёрку, ватник. Потом добавил белый маскировочный костюм, белые валенки, белый треух, маску на лицо, разгрузку, натянул автомат ППД, рожковый, обмотанный белыми лентами (а что, в больнице скучно было, подготовил всё).

Вот так собравшись, я подбежал к командирам, которые ещё не разошлись, и сказал:

– Всё, я ушёл. Да, если будет перестрелка или даже бой, из деревни не высовывайтесь, вы мне только мешать будете. Просто займите оборону.

Перед тем как уйти, я ещё забежал в хату, куда меня на постой определи, отдал хозяйке шинель: пусть просушит, а то она от снега мокрой и тяжёлой стала. Выходя, забежал в соседний двор, где Станкевич наблюдала, как её лошадь в сарай заводят, утянул девчонку за угол, прижал к стенке сарая и поцеловал. Поцелуй длился долго, я сам потерялся во времени.

Вдруг рядом раздалось возмущенное покашливание девушки-ефрейтора. Девочка пискнула и сбежала, а я дёрнул ефрейтора за руку и, пока та возмущённо открывала рот, поцеловал её. И снова пропал во времени. Ей на вид лет двадцать, может, чуть старше. Пришлось поддерживать её за попку: ноги у девушки ослабли.

С трудом разорвав поцелуй и ещё пару раз чмокнув, я, развернувшись, перепрыгнул через забор из двух слег и побежал, вскоре скрывшись в темноте. Причём из деревни я вышел с другой стороны, тут овраг, а возможно, я нахожусь на льду реки. И точно, река, вон камыш. А лес с другой стороны.

По низине от реки я повернул к лесу и вскоре вошёл в него. Там достал дрон, пользуясь отличной пока погодой, и занялся воздушной разведкой. Тут была полянка, дрон поднялся, не задев ветви, и я потянул его в поисках наблюдателя на опушке.

Нашёл сразу. Выдал его пар изо рта, да и след в снегу был виден. А в целом он неплохо устроился, накрылся белой материей. Я поднял дрон выше (думаю, что остальные где-то неподалёку греются) и обнаружил в километре, на дне оврага, немцев. Они были в своей форме, у некоторых – белые маскировочные накидки. Это какое-то подразделение линейной части вермахта, по численности около взвода. Со стороны их не видно, а сверху – вполне.

При свете двух горящих в овраге костров я рассмотрел происходящее. На одном из костров в котле что-то готовилось, пар шёл. Неподалёку группа немцев, образовав круг, толкала друг к другу девушку в нашей форме, постепенно срывая с неё детали одежды, она оставалась уже в юбке и нательной рубахе, но продолжала отбиваться – боевая. В стороне лежал избитый мужчина в исподнем, которого прямо на моих глазах из складного брезентового ведра поливали водой из родника. Вот твари. Неподалёку лежали ещё два тела, мёртвые, тоже в исподнем, пропитанным кровью.

Действовал я немедленно: своих нужно выручать. А так как, подняв дрон, я сразу надел лыжи и двинул следом за ним, то к моменту обнаружения общего отряда находился уже недалеко от наблюдателя. Вскинув автомат, короткой очередью прибил его к земле, потом дал вторую, в три патрона, добивающую. Звуки выстрелов, по моей задумке, должны были насторожить немцев, чтобы те отвлеклись и перестали издеваться над нашими.

Дрон по-прежнему висел над немцами, высота метров триста, и я продолжал наблюдать за ними. Те замерли. В деревне, думаю, тоже тревога поднялась. Девчонку швырнули одному из солдат, крепкому такому, и тот начал её вязать. Хотя какая она девчонка? Судя по бёдрам и заднице, уже вполне женщина, хоть и молодая. Что-то в ней знакомым мне показалось, но чёткость картинки оставляла желать лучшего, да и мешали свет костров и пар, поднимавшийся от котла.

Я побежал к стоянке немцев, делая полукруг, потому как половина их, с офицером, уже направились к наблюдателю на опушке, а остальные заняли оборону – явно страховались. Меня порадовало, что пленных они не трогали, а ведь могли и прибить, чтобы не мешали.

Слегка подумав, я изменил планы. Пожалуй, к месту стоянки пока не стоит идти: немцы разделились, вот и буду бить их поодиночке. Если начну с группы в лагере, то эти, что к опушке идут, быстро прибегут, а чем больше стволов, тем хуже для меня. А вот если первыми отработать этих, оставшиеся в лагере будут слышать бой, но вряд ли без приказа покинут стоянку. Решено, сначала бью группу с офицером.

Дрон висел над ними, сопровождая. Сверху, в голом, без листвы лесу, их было отлично видно. Я приготовился, и, когда они приблизились, кинул шесть гранат – пять ручных Ф-1 и одну противотанковую. У меня их всего десять, от таких гранат и сами гранатомётчики получают контузию, что уж с теми бывает, кому она под ноги подкатилась? Троих, по сути, разорвало, ещё двоих – отбросило: то ли убиты, то ли тяжело контужены. Остальные гранаты разорвались под предупреждающие крики немцев. Кто просто упал, кто за дерево встал. Тут и загрохотало.

Я же под шумок срезал очередью пулемётчика со вторым номером, а дальше стал бить до опустошения магазина по остальным немцам. Результат – десять убитых или тяжелораненых и девять вполне активных, хотя и среди них раненые есть. Упав за дерево, я тут же откатился: ель, за которой я стоял, затряслась от попаданий. Немцы неприятно быстро пришли в себя и садили из всех стволов, плюс у них был второй пулемётчик, который залёг и поддерживал своих, пока другие охватывали меня по флангам. Вот гады, они же меня так завалят. И я ошибся, это СС, а не вермахт.

Поглядывая на экран планшета, я видел всех немцев. Подняв над укрытием автомат, срезал одного из них во время его перебежки от укрытия к укрытию. Немец рухнул и не шевелился. Почти сразу надо мной засвистели пули пулемётчика. Потом он замолк: видимо, менял «улитку». Лёжа на спине с планшетом на груди, я поднял автомат и дал короткую очередь – пули прошли выше. Сместив прицел, я дал вторую. Пули выбили ледяную крошку рядом с пулемётчиком, тот залёг и начал отползать, но от следующих попаданий задёргался – я попал. Остаток магазина я выпустил по подхватившему пулемёт второму номеру, серьёзно ранив его.

Закончив с пулемётчиками, я раскидал гранаты по немцам, обходившим меня по сторонам, и пошёл на прорыв, срезав двоих. Затем снова залёг: в мою сторону не прицельно работали один МП и два карабина. Матерясь, я достал «Вал» и заставил их замолчать. Пришлось побегать: добил раненого второго номера, потом зачистил подранков и подобрал все три гильзы от «Вала»: я из него только три пули выпустил.

После этого я побежал к основной группе. Немцы явно забеспокоились, слыша частые одиночные выстрелы: что они могли означать, им было понятно. А если посчитать, то этих одиночных было ровно столько, сколько их камрадов ушло в эту сторону… Но тяжело мне дались эти немцы, глупо отрицать очевидное, по краю прошёл.

Пока я добирался до немцев, пока готовился к бою, те в тревожном ожидании чуть до истерики себя не довели. А готовился просто. К стволу дерева привязал трофейный «МП», а к спусковому крючку – бечёвку, разматывая которую, отполз метров на десять. Потом приготовил СВТ: хватит «Вал» использовать, и так патронов мало. Это я ещё про дрон не вспоминаю, а ведь ресурс у него не бесконечен, и если так активно эксплуатировать, то сомневаюсь, что его до конца войны хватит, а мне хотелось бы, чтобы и после войны он у меня был.

Приготовив винтовку, я потянул за бечёвку, и пистолет-пулемёт дал короткую очередь. Наших зацепить я не боялся, они на дне оврага. Пули взбили фонтанчики земли и снега рядом с одним из солдат, и немцы радостно оживились: ну хоть какая-то определённость, их обстреливают! Они тут же стали активно отвечать. Но я успел снять четырёх, прежде чем немцы обнаружили мою позицию и начали подавлять её сосредоточенным огнём. Вот чёрт! Нет, СВТ – это вам не «Вал», вспышки выстрелов которого не видны.

Я поменял позицию и оружие и продолжил выбивать немцев. Те активно стреляли, видя, как их товарищи падают, и создавали нужный шум выстрелами да разрывами гранат. Одного немца, собиравшегося убить пленных, я снял выстрелом в затылок. Всего я сделал двенадцать выстрелов из «Вала», выбив большую часть немцев: отличная была позиция, всех видел. А трое из них сдались, подняв руки и отбросив оружие. Спрыгнув с дерева, я связал этих троих, спешно обыскал их, после чего сбегал и добил подранков.

Добравшись до пленных, первым делом развязал чернобровую – да, это опять она. Да и мужчина в исподнем, покрытый коркой льда, оказался знакомым мне военврачом. А немцы были действительно из СС – егеря. Не удивлён: эти любят издеваться, истязать и пытать.

Сунув руку в котёл (вода горячая, но терпимая), я снял его с огня и вылил воду на врача, чтобы лёд на нём растаял. Чернобровая тряслась от холода, быстро надевая форму, а я стягивал с военврача мокрое исподнее и, сняв с убитых немцев шинели, укутывал его в них. Девушка, одевшись, стала помогать. Потом выдал им оружие, спустил дрон (он пока больше не нужен) и сбегал собрать гильзы от «Вала». Из двенадцати нашёл только десять: как ни искал, двух как не бывало. И времени искать нет.

Вернувшись, я взял на закорки военврача. Его бил озноб, чернобровая уже влила в него целую фляжку спирта, и тот мигом опьянел. Его срочно нужно в тепло. Чернобровая конвоировала немцев. Так мы и пошли.

На подходе к деревне я выпустил на опушке световую ракету. Оказалось, обозники уже заняли позиции, тревожно вслушиваясь в звуки лесного боя, вот и встретили нас. Ко мне тут же подбежали два обозника, один в форме, другой в гражданском. Они приняли у меня военврача и побежали к строениям: я велел отнести его в баню, которая как раз была натоплена.

Старшим обозов (один был моего звания – техник-интендант первого ранга) я сообщил, что трое немцев взяты в плен, а все остальные уничтожены, это был взвод СС, и нужно засвидетельствовать факт пыток: нашего военврача раздели и на морозе обливали водой. Услышавшие это бойцы тут же едва не линчевали трёх пленных.

Чернобровую увели в женскую хату, ну а я с бойцами пошёл обратно к месту боя: собирали трофеи и документы для отчётности. Я снова гильзы поискал, одну нашёл (это одиннадцатая), а с последней глухо. Трофеев у меня было немного: пяток разных банок с консервами, патроны к МП и – о чудо, – наш ПТРД-41 с двумя десятками патронов. Прибрал, самый крупный калибр теперь у меня.

Тела наших погибших из оврага мы на носилках доставили в деревню. Факт пыток зафиксировали, свидетелем была чернобровая. Немцев хоронить не стали: два старика из деревни обещали, что на санях вывезут трупы и прикопают в общей могиле.

Закончив с отчётностью, я вскоре отбыл ко сну. Ха, а тринадцатое число не такое и плохое. Хотя немцы, пожалуй, с этим не согласятся.

Рано утром оба обоза двинули дальше вместе. Перед выходом позавтракали: дали сваренную на костре кашу (чуть подгорела, но есть можно) и воду чуть подкрашенную, вроде как чай. Хоть согрелись. Я снова был в форме командира, в уже высохшей шинели, перетянутой ремнями, да планшетка на боку. Теперь всё внимание было приковано ко мне, а я снова со Станкевич ехал.

Утром, перед завтраком, меня отозвала ефрейтор и прямо спросила: почему я её поцеловал? Я и объяснил:

– Я бойцу Станкевич обещал провести урок обучения взрослым поцелуям. А она действительно целоваться не умеет, как, собственно, и вы, товарищ ефрейтор. А так уплачено, время не вышло, а тут вы появились. Впрочем, мне понравилось, вы тоже вполне ничего.

Та глазами захлопала, воробушек в телогрейке и пилотке, а я, посмеиваясь, обошёл её и двинул за своей порцией каши.

Кстати, чернобровая только утром поняла, кто её спасал. До этого-то у меня на лице была белая маска – самодельная балаклава. С ней мы тоже изрядно пообнимались, поревела она. Правда, рукам я воли не давал, как вчера с девчонками, а то они, по-моему, от этого и сомлели.

Старший военфельдшер, к счастью, не пострадала, даже насморка не было, только седая прядь в волосах появилась. А вот военврач был плох, лежал в горячке, пальцам, похоже, хана – отморозил. Чернобровая оставалась с ним, ухаживать за коллегой. Кстати, оба врача и ехали в соседнюю дивизию, обоз которой с нами в деревне ночевал. Обозники, как прибудут, сообщат, что с врачами приключилось и почему они задержались.

Хотели немцев моих забрать – не отдал. С нами они двигаются, шагают следом, привязанные к трём разным повозкам. А по дороге нас нагнала грузовая машина, направлявшаяся в мою дивизию, в ней как раз комиссар дивизии был, вот он и забрал меня и пленных. Поэтому уже через час я был в штабе дивизии, докладывал о том, что случилось, как бой шёл, сколько немцев уничтожил, документы их отдал. И всё это, пока меня оформляли.

Так что приняли меня очень даже неплохо, хотя и были удивлены: немцы часто проникают в наш тыл, но далеко не уходят, а эти далековато были, что странно. Объяснили ситуацию сами немцы. Оказалось, они ждали своих агентов, которых должны были перевести с нашей стороны к своим. А машина с врачами повстречалась им случайно, вот они и решили развлечься. Особист сразу забегал, своим начал звонить, но это меня уже не касалось.

Штаб полка располагался в трёх километрах от штаба дивизии. Встретили меня там неплохо, комполка даже обнял, вглядываясь мне в глаза, но я ничем не выдал своих чувств, хотя он мне не нравился. Начштаба новый, комиссар тоже (прежние погибли), а комполка легко ранен был, но жив.

Вот так я и стал начальником разведки полка – ПНШ-2. Звания с натягом, но хватало, обычно на полк капитана ставили. У меня под командованием два взвода – пешей и конной разведки. Так до вечера и знакомился с ними.

Взводом пешей разведки временно командовал знакомый старшина, он встретил меня широкой улыбкой, и мы крепко обнялись. Всего во взводе восемнадцать бойцов, трое тоже были мне знакомы, из полка ополчения, остальные кто погиб за последние дни, кто в госпитале.

Из конной разведки я опознал троих, тоже из ополчения сюда на пополнение направлены были. Остальных я не знал, как и младшего лейтенанта Алфёрова, что ими командовал. Во взводе всего пятнадцать конников вместе со взводным. Взвод используется для охраны тыла. Иногда особист берёт, ищет немецкие группы в нашем тылу. Именно от схваток с ними взвод и понёс основные потери. Ну да, с клинками наголо на пулемёты. Это каким же умником нужно быть, чтобы так поступать?

Кстати, наш обоз благополучно дошёл, уже сдали всё на склады дивизии и готовились уйти снова.

Вечером на совещании командиров штаба (а я уже оформлен, числюсь за ним), когда очередь дошла до меня, я встал и сообщил:

– Разведка в полку поставлена не очень хорошо, будем налаживать. Завтра с утра постараюсь предоставить карту с отметкой всех немецких позиций перед нами. Надеюсь, чистую карту окрестностей мне выдадут. Предлагаю использовать пеший взвод непосредственно в работе на передовой, а конный взвод разведки на охране тылов. Я готов взять это на себя, сняв обязанности с нашего особиста.

Я не намекаю, а прямо говорю: численный состав обоих подразделений мал, потери большие. Я знаю, что в полку вместе с тылами едва тысяча бойцов и командиров наберётся, но прошу дать пообщаться с бойцами в линейных ротах: может, кого соблазню пойти в разведку. Нужно довести оба взвода хотя бы до двадцати пяти – тридцати штыков. С этим уже можно будет работать. В остальном обеспечены по штатам, по этому направлению вопросов нет, спасибо снабженцам. У меня всё.

Мой намёк поняли. Карт чистых не было, только исписанные. Быстро сыскали Станкевич, и уже в девять вечера она, высунув от усердия розовенький язычок, сидела в моей землянке, которую я делил с особистом, и переносила на лист новую карту. Так до полуночи и рисовала – срочная работа.

А я вышел наружу, отбежал в сторону, чтобы избавиться от свидетелей, и, пользуясь ясной погодой (а то синоптики вскоре пургу и метель обещали), поднял дрон на триста метров и, ведя запись на планшет, облетел весь участок нашего полка, даже соседей чуть захватил. Заглянул и в тыл – два костра, есть там кто-то. Сгонял туда дрон. У одного костра действительно немцы грелись, а у второго вроде наши. Может, ряженые? Но после некоторого раздумья я понял: дезертиры.

Вызвав начальника конной разведки, показал, где расположились две эти группы, выдал свои мысли на их счёт и велел поднимать взвод и работать по ним. Тот козырнул, кроки с карты перекидал на свою и убежал. Я велел ему взять двух пулемётчиков из комендантского взвода, чтобы усилить своё подразделение. Ну, и пошагово описал, что делать, чтобы обе группы взять, уничтожить или частично пленить. Предупредил, что если людей в атаку поднимет, то сам его шлёпну, если выживет.

Закончив работу, Станкевич ушла в землянку, где её устроили. Дивизия на этом рубеже уже две недели вела активные оборонительные бои, и быт уже был вполне обустроен. А я, пользуясь тем, что особист убыл в штаб дивизии, обещая вернуться только к утру, стал наносить на карту то, что видел с дрона. Смотрел на экран планшета и переносил данные на карту. Если что-то плохо было видно, увеличивал, чтобы рассмотреть и разобраться, что я вижу. Даже тылы немцев захватил, отметив три миномётные батареи и шесть небольших складов. Четыре опознал, два отметил как неизвестного имущества.

Времени хватило выспаться. Утром после завтрака отозвал старшину Дёмина и показал карту. Тот подтвердил несколько позиций, по остальному только пожал плечами. Я указал ему блиндаж, отметил тропку.

– Нужно этой ночью проползти и взять офицера. У меня есть трофейный пистолет с глушителем, выдам. Рядом землянка, где целый взвод немцев. Если наши нашумят или потребуется отвлечь внимание, пока языка в тыл тащат, в дымовую трубу кинуть противотанковую гранату, закидать гранатами тех немцев, что наружу полезут, и уходить. В общем, готовьтесь, сил набирайтесь.

Карту я передал начальнику штаба полка. Он быстро собрал совещание, на котором присутствовал и миномётчик. У нас на полк всего одна батарея батальонных миномётов из пяти орудий: свели остатки трёх в одну.

Миномётчик удивился и обрадовался:

– Никогда таких подробностей не видел. Тут даже ориентиры отмечены, чтобы по ним определить, где цели. Все склады и миномёты я накрою, дальности хватит.

– Этим данным можно верить? – спросил комполка, изучая информацию с карты.

– Более чем. Да и результаты будут видны невооружённым глазом. Склады хорошо горят, а миномёты накроем – тише станет, а то ночью спать мешали.

– Хорошо, используйте резерв. Треть, – сказал комполка старшему миномётчику.

Тот, радостный, быстро перенёс данные, включая ориентиры, на свою карту и ускакал, а подполковник повернулся ко мне.

– Что там за бои были в тылу? Мне дежурный по штабу доложил, что ты взвод конной разведки куда-то отправил.

– Уничтожили группу немцев – восемнадцать солдат при одном офицере. Пленных нет. Окружили, закидали гранатами, а потом добили пулемётами. Сейчас я изучаю взятые с них документы, чуть позже передам их начштаба. С нашей стороны один убит и двое ранены. Ну, и ещё группа дезертиров, у хутора расположились. Девять штыков. Пятеро уничтожены, отбивались, с остальными сейчас особист работает. Ближние тылы пока чистые.

– Хорошо. Посмотрим результат работы миномётчиков.

Да, результат был. Наша батарея, разделившись на две группы – в два и три ствола, – кочевала по всей линии обороны полка. А она довольно протяжённой была, тут сложно и полнокровным полком держать оборону, а наши держали таким вот мизерным составом. Впрочем, у немцев тут было второстепенное направление и сил, соответственно, немного.

Я как раз по окопам ходил, общался с комбатами, командирами рот. За день отобрал троих в пешую разведку и двоих в конную, все добровольцы. Их уже переоформляли, командиры знакомились с новичками.

Ну и пока ползал по окопам, не раз видел дымы и взрывы. Один склад громко рванул, явно с боеприпасами. Да и вражеские миномёты постепенно замолчали. Наши миномётчики сначала по ним сработали, а потом по складам и местам расположения полевых кухонь. Комполка разрешил, и весь резерв был использован, три боекомплекта в ноль расстреляли, но все цели были накрыты. Я ночью выпущу дрон, узнаем, какие потери понёс противник. Заодно гляну, как мои разведчики офицера берут.

А что дальше? Дальше так и служил, воевал, иногда со своей снайперской СВТ ходил на охоту, шесть официально подтверждённых уничтоженных немцев на моём счету. Даже завёл учётную снайперскую книжку, мне оформил её начальник штаба. Не то чтобы мне так это нравилось, просто опыт нарабатывал. Обучал меня старший снайпер полка. А мне нравится такая служба. Опытным путём определил, что «мосинка» с прицелом куда лучше и точнее СВТ, поэтому поменял снайперское оружие. Винтовка Мосина идеальна по одиночным целям, а я как раз по ним и работал.

Гром грянул двадцать восьмого ноября. Я к тому времени уже освоился, тылы полка чистые, оба мои взвода пополнены до штатов, активно работают по своим задачам. Пешая разведка за эти две недели притащила уже трёх офицеров. Старшина Дёмин и ещё шесть разведчиков были представлены к орденам Красной Звезды, другие к медалям. Были у них схватки, но обошлось только ранеными.

Мои разведданные больше не ставились под сомнение. По передовой я отговаривался, что работаю с людьми, и подробностей не будет, а по нашим тылам – мол, местные помогают, навербовал, да и лесник местный здорово выручает. Да и главное ведь результат, а он был. Да такой, что двадцать четвёртого мы в ночном бою взяли окопы немцев: мои разведчики сняли часовых и закидали блиндажи гранатами, немногие выжившие немцы бежали. А второй линии у них не было, отбежали и там встали, вгрызаясь в промёрзшую землю.

Кроме того, мы улучшили свои позиции, взяли высоту, где теперь сидят корректировщики гаубичного дивизиона. Стало куда легче. Я артиллеристам цели подкидываю, уже раскатали две батареи гаубиц и штаб пехотного полка. Две атаки на высоту мы отбили.

То, что мной интересуются, я видел. Все предоставленные мной данные Станкевич сразу перекидывала на другую карту, которую доставляли в штаб дивизии. То есть уже через час после того, как я подтверждал уничтоженное за ночь и выдавал новые данные, всё это уже было известно в штабе дивизии. Меня самого тоже пару раз вызывали, опрашивали, рапорты читали.

А тут полковник Рякин, комдив, сделал мне предложение перейти к нему в штаб: мол, полк я уже перерос. Ко мне присматривались в последнее время и видели, что я вполне тяну свою должность, и тут работу потяну. Тем более за то время, что числюсь в дивизии, успел орден Красной Звезды заработать. Это да. Дали восемнадцатого ноября, на награждении присутствовал весь штаб дивизии. По личному представлению комдива наградили, за уничтоженный взвод егерей СС и за спасение наших медиков. Я тогда мысленно посмеялся: осталось «Боевик» получить (это орден Боевого Красного Знамени), и у меня будут все боевые награды, которые сейчас есть в Союзе. Может, и получу ещё, я постараюсь, самому захотелось.

У меня возник резонный вопрос: а кем меня возьмут в штаб? Начальник разведки уже имелся, его зам тоже. Переводчиком? Так я немецкого не знаю; учу, конечно, с помощью штатного переводчика в полку (у меня так-то свой должен быть, но пока не прибыл). А вообще структура разведки дивизии такая. Там есть разведывательное отделение с начальником разведки – капитаном или майором, – он же заместитель начальника штаба дивизии по разведке. У него есть заместитель начальника разведывательного отделения, переводчик и разведывательная рота. Это всё, чем он командует. Полковая разведка ему не подчиняется, но данные через штабы полков к нему стекаются. Вот такая хитрая схема. И куда меня там втиснуть можно?

Оказалось, решение было. Начальник разведки дивизии шёл на повышение в разведотдел нашей пятидесятой армии. На его место – зам, давно пора, до этого он разведбатом командовал, пока тот не усох до роты. Как раз майора ему дадут. А меня – к нему в замы. Вот такой карьерный рост. В принципе, я был не против, по дальности дрона вполне потяну всю глубину позиций дивизии, так что дал добро.

Комполка, конечно, поворчал, но комдив ему явно что-то обещал, так что особо не возражал. Три дня заняла бюрократия. Один командир отбыл с вещами в штаб армии, второй занял его место, ну а я пришёл на должность зама, стал обустраиваться на месте. А на моё прежнее место прибыл из госпиталя некий капитан, который раньше такую же должность занимал.

Разница до меня и после была видна невооружённым глазом. Я, конечно, ресурс дрона берёг, не каждую ночь его гонял, да и погода не всегда способствовала. Но выискивал даже артиллерийские позиции, отмечал на карте, а наши артиллеристы их накрывали. Да так, что за пять дней мы выбили половину артиллерии немецкой пехотной дивизии, стоявшей напротив нас, и это заметно снизило напряжённость обстановки. Выбили бы и всю, да снаряды закончились. А вот у немцев проблем со снарядами не было, и они часто вели артиллерийский огонь.

Почистили тылы по всей дивизии. Тут я работал на информационном поле, штаб покидал, только когда темнело. Начальник разведки командовал ротой, вёл разведывательные мероприятия, а я просто добывал сведения и передавал их начальнику штаба дивизии, и тот по ним активно работал. А информацию по тылам я передавал особистам, и дальше они уже сами работали по тем, кого я обнаружил.

Когда началось Московское наступление, мы тоже двинули. Началась Тульская наступательная операция. Наша дивизия, пополненная за время обороны людьми, техникой и тяжёлым вооружением (теперь она укомплектована на две трети от штата), также двинула вперёд. Любые засады я фиксировал на карте, мы с ходу сбивали немцев и шли дальше. Да так, что вырвались вперёд и тринадцатого декабря оказались в полуокружении. Поступил приказ встать в оборону и ждать, пока линия фронта выпрямится.

А тут от начальника штаба дивизии мне поступило срочное задание, которое меня удивило. Пропал главный финансист дивизии. Он с тылами нагонял нас, имея с собой месячное денежное содержание дивизии, и вот не добрался. Причём денег тоже нет, а двигался он с обозом.

Вообще, я стал ценным штабным работником, начальник штаба, да и комдив, надышатся на меня не могли, вполне понимая, что штабную разведывательную деятельность в основном тяну я, а мой начальник занимается ротой и прямой разведкой по маршруту движения дивизии – это милее его сердцу, чем работать с бумагами и картами. Штабная работа – это не его. Такое положение вещей устраивало всех, включая меня. Никто никому не мешал, так и работали.

Начальник разведки активно использовал получаемые от меня свежие разведывательные данные, и наш штаб был переполнен взятыми разведротой трофеями. Тут и техника, и вооружение. Одних легковушек было два десятка. Даже отбили дивизион бывших наших 122-миллиметровых гаубиц, который немцы к рукам прибрали. Начальник артиллерии дивизии тут же начал формировать дивизион с нуля. Остальное, оформив списки трофеев, мы сдавали тыловикам армии.

Так что неплохо так воевали, штаб армии нас хвалил и в пример ставил, а тут такое. Комдив уже напряг поисками финансиста особистов, а начштаба решил привлечь меня. Правда, попросил далеко не удаляться: явно волновался, как бы ещё и я не пропал, он ведь отвечал за меня перед комдивом.

Прежде всего я пообщался с обозниками. Они были нервные: с ними только что разговаривали особисты. Да, финансист ехал с ними, вместе с охранявшим его бойцом. А тут рядом остановилась машина, обычная крытая полуторка. Ехавший в ней интендант, видимо, не чужой был финансисту: разговаривали они как старые знакомые, обнимались. Ну, и финансист с бойцом пересели в машину и уехали. Больше их не видели. Перестрелки постоянно слышались то тут, то там, вот и поди пойми: может, те, на машине, попались какой-нибудь группе немецких окруженцев?

Я взял штабную машину – трофейный «Опель». Его к штабу дивизии приписали, водителя не было, сам сидел за баранкой. Добравшись до восемьсот восемьдесят пятого стрелкового полка (от них было ближе всего к тылам), я приметил Станкевич. Да, эти динамщицы были одной из причин, почему я ушёл в штаб дивизии. Дальше поцелуев дело не сдвинулось, да ещё и шипели обе: одна – «ну и иди к своей еврейке», вторая – «ну и иди к своей ефрейторше». Я понял, что меня попросту разводят, и просто сошёл с дистанции.

Разведка полка вывела меня за линию охранения, там лесок был. Оставив разведчиков, я прогулялся по лесу. Следы видел рядом – похоже, немцы уходили. Потом поднял дрон, хоть и не любил это днём делать. Сначала убедился в своей безопасности, потом нашёл дорогу и определил примерный район, где финансист пересел на машину, ну а дальше по следам, сверху их хорошо видно, от следов обоза они заметно отличаются.

Машину я нашёл, расстреляна, рядом – полураздетые тела пятерых. Финансист и боец тоже были. Похоже, залётная группа немцев поработала. Поискал и нашёл их следы. Хм, не так уж далеко идут.

Вернув дрон, я вышел к постам охранения, где меня дожидались разведчики, а после к машине – и в штаб.

Пока сообщал, параллельно делал метки на карте:

– Нашли мне машину, вот тут стоит. Финансист наш убит, боец тоже. Там с ними ещё трое. Шинели, валенки и шапки сняли. Немцы. По следам вот сюда идут. Другая группа выяснила, что немцы вот тут, идут в этом направлении. Вроде мешок финансиста с ними, но бойцы не уверены. Ну и вот в этих шести местах немцы, от взвода до батальона, к своим прорываются.

Комдив сразу отправил разведчиков на перехват немцев, убивших нашего финансиста, а на остальных навёл артиллерию: снаряды пока были, обозники доставили. В общем, шла обычная штабная работа, свежие разведданные сразу пускались в дело. Я также взял карту и с планшета отметил, где немцы и где брошенная техника стоит, чтобы первыми успеть: мы автобат восстанавливали. Тут карта полная, а не так, на глазок.

Карту передал начштаба – и отдыхать. Я прошлую ночь почти не спал, как и остальные. Отбивались от залётных немцев, случайно вышедших на наш штаб. Две роты их там было, упорные, через нас пройти хотели.

Вообще, штаб дивизии, части тыла и один стрелковый полк стояли в довольно крупном селе, заняв оборону. Само село не сильно пострадало от осенних и зимних боёв, что редкость, так что было где устроиться. Штаб расположился в здании школы, а мне, как штабному командиру, выделили место в одной из хат. Я тут не один устроился, кроме меня ещё шесть командиров. Дойдя до неё, я ополоснулся над тазиком (хозяйка воды нагрела, обещала баньку к вечеру) – и спать.

А вот очнулся непонятно где. Голова болит, холодно, аж трясёт, хотя вроде одет тепло. Меня явно везли на санках по лесу: я видел медленно уплывающие назад голые ветви деревьев. Осмотрелся и понял: немцы. Выкрали? Во дают! Хорошо сработано, аплодирую стоя. Даже не проснулся, а ведь я чутко сплю. Интересно, а во что меня одели? Я ведь свою форму перед сном по старой привычке убирал в хранилище. Ага, шинель моя, она сохла у печки, как и валенки. Надеюсь, хозяйка не пострадала, эти вполне могли её и убить.

Видел я пока пятерых: спины двоих, буксировавших меня за верёвку, ещё двое с одной стороны, оба в форме командиров НКВД, и пятый с другой стороны, в немецкой форме, вроде вермахт. За нами, похоже, ещё идут: я слышал скрип снега и дыхание нескольких человек. Головой я не дёргал, только глазами шевелил, впрочем, и это не осталось незамеченным. Раздался гортанный возглас, и санки остановились. Мои разведчики, кстати, такие же использовали в полку: буксировать пленного куда легче и проще.

– Товарищ Одинцов, рад, что вы очнулись. Думал, излишне сильно ударили, уже девять часов в беспамятстве, – обратился ко мне один из ряженых в форме НКВД. В его голосе был лёгкий акцент. Уверен, он под кого-то из Прибалтики маскировался, а так немец и есть.

Голова у меня болела, эта да, крепко мне по ней заехали, вон даже сами немцы забеспокоились. Однако меня больше интересовало, как же я их пропустил. Ведь я показал своим всех немцев, которых обнаружил дрон, пока я его гонял.

Ответ мог быть только один: они укрывались там, где дрон не мог их обнаружить. Блиндаж, какое-то строение. Поэтому я спросил:

– Вы в каком-то строении прятались?

– Угадали, – удивился тот же ряженый. – На разбитом складе у села, в подвале овощехранилища. Дальше дело техники, вычислить вас было несложно. Жаль, во время поездки не удалось вас взять, поэтому выкрали из дома. Правда, целую роту пехоты пришлось отправить на верную смерть, чтобы отвлечь внимание, пока вас похищали, но они сделали доброе дело.

– Понятно.

На этом разговор закончился. Меня подняли с санок – сам же мог идти, – и мы двинули. Связали крепко, пока не сбежишь, немцев было полтора десятка, из них шестеро ряженые. Причём в форме НКВД только двое, остальные под обычную пехоту маскировались.

Мы прошли так около километра, меня плотно охраняли, каждое движение отслеживали несколько внимательных глаз, а я всё прикидывал, как же мне свалить. Но тут мы вышли на укатанную дорогу, вившуюся по опушке леса. По ней двигалась колонна немецкой техники и танков, на шум движения мы и выходили.

Те, что были в форме вермахта, пошли вперёд и быстро договорились о машине – обычный «Опель-Блиц» с солдатами в кузове, которые его уже покидали. Тут уже и мы вышли, ряженые тоже. Устроились в кузове машины, которая уже развернулась (колонна к передовой шла), и покатили куда-то дальше в тыл. Нет, с этими на рывок не уйти, не дадут, быстрее завалят, а я этого не хотел. Ладно, ждём подходящего момента.

Шли на приличной скорости, машину мотало из стороны в сторону. Больше двух часов в пути были. Я уже совсем замёрз и рук почти не чувствовал. Тёр их друг о друга, согревая пальцы, а меня каждый раз проверяли: не развязываюсь ли? Вот, видимо, по мосту проехали: под колёсами настил перестуком досок прошёлся. Потом несколько раз повернули. Задний тент мотался, и я мельком видел дома и улицы. Это не деревня, город какой-то.

Вскоре машина остановилась у какого-то здания. Немцы посыпались наружу. Ну и меня достали. Я быстро осмотрелся из-под сползшей на глаза шапки, похоже, ушанки. Это точно город, здания кирпичные и деревянные в два этажа. Неподалёку застыли несколько местных, разглядывая меня, некоторые с испугом. Я настолько хорошо был связан, что невольно привлекал внимание.

– Эй, ряженый! Что за город?

Тот бросил на меня косой взгляд и сказал:

– Заткнись.

– Можешь не говорить, узнал уже. Это Мценск. Вон вижу отсюда железнодорожный мост, где ремонт идёт. Это я его охранял, мой взвод. Роту ваших диверсантов уничтожил, два броневика были и четыре грузовика, полные ваших солдат. А потом все три моста я взорвал.

Ряженый подошёл и тыльной стороной ладони ударил меня по лицу, несильно, но губы разбил.

– Я же сказал: заткнись.

После этого он велел конвоирам завести меня в здание, похоже, административное какое-то. Вообще, я немецкий недавно учу, но тут разобрался, о чём говорили. Выплюнул кровь на снег и пошёл за конвоиром, ряженый последовал за нами.

Меня развязали. Под шинелью оказалось только исподнее. Как не замёрз, сам не понимаю, пальцы плохо гнулись, но вроде не обморозил. Дали горячего чаю – а, эрзац, но хоть пальцы отогрел – и завели в кабинет.

А там рожа знакомая. Ромбовый. В форме полковника вермахта.

– Вот блин, только тебя, урода, тут и не хватало.

– Узнал, – констатировал тот, пропустив грубость мимо ушей.

Хотя нет, не пропустил.

Потерев затылок после затрещины, я посмотрел, как тот вернулся за стол.

Последовал вопрос:

– Где автомат?

– Да дался вам этот автомат. Выкинул я его, выкинул!

– Хорошо, поедем в те места, где выкинул, сапёры миноискателями каждый метр проверят. Не найдём – накажем.

В кабинете нас было четверо: два солдата, стоявшие за моей спиной (не из тех, что меня похитили, другие), я и этот полковник. Я уже подумывал, как достать оружие и перестрелять их, благо развязан, но медлил из-за светового дня снаружи: ночь – вот моя помощница.

Тут дверь открылась, и стремительным шагом зашёл какой-то генерал. А я его сразу опознал – Гудериан. Разве он ещё тут? Его же вроде куда-то отправили, пленные офицеры говорили, что якобы сняли с должности, а на его место – другого генерала. Мол, не оправдал доверия Гитлера, не взял Москву, вот его и сняли.

Гудериан был не один, со свитой, так что не дёрнешься, я свои силы реально оценивал. Генерал что-то резко спросил у ромбового, с интересом рассматривая меня. А я ему язык показал. Тот от неожиданности опешил, потом засмеялся. Правда, быстро оборвал смех, но изучать меня продолжил.

Вообще, можно было бы раскидать гранаты и автоматом положить всех, но здание мне не покинуть, меня здесь положат, это точно. Убить генерала было бы неплохо, но свою жизнь я ценил больше, так что ждём темноты.

Гудериан о чём-то экспрессивно говорил с ромбовым, тот тоже в долгу не оставался, отвечал. Наконец я не выдержал и сказал:

– Говорите чётче и медленнее, а то я не всё понимаю.

В этот раз затрещина прилетела от охраняющего меня солдата. А вот полковник отчего-то весело на меня взглянул и объяснил:

– Генерала интересует источник поступающей к тебе информации. Мы внимательно за тобой наблюдали. Именно ты передавал сведения штабу своей дивизии, поэтому она так успешно и наступала, нанося нашим войскам большие потери.

– О, господин полковник, вам этого не понять, это не для средних умов. Дар у меня от бабушки, царство ей небесное. Она умела ворожить и меня этому научила. Это несложно: две капли опиумной настойки, косяк марихуаны и немного кокаина – и вам откроется астрал. А там вся информация, знай выкладывай на карту, что тебе нужно. Вот так я её и получал.

– Шутишь, значит?

– Какие шутки? Ваша аненербе вон шаманов тибетских вывезла в Германию и работает с ними. Чем я хуже? Я лучше шамана.

– Откуда ты знаешь о секретной организации Третьего рейха, мы ещё выясним, как и то, откуда сведения получал. А пока пусть тебя оденут. До Берлина добираться воздухом будем, а наверху холодно.

Он отдал несколько приказов на немецком и продолжил общаться с генералом, а меня вывели из кабинета и выдали слегка ношеную форму командира РККА. Ряженых ограбили? Впрочем, знаков различия не было.

Я надел форму, сверху снова шинель, потом шапку, на ногах валенки. Ух, отогрелся. Вскоре пришлось снимать шинель и шапку: в здании довольно тепло было. Меня покормили – ну наконец-то, а то кишка кишкой играет. На первое был горячий суп-гуляш из овощей с мясом, ничего так, а вот второго не было. Хотя супа было много, я наелся. Выдали ещё два куска хлеба, сыр и чай – для офицеров, не эрзац.

Снаружи уже темнеть начало, когда мы собрались, и поехали куда-то за город. Я в легковом авто с полковником, плюс два бронетранспортёра. Генерал, к сожалению, не с нами.

Уехали мы недалеко, на полевой аэродром, где разместилась фронтовая авиация. Нас ожидали: тут стоял трёхмоторный транспортный самолёт. Вот и меня туда, причём попутным грузом, так как были ещё мешки с почтой и пяток офицеров. Генералов не было.

Меня связали, чтобы не доставлял проблем. Вскоре самолёт разогнался, оторвался от полосы и, гудя моторами так, что будь у меня пломбы, они бы все повылетали, натужно потянул в сторону Германии.

А вот теперь можно бежать. Германия мне интересна, но только при условии, что я войду туда с советскими армиями.

В самолёте находились полковник с двумя подручными, оба офицера, шесть попутных пассажиров – пять офицеров и один гражданский – и экипаж. Остальное место занимала почта, так на мешках было написано. Жаль, Гудериан соскочил, не досталось мне счастья лететь с ним на одном самолёте.

Медлить не стал. Мы ещё набирали высоту, когда верёвки, которыми я был связан, исчезли, а в обеих руках у меня появилось по парабеллуму. Открыв огонь, я сначала убил обоих офицеров из охраны, потом полковника (он мне не нужен), а затем в быстром темпе завалил и остальных, кто был в салоне. Тут вдруг в салон заглянул лётчик с пистолетом в руке, я и их расстрелял через стенку. Пробежавшись, сделал контроль.

Самолёт вёл себя странно, но пока летел. Первым делом я подошёл к полке у кабины, где лежали парашюты, три штуки. Если бы их не было, я трижды подумал бы, прежде чем устраивать стрельбу. Причём на лётчиках парашюты были, а вот на пассажирах почему-то нет.

Путаясь в ремнях, я сумел застегнуть парашют. Потом собрал документы, ремни с пистолетами, поискал что ценного – так, мелочь была. Затем, открыв дверцу самолёта, который летел уже как-то боком, шагнул наружу и дёрнул кольцо. К счастью, купол открылся штатно, и дёрнуло серьёзно. А правду говорят, что некоторые парашютисты от рывка при открытии парашюта получают контузию. Хорошо, что челюсть сжал, а то лязгнул бы зубами.

Самолёт, гудя, скрылся в ночи, а я медленно куда-то опускался. Вряд ли далеко от Мценска улетел, ставлю километров на пятьдесят. Постараюсь вернуться, пристрелить генерала (снайперка при мне) – и к своим, а то мало ли что подумают. Да и наша дивизия хорошо наступает, стоит держать прежний темп. Как же достали меня немцы с этим автоматом, бесят.

А вот и земля. Похоже, тут железная дорога: рельсы блестят, а шпалы под снегом в темноте не видно. Приземлился на склоне, кувырком пошёл вниз. Уф, не поломался. Собрал купол, убрал вместе с парашютной сумкой в хранилище, на ноги лыжи, палки в руки и рванул в сторону Мценска. Стоит поторопиться.

И тут мне повезло: со спины меня нагонял эшелон. Быстро убрав лыжи и палки, я поднялся на насыпь, лёг на снег и, когда меня обдало паром и теплом, разбежался и ухватился за подножку. Так и устроился в нише под вагоном. А в эшелоне пехоту везли.

Доехал я за час: оказался ближе к городу, чем думал. В городе эшелон сбросил скорость, и я соскочил. Отбежал к зданиям, осматриваясь. Дрон использовать не смогу: снегопад, нелётная погода. Придётся так. Вот я и крался, надев белый маскхалат, и в случае опасности просто на снег ложился.

Так я добрался до центра. Не сразу, но нашёл здание, где меня допрашивали. А там свет горит. Любопытно. Машин у здания почти нет, одна легковушка; если бы генерал был, их было бы куда больше. Стал искать по городу, нашёл скопление автомашин. Похоже, штаб армии тут, но здесь генерал или где отдыхает, не знаю.

А тут раз – на крыльцо вышли аж три генерала, и Гудериан среди них. Закурили. Время – восемь вечера. Я с ромбового часы снял и себе на кисть надел, так что время точное. Быстро достав СВТ, поменял магазины – вставил тот, где патроны с разрывными пулями, сам надпилы делал. Взвёл затвор и зачастил выстрелами. Успел по паре пуль в каждого генерала всадить – это наглухо, – а затем и в других офицеров, пока магазин не опустел. Тут расстояние – четыреста метров, вполне хорошая дистанция.

А вот что теперь делать? О путях отхода я как-то не подумал. Так что рванул прочь, надеясь, что пронесёт. Где бы заныкаться? Сильно сомневаюсь, что смогу теперь покинуть город. Сейчас всех поднимут, от гарнизона до всех частей, находящихся на территории города. Чёрт, что ж я раньше об этом не подумал?! Могут быть репрессии среди мирных жителей: расстреляют в отместку, немцы это любят, ничуть не смущаются и не стесняются. Помнится, они поступают так, если не могут найти виновных. Значит, придётся уходить с перестрелкой, уводить немцев от города. Шанс, конечно, мизерный, что горожанам не достанется, но он есть. Да мне жить тошно будет, если узнаю, что из-за меня горожан расстреляли.

Решив так, я изо всех сил рванул прочь. Тут склады, есть шанс укрыться, пусть и временно. Перебрался через забор, это оказалось несложно: с моей стороны был сугроб в полтора метра. Срезав из ППШ часового у ворот большого склада и постреливая дальше, где были ещё часовые у пакгаузов, тоже палившие по мне, я подбежал к складу и просто убрал кусок ворот с замком, бросив их тут же. Улика, конечно, но я всё равно планирую сжечь склад.

Проникнув внутрь, я быстро осмотрелся с помощью фонарика. Луч света заскакал по стеллажам, и я понял, что нахожусь на складе медикаментов. Судя по крикам снаружи, склад окружали. Я быстро установил растяжку на воротах, гранату усилил противотанковой и побежал вглубь, быстро осматривая надписи на упаковках.

Нашёл самое ценное, что тут было – пенициллин. Я на него и рассчитывал, когда понял, куда попал. Правда, было его тонны две, а я смог забрать лишь шестьсот килограммов: больше места не было. Подумав, выложил часть трофейного оружия и бочку с бензином на двести литров (потом ещё добуду), и взял ещё триста кило в упаковках. Причём ящики не брал, это лишний вес, вскрывал и в бумажных упаковках прибирал. Кроме пенициллина взял также одну упаковку стеклянных шприцов.

Ну а потом я вскрыл бочку с бензином и опрокинул её, а из канистры разлил дорожку до стены склада. Убрал кусок стены (а хранилище полное, пришлось часть вещей выложить, чтобы его взять, а потом, когда кусок выкинул, вещи обратно вернуть) и, перебравшись в соседний склад, поджёг бензин. Вовремя успел, как раз граната рванула у ворот. Снаружи вопили немцы.

А я двинул дальше и, поднявшись по стеллажу, забрался к самой крыше очередного склад. Когда убрал часть крыши, внутрь упал целый сугроб. Я вылез на крышу и осмотрелся. Батальона два немцев суетились у полыхающего склада, а все остальные склады были окружены цепочкой солдат. Обложили, гады.

Опа, а меня заметили – глазастые, сволочи. Достав пулемёт МГ, длинной очередью засадил по плотному строю солдат у полыхающего склада. Около двадцати повалились, остальные или залегли, или разбежались. Эх, сюда бы танк, вроде той «четвёрки», на которой я генерала привёз, я бы на нём прорвался.

Кстати, о судьбе танка мне ничего не известно. За ним прибыли на следующий день после нашего отбытия в Москву, а до этого он, отмытый от грязи, стоял у штаба полка, став для жителей города своеобразной достопримечательностью. Забрали его танкисты, своим ходом погнали, а тот взял и сломался на окраине, да так, что ни туда, ни сюда. Ещё бы, у немцев техника хрупкая, частого обслуживания требует, а у меня и бензин не той марки, разбавлял с тем, что в баке был. В итоге на тросах утащили, и что с ним дальше было, я не знаю. Да и не выяснял, мне он был неинтересен. Помог, вывез, спасибо на этом.

Я огляделся вокруг, однако ничего похожего на танк не обнаружил. Четыре бронетранспортёра вижу, но это не то. Расстреляв всю «улитку», бросил пулемёт на крыше и спрыгнул обратно на склад, а то уже пули над головой засвистели, а часть немцев от горевшего склада бежали сюда.

Присев на ящик, я задумался. И что делать? Да сдаваться, что же ещё? Чую, побьют, но хоть живым оставят. Уверен, будет публичная казнь.

Вздохнув, глянул на ящик, на котором сидел, и открыл соседний. Хм, знакомые банки, саморазогревающиеся, с консервированным мясом, они в солдатские пайки идут. Выложив из хранилища немного оружия и боеприпасов, канистру с бензином и канистру с водой, взял тридцать банок. Потом побегал, поискал и прибрал десять упаковок с шоколадом – килограммов пятьдесят будет, швейцарский, судя по надписям.

Ну а после, подорвав гранатами ворота, стал вести переговоры с немцами. Они быстро нашли переводчика, и я сообщил, что я лейтенант, Герман Безымянный, бежал из плена, из лагеря для командиров, нашёл оружие и застрелил генералов. В общем, подтвердил, что это моя работа, после чего покинул склад с поднятыми руками.

Ох, как меня били! Сжавшись в комок на снегу, я пережидал эту вакханалию. Да они больше мешали друг другу. Наконец офицер рявкнул, и злые солдаты расступились. Мне разбили нос, лицо в крови, но в целом не сильно пострадал. Ну подумаешь, всё тело в синяках.

Меня связали, закинули в кузов грузовика и куда-то повезли. Оказалось, в следственный изолятор. Тюрьма тут тоже была, но сгорела. Определили меня в камеру-одиночку. Видите, из кольца окружения я вырвался, теперь из изолятора нужно и можно сбежать. Ночь только началась, десять вечера, успею свалить. Понятно, что весь город поднят, но преступника уже поймали, постепенно должны успокоиться. Одно радует: меня не опознали как Одинцова. Прежде чем выйти к немцам, я вернул в хранилище маскхалат и всё ценное, что при мне было. Сейчас достал наручные часы ромбового и застегнул на кисти.

Медлить не стал: ещё стихали шаги двух конвоиров, а я уже действовал. Убрав кусок двери, вышел и направился к выходу, держа в руке «глок»: другого оружия с глушителем, кроме «Вала», у меня не было, вальтер остался у старшины Дёмина. Пришлось подождать: в коридоре стояли конвоиры, что-то обсуждали. Но вот они разошлись, и я, покинув изолятор, смог выйти наружу. Офигеть, даже часового не было.

Снова накинул на себя маскировочную накидку и направился к вокзалу: там вроде технику разгружали, и танки были. Действительно, обнаружил три «четвёрки». Ключ от люка у меня был, сохранил с того дня, как «четвёрку» угнал, а тут танки того же типа, видимо, новые, с завода, на пополнение частей. Часового у танков я снял выстрелом, глушитель приглушил хлопок, а чтобы замаскировать его, я громко закашлял: кашель не так привлекает внимание, как непонятные хлопки, похожие на выстрелы. Я так уже делал.

Запустив двигатель (хм, а он тёплый, их прогревают, топлива полбака где-то), я рванул с места и погнал к выезду. Хорошо, что мне эта бронемашина попалась, я тут управление неплохо знаю.

Проехав по мосту, я раздавил будку с часовым. Тревога в городе ещё не поднялась, и по мне даже не стреляли: видать, считали, что свой, пьяный, может. Дальше была полевая дорога, и я погнал по ней. Встречную колонну грузовиков пропустил. Вообще, подумывал таранить и давить, но опасался повредить свой транспорт. Оно мне надо? Чем позже брошу, тем меньше на своих двоих топать. Снег продолжал идти, он хорошо маскировал меня. Чуть позже он стал мелким и колючим, а потом и вовсе прекратился. Температура воздуха явно понижалась.

И вдруг удар по танку, как будто гигантской рукой его притормозили, и тут же второй. Меня серьёзно оглушило, но вспышку впереди я рассмотрел. Из пушки бьют: видать, предупредили, что угнан танк, и поступил приказ остановить.

Танк тем не менее продолжал двигаться, поэтому я свернул с дороги, задрав передок, перевалился через сугроб (тут дорогу чистили, наскребли) и погнал дальше. Вслед мне били, но попаданий не было, хотя я видел в приборы, как встают разрывы перед танком. Ехать по снегу – это не то что по дороге, а я ещё крутился, зигзаги делал, и скорость упала километров до пятнадцати, ну, может, двадцати километров в час.

Чуть дальше снег с поля был почти сметён ветром, тут танк резвее пошёл. Впереди виднелся лес, но доехать до него я не успел: ещё один удар, как пинок, и движок смолк, потянуло гарью. Открыв люк, я выбрался и побежал к лесу, а потом упал и пополз: стреляют. А танк полыхал, зараза, подсвечивал меня. Хорошо, что накидка на мне. До деревьев метров двести было, я их быстро преодолел, а войдя в лес, достал лыжи и на них побежал дальше. Нужно валить, а то как бы район не оцепили. Убийцу трёх генералов будут искать всеми силами.

Мне всё же удалось уйти. Километров двадцать отмахал, как-то вошёл в ритм и шёл вперёд, только трижды останавливался, чтобы выпить по кружке чуть подслащённого чая. Когда рассвело, я уже определился, где нахожусь, и направлялся к позициям своей дивизии. Тут километров сорок от силы по прямой, если, конечно, дивизия на том же месте стоит, а не двинула вперёд, как фронт выровнялся. Канонады почти не слышно, далеко ещё. Звуки разрывов слышал, но это наша авиация работала, что пока большая редкость.

Углубившись в лес, я так и двигался по нему, пока не вышел на противоположную опушку. Мороз стоял сильнейший, аж деревья трещали, стволы лопались с таким звуком, словно стреляли вокруг. Я уже в ватник переоделся и в ватные штаны. На лице маска, так я до носа ещё шарф замотал, он уже инеем покрылся. На руках у меня рукавицы из беличьего меха, такие лётчикам шьют. Труженики тыла прислали подарки фронтовикам, и мне вот перчатки достались, как раз мой размер, очень понравились.

Встав на опушке, я задумался, прислонившись к дереву. Впереди открытое поле; если двинуть вперёд, даже в маскхалате буду виден издалека: горизонт серый, почти синий, на его фоне я буду выделяться. А можно остановиться и передневать: я, честно говоря, вымотался. Но проблема в том, что, возможно, погоня на хвосте: немцы упорные, если встанут на след, не отстанут, а сокращать расстояние между нами мне не хотелось бы.

Пожалуй, стоит глянуть с помощью дрона, но ему такой мороз противопоказан. Я, конечно, дорогой брал, всепогодный, но рисковать им всё-таки не хотелось. В инструкции чётко сказано, что для работы ему необходима температура не ниже минус тридцати пяти. А тут, поди знай, могла и до сорока упасть, вон как деревья трещат. Дрон – мой хлеб, благодаря ему я в штабе определённый авторитет наработал, и не хотелось бы его терять: не будет его – меня оттуда мигом пинками на передовую погонят.

Я уже решил было дёрнуть дальше, да замер, так как боковым зрением засёк движение. Неужели немцы? Я по прямой не шёл, опасаясь, что в этом случае они перебросят силы вперёд и перегородят мне дорогу. Примерный мой маршрут они знают, но я петлял то влево, то вправо – поди слови. Наверняка посты на высотках выставили, но я и их избегал. Тут никаких сил не хватит перехватить, тем более когда их оборона трещит и они отступают.

Однако это оказались не немцы. Проваливаясь в снег, шагали трое – в унтах, утеплённых комбинезонах, в шлемофонах и рукавицах, как у меня. Опустив бинокль, я цыкнул языком. Это лётчики, причём наши. Совсем рядом, метрах в двухстах от меня. Если бы я поднял дрон, сразу бы их увидел.

Убрав бинокль обратно, я сунул два пальца в рот и громко зашипел. Блин, когда научусь свистеть?! Сколько уже пытался. Ну ладно, не получилось и не получилось. А вдруг смог бы? Содрав шарф и маску, сложил губы дудочкой и засвистел. Они услышали, присели, один залёг. Помахав рукой, я поправил маску и шарф и, отталкиваясь палками, направился к ним. Они настороженно наблюдали за мной. Маскировочная накидка обезличивала меня, поди пойми кто, но раз так нагло прёт и один, значит, свой.

Когда я подкатил, один из летчиков встал. Козырнув, я представился первым:

– Старший лейтенант Одинцов, разведка двести девяностой стрелковой дивизии.

– Старший лейтенант Губарев, командир звена, шестьдесят первая смешанная авиадивизия.

– О, так вас же отвели с передовой на пополнение и комплектацию? – сказал я, пожимая ему руку.

– Вернули, как наступление началось. А про вашу дивизию слышал, хорошо наступаете.

– Это да.

– Вы тут, значит, проведите разведку?

– Нет, до моей дивизии далеко. Я из плена сбежал. Идём в лес, думаю, минут десять у нас есть. Чаю попьём, поедим, а то проголодался.

Я поручковался и с остальными – штурманом-бомбардиром и стрелком-радистом. Их СБ сбили ещё вчера, почти сутки они в тылу у немцев.

– Так ты не пустой?

– Нет, я всегда с носом в табаке и губами в варенье, – усмехнувшись, ответил я.

– Да, хорошо живёшь.

Мы вернулись в лес. Я дал стрелку топорик, лапника нарубить, а сам отбежал и вскоре вернулся с медвежьей шкурой, сидором, в котором были немецкие саморазогревающиеся банки, и котелком парящего чая. Пока лётчики по очереди, через край, жадно пили чай, я проткнул четыре банки с мясом и, пока они разогревались, шипя и паря, нарезал буханку хлеба на четыре крупных куска. Вот так мы и поели. С голодухи нормально, сделали вывод лётчики.

Потом они рассказали, как их сбили, а я описал, как меня похитили. Только свои способности не выдавал, рассказывал, как сам немцев облапошивал, убивал конвоиров и бежал, причём дважды. В самолёте, мол, повезло: из прорехи мешка торчала рукоятка пистолета, причём нашего ТТ – видать, кто-то из экипажа перевозил трофеи. Проверил незаметно – заряжен, и начал стрелять, благо не связали. В общем, фарт есть фарт. Рассказал, как с парашютом прыгнул и как потом выследил в Мценске Гудериана и застрелил его, а с ним и ещё двух генералов. О том, как меня в танке подбили и я вылезал из него, уже почти горящего, тоже рассказал.

– Думаю, вы теперь понимаете, какая за мной погоня, – закончил я рассказ.

– Слышал я про этого генерала, – сказал старлей. – Неужели так разозлились?

– Представим ситуацию: товарища Сталина убили, и есть след убийцы. Вы рванёте по следу? А немцы своего Гудериана обожали не меньше. Знаете, как меня били, когда я сдался на блокированном складе? Если бы не плотная зимняя одежда на мне да они не мешали бы друг другу, убили бы.

Лётчики мгновенно оценили ситуацию.

– Так может, пойдём уже? – тревожно осматриваясь, предложил старлей. Остальные тоже напряглись.

– Вот именно.

Отбегать я не стал: свёрнутую шкуру понёс стрелок, а сидор с консервами и котелком – штурман. Вторую буханку хлеба я нарезал на четыре части, и каждый свой кусок сунул за пазуху, чтобы не замёрз, как если бы в сидоре был.

Так и рванули по полю прямо днём. Иногда я замирал и в бинокль изучал горизонт. Пока чисто. Так и двигались. Тут поля, снег почти смело, солома торчала – в общем, лётчикам бежалось за мной вполне комфортно, хотя от них уже пар шёл, всё же мне на лыжах легче. Километров семь отмахали, с двумя перерывами. Два-то летуна ничего, хорошо темп держали, а штурман-младлей послабее, ему часто отдых требовался.

Наконец нам овраг попался, спустились в него. Впереди дымы, но не бои – то ли деревня, то ли какая немецкая часть. До наших ещё идти и идти.

– Всё, не могу больше, – выдохнул штурман и осел на снег.

– Ждите здесь, я за машиной. Там, похоже, немцы, угоню что-нибудь и подъеду. Увидим, что попадётся. Тут по полю и на грузовике можно гонять.

Оставив летунов (пусть в себя придут), я рванул дальше по дну оврага, который тянулся почти в нужную сторону. А дальше у рощи действительно стояли немцы. Ремрота, как я понял: видел брызги сварки, потом и кувалдой работали. Как раз пробовали на ходу отремонтированную машину. Немцы любят комфорт, в такую холодину они вряд ли покинули бы тёплые дома деревушки, которая была рядом. Но в том и дело, что большая часть работ шла в огромном шатре, там внутри стояли насколько машин, дымила печка вроде буржуйки. Вот в таких комфортных условиях они и работали, а снаружи старались быстро перебегать из одного тёплого помещения в другое. Только часовые маячили на охране, да и тех каждый час меняли.

А восстановленной машиной был немецкий танк четвёртой модели, так что выбор, что угонять, передо мной не стоял. Танк как раз подогнали к заправщику и, не соблюдая технику безопасности, не глуша, начали заправлять. Заправщиком выступал грузовик с бочками топлива в кузове.

К полю, где я укрылся, особого внимания не было, посты стояли со стороны рощи, оттуда проще подобраться. Были также два пулемётных гнезда с круговым обзором, вот они меня больше всего напрягали. Убрав лыжи, я покинул овраг и медленно полз, постепенно приближаясь к немцам. Поле было изрыто следами гусениц: видимо, его использовали как танкодром для проверки техники. Мне это было на руку: на ровном снежном насте меня быстро заметили бы, а так я полз в колее гусеницы, внимательно отслеживая обстановку и замирая в случае опасности.

Заправка закончилась, и танк поехал в мою сторону. Когда он поравнялся со мной, я вскочил и запрыгнул на корму, чуть не сорвавшись под гусеницы. Прижавшись к башне, пополз к передку. Из открытого люка торчала голова водителя, увенчанная наушниками. Я выстрелил в него из «глока» и, перебравшись к нему, просто столкнул на пол. Танк так прямо и полз, удаляясь в поле. Водитель должен был свернуть к стоянке техники, но по понятным причинам не мог этого сделать.

Тут танк наехал на кочку и меня хорошо так тряхнуло. Чёрт, маскхалат кровью испачкал. Я повернул к своим и помчал, набрав скорость до тридцати километров в час. За мной облаком взметнулся снег. А тревоги не было: машина в зимнем камуфляже и, похоже, меня не увидели. Либо никто не понял, что «четвёрку» угнали. Может, решили, что водила просто дополнительный тест устроил машине, поэтому и не обеспокоились. Даже когда я покинул импровизированный танкодром (дальше старых следов гусениц не было), тревогу всё ещё не подняли. Свой же на машине катается, чего беспокоиться?

Я чуть было не проехал мимо своих, но они поднялись и замахали руками. Я свернул и подкатил, остановившись на кромке оврага. Летуны быстро подбежали к танку, я открыл люки, мёртвого немца выдернули и сбросили в овраг. Выдал всем наушники, чтобы между собой можно было общаться, и мы покатили дальше уже вместе.

– Всё взяли? – уточнил я по внутренней связи.

– Я только шкуру бросил, – сообщил стрелок, пока штурман отчитывался, что сидор при нём.

Я тут же развернул танк, да так круто, что всех на броню положил, выговаривая стрелку за шкуру: мол, моя, нашёл что бросать, лучше бы сам остался. Вернувшись к оврагу, покинул бронемашину и сбегал за шкурой, с ней вернулся. Они думали, я её на корму забросил, а я в хранилище убрал. Ворча, что некоторые не ценят чужого имущества, забрался в машину и погнал прочь.

Только тут взлетела сигнальная ракета: похоже, немцы забеспокоились. Но мы уже быстро катили прочь. Летуны в башне устроились: старлей на месте командира, штурман на месте наводчика, стрелок ниже их всех, на месте заряжающего. Но ему и теплее: это самое шикарное место, там от двигателя тепло идёт. Сидор убрали на место стрелка-радиста. Пока старлей держал округу под внимательным контролем, остальные двое изучали саму бронемашину. Вердикт был очевиден: танк не имел боезапаса – ни снарядов, ни патронов.

– А что вы хотели? Танк после ремонта, экипажа не было, а без них боезапас не загружают. Да ладно, главное, не пешком идём. Согласитесь, лучше ехать, и без морозного ветерка. До наших километров тридцать с хвостиком, часа за два доберёмся.

Так мы и катили по полям, держась подальше от дорог. Десять километров нормально прошли, а потом в овраг съехали, летун его пропустил: всё вокруг белым-бело от снега, его и не видно. Подняться обратно не смогли: склон крутой. Пришлось по дну оврага пробивать колею, пока не нашли место получше, чтобы с разгону подняться на ту сторону, что была нам нужна. Полтора часа потеряли в этом овраге.

Ещё километров пять проехали, и вдруг старлей воскликнул:

– Никак люди?! Не пойму, далеко.

Остановили бронемашину, парни сразу выбрались, по личным надобностям, а я, высунувшись по пояс в открытый люк, в бинокль глянул, кто это.

– Это наши, тоже летуны. Залегли на снегу, как будто не видно их. Близко подъезжать не буду, а то ещё палить начнут со злости. Кто-нибудь сбегает, опознается и приведёт. Вместе дальше поедем. Уж двоим место найдём.

– Это да, – подтвердил старлей. – Кстати, шкуры я на корме не видел, похоже, потерял.

– Да ты что?! – подскочил я. – Вот ведь невезение!

Только мы тронулись, как нас тряхнуло – не сильно, но чувствительно. Я с испугу даже остановил танк, воскликнув:

– Что, минное поле?!

– Гони, нас «мессеры» атакуют! – заорал старлей.

Я наддал газку, а тот руководил. Мы виляли то вправо, то влево, уходя от атак пары «охотников».

Иногда по нам попадали – словно горох рассыпался по броне. Мы крутились как могли, правда, движок чадить начал: перегрел, видать. Наконец немцы потянули в сторону своих, и мы двинули дальше.

– Танк бросать придётся, – сообщил я. – Уверен, о нас уже сообщили, штурмовики наведут, раз уж погода лётная. Интересно, как они в такой мороз самолёты смогли поднять, там же вроде обледенение идёт?

– Наверное, в ангаре отогревают – и сразу на взлёт, – предположил штурман. – На их аэродроме быстровозводимые ангары были. Я видел, когда мы их бомбили дня три тому назад.

– Вот уж чего я не ожидал, так это вражеской авиации. Удивили. Видать, так сильно найти меня желали, что смогли поднять самолёты. Скорее всего, посты наблюдения нас видят, вот и навели. Значит, план такой: доедем до вон того леса чуть дальше (надеюсь, немцев там нет, дымов не вижу), оставлю вас, а сам направлю танк в поле и покину его. Пусть катится, а немцы его бомбят. Вон, кстати, летуны нас ожидают, поняли, что свои.

– До наших далеко? – уточнил старлей.

– Да километров десять будет.

– Тогда согласен, десятку пройдём.

Мы подъехали к настороженным летунам – капитану и сержанту. Они оказались из истребительного полка, из разных эскадрилий, но сбиты в одном бою. Видели, как нас «мессеры» атаковали, вот и решили, что мы свои. Капитан рядом со мной сел, а сержант – к стрелку, ну и погнали. По пути ввели новичков в курс дела, те только присвистнули, узнав о ликвидированных генералах.

Вот и опушка. Летуны выбрались и скрылись среди деревьев, покормят новичков консервами и хлебом, они голодные. Ну а я, развернувшись, направил машину обратно в немецкий тыл. Не спеша катил, километров десять в час, этого достаточно. Потом спрыгнул, а танк продолжил движение.

Устроившись на опушке, мы, поглядывая на танк, принимали пищу. Я не ошибся: уже через четыре минуты появилась четвёрка немецких штурмовиков – видимо, всё, что смогли поднять. В несколько заходов они разнесли танк, и вскоре на его месте стоял чадный столб дыма и пламени.

– Жалко танк, – вздохнул старлей. – Как родной стал, пока в этом овраге буксовали.

– Главное, не нас. Ха, это уже третий танк этой модели, что я у немцев угнал. С первым не знаю что, его танкисты забрали, да пока угоняли, сломали. Второй немцы сами сожгли пятнадцать часов назад, а этот уже третий. Не везёт мне на них.

– Или им на тебя, – хмыкнул капитан Воробьёв.

– Ну, может, и так. Да, так даже лучше. Чего себя винить, это им со мной не везёт, и точка. Ладно, поели? Идём дальше: пока двигаемся, греемся. Как дышать в такой мороз, я научил. До ближайших секретов моей дивизии не так и далеко. Если повезёт, как стемнеет, выйдем.

Мы собрались, пустой сидор отдали мне (там, кроме котелка, ничего и нет) и побежали. Я – впереди, летуны – по моим следам. Лес был небольшим, три километра – и мы его пересекли. На другой стороне батарея лёгких германских гаубиц вела ленивый огонь. Мы обошли её стороной и двинули было дальше, но тут нам навстречу поднялись несколько теней. Оказалось, старшина Дёмин со своими разведчиками вели наблюдение за немецкими артиллеристами, меня узнали по маскировочной накидке и по движениям. Опознались и обнялись. О моём похищении они не знали, считали, что я погиб – сгорел в хате. Уже и бумаги все оформили.

Разведка сопроводила нас до секретов, так мы и перешли к нашим. В штабе полка я скинул трофейную командирскую форму, прибрал её (мало ли пригодится) и надел свою, с наградами. Когда вышел к летунам, которых пехота закармливала разносолами (трофеев от немцев у нас хватало), они ахнули: такой иконостас в наше время редок.

От парней из полка узнал, что, когда меня похищали, на штаб была проведена атака, миномёты работали. Трети села, считай, больше нет. Хорошо, что там был ещё один из наших полков, смели немцев, но потери были немалые. Меня недосчитались, вот и решили, что сгорел. А наступление уже возобновилось, и дивизия упёрлась: немцы успели организовать оборону.

Связь была, поэтому о моем возвращении уже сообщили в штаб дивизии, и оттуда меня срочно затребовали к себе, причём с охраной, а то мало ли что. Доехали мы на трофейном «бюссинге». Летунов принялись опрашивать, ну а меня посадили писать рапорт: свежий пленный уже сообщил о гибели генералов. Сказали, что, мол, такие дела нужно освещать, и как можно громче. Ну, им виднее. Это старший особист ко мне прикопался, он у нас новый, сутки как назначен: прежний был тяжело ранен во время боя в селе, в госпиталь уже отправили. Ну а меня спешно восстанавливали в списках личного состава дивизии, документы-то все при мне, это первым делом проверили.

Да, на меня уже и похоронку успели оформить, что-то быстро, меня всего-то двое суток не было. Уже и отправили. Постараются вернуть, но как выйдет. Я про домик вспомнил: единственный же наследник, а теперь власти города могут прибрать его к рукам. Но раз я наследник, дом мой, и терять его я не желал. Вспомнив о письме, где сообщалось о смерти бабушки, нашёл его в хранилище. Там обратный адрес был, вот я и написал на него: мол, ошибочно была отправлена весть о моей гибели, это не так, так что пусть присматривают за моим домом, владелец у него есть. Может, мелочно всё это, ну и пусть.

Когда летунов отправляли в тыл, была уже полночь – так безопаснее, авиация немецкая не летала. Их проверили, из частей подтвердили их личности. Я попрощался с ними со всеми.

Ну а после приступил к работе. Сведения нужны были срочно, так что поднял дрон. К счастью, всё обошлось, он вернулся. Да и погода более-менее: пусть мороз, низкие тучи, ветер устойчивый, но хоть снег не идёт.

А потом шесть дней шло наступление. Мы взломали оборону немцев перед нами и за шесть дней прошли почти тридцать километров, а это немало, поверьте. Причём оказалось, что у нас в тылу стояли две свежие стрелковые дивизии и две танковые бригады – штаб армии направил сюда весь свой резерв. Это был кредит доверия: до этого дивизия наступала впереди всех, и вот, чтобы прорыв поддержать, их к нам и направили. Вполне пригодились – пошли на прорыв и ударили во фланги, выйдя на оперативный простор.

Немцы (а там две пехотные дивизии и части усиления), понимая, что сейчас окажутся в окружении, стали откатываться, чтобы вырваться и выровнять линию обороны. Мы потому и прошли всего тридцать километров, что замкнули колечко. Одна немецкая дивизия, да и то не вся, успела вырваться, а остальных мы переваривали в кольце, дробя на мини-котлы. Наша дивизия тоже участвовала.

Так что вся наша армия пошла вперёд. Причём именно на направлении наступления нашей армии немцы держали ожесточённую оборону, другие армии шли заметно легче. Поэтому мы чуть опаздывали, но дугу постепенно срезали. У немцев тут основа обороны, трасса Тула – Орёл, оставлять эти территории им кровь из носу нельзя было. А мы шли.

А на седьмой день (это было двадцать третье декабря) за мной приехали с Лубянки. Вообще, все эти дни со мной работали особисты – и дивизии, и из штаба армии. Особых претензий ко мне не было: документы убитых я сдал, показал удостоверение того ромбового, описав, где видел его раньше (этим в штабе армии особенно интересовались) – в общем, особо ничего не скрывал. Тем более показания лётчиков и пленного офицера, участвовавшего в моих поисках по Мценску и блокировании меня на складах, подтверждали немалую часть моего рапорта. И я был в курсе, что на меня представление к награде написали, отправили бумаги наверх, но пока не утвердили. А тут эти. Забрать решили.

Комдив (а он сутки как генерал-майора получил, сам из Москвы только что прилетел) в позу встал. Отказался выдавать, на телефон сел, связывался с командованием, два часа время тянул. Наконец и по телефону подтвердили, что старшего лейтенанта Одинцова ждут в Москве, и это настоящие их сотрудники, а не ряженые. Попросили отпустить и вернуть оружие.

Я протянул руки сотрудникам госбезопасности, с трудом скрывая радость. Впрочем, они сказали, что я не задержан и меня не арестовывают. Но я всё равно всё попрятал и был в той форме, что мне немцы дали, только её привели в порядок и знаки различия и нашивки пришили – она у меня запасной была, следов наград на ней не было.

Меня усадили в машину, и мы поехали в сторону железной дороги: на ней быстрее добраться до столицы. С нами были трофейный «ганомаг» и грузовик, полный бойцов, причём разведроты: терять меня комдив категорически не хотел. Да и отпустил меня, только когда ему клятвенно пообещали, что я вернусь к нему в дивизию. Что-что, а выгоду моей работы комдив понимал как никто другой. Ну, разве что ещё весь штаб нашей дивизии это тоже понял.

Я сидел на заднем сиденье рядом с сотрудником НКВД в звании капитана; его напарник, лейтенант – рядом с водителем. По сути, подполковник и капитан приехали меня брать. Ну, или сопровождать в столицу, если им так нравится говорить.

Надо сказать, уезжаю я с двойственными чувствами. С одной стороны, хотелось продолжать бить немцев. Получалось-то отлично. Сперва, конечно, косяки мелкие были, но постепенно, с тем, как я набирался опыта, их становилось меньше. Дивизия работала как единый организм, и в немалой степени это заслуга штаба дивизии и комдива. Да и полки чётко выполняли спускаемые сверху приказы, как бы дико они ни звучали, поэтому дивизия и пёрла вперёд. Если бы нас котёл не задержал (странное решение из штаба пятидесятой армии), мы бы километров пятьдесят точно отмахали. В общем, оставлять боевых товарищей не хотелось.

Однако была и обратная сторона медали. Причина была в девушке, недавно прибывшей с пополнением в дивизию и воцарившейся, как она сама думала, в должности телефонистки. Девушка была типичной колхозницей-крестьянкой, рубенсовских форм, с громким голосом и визгливым смехом. Между прочим, по местным меркам это эталон красоты: было немало советских актрис подобного типажа, и девушки их копировали. Вот и у этой новенькой быстро собралась своя толпа поклонников. Я же видел в ней только два плюса – грудь почти пятого размера и красивая, пшеничного цвета коса (странно, что остричь не заставили).

Мне нравились девушки стройные, тростиночки, барышни, так сказать. Но никак не это… даже назвать не могу. Скажу проще: девушка не в моём вкусе. Мне хватило того, что в прошлой жизни я женился по залёту на подобной, а потом со счастливым визгом развёлся, когда провёл исследование ДНК старшего сына – не моего, как выяснилось. После этого у меня развилась неприязнь к такому типу женщин.

Однако девушка прибыла в армию с конкретной целью – найти мужа, и обязательно Героя Советского Союза, который, разумеется, просто не сможет пройти мимо такой красоты. К сожалению, в ВВС она не попала (а там Героев больше всего, в будущем станет ещё больше), а попала к нам. Ну а тут я один такой красавец. Как раз из плена сбежал. Ей восемнадцать и мне восемнадцать – да мы просто созданы друг для друга. Всё было решено за меня. И началось. Кстати, у меня усложнились отношения с другими командирами: они ревновали. Без шуток, так и было.

Что вообще происходит, я узнал от других девчат, служивших в нашем штабе. Вот уж кто за всем наблюдал с особым удовольствием. Я вот, например, не понял, что мне строили глазки и намекали на отношения. Ужимки её да, видел, но думал, ту крепит.

Девчата, прижавшие меня к стенке в тихом уголке, чтобы узнать, как я отношусь к бесившей их секс-диве полка, долго хохотали, поняв, что я вообще не в курсе дела. Объяснил им, что она не в моём вкусе: мол, поставь рядом с этой «красоткой» штабель кирпичей, я его выберу, но не её, рядом с ней я импотент. Ну и показал пару девчат, что полностью в моём вкусе – мол, мой тип, остальные нет. Кто-то обиделся, кто-то спокойно воспринял.

Секс-диве девчата от нашем разговоре ничего не сказали: они её в свой круг не приняли, там вообще тот ещё клубок змей. Они откровенно веселились, наблюдая, что было дальше. И всё это под напряжённую работу штаба: дивизия-то наступала.

Девушка, удивившись, что я не обращаю внимания на её томные вздохи и взгляды, пошла в наступление, стала преследовать меня – вот тогда мои отношения с командирами и начали портиться. А за день до приезда сотрудников НКВД она пошла на крайние меры: заявила начштабу, правда, без свидетелей, что мы переспали этой ночью. Надо же, а я вот не знал. Для меня это стало таким же сюрпризом, как и для срочно вызвавшего меня начштаба. А я в это время дрон запускал, и в землянке было пусто к тому моменту, когда вернулся.

Наша дивизия на тот момент котёл сжимала, и штаб разместился на бывшей немецкой линии обороны. Все деревни и сёла немцы пожгли, вот и зарывались в землю. Тут хватало блиндажей и землянок: штаб пехотной дивизии ранее стоял, который мы выбили в лес. Я занял офицерскую, двухместную, вторая койка – моего командира, начальника разведки дивизии, но он на передовой был. Ночевал я пока один, никого не подселили из командировочных или ещё кого, как бывает, если где койка вдруг освободилась. Но девушка утверждала, что я её первый мужчина, а значит, начальник штаба (комдив в Москве был) обязан нас своей властью поженить.

Начштаба сам был из её поклонников, поэтому взглянул на нас и спросил у меня прямо: было ли что? На что я честно ответил: нет, не было. Я вообще за разведданными ходил, вернулся в два часа ночи. Блиндаж был пуст, я подогрел печку (она тёплой была, кто-то до меня её подтопил) и лёг спать. В общем, честно заявил, что я не при делах. Тогда девица начала кричать об изнасиловании.

В общем, шло следствие, особист эту неприятную ситуацию расследовал. Я о своих вкусах в отношении девушек не секретничал, честно сказал, что на эту у меня просто не встанет. А контакт был, это признали осмотревшие её врачи. В итоге штаб по большей части гадал, кто же в темноте так удачно воспользовался ситуацией. А ведь я знал, кто её покрыл, но доказать не мог: догадался просмотреть записи с дрона, он же недалеко от штаба поднимался, и мой блиндаж в кадр тоже попадал.

Прибывший комдив разбираться не стал, все улики на меня показывают, особисты ничего не нашли. А девица заявила: женись – и точка, а иначе заявление об изнасиловании напишу.

Вот тут как раз сотрудники НКВД и явились за мной как ангелы-спасители. Ну а пока их разоружали и проясняли с ними ситуацию, я срочно вызвал своего командира (а мы в приятельских отношениях были) и рассказал ему всё, в том числе и то, что мог выяснить. Ох, как он хохотал. Полчаса истерики, потом взглянет на меня – и новый ржач.

В общем, история такая. Немцы про меня не забыли. Видимо, группу ликвидаторов послали, те недалеко устроились, вполне официально встали на постой как обозники – видимо, с документами порядок был. Дрон показал, как их солдат в нашей форме, с деловым видом посыльного проник на территорию штаба и прошёл в мою землянку. Я там уже три дня жил, вот и выследили.

Дальше уже были мои домыслы, которые я и выложил командиру. Убивец ждал меня в землянке с ножом, а может, и с удавкой, а тут явилась секс-дива и, скинув себя одежду, с придыханием попросила взять её. Тот подумал: «Почему бы и нет?» – и взял. Видать, тоже из извращенцев: в темноте-то непонятно кто. Немец покинул землянку первым, оставив диву. Впрочем, та вышла минут через пять.

Вот я и попросил командира взять эту группу и выбить из «счастливчика» признание, что это он её покрыл, а иначе она же реально заяву накатает. А в таком случае, объяснил я майору (тот в звании был повышен), я просто пристрелю её, а потом найду всю её семью и тоже ликвидирую – в отместку. Я не собирался губить свою жизнь из-за какой-то озабоченной дуры. «Хватит мне одной глупой ошибки по молодости, да и то в прошлой жизни», – подумал я.

Майор обещал всё сделать. Впрочем, потом меня в тыл повезли, и как там дело ладится, не знаю. Впрочем, я был рад свалить из этого дурдома, а то замучили советами и вопросами, что там у меня в землянке было.

Вот и станция, добрались. Пришлось часа два ждать, пока искали подходящий эшелон. Охранявшие меня бойцы уже обратно двинули, а я всё продолжал размышлять. В конце концов махнул рукой на это дело. Тоже мне, нашёл проблему. Да, был риск, что первого мужчину девицы завалят при захвате, такое исключать нельзя. И тогда она настоит на своём. Меня заставят жениться, политуправление надавит, не я первый, такие случаи бывали, и не раз. Ну так в чём проблема? Женюсь. Но на эту женитьбу я соглашусь лишь затем, чтобы дело об изнасиловании не завели.

Однако долго эта моя жена не проживёт – факт, стану вдовцом. И поверьте, рука не дрогнет. Она меня вообще не интересовала, сама ко мне полезла, так какие ко мне претензии? Это всё равно что дразнить бойцовскую собаку, а потом жаловаться, что та её покусала. Поэтому, как видите, проблемы тут никакой нет. Всё решаемо. Узнаю подробности, когда вернусь, от этого и буду отталкиваться.

Что ещё из новостей? Ну, про успехи дивизии долго рассказывать, про «невесту» даже говорить не хочу – как бы вообще удалить её из моей памяти? Да ладно, чёрт с ней. Жалко мне хозяйку того дома, из которого меня похитили. Кости на пепелище нашли, уверен, что её и ещё двоих. Поэтому и решили, что я тоже сгорел: известно же, что в дом отдыхать ушёл. Потери штаба в той операции немцев составили двадцать процентов убитыми и ранеными. Вот такие дела.

Ну а пока под перестук колёс поезда мы катили в столицу. Нас устроили в купе для медсестёр. Поезд в столице не задержится, только выгрузят там что-то или кого-то (заодно и мы сойдём), и поезд дальше пойдёт. А куда там меня дальше, узнаю на месте.

Выгрузили меня уже ночью и повезли на Лубянку – ну кто бы сомневался. Несмотря на поздний час, меня ждали, сотрудники были предупреждены. Судя по спешке, дело не требовало отлагательств. Я сдал внизу шинель и шапку, а также и оружие, оставшись в форме и валенках, и меня сразу провели в кабинет.

Едва я устроился на стуле, как был задан первый вопрос:

– Вы точно уверены, что убили человека, обозначенного в вашем рапорте как «ромбовый»?

– Потом ещё контрольный в голову сделал, – подтвердил я.

Сотрудники переглянулись. Причём оба ромбовых были – старший майор и комиссар госбезопасности.

Комиссар подошёл к окну, закурил и после недолгого молчания сказал:

– Это был наш агент у немцев.

– На нём не написано.

– Я смотрю, вы не жалеете о том, что сделали? – заметил майор.

– Абсолютно. Я жизнь и свободу спасал. Мог бы и подмигнуть, или как там у вас агенты опознают себя? Хотя рож… лицо у него удивлённым было, когда первую пулю в грудь поймал. Ну ладно, агент и агент. Не понимаю, зачем вы мне это говорите. Провалился ваш агент.

– По вашей вине.

– Вот только не надо, а то я напомню, что советский агент помог немцам пленить меня и сдать врагу. Я тоже словами играть умею.

– Наглый щенок, – пыхнув дымом в форточку, сказал комиссар.

– Вы мне тоже не нравитесь. От вашей организации я ничего хорошего не видел.

– Да, с Гольцевым была наша ошибка.

– Это всё ваши игры, а мне мои жизнь и здоровье дороже. Вас бы в карцере подержали.

– Для Родины можно на что угодно пойти, – с патетикой озвучил комиссар.

– Вот в этом я с вами полностью согласен. Так вот, Родина сказала вам: спрыгните с крыши высотки. Идите, прыгайте. Что, не верите моим словам? Так и вы для меня не авторитет, чтобы о Родине вещать. Что вы, что какая-нибудь кухарка будет что-то от меня требовать во славу Родины, я обоих пошлю.

– Да, товарищ комиссар, – протянул майор, откинувшись на спинку стула. – Вы правы, наглый щенок. Никакого чинопочитания.

– После ваших застенков уважения и чинопочитания от меня не ждите, – сразу отозвался я. – Даже видимого.

– Да помолчи ты уже, – поморщился майор.

Удивили. Нет чтобы рявкнуть, чего я, в принципе, и добивался, проверяя их. Однако спокойно со мной общаются. Это значит одно: им приказали меня не трогать, поговорить спокойно. Это настораживает. Тем не менее я действительно замолчал, как и просили, потому что чувствовал: если продолжу, перегну палку.

Майор одобрительно хмыкнул и, достав папку, попросил ознакомиться и сказать своё мнение. Это оказался мой рапорт. Почерк чужой, но всё, что я написал в своём рапорте, все пять листов, было перенесено от и до, добавить нечего. Так я и сказал.

Вопросов у майора, как оказалось, хватало. Откуда оружие взял, бежав из плена? Припасы, понятное дело, на сгоревшем складе. Но, опять же, как сохранил? Или где-то рядом спрятал? Откуда медвежья шкура? Даже откуда лыжи взял, пришлось объяснять. Майор вёл опросный лист, куда вносил всю эту информацию. Приходилось на ходу придумывать ответы, но вроде складно получилось. А то я как-то расслабился после выхода к своим: не спрашивают – и хорошо. Ответы не заготовил, вот и пришлось сейчас расплачиваться за свою недальновидность активным мыслительным процессом.

Потом перешли к моей работе в штабе дивизии. Вопрос был один, и вполне конкретный: откуда я получаю столь достоверные сведения?

Вот тут у меня ответ был.

– От немцев.

– От кого?! – Вопрос прозвучал одновременно от обоих. Да, похоже, мне удалось их удивить.

– Есть группа офицеров, мелкие чины, но один работает в штабе армейского корпуса, а другой – полевой разведчик в том же корпусе. Им эта война не нужна, семьи уже давно вывезены в Швейцарию, но, чтобы достойно жить, нужны деньги, а они довольно бедны, живут от зарплаты до зарплаты. Трофеи есть, но им мизер достаётся. Вот они и решили подзаработать. И не стоит думать, что они евреи – нет, чистокровные немцы, сильно не любящие Гитлера: что-то там в семьях у них случилось по его вине. В общем, они собираются делать ноги, но пустыми уходить не хотят, вот я и помогаю им по мере сил.

– А побег из следственного изолятора в Мценске? Значит, двери открыли они?

– Да. Тот, что разведчик. Не хотели терять источник дохода в моём лице, вот и устроили ему командировку, незаконную. Если бы попались, могли привлечь, но обошлось, благополучно вернулись.

– Откуда средства для оплаты?

– Мы же наступали. У одного офицера нашли портфель с ювелирными украшениями – дорогие, старинные, золото в основном и брюлики. Почти всё и ушло.

– И не жалко?

– Нет, для дела же. Тем более это не мои трофеи.

– Свои бы ты не отдал, – проворчал комиссар, закуривая какую уже по счёту сигарету. Как он только может одну за другой смолить?

– Ну да, наверное.

Майор, по-прежнему ведя запись опроса, продолжил выспрашивать дальше, хотел узнать контакты немцев да как я так сразу поверил им, и всё такое. Я описал всё, что «знал», и сказал, что на последнюю встречу их посыльный не пришёл. Такое уже бывало, и я не расстроился, но, вполне может быть так, что они уже убыли. Не знаю, как они смогли сделать это с передовой, но, видимо, нашли выход, а там, в тылу, поди лови их. Вернусь, так узнаю, на месте они или нет. Хотя особо не рассчитывал бы на новые встречи: ювелирка у меня закончилась, и они это знали, да и сами намекали не раз, что им пора.

Ну а потом майор сказал:

– Нас очень заинтересовал твой бой с взводом СС в лесу, когда ты освободил медиков. Наши сотрудники опросили обозников, и, по их рассказам, ты был очень недоволен и что-то искал на том месте. Они даже показали где. И вот что нашли наши сотрудники.

Майор достал из-под стола гильзу от «Вала» и поставил её донышком на стол. Да уж, красиво меня подводили к этому разговору. Пять часов нервы мотали и, когда я уже устал и морально вымотался, выложили на стол то, из-за чего в действительности меня сюда и пригласили. Прежде всего их интересовала эта находка, а всё остальное – так, по ходу дела.

Вздохнув, я расслабился. Жаль, спинки у табуретки не было, откинулся бы на неё, как майор, эффектнее выглядел бы. Подловили они меня, глупо это отрицать. И теперь, как бы я ни отговаривался по-детски – мол, не знаю, это не моё, это не я, – капкан захлопнулся. Похоже, автомат придётся сдавать, а я крайне этого не хотел.

– Всегда знал, что небрежность в мелочах меня подведёт.

– Да нет, – майор позволил себе лёгкую улыбку, – перерыл ты там действительно всё, и нашёл бы. Но именно эта гильза, отлетев, не упала на землю, а насадилась отверстием на ветку. Если бы ты поднял голову, ты бы её увидел. Наши сотрудники тоже не нашли, обозник обнаружил.

– Даже так? Буду знать.

– Итак, возникает вопрос: где оружие?

– Вот вам оружие, – показал я майору кукиш, а потом комиссару второй. – Вот вам боезапас к нему. Неужели гитлеровские огрызки думали, что я вам вот так всё выложу? Да я после Гольцева вам вообще не доверяю. Отдам оружие, а вы его сразу же в Германию отправите, рассадник предателей. Так что идите к чёрту.

Майор всё же не выдержал и уже готов был высказаться, но комиссар его остановил и обратился ко мне:

– Я понимаю, старлей, что доверие к нам у тебя утрачено. Просто назови лицо, которому ты согласен передать оружие. И не стоит говорить, что оно сгорело в доме, когда тебя брали немцы. Перед тем как его сжечь, они там всё перевернули в поисках этого самого оружия. Не было его там.

Я тут же закрыл рот, так как именно это самое и хотел сказать, думая, что нашёл лазейку. Обложили, гады. Не люблю работать с профессионалами.

– Сталин. То есть товарищу Сталину отдам.

– Замечательно. Как раз товарищ Сталин и желает с тобой поговорить. Где оружие?

– Меня везли ваши сотрудники, вот я всё и спрятал. Думал, снова карцер и всё такое.

– Где оружие?

– Да тут, в Москве, – скривившись, буркнул я. – Когда меня похитили, я понял, что могу потерять его, вот и перепрятал.

– Хорошо. Сейчас отправляйся в гостиницу, отдохни, потом заберём оружие – и в Кремль. Думаю, тебе известно, что оно должно быть разряжено?

– Известно.

– Там охрана примет его и при тебе передаст товарищу Сталину.

– Хорошо.

Вот так в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря меня отвезли в служебную гостиницу. Я принял душ, съел выданный поздний ужин из чая и бутербродов с колбасой, отдал в стирку и чистку форму, шинель и всё остальное, даже исподнее, – и отдыхать.

Подняли меня на следующий день около двух часов пополудни. Я позавтракал, оделся (мою одежду к тому времени уже привели в порядок и вернули), а потом мы покатались на машине по улочкам. Я указал на первый попавшийся дом и велел ждать меня в машине: мол, не желаю показывать свой схрон.

Поднявшись на чердак, я приветливо поздоровался с дежурными зенитчиками: тут на крыше была пулемётная зенитная установка. Отошёл в угол и, покопавшись там, вернулся с сумкой. А будучи уверенным, что вскоре этот чердак перевернут вверх дном и с лупой всё тут изучат, я оставил сидор с ручными гранатами и небольшим НЗ, после чего вернулся к машине.

Ожидавший меня в машине комиссар лично изучил оружие, которое я предварительно разрядил, и мы поехали в Кремль. Кстати, собираясь в номере, я надел парадную форму со всеми моими наградами, ту, в которой меня награждали медалью «Золотая Звезда», а также начищенные до зеркального блеска сапоги – это не из моих запасов, мне их в гостинице выдали, с возвратом, валенки мои у них остались.

В Кремле я сдал шинель и оружие, которое мне вернули, когда я покидал Лубянку, и мы направились прямиком в кабинет Сталина. Со мной был комиссар, а один из охранников нёс сумку, в которой находился «Вал».

Войдя в кабинет, я вытянулся и поздоровался, после чего услышал просьбу показать оружие. Кроме комиссара в кабинете был также начальник охраны Сталина – забыл, как его там… Достав автомат, я показал, как складывается приклад, как снимается глушитель, провёл неполную разборку. Тут был и весь запас патронов (смысла хранить их не было), а также магазины и подсумки для них. Материал, из которого они были сделаны, Сталина заинтересовал: мол, никогда такого не видел. Ещё бы, такой материал сейчас не делают, и даже через тридцать лет делать ещё не будут.

Сталин сам зарядил оружие пустым магазином и приложился к прикладу, глядя в прицел, поводил стволом по комнате. Я тем временем сообщал ТТХ оружия: мол, узнал на собственном опыте применения.

– Удобно, – оценил Сталин. – И надписи, действительно, наши, но о создании прототипа такого оружия мне ничего не известно. – Он косо глянул на меня, изучая мою реакцию на то, что сейчас оба генерала по очереди изучают и вскидывают к плечу моё оружие, и спросил: – Жалко отдавать?

– Ощущаю себя так, словно боевого друга предал. Он столько раз мне жизнь спасал. Эх, – махнул я рукой.

– Хм. Мне доложили, что вы будете что-то просить за это оружие.

– Я трофейщик, а не куркуль, это две большие разницы, товарищ Сталин, – негромко, но с силой в голосе сказал я. – Ничего мне не нужно. Всё, что захочу получить, я у немцев добуду.

– Что ж, хорошо. Ну а теперь, главный враг Германии (по словам Адольфа Гитлера), расскажи мне, как в плен попал и генералов застрелил. Рапорт ваш я читал, но живой рассказ интереснее.

– Хорошо.

Два часа я рассказывал. Сталин иногда задавал вопросы, но особо в рассказ не вмешивался и слушал с живым интересом. Мы пили чай с ватрушками, ещё горячими. Его начальник охраны также слушал меня внимательно, а вот комиссар откровенно скучал: он всё это слышал, и не раз.

Прямо тут, в кабинете, я получил вторую «Золотую Звезду» Героя – за всех трёх генералов. Я тогда убил не только Гудериана, но и того, кто занял его пост, так что германская армия на некоторое время оказалась обезглавлена.

Меня уже хотели отпустить, но я замялся и, кинув быстрый взгляд в сторону комиссара ГБ, сказал:

– Товарищ Сталин, есть ещё кое-что, о чём я… умолчал.

– Знаете, откуда оружие? – поинтересовался хозяин кабинета.

– Нет, я у бандитов весь дом перерыл, больше такого не было. Я о другом, товарищ Сталин. По тому, как был в плену в Мценске.

– Я читал ваш рапорт, вам помог немецкий офицер-разведчик.

Я взглянул на комиссара – он за спиной Сталина показал мне кулак.

– Это так, но есть дополнение. Мы встретились после того, как я бежал с самолёта и вернулся поездом в город. Я опознал его французский грузовик, вездеход. Сначала даже подумал, что показалось, проверил – он. Приехал выручать. Он и оружие выдал. Но не ехать же пустым обратно? Вот мы с ним с тыла вскрыли склад медикаментов. Там было две тонны пенициллина, если вы знаете, что это такое.

– Я знаю.

– К сожалению, проделанная дыра была небольшая, но я смог, скинув форму, в одном исподнем пролезть внутрь.

– А как замаскировали работу? – поинтересовался комиссар. – Не думаю, что тылы складов не были под присмотром.

– А мы грузовик задом подогнали к стене и с кузова работали. Никто не подошёл, как мы опасались. А на складе, побегав и найдя нужное, я вскрывал ящики (они в дыру не пролезли бы) и носил упаковки. Когда склад открыли, шум, наверное, услышали: я там пару штабелей случайно уронил. Но часть я к тому времени уже вытащил, и это было в кузове грузовика.

– Сколько именно? – прямо спросил Сталин.

– Я не считал: честно, не до того было. Меньше тонны и больше полутонны ампул точно – где-то около девятисот килограммов. А потом я сжёг склад с медикаментами, чтобы кражу замаскировать. Грузовик наш видели, могли по нему выйти на моих… деловых партнёров. Ну и остальное заодно сжёг. Позже офицер меня из изолятора освободил, но дальше мы разошлись: тот первым уехал, тихо, а мне нужен был шумный прорыв, чтобы немцы горожан не тронули за убитых генералов.

– Не помогло, пятьсот человек расстреляли, – тихо сказал Сталин.

– Я знаю, товарищ Сталин, моя вина.

– Что было дальше, я уже знаю.

– Да, товарищ Сталин, потом я угнал танк, ну и там дальше всё согласно рапорту. За сутки до того как прибыли сотрудники НКВД, чтобы забрать меня, немцы передали грузовик. Я к тому времени подготовил место для хранения груза, выгрузил его и вернул машину. Груз находится в заброшенной землянке, на тот момент это были ещё оккупированные территории, но, как мне известно, сейчас те места освобождены. Там снегопад был, всё замело, думаю, вряд ли кто найдёт, а средство нужное, скольким нашим ребятам помочь может. Для того и экспроприировал. Хочу нашим передать, но без меня склад не найти, поэтому придётся мне лично передавать уполномоченному лицу.

– Хорошо. Вам скажут когда.

Вот после этого меня и отпустили, только комиссар попросил подождать в приёмной. Подождал. В кабинет мимо меня прошли несколько человек с портфелями, в гражданской одежде. Я так понял, что это известные конструкторы оружия. С интересом покосились на меня: дважды Герои – большая редкость.

Комиссар вышел из кабинета через полчаса, задумчивый. Подхватил меня под локоть и повёл к выходу, говоря на ходу:

– Я надеюсь, лейтенант, ты понимаешь, что отсутствие чинопочитания тебе даром не пройдёт? Тебя на капитана представили, уже даже утвердили. Так вот, забудь.

Сгорбив плечи и тяжело вздохнув – мол, осознал, что потерял (пусть порадуется), – я поинтересовался грустным голосом:

– Товарищ комиссар государственной безопасности…

– Вот, помни разницу в чинах, – перебил он меня.

– Ага. А что там конструкторы сказали? Это ведь конструкторы зашли в кабинет к товарищу Сталину?

– Закрытая информация. Сейчас к нам, будешь вспоминать, что ещё забыл.

– Товарищ комиссар, клянусь своим… э-э-э…

– Не надо ничего придумывать, всё равно не верю.

Я получил шинель, оружие, мы быстро оделись – и снова на Лубянку. Пришлось повторно всё описывать. Но ничего нового от меня не добились. Примерный район схрона с медикаментами я указал. Там действительно есть землянка, причём бывшая наша, её бросили, когда отступали осенью. Тем, кто со мной окажется, будет полезно заглянуть внутрь.

Оказалось, вопросов ко мне ещё хватало. Где оружие добыл, да опиши каждого бандита, да как ждал, чтобы те уснули, напившись, да как резал их. Как использовал оружие по патрулям на улочках Владимира-Волынского – опиши опыт применения и остальное. Как майора-связиста брал и какое там оружие использовал – также опиши опыт применения. Да что это, я за каждый использованный патрон отчитывался. Сутки всё это продолжалось.

Ну а потом мы погрузились в самолёт и полетели к Туле. С нами летел бригврач, довольно высокий чин из санитарного управления РККА, а с ним двое званием поменьше – военврач второго ранга и старший военфельдшер, взятые для описи и работ. Меня сопровождал комиссар, старший майор отсутствовал.

На аэродроме нас уже ждали люди и техника, всё было подготовлено заранее: два броневика, два взвода красноармейцев, машина для нас и грузовик-фургон для перевозки медикаментов. Так и поехали.

Добирались больше двух часов. Прибыв на место, выгрузились. Дальше я шёл впереди, прокладывая тропку, благо валенки имел. Сам чуть не плутанул, но землянку всё-таки нашёл. Трое бойцов, быстро работая лопатами, одной снежной и пехотными, откопали вход и смогли стронуть дверь.

– Не заходите пока. Я первым: там минировано.

Войдя в землянку, я достал из хранилища ручную гранату (как будто снял растяжку) и стал доставать упаковки с ампулами. Себе оставил одну упаковку и шприцы, всё остальное достал, после чего позвал остальных.

Зашли они с керосиновыми лампами, даже их заготовили. А когда осмотрелись, многих пробил озноб, в глазах отразился ужас.

Бригврач трясущимися губами спросил:

– Что это?

– А это лежат наши раненые, которых бросили при отступлении, и они тут все умерли от ран, – жёстко сказал я. – Вы дальше, за те нары загляните. Там девочка-медсестра, удавилась: не смогла их бросить и не выдержала мук. Я вот не могу на это смотреть, не выдержу. Я не железный.

Комиссар сходил, долго там стоял, потом закрыл лицо руками и, покачиваясь, ни на кого не глядя, вышел из землянки. Больше он туда не заходил. Я тоже вышел. Бойцы носили упаковки к машине, а мы их ждали, поскольку решили не разделяться. Охранявшие нас бойцы из оцепления только поглядывали.

Не задерживаясь, мы поехали обратно и вскоре, также самолётом, с грузом лекарств вернулись в Москву. Медики в одну сторону, а мы – на Лубянку. Там нас ждал майор, как будто и не отсутствовал весь день, и мы продолжили. Это ладно. Пройденный медосмотр тоже, в принципе, тревоги не вызвал. Ночевал я в служебной гостинице, не в камере, но только ночевал, всё остальное время – опросы и опросы.

Тридцать первого декабря я встретил Новый год в Кремлёвском зале с ёлкой: мне принесли официальное приглашение. Я был в парадной форме. Мне понравилось, всё было вполне пристойно. Сталин ко мне не подходил, хотя кивнул издалека, но я поговорил с Власиком – вспомнил, как начальника охраны звали, – и тот передал, что медики благодарят за лекарства. Положительные результаты в госпиталях не заставили себя ждать. Причём дозы строго лимитированы: мало было лекарства.

А первого января, как будто и не праздник, снова знакомый кабинет. Наконец перешли к следующему этапу. Работал со мной майор, комиссар заходил редко. Он вообще как-то почернел лицом. Заходил, читал уже исписанные листы и уходил, иногда забирая их с собой.

И вот под вечер второго января майор вдруг спросил:

– Скажи, а ты кто?

Комиссара не было, но я чуял: будет сигнал – зайдёт.

– Не понял вопроса, товарищ старший майор.

– То, что ты Одинцов, вызывает сомнение. Например, знание английского языка, притом что Одинцов изучал в школе немецкий, или твоё умение водить автомашины, которого не было у Одинцова. Однако шрам на правой лопатке имеет место быть. Мы провели немалую оперативную работу, общались со всеми, кто тебя знал. Внешнее описание, до последней родинки и шрамов, получили от твоих друзей детства – всё на месте. Но ты не узнал свою одноклассницу, которую знал с детского сада. Она не военная, но по нашей просьбе временно надела форму и служила в штабе двести девяностой стрелковой дивизии. Та самая, к которой ты обратился: «Эй, ты, как там тебя, боец?» Та самая, на которую ты указал, как на тот тип девушки, что в твоём вкусе, когда тебя окружили девчата. Да, об этом мне тоже сообщили. Сейчас она уже сдала форму и отбыла домой, в Горький. Насчёт частичной амнезии я в курсе, удар в висок не прошёл даром. Так что скажешь?

– Не было частичной амнезии, – вздохнув, признался я. А куда деваться? – Я вообще ничего не помнил, но побоялся сказать. Тихо и незаметно подслушивал, выяснял информацию и радостно сообщал врачу что то-то и то-то вспомнил, озвучивая подслушанное. Так и получил диагноз «частичная амнезия». Мне почему-то казалось, что так будет лучше. Память ко мне так и не вернулась – ни тогда, ни сейчас. Оттуда английский знаю? Без понятия. Почему машину вожу? Не знаю. На мотоциклах тоже ездил, если вы не в курсе, причём вполне уверенно.

Ну а дальше война. Я развивался, учился: глупо отказываться получать новые умения. Я не хотел становиться командиром, вот как на духу говорю, простым стрелком проще, но комдив отправил меня в Киев, в школу младших лейтенантов. Вы даже не представляете, как я старался дотянуться в учёбе хотя бы до середнячков! Я ведь школу не помню, какие-то знания всплывали, но мизер. Хорошо, что парни здорово мне помогали, я их за это подкармливал. Так что для меня это всё не сказка, а жизнь, и довольно страшная.

– Самолётами управляешь? – записывая, с деловым видом уточнил майор.

– А я знаю? Не угонял пока.

– Угу. Проверим.

– Товарищ старший майор, раз вы знаете, что происходит в дивизии, может, скажете, что там с той охотницей на мужей-Героев?

Майор неожиданно хохотнул, но, мотнув головой, сказал, что я сам всё узнаю, когда в дивизию вернусь: мол, не хочет мне сюрприз портить. Ну, нет так нет, хотя его слова о моём возвращении в дивизию порадовали. Опрос продолжался, комиссар опять заходил, забрал часть листов (они пронумерованы), унёс. Кому он их постоянно таскает? Не Сталину ли? Хотя, может, и Берия интересуется. Как раз с ним я лично не встречался, но пару раз видел издали. Один раз тут, на Лубянке, в коридоре, во второй – при первом моём награждения «Золотой Звездой».

Наконец пятого января всё закончилось: выдоили, что могли. На аэродроме меня проверили – самолёты не знаю. Было множество и других проверок. Оказалось, я неплохой слесарь на разных станках – ещё бы, инструментальщик, пятый разряд. Майор был озадачен, но всё вносил в уже пухлую папку моего личного дела.

И вот пятого января комиссар, в кабинете которого я был впервые, сказал:

– Скажу прямо. Тебя хотели куда-нибудь в тыл отправить, поставили бы командиром охраны какого-нибудь важного объекта. Но немцы уж больно желают тебя найти. Поедешь обратно в дивизию, тем более комдиву обещали, нужно выполнять. Постоянно запросы шлёт, когда тебя вернут.

– Приманкой? – с хмурым видом уточнил я.

– Да, – коротко ответил комиссар.

– От снайпера никакая охрана не поможет.

– Не будет снайпера. Гитлер лично распорядился, чтобы тебя живого к нему доставили. Живым будут брать, а мы посмотрим. Вот, держи бумаги, тут всё оформлено: проездные, продаттестат и всё, что нужно. Без тебя сделали. Эшелон на Тулу уходит через пять часов, ещё успеешь посмотреть квартиру, которую государство тебе в столице выдало. Свободен.

Что есть, то есть: квартирный ордер я получил, нужно найти управдома, тот выдаст ключи и покажет квартиру. Если мебели не будет хватать, привезут и установят. Как дважды Герою мне такая квартира была положена по закону. Не я его писал, но не скажу, что не доволен, вполне даже рад.

Убирая документы в нагрудный карман, я услышал вопрос:

– Не хочешь узнать, что по тем умершим раненым и девочке-медсестре? Вижу, хочешь. Сам вёл расследование. Нашёл я и тех обозников, что их вывезти должны были, и ответственного медработника. Все наказаны: два расстрела и три статьи. Твари! – выдал он с чувством, с внутренней энергией.

Я молча кивнул и покинул кабинет, направившись вниз. Отдал дежурному бумажку-пропуск, его помощник вернул мне вещи, и я, собравшись, покинул здание. Закинув лямки сидора на правое плечо, направился к дому, в котором мне выделили квартиру. Транспорт не нужен, тут рядом совсем, минут пять идти.

Квартира находилась на четвёртом этаже шестиэтажного дома. Неплохо. Управдом был у себя, в своей квартирке. Суетясь, он проверил документы и ордер, а потом, сорвав бумажку с двери опечатанной квартиры, всё мне показал.

Квартира была четырёхкомнатная: две спальни, кабинет и гостиная. Плюс кухня-столовая, совмещённый санузел и два балкона. Я осмотрел приобретение. Действительно не хватало некоторых предметов обихода: зеркала в ванной комнате и ещё кое-чего по мелочовке. Управдом записал все мои пожелания. Вода горячая была, и я даже принял душ, всё необходимое у меня имелось с собой. Когда уходил, проследил, как дверь снова опечатали, и в пролётке, которую нашёл для меня управдом, направился на вокзал.

Добрался до вокзала, нашёл эшелон. Повезло, было место в купейном вагоне. В полночь, когда наступило уже шестое января, я был в Туле. Вообще, нам бы дальше нужно было проехать, но пути повреждены, их ещё восстанавливали, так что дальше своим ходом или автотранспортом. На ночь глядя ехать не хотелось, но уж больно удобно выходил попутный обоз, да ещё моей же дивизии.

Причём командовал обозом знакомый мне техник-интендант, успевший получить третий кубарь в петлицы и медаль «За боевые заслуги», чем не преминул похвастаться. А было за что, обозников ведь обычно не награждают от слова совсем. Он обрадовался моему появлению, выдал мне место в санях. Это раньше по бедности в основном повозки были, саней мало, всего семь штук, а сейчас сорок саней загруженных.

И вот в два часа ночи мы двинули. Я сидор в санях оставил, а сам шёл впереди, общаясь со старшим обоза. Узнавал, где дивизия стоит, какие новости имеются, заодно, как бы между прочим, выяснил по «красотуле», что за меня замуж хотела. Буду я ещё до штаба дивизии ждать, меня любопытство снедает.

Так как разведчики язык за зубами не держали (видимо, мой командир не препятствовал), вся дивизия, а на данный момент и вся армия, знали подробности от начала до конца. Вот он мне и рассказал. Предысторию вы уже знаете, теперь расскажу, чем всё закончилось.

Я немного ошибся в своих предположениях о том, что произошло в землянке, но не суть. Так вот, когда убивец, которому приказано было доставить мою голову, с ножом и сумкой прокрался в землянку, часового на посту не было, но, стоило ему войти, как на него кинулись из темноты. И какие бы единоборства он не знал, его, думаю, не учили отбиваться от женщины в период гона. Девица его со мной спутала: шинель комсостава, фигурами мы схожи. Хищница хоть и девкой была, но обученной (ещё бы, имея пять старших сестёр), так что швырнула немца на койку и прыгнула сверху, заявив: «Ты всё равно будешь моим!» Немец даже и не понял, как с него вся форма слетела.

Ну а потом он сбежал, забыв в землянке и нож, и сумку. Вернулся к своим в полной прострации, и только оплеухи вернули его к жизни. Потом рассказал, что с ним было, вызвав у остальных если не шок, то близко.

А тут прибыли сотрудники НКВД, а потом немецкую группу разведчики скрутили. Первый же допрос вызвал истеричные признания, причём пострадавший немец требовал принять его заявление об изнасиловании. Ситуация, конечно, комичная, но комдиву разбираться было некогда, наступление идёт. Главное, что его командир оказался не виноват, что и было документально засвидетельствовано.

Взятых немцев комдив отправил в штаб армии по линии Особого отдела, а «красотуле» начштаба оформил перевод, кажется, даже на другой фронт. Та, правда, орала, что это всё подлог, мол, на самом деле с ней был я и никто другой. Совсем крышей поехала. В общем, вопрос решили и дальше уже воевали без этих страстей. Вроде бы и смешно, но одновременно и грустно всё это. Хотя я, конечно, рад, чувство такое, словно пуля у виска свистнула: обошлось, и это радует.

Пообщавшись так со старшим обоза, я вернулся к своим саням. Тут у возницы старый тулуп, я замотал в него ноги, устроился поудобнее, и покатили. А на санях комфортнее, чем на телегах и повозках, я оценил. Был я в новеньком белом овчинном полушубке и шапке-ушанке, на ногах – синие командирские галифе и валенки, так что достаточно ноги прикрыть, а остальное фиг продует. Полушубок мой, я получил его ещё в столице. Трофей из дома бандитов я тоже носил, но редко, по ночам, старался не светить его. На лице у меня шарф; хотя он в уставную форму не входит, но без него тяжко: мало того что градусов тридцать мороза, так ещё и ветерок, что всё тепло выдувает.

Лошадям тоже трудно. Пусть на них попоны, а у некоторых ещё и защитные мешки на головах, но ветер вымораживал, вставать надо. Обозники это тоже понимали, так что торопились дойти до ближайшего укрытия. Но все деревни по этой дороге были сожжены, и мы встали в овраге. Тут тихо. Почистили его лопатами, костры разожгли и так пережидали непогоду. Днём двинем дальше, полегче будет.

Один стоял на часах, ещё один разводил костры и топил из снега воду для лошадей; дежурных меняли каждый час. Остальные спали: несколько саней освободили от груза, накидали шкур и легли на них, накрывшись также шкурами. Мне тоже место было, вполне тепло, даже лицо к утру не отморозил. Видно, что обозники не в первый раз так встают на ночёвку на отрытом воздухе.

Утром позавтракали: была каша, приготовленная на костре, причём неплохая, не подгорела, и чай. Лошадей напоили горячей водой, потом запрягли и двинули дальше. Передовые сани пробивали тропу. Чуть позже поравнялись со встречным армейским обозом, пошли по проложенному им пути, стало легче.

К вечеру следующего дня, это уже восьмое было, добрались до тылов дивизии. Там меня ждал посыльный, он и сопроводил к штабу. Встретили меня хорошо, сразу же обмыл мою вторую «звёздочку» – и отдыхать. Койку мне выделили в командирской землянке на десять человек.

А дальше… А что дальше? Потянулись интересные будни службы.

Фронт на этом направлении стоял, это касалось и нашей дивизии. Все силы, какие могли, уже пустили в дело. В общем, как писали в документах, наступательный порыв иссяк, поэтому мы окопались. Причём не так и далеко от Мценска, от передовой до него примерно километров десять. Но наша дивизия стояла дальше, слева. Шли бои местного значения, улучшали свои позиции. Другие фронты ещё наступали, а вот мы стояли, что есть, то есть. Да и те постепенно вставать начали, тоже теряя наступательный порыв.

Наша двести девяностая дивизия стояла на сорок километров восточнее Мценска, и в личном составе было едва три тысячи бойцов и командиров – обескровлена, как и другие части вокруг. Встав в оборону, вгрызаясь в промёрзшую землю, дивизия получала пополнение, постепенно восстанавливая численный состав. Когда я прибыл, они уже неделю стояли там, успели много что накопать, землю шашками рвали: ломы не брали, гнулись, настолько мёрзлая она была.

Личный состав дивизии уже чуть выше пяти тысяч, то есть понемногу пополнялись. А вот на отдых и пополнение не выводили, потому что некем было заменить: кто же дыру у передовой оставит? Командир мой, начальник разведки майор Казаков, был тяжело ранен и находился в госпитале, прислали нового, капитана, из резерва нашей пятидесятой армии. Были и другие потери: убитые, раненые из знакомых, и даже пропавшие без вести – случалось и такое.

В первую ночь я отправил дрон, на вторую – проверил изменения. Их было немало, отметил это на карте. У нас уже целый гаубичный полк, сформированный из трофейных советских пушек, вот он по моим данным и принялся накрывать всё, что я нашёл. Немцам напротив нас сразу кисло стало: ничего не спрячешь, все укрытия известны. Немало блиндажей было разрушено: это одно попадание в накат нестрашно, а если целый дивизион бьёт, то попадания идут одно за другим, с разрывами вокруг, до уничтожения. Словом, немцы несли значительные потери.

Выбивали и немецкую артиллерию. Они за день новую перекинут, а ночью я разведку проведу и сразу к артиллеристам, пока данные горячие. Артиллеристы тут же наводятся и выбивают немцев, да и сами на месте не стоят, чтобы ответных плюх не словить. И ведь ловили: два орудия с расчётами потеряли. Были и потери в расчётах, но пока мы вели.

С новым командиром мы не сработались совершенно. Бюрократ, хотел доподлинно знать, откуда я получаю сведения, кто их даёт. Причём настаивал на своём, да ещё приказным порядком, давя должностью и званием. Ну вот какое ему дело? Остальным штабным главное – результат, и они его получали, а этому что, много надо? Может, он на немцев работает? Поэтому две ночи я честно отработал, а на третью решил забить. Причина банальна: обратился к начальнику штаба полка, чтобы тот приструнил капитана, но полковник отмахнулся: ему было не до нас, велел самим разбираться.

Утром десятого января комдива ранило осколком снаряда: наши ночью их накрывают, а немцы днём новые батареи подкидывают и мстят. Одно радует: весь резерв артиллерии немцы выработали, кидая к нам, так что пока терпимо, тихо. Комдива после операции в медсанбате санитарным самолётом отправили в столицу.

А я последовал совету начштаба и просто забил на работу. Попросят – вернусь к прежнему, если приструнят капитана, который вообще вёл себя так, словно я его личный раб. Ну а пока занимался бумажной работой, изучал статистику, разведданные, систематизировал и отправлял в оперативное отделение штаба дивизии на изучение. Это, кстати, и есть моя основная работа, разведка дроном – это так, бонусом. Особист крутился неподалёку, о моих отношениях с новым командиром он знал, но ничего не предпринимал.

Также мне пришло немало писем от наших граждан, в том числе и от девчат, два мешка накопилось, пока меня не было. Так что начал читать, некоторые сохранял, другим отвечал. Штатный фотограф дивизии наделал больше двухсот моих фотографий, ещё печатает, я отправлял их, подписавшись на обороте, тем, кто просил. Вот оно, бремя славы, но ничего не поделаешь, надо так надо. Я полмешка писем за два дня успел разобрать и на часть даже ответить.

А вечером десятого января я двинул к медсанбату. Проблем с женщинами у меня не было, не доводил себя до такого, когда бросаешься на всё, что шевелится. Потому и «красотуля» мне была неинтересна. Да она только с очень большой голодухи может стать интересной… Нет, пожалуй, и тогда не станет. До медсанбата километра три топать по прямой, девчат там немало, командиры штаба там часто пасутся. Ну и я тоже. А что, это жизнь, не судите строго.

Пару девчат я прикормил трофейными шоколадками, так что всё на мази было. Сложнее место уединения найти, чем сговорить, поверьте. А потом новенькая к нам пришла, тоже старший лейтенант, то есть старший военфельдшер. Вообще, она была замужем, но считала себя вдовой. Муж её, в прошлом сокурсник (оба в сороковом форму надели), тоже военный врач. Пропал ещё летом под Пинском: извещение пришло, что без вести пропал. И стоило жениться? За год пару раз и виделись: служили в одном военном округе, но в разных частях, расстояние – двести километров, не наездишься. Та уверена, что него женщины были, да и сама не монахиней жила.

Правда, вернувшись из столицы, я уточнил у знакомых девчат – она особо ни с кем. Если бы было, они бы её сразу сдали. Её вообще недотрогой считали. Один раз мы уже встречались – вчера долго радовались встрече в палатке. Проблем с местом встречи у меня не было, что до этого, что сейчас. Ставил палатку, внутрь кидал зимний спальник (последнее из будущего), и отправлялся за девушкой – она обычно сообщала, когда свободна. Потом прогулка – и в палатку. Там мы раздевались, несмотря на пощипывающий кожу мороз, и ныряли в спальник – мы вдвоём в нём вполне помещались. Ну а дальше уже понятно. Ни разу не замёрзли, даже палатку согревали.

При этом чувств между нами не было. Она сказала, что ей это не надо, да и я, несмотря на то, что она вполне в моём вкусе, длительных отношений не хотел, чему мы были оба рады. А наши встречи – это физиология, природа требует, причём у обоих, вот мы и решили таким образом свои проблемы. Оба были довольны партнёрами: она привлекала меня своей свежестью и неплохой выносливостью, а я её – опытом и пониманием того, что нужно женщине. Она как-то сказала, что я идеален в постели. Знаете, я загордился. Понятно, что своим опытом из прошлой жизни пользуюсь, но всё равно горжусь.

Кроме того, я её вкусняшками подкармливал – и шоколадом, и сладостями немецкими. Она не шоколад, а спрессованные сухофрукты из немецких пайков любила, в кипятке их запаривала и так ела – сама мне об этом сказала. Вчера, в качестве извинений за простой в две недели, я подарил ей золотые серёжки – простые, но с маленькими брильянтами. Это трофейные, с бандитов. Ничего, взяла спокойно, поблагодарила, и сегодня я рассчитывал на ещё одну встречу. Опаздывал уже на два часа – из-за командира своего: тот меня бумагами завалил, и, пока я разобрался, время и прошло.

Как хорошо было с прежним командиром! В штабе он редко бывал, всё на мне было. А с этим каши не сваришь, точно говорю. С бумагами у него порядок будет, комар носу не подточит, а вот с реальной работой… Даже не знаю. А ещё я уверен, что тот на немцев работает, и уверен также, что наш особист об этом знает.

Я поглядывал и сам, и с помощью дрона, где находятся те, кто меня охраняет – кто выводит немцев на меня, как на наживку? Однако пока как-то пусто: все свои, дивизионные. Или это комиссия в штабе? Она – охрана? Да нет, бред.

Кстати, по комиссии. Она прибыла в дивизию за день до меня и инспектировала только штаб. Представители комиссии, два командира, опрашивали людей, смотрели бумаги и, как поняли наши штабисты, изучали причины того, почему дивизия сначала шла впереди всех, а потом приостановилась – это когда меня товарищи из НКВД забрали. Вот так и вышли на меня, причём довольно быстро это сделали. Я уже был тут, так что со мной они тоже пообщались – так, просто поговорили: как служится, какие интересы и всё такое. Разговор-знакомство.

Обо всём этом я и размышлял, пока шёл по тропке к медсанбату. К нему и дорога была, укатанная, которую регулярно чистили, но она на километр длиннее, в обход оврага. По тропинке и быстрее, и проще. Добравшись, опознался у часового. Тут уже крутилось несколько наших командиров: хоть и было темно, но я узнал звучавшие в стороне голоса, перемежаемые женским хихиканьем.

Дойдя по нужной мне полуземлянки, я постучался в дверь. Выглянула девичья мордашка, из медсестёр (тут у двух военфельдшеров отгорожен угол), и сказала, что моя зазноба скоро выйдет. Та вышла минут через десять, и мы отправились гулять под ручку. Вот во время прогулки она меня и ошарашила: её переводят, как сообщил сегодня начальник медсанбата – приказ из штаба армии. Это что, ГБ что-то мутит? Расстроила.

Впрочем, это не помешало нашим планам. Дойдя до тихого места, где я собирался поставить палатку (раньше не успел, да и недолго это), достал её, якобы из-за дерева, установил, внутри привычно расстелил спальник, и вскоре мы приступили к самому главному. Чуйка у меня свербела: что-то да будет. Однако нет, два часа миловались, никто нас не потревожил.

Потом я проводил девушку обратно в медсанбат, и мы поцеловались у землянки на прощание – утром с обозом она отбывает, уже получила все документы и сухпай. Так и расстались. Подарил ей на память колечко с рубином. Жаль, конечно, что уезжает.

Ну а я отдыхать: укатала меня. Так что больше никуда не ходил, забил на воздушную разведку и вскоре спал в нашей общей землянке.

Утром капитан возмутился: мол, почему я не предоставил свежей карты? На мой резонный вопрос, о какой карте он говорит, капитан ответил, что о той самой, со свежими сведениями. Пожав плечами, я заявил, что это не моя работа – я сижу за столом и занимаюсь своей, прописанной в уставе. Если ко мне есть претензии по этим моим обязанностям, прошу высказать. Капитан покачался на носках и ушёл.

А тут как дело было? Девятого января я провёл разведку, нанёс данные на карту (мне сразу чистый лист выдали) и сдал дежурному по штабу. А моему новому командиру это не понравилось: мол, действовал через его голову. Он потребовал сдать карту ему. Я десятого и сдал. А одиннадцатого, это сегодня, он опять ничего не получил и ушёл. Не знаю, что капитан сказал начштабу, но никаких репрессий не последовало, я сделал свою основную работу и передал дальше. Начштаба исполнял обязанности комдива, пока нового не утвердили. Может, и его поставят, пока неясно.

А потом прислали нового полковника – он прибыл через три дня и с ходу взялся вникать в дела. Этот был комдивом с начала войны, две своих дивизии под ноль сточил и одну в окружении сгубил, пока их не расформировали и его в резерв не отправили. А тут нашлась новая должность. Этой информацией поделился со мной особист. Да, напрягает такой комдив.

Я продолжал служить, с интересом наблюдая, что происходит вокруг. Раза два ходил охотиться на передовую, пять немцев взял (мой подтверждённый счёт – четырнадцать), пока мой непосредственный командир не запретил мне подобные вылазки. Информации от меня особо не требовали, а немцы, видя, что их особо не трогают, успокоились. У нас вообще тут тихо было, хотя у Мценска вроде серьёзные бои шли. Служебные обязанности я выполнял образцово, не подкопаешься. Нет, при желании, конечно, докопаться можно, и капитан хотел, но, похоже, на него надавили. В результате тот стал меня игнорировать, а мне только этого и надо.

Я продолжал ходить к девчатам в медсанбат, там две на сладости падкие, так то с одной гулял до палатки, то с другой – для разнообразия. Жаль, на тройничок их не сговорил: не хотят, смущаются.

И вот как-то так два месяца и пролетели. Февраль прошёл, мне официально исполнилось девятнадцать лет. Было десятое марта, я как раз отдыхал в землянке после плотного ужина. Раньше-то, бывало, подъедал из своих запасов, а в последнее время кормили отлично и сытно – пусть и без разносолов, но у меня свои были, поэтому проблем не испытывал. И тут прибежал встревоженный посыльный – меня срочно вызвали в штаб. Похоже, что-то случилось.

Я добежал до штаба, и там меня огорошили: пришёл приказ из штаба армии сдать дела и отправиться к ним за новым назначением – о нём в направлении ничего сказано не было. И куда меня? Мне в дивизии нравилось, тихо и спокойно, менять мыло на шило я не хотел. Или там наоборот? Да неважно. Как Анну два месяца назад внезапно куда-то перевели, так теперь вот и меня.

Эти два месяца прошли для меня интересно. Дрон я особо не гонял, за два месяца всего раза четыре поднимал, да и то на шум близких перестрелок – штаб и его охрана даже оборону занимали. А это наживка в виде меня работала. Первый месяц вообще был довольно активен на немецкие группы, которые особисты фронта тут же перехватывали. Даже батальон НКВД пригнали и неподалёку разместили.

Потеряв аж шесть групп, немцы разобрались, что тут ловушка, и банально забили на меня. Месяц уже стояла тишина, так что госбезопасность и особисты фронта постепенно сворачивали свою деятельность, батальон тоже отбыл. Видимо, я перестал быть нужен, дали армейцам дальше работать, вот я и получил это направление. Если бы не Особый отдел армии, меня бы давно на другое место кинули. О той комиссии из штаба армии я помню, наверняка обо мне сообщили. Интересно было бы знать, что именно.

Дела я сдавал своему командиру, капитану Хомякову, это не заняло много времени, он и так был в курсе дел – я же говорил: бюрократ. Вещи я собрал, бумаги уже подготовили, получил в дорогу сухпай на двое суток. Пришлось поторопиться, потому как в тыл ехала машина, вот с нею и доеду, как раз бульдозер с отвалом прошёлся и почистил дорогу от заносов после недавней снежной бури. Ехал комиссар дивизии, заодно почту отправляли попутным грузом, да и вообще бумаги в штаб армии по действиям дивизии за последние три дня.

Успел. Проверил – всё, что нужно, на руки получил. Наспех со всеми простился – и к машине, только меня ждали. Забрался в кузов, устроившись на мешках с письмами (тут мягче), и мы поехали. Было шестеро: водила и полковой комиссар Андреев в кабине, я, политрук и два бойца из комендантского взвода в кузове. Комиссар по нашим тылам без охраны не ездил, и правильно делал. Обозники часто ходили, иногда их обстреливали. Даже у нас в тылу дивизии начали озоровать, но это дело особистов, вот и пусть работают. Я с дроном больше не помогал.

Конечно, мне не понравилась такая спешка: явно что-то намечается, и с большой долей вероятности я снова выступаю в качестве наживки. Есть подозрение, что до пункта назначения (а это ближайшая железнодорожная станция) машина не доедет. Я подобрался, каждую минуту ожидая нападения, но машина спокойно себе ехала и благополучно добралась до станции. Там политрук сошёл (у него какое-то задание), а мы поехали дальше: отсюда до штаба нашей армии было километров пять.

Добравшись до штаба, мы все высадились, и каждый отправился по своим делам. Дежурный по штабу, изучив моё направление, не совсем уверенно направил меня к командиру, командовавшему отделом кадров. Там направление изучили, забрали и выдали новое – в штаб фронта. Снова без конкретики: прибыть до такого-то числа, и всё. Весело. А сразу такое направление выдать не могли? Что ещё за секретность?

Штаб фронта находился где-то в Туле. Так как стемнело ещё час назад, я узнал у дежурного по штабу, где я могу переночевать, и посыльный сопроводил меня к месту ночёвки. Это село практически не пострадало от боёв: немцы, почти попав в окружение, бежали через узкий коридор, бросив немало техники и вооружения. Вот это село и спасло, поэтому и штаб армии тут разместился.

Посыльный, пока вёл меня, рассказал, что в селе люди живут почти на головах друг у друга: сюда стекались выжившие жители всех окрестных сожжённых деревень. Бойцы инженерных батальонов накопали на окраине села около полутысячи полуземлянок, там и живут беженцы. У них там нары, печи, вполне можно зиму перетерпеть. Работают на нашу армию за пайки, чтобы не голодать. Кстати, я был сыт: меня покормили ужином у штабной кухни – продаттестат помог, так бы не подпустили.

В хате, где меня устроили, было тесно, но место для меня нашлось. Так что вскоре я спал на полу, подложив вещмешок под голову.

С утра, побывав у штабной кухни, где мне выдали паёк, я на попутных санях отправился на станцию. Добирались мы часа два. На станции нашёл транспорт до Тулы – дрезину. Начальник станции сообщил, что попутный эшелон будет только вечером: пути ремонтируют после диверсии. А дрезина, мол, проскочит. Только это открытая дрезина – ну, знаете, такая, где за ручки тягают. И пусть уже весна началась, но будет нам на такой весело.

Нас было четверо: два пассажира и два железнодорожника – инженер и рабочий. Замотали лица и отправились. Тягали за ручки все вместе, заодно согревались. Как-то быстро добрались до места диверсии. Там рабочие помогли – перенесли дрезину на другую сторону рельс, и мы покатили дальше, взяв одного бойца: руку повредил, перевязали, но в госпиталь нужно, ему операция требуется. Потеснились, место нашлось. Так за два часа и доехали до Тулы. Ничего, даже не обморозились, скорее даже взопрели, хотя градусов пятнадцать точно было.

Я сразу двинул к штабу фронта, трижды у патрулей, что постоянно документы проверяли, дорогу уточнял. Наконец добрался. Дежурный снова направил меня в отдел кадров.

Когда я, постучав в дверь кабинета и получив разрешение, вошёл, то, быстро осмотревшись, понял, что с этим командиром можно иметь дело. Тут было три рабочих места (зданий в городе уцелело мало, вот и уплотнялись), и если два захламлены, да и хозяева, видать, недавно вышли, то один был на месте. И так всё ладно у него: перед ним не кружка, а фарфоровый стакан с чаем, рядом блюдце в тон стакану, а на блюдце – ватрушка. Этот человек умеет ценить радости жизни. По званию он соответствовал майору.

Я передал ему направление, и интендант второго ранга, не отрываясь от чая с ватрушкой, которые явно интересовали его больше, чем я, предложил присесть. Поискав на столе у себя, а потом и на столах отсутствующих работников, он нашёл лист с моими данными. В процессе поисков и чай, и ватрушка закончились.

– Так, Одинцов. Есть такой. Вас направляют в разведотдел штаба фронта. В четвёртое отделение.

– Это информационное, кажется? – припоминая структуру штаба фронта, спросил я.

– Да.

– Товарищ интендант второго ранга, мне не хочется в штаб фронта. Я даже передать не могу, как не хочется. Живу по принципу – подальше от начальства, поближе к кухне. Нет ли у вас чего-нибудь более спокойного? В моей биографии есть опыт охраны железнодорожного моста, как раз у Мценска, я взорвал его перед подходом немцев, как и два автомобильных. Мне там нравилось – две недели счастья. Может, найдётся что-то подобное?

Тот посмотрел на золотой перстень с красным камушком, который я ему пододвинул, и с весёлым изумлением уточнил:

– Это взятка?

– Ещё какая.

– Мы не охраняем мосты, этим занимается другая структура. Есть заявка на командира подразделений охраны железнодорожных путей.

– Маетная слишком должность.

– Другие подороже будут.

– Договоримся.

Он начал перечислять, где требуются командиры. А немало получается. Было и то, что меня устроило – командир охраны госпиталя фронтового подчинения, который разместился в Серпухове. Нормально, вполне пойдёт. Я достал ещё один перстень, уже из платины, и интендант второго ранга оформил приказ с назначением и сам отнёс его на подпись командиру, в ведении которого находились такие назначения. Вскоре он вернулся, протянул мне бумажку и, поглядывая на меня добрыми лучистыми глазами, пожелал удачи и предложил заходить ещё, да почаще.

Значение его улыбки я понял через две недели – именно столько я пробыл в Серпухове, командуя охраной госпиталя. Кстати, интересная оказалась работа, и девчат немало – прямо мечта. О наградах моих никто он знал, я носил пустой френч.

В госпитале лежал командир, лейтенант, с которым мы вместе учились в школе младших лейтенантов в Киеве – он первый с нашего курса, кого я за это время встретил. Узнал меня. Я его подкармливал, долго ему ещё лечиться.

За это время случились два инцидента. Сначала выявили поддельного бойца, который лечился под чужими данными. Я сам и обнаружил подмену: он прикидывался бойцом, служившим под моим началом на охране моста у Мценска. Его особисты забрали, допрашивают. Второй инцидент – перестрелка в палате. Оружие было трофейное. В итоге двое раненых. Мои бойцы тогда весь госпиталь перевернули, более тридцати пистолетов изъяли. На каждый навесили бирку с именем владельца, и я пообещал, что каждому при выписке верну его оружие, чем погасил недовольство.

Словом, это были отличные две недели. А двадцать седьмого марта приказ – сдать свои обязанности (новый командир охраны как раз восстановился, тут же лежал) и отбыть в штаб фронта. Вот блин. Перед отъездом я вернул всем пистолеты (я забрал – я вернул), пусть и без патронов. Пусть дальше новый командир охраны разбирается: я патроны ему отдал, со списком чьи, сколько и какого калибра.

В штаб фронта я прибыл двадцать восьмого – и снова в отдел кадров. Там тот же майор, разведя руками, сообщил, что приказ стоит чёткий – направить меня в первое отделение разведотдела штаба фронта.

– Уже не четвёртое?

– Да, изменили решение. Кстати, забавно, тебя тут искали, и серьёзно. Да так, что едва в дезертиры не записали, пока я не «вспомнил» и не выложил приказ о направлении тебя в Серпухов.

– Понаберут с тремя классами образования, сами работать не хотят. Вот почему бы им не оставить меня в покое?

Однако, что не говори, приказ есть приказ. Всё было оформлено, я сдал документы и вступил в ряды войсковой разведки – именно за это отвечало первое отделение. Где разместилось отделение, я знал. Командир его, подполковник Баталов, был тут же в штабе, меня на месте ему представили, а после тот сопроводил меня к месту службы. Тут недалеко, через два здания (точнее развалины одного и повреждённое, но в стадии ремонта, второе).

Меня познакомили с другими работниками, выделили койко-место, поставили на довольствие, ввели в курс дела. Да в принципе, предстоит тем же заниматься, что и в дивизии делал, просто объём больше, но здесь я и не один, были ещё два командира.

Так и стали работать. Не знаю точно, чего от меня ожидали, но через четыре дня меня вызвал Баталов, а когда я зашёл, он потряс картой, которую держал в руках. Я её сразу узнал – моя работа за последние два дня.

– Это что такое?!

– Карта с информацией, нанесённой по свежим данным, что стекаются к нам из штабов армий.

– Я знаю, что это такое, мне не нужно сообщать прописные истины! Почему на ней общедоступная информация? Мне говорили, что ты ас разведки.

Я давно, ещё два месяца назад решил, что всё это пора заканчивать. В дивизии меня два месяца особо не трогали, дрон я не гонял, а тут вот решили использовать вовсю. Да только не получится. Я облом с охраной госпиталя не прощу. У меня там только всё складываться началось с одним врачом, девушкой лет тридцати, а тут такое.

– В дивизии да, был, но это несложно, имея в штабе немецкого корпуса своего человека, передававшего мне сведения. Сейчас такого человека нет. И я не понимаю вашего возмущения, товарищ подполковник. Работа выполнена вовремя, вся информация, полученная из свежих данных, нанесена.

– Этим данным дня три-четыре, а некоторым и вовсе неделя. Эта карта не соответствует действительности.

– Отрицать не буду, вам виднее. Я сделал всё, что мог, располагая имеющимися у меня возможностями. Более свежих данных из разведотделений штабов армий не поступало.

– Мне обещали – мне дали слово! – что с тобой я буду иметь свежие данные по всей линии фронта с опозданием максимум на пару часов. А пока я что-то я не вижу отдачи.

– Товарищ подполковник, а какое отношение имеют ко мне чужие обещания? Мне кажется правильным, когда тот, кто обещает, тот и делает. Я за чужие обещания ответственности не несу.

– Пошёл вон.

Козырнув, я покинул кабинет. Ну вот, карты раскрыты, можно спокойно работать дальше. Я догадывался, почему меня сюда так тянули, да ещё и по отделениям гоняли. Потому и пытался соскочить, да вот не получилось. Ладно, дальше видно будет.

Впрочем, несмотря на резко проявившуюся после того нашего разговора неприязнь Баталова ко мне, я продолжал работать. Пролетел апрель, наступил май, и вот седьмого мая меня снова дёрнули в отдел кадров. Направляют в столицу, там решать будут. Да задолбали уже дёргать туда-сюда. Хотя, конечно, грех жаловаться: лютые морозы и вот эту весну с немалым паводком я просидел в тёплом кабинете (ну, относительно тёплом, буржуйку топили), а не на морозе, а потом в грязи бегал, как многие на нашем фронте. Брр.

Я сдал все дела, получил направление, попрощался с парнями и, не заходя к Баталову, поездом отбыл в столицу. Тут уже нормально эшелоны ходят, и даже пустили пассажирские поезда – дважды в неделю, но пока только до Тулы.

В столице я выяснил, что меня направляют аж на Карельский фронт. Это явно Баталов помог: три последних дня он с довольной рожей ходил, а мы-то всё понять не могли, чего это он. Знал, гад, что я морозы не люблю. Нет, не то чтобы не выношу, просто не люблю. Впрочем, я вполне морозостойкий и, главное, финнов не люблю, а там в основном они стояли и немцы, так что назначению я даже рад.

Меня направляли в штаб Северного фронта, а там, на месте, уже определят куда. Овечий полушубок я не сдал, причём у меня и второй есть, от бандитов, да и маскхалаты сохранились. Сейчас лето пролетит, нормально поработаю, да и зимой я особых проблем не ожидал. Хотя, конечно, там своя погодная специфика. Зато на собачьих упряжках покатаюсь.

Покинув здание с новым назначением, я не спеша двигался по улочке, решив переночевать в городе и посетить рынок, а то за зиму совсем запасы подъел, нужно восполнить. И тут меня окликнули со спины:

– Товарищ командир, попрошу вернуться.

Обернувшись, я увидел дежурного и, предчувствуя неприятности, направился обратно. Предчувствия меня не обманули, я оказался прав: мне выдали новое назначение. Информацию по месту службы получил прямо тут, в Москве, а направляли меня на Юго-Западный фронт, в шестую общевойсковую армию, пятую гвардейскую танковую бригаду заместителем начальника штаба по разведке – если проще, ПНШ-2.

Вот так через полчаса я вышел уже с новым направлением. Впрочем, планов на завтра не изменил. Идя по улице, я размышлял о том, кто мне только что так подсуропил. Явно же кто-то узнал, что я прибыл в Москву за новым назначением, и успел изменить. Я понял, куда меня кинули: скоро произойдёт Харьковская катастрофа, и я, видимо, приму во всём этом непосредственное участие.

Тут рядом со мной остановилась эмка. Глянув на маршала Шапошникова, я вздохнул и, открыв дверь, сел рядом.

Первый вопрос был:

– Ты почему награды не носишь?

– А вы попробуйте с ними по Москве пройти. Двух медалей и Красной Звезды хватит. Я так понимаю, новым назначением вам обязан?

– Нечего тебе сидеть на фронте, где мало что происходит. А там большие дела ожидаются. Повезло, что мой порученец случайно заехал в это управление. Узнал тебя.

Пока мы разговаривали, машина стояла, водитель вышел и прогуливался неподалёку. На переднем сиденье сидел вполоборота капитан (с ним я тоже поздоровался) – видимо, тот самый порученец. У-у-у, глаза бы мои его не видели.

– Наверное. На Харьков пойдём?

Оба командира насторожились.

– А ты откуда знаешь секретные сведения? – спросил маршал.

– А куда ещё? Только насчёт этой операции у меня плохие предчувствия. Жопа там будет, большая и негритянская. Не знаю, как и что, но советую уже сейчас готовиться. Не умеем мы пока наступать, не умеем. А мои предчувствия всегда оправдываются, потому и жив до сих пор.

– Без твоих советов обойдёмся. Хотя, конечно, многое там… странно. Ладно, в ту сторону через час вылетает транспортный борт, думаю, место тебе найдётся. Это все твои вещи?

При мне были вещмешок и шинель, переброшенная через сгиб руки. Днём ещё ничего, а ночью холодно, без шинели никуда.

– Да, с эшелона сразу сюда.

– Хорошо. Василий, позови водителя.

Машина тронулась, и мы продолжили общаться, пока Шапошникова не привезли к месту его службы. Порученец остался. Он сопроводил меня на аэродром и посадил в самолёт. Жаль, рынок я не смог посетить, но ничего, будет ещё возможность, а запасы пока есть. Чёрт, да я холодца только половину тазика съел, а у меня их два. Это потому, что холодно, такие блюда для жарких дней лета хороши, так что к концу лета я опустошу оба тазика, я себя знаю. А для холодов сало хорошо, вот оно у меня в основном и уходило: бутерброды делал, да и делился иногда.

Старый «дуглас», набирая высоту, потянул на юг. А место мне досталось шикарное. Другие командиры, включая двух генералов, расположились на узких лавочках, все места заняты, а я полулежу на мягком – на мешках с корреспонденцией. Её охранял политрук, но на него рявкнули, и он отступил, нехорошо поглядывая на меня.

Ещё на взлете я заметил, что полёт меня как-то убаюкивает, так что, подложив одну руку под голову, вскоре заснул, лёжа на спине.

Проснулся я от тряски, шума и работы пулемёта. Самолёт был военно-транспортным, рядом с хвостовой частью висел в люльке стрелок, и вот сейчас этот стрелок садил по кому-то длинными очередями. Открыв глаза, я осмотрелся. Большая часть пассажиров лежала на полу, в стенках самолёта с дробным стуком то и дело появлялись отверстия. Понятно, нарвались на немецкие истребители.

Я тут же прикрылся с двух сторон мешками: их пулям сложно будет взять. Это сколько мы летим? Уже недалеко от линии фронта? Похоже, что так. А тут очередной обстрел – и один мешок вырвало у меня из рук одновременно с ударом в бок. Попали, гады, но в секретные бумаги, сам я отделался испугом. Впрочем, как оказалось, отбились. Стрелок замолчал, перезаряжая пулемёт, а мы, чувствовалось, пошли на посадку. Как выяснилось, пара истребителей (не «охотники», те сопровождали девятку бомбардировщиков) атаковали нас уже у самого места прибытия.

Мы благополучно сели на том самом аэродроме, куда и летели. Вслед за нами, шумя моторами, шло на посадку дежурное звено из трёх советских истребителей – они немцев и прогнали. Механики и лётчики принялись осматривать наш самолёт, а в санитарную машину грузили трёх раненых – да, обстрел без жертв не обошёлся, но, к счастью, убитых не было.

Пока стояла вся эта шумиха, я попытался выяснить у дежурного по аэродрому, куда мне дальше. Мне как-то до части нужно добраться.

– В пятую танковую бригаду? – спросил один из генералов (оба генерала при обстреле не пострадали).

– Да, товарищ генерал. Гвардейская которая.

– Знаю, я её командир. Дай документы.

– А ваши можно?

– Наглый, это хорошо. Держи.

Изучив его удостоверение, я убедился, что это действительно мой будущий командир – генерал-майор Михайлов Николай Филиппович. Вернув ему документы, протянул свои.

Изучив их, он с весёлым изумлением посмотрел на меня.

– Начальник разведки бригады? Не молод, часом? Я, конечно, в Москве просил себе хорошего разведчика, а то прежний… Под арест попал за неуставные отношения с женским полом: отказов не понимал.

– Вот и у меня, товарищ генерал, – вздохнул я. – Получил направление на Карельский фронт, думал: вот радость, тихое местечко, хоть отдохну, порыбачу. Там, говорят, рыбалка замечательная – форель, сёмга… А тут в Москве развернули – и получи новое направление, причём не в штаб фронта, а прямиком в вашу бригаду. Это маршал Шапошников так меня с отдыхом прокатил.

– Отдыхом? Это где ты так устал?

– Две «Звезды» Героя просто так не дают.

– Две «Звезды»? Погоди, ты тот самый Одинцов?

– Тот самый, – вздохнул я.

– Ну, узнать я тебя и не смог бы: фото твои в газетах не появлялись, только репортажи. Но вообще хорошо, будешь первым Героем в нашей бригаде. Почему твои фото в газетах не печатали, только статьи о делах славных?

– Сверху так приказали. Репортажи были, но без фото.

– Ясно… Надо же. Несколько часов назад в разговоре с командующим я посетовал, что из штаба армии не могут прислать нормального командира разведки: или дурни, или молодые без опыта. А тут раз – и тебя получил. А ты, значит, знаешь маршала?

– Да, с осени сорок первого. Познакомились, когда я вывел из окружения весь старший курс школы младших лейтенантов в Киеве. А позже, после взрыва моста у Мценска, маршал меня лично к ордену Ленина представил. Ну, и после ещё встречались.

– Ты, кстати, почему не все награды носишь?

– Вы бы попробовали с ними по Москве пройтись – шагу ступить нельзя. Я уже пробовал, опытный. А так, с двумя медалями и орденом, я как невидимка: таких уже часто можно встретить, это никого не удивляет.

– Раз наградили, носи.

– Только не на передовой, товарищ генерал. Я ведь ещё и снайпер, четырнадцать официально подтверждённых. Люблю поползать по нейтралке, пострелять от души.

– Это что, с начала войны всего четырнадцать настрелял? Генералы входят?

– Нет, я лично уничтожил с полтысячи, разными способами, но в снайперскую книжку вносят только тех, что уничтожил из винтовки с прицелом. Причём подтвердить уничтожение должен нейтральный командир, не связанный со мной.

– Что за идиотская схема?

– Сам возмущён. Так даёте добро?

– Ну, там видно будет. Идём поужинаем, а дальше на моей машине, уже ждёт.

– Есть, – козырнул я.

Встреча с комбригом была неожиданной, но радостной. Да и ужин на аэродроме был очень даже неплох – генеральский. Потом я почти полторы сотни километров катил на его эмке в сопровождении отделения бойцов, расположившихся в кузове полуторки. Переночевали мы в какой-то деревушке и часам к девяти утра добрались до места дислокации бригады.

Бригада была вооружена американскими танками «Шерман». Поначалу эти танки понравились танкистам, но потом уже как-то нет. Как мне пожаловался комбриг, эти танки задолго до боя убили двух танкистов – механиков-водителей. Там люк по-идиотски сделан: если он открыт, то при вращении башни падает на голову мехвода – и всмятку.

Мы, пока ехали, неплохо так поговорили. Но от моих слов о том, что я знаю о скором наступлении наших на Харьков, и немцы тоже знают и готовят ловушку, генерал был если не в ярости, то близко. Если уж я знал, находясь на другом фронте, то что хорошего ожидать от этого наступления? В общем, испортил я настроение комбригу.

По прибытии он быстро представил меня командирам штаба, велел оформить и поставить на довольствие, показать рабочее место и подчинённых, а сам умотал в штаб армии. Пока оформлялись документы, я протянул учётную книжку стрелка, чтоб записали номер. Вообще, обычные бойцы снайперов не любят: те поползают, постреляют немцев и свалят, а вся ярость противника достаётся им – их засыпают минами и снарядами, и, разумеется, небезуспешно. Впрочем, на учёт меня поставили без проблем.

Ну а после я стал входить в курс дела. А в бумагах предшественника настоящий бардак, ужас просто – мне тут на день, а то и на два работы всё в порядок приводить. Сел за стол, дал задание работникам штаба: художнику, писарю и переводчику. В общем, всем дело нашлось.

Кстати, с переводчиком я договорился о практике немецкого языка. Работая в отделении Баталова, я с помощью нашего штатного переводчика неплохо поднял свой уровень языка, но преимущественно письменного: немало приходилось работать с немецкими документами, огромная практика была, и вскоре я уже справлялся без переводчика. Что касается устной речи, мы между собой разговаривали только на немецком, и я уже всё понимал, но говорил с очень сильным акцентом, вот и надеялся, что местный переводчик поможет мне справиться с этой проблемой. Он здесь один на весь штаб, в звании лейтенанта. Обещал поспособствовать.

В часть я прибыл девятого мая и сразу приступил к работе, а потом три ночи до двенадцатого, когда мы двинули вперёд, проводил разведку переднего края. С учётом того, что мы стояли почти в десяти километрах от передовой, дальности хватало: напомню, у меня дрон на тридцати километрах работать мог. Впрочем, много нового я не сообщил: наши тут уже давно стоят, сами сведений набрали немало, да и воздушную разведку проводили. Я выявил несколько десятков противотанковых пушек и дополнительные пулемётные точки, это отметили и внесли в списки накрытия артиллерией. Причём предварительно проверили мои данные, а то не верили.

Генерал из штаба армии вернулся злой. Он мне поверил, что немцы готовят ловушку, но никто и не думал отменять операцию, всё согласовано наверху. В общем, мы были обречены, потому что одна бригада делу не поможет.

В принципе, так и произошло. Наша армия двинула вперёд, две другие – двадцать восьмая и девятая, – идущие по флангам, заметно запаздывали, отчего мы вырвались значительно дальше них и очень неплохо шли. Сражения были, и в нашу пользу. Я часто поднимал дрон, бывало и днём – это стало жизненной необходимостью. К семнадцатому мая мы вышли к окраинам Харькова.

Но до штурма дело не дошло. Пришла ужасная весть: немцы нанесли удар по девятой советской армии и, прорвав фронт, двинули на Барвенково и дальше на Изюм. Мы уже находились в тактическом окружении. Часть подразделений снимали с линии наступления и бросали под немцев, чтобы их остановить. Бросили и нашу бригаду, включив в оперативную группу войск фронта под командованием генерал-майора Бабкина.

К моей работе никаких претензий не было, более того, мы взаимодействовали с двести тридцатой стрелковой дивизией, и копии карт со свежей информацией уходили в её штаб. В свежести и быстроте получения наших сведений там убедились быстро, так что двигались мы споро, и не было такого, чтобы мы не подчищали тылы. Окруженцев из немцев у нас не было: я всех отмечал, и на их поимку или уничтожение отправлялись специальные группы.

Попытки немцев устроить засады или притормозить нас также сбивались: мы обходили их по флангам и били с тыла. То есть наши, зная, кто, где и сколько, выбирали, как бить. Поэтому в нашей бригаде, да и в шедшей за нами стрелковой дивизии, которую мы, по сути, поддерживали, потери были минимальны. В дивизии не скажу точно какие, а у нас – пять танков, три из которых обещали вернуть в строй, два мотоцикла и около пятидесяти бойцов убитыми и ранеными. Поверьте, это мизер при наступлении.

У меня в ведении были штабной переводчик и разведывательная мотоциклетная рота – это всё, что относилось к разведке бригады. В боях без потерь не обходится, а мои мотоциклисты всегда впереди, на острие движения, в дозорах, они выводили танки на немцев и корректировали огонь артиллерии. Рота потеряла два мотоцикла, шесть убитыми и семь ранеными.

Трофеев тоже хватало, восполняли потери «цундапами» и «БМВ» – эти тяжёлые мотоциклы неплохи, наши активно их использовали не только в разведроте, но и по всем подразделениям. Например, мне бойцы подарили трофейный лёгкий полугусеничный бронетранспортёр, модель Sd.Kfz. 250/3 – это батальонная машина связи с мощной радиостанцией, вооружённая одним МГ-34. Машину уже привели в порядок, красить в цвет хаки не стали, но большие красные звёзды на борта нанесли. Мы смогли настроить рацию на нашу волну, и возле неё сидел боец в наушниках, ещё один был за рулём, а я обычно за пулемётчика и старшего машины. Так что в бронемашине нас было трое, редко больше.

Вот так я подкатил на своём «двести пятидесятом» к штабу бригады. Вдали видны были крыши Харькова, по окраине наша артиллерия уже работала. Покинув машину, подбежал к группе командиров. Тут и командир стрелковой дивизии был. Я выслушал доставленные посыльным новости, а также приказ срочно разворачиваться и идти спасать тылы. Покивал. Впрочем, мы с генералом этого вполне ожидали, поэтому переглянулись с пониманием.

– Товарищи, потише, пожалуйста, – велел Михайлов и, когда наступила тишина, прямо спросил у меня: – Что думаешь?

– Сколько у нас топлива и снарядов?

– Полторы заправки и боекомплекта.

– Задница. Нас положат в бессмысленных атаках на окопавшихся немцев, которые будут нас ждать. Я постараюсь добыть сведения об их позициях и обороне, но ведь могут быть и мины. Нам не хватит припасов для долгого боя, а без него пробить коридор сложно. Нет, пробить коридор, чтобы другие смогли выйти из окружения, мы сможем, но большой кровью. Я боюсь за тылы бригады: можем их потерять, как и санроту. Есть одна идея, но необходимо ваше одобрение.

– Говори.

Я достал из планшетки карту. Командиры оживились: свежие данные. Расстелив карту на складном столике, я стал показывать.

– Сорок минут назад на железнодорожной ветке в лесу, там тупик, мои разведчики захватили эшелон с новенькими танками модели «четыре», новейшие, пушки с удлинённым стволом. На станции горел топливный эшелон, вроде наша авиация поработала, и этот эшелон перегнали вот в этот тупик. Там было четверо часовых, их тихо сняли. Самое главное, там есть несколько вагонов со снарядами и две цистерны, а также и пандус для спуска тяжёлой техники. Правда, нет паровоза, его угнали. Но если прицепить эшелон к танку, то, думаю, сможем передвигать платформы, чтобы сгонять машины. Немцы спешно строят оборону перед городом и в домах на окраине, вот здесь и вот тут дугой, но если пройдём вот так по просёлку, нас прикроет посадка, так что немцы не поймут, что мы эшелон увели, точнее, его содержимое.

– Очень интересно, – заинтересовался Михайлов, да и другие командиры одобрительно загудели. – Сколько там танков?

– Двадцать.

– Берём все. Вся бригада не пойдёт. Рассчитаем, сколько нужно сил, спустим и перегоним. Три вагона со снарядами и две цистерны? Надо подсчитать, сколько машин нужно для вывоза…

Тут уже пошли рабочие моменты штаба, это его работа. Я передал свежую информацию, мои разведчики заняли позиции и охраняют эшелон, даже вскрыли вагон и снарядили боекомплектами два танка, развернув башни. Есть чем отбиться, если сунутся немцы, но нужны профессиональные танкисты. У нас в бригаде из боевых подразделений два танковых батальона, мотострелково-пулемётный батальон и зенитный дивизион. Разведрота относилась к силам обеспечения – ладно хоть не тылов. Вообще, эти танки наши знали: мы за пять дней наступления восемь штук таких целыми захватили. Точнее, «четвёрок» было три, остальные других моделей, но и их включили в дело, не побрезговали. Ну, и изучили.

А пока готовили к отправке колонну, я поговорил с обоими генералами – комдивом и комбригом. При всех не хотел, поэтому и отвлёк других сообщением о захвате двадцати немецких танков.

– В общем, можно ночью проскочить. Если я поведу тылы, смогу увести. Но выходить нужно сейчас. И ещё: выведу тылы, оставлю и вернусь к бригаде. Мне ещё вас выводить, помогать с разведданными.

– Моих возьмёшь? – спросил комдив двести тридцатой.

– Так у вас же всё на обозах, вы за нашей техникой не поспеете.

– Это да.

– Есть опаска потерять тылы и тяжёлое вооружение, – вздохнул я.

Потом оба генерала связались с новым своим командиром, тем самым Бабкиным, и получили категорический приказ прибыть в полном составе. Выводить тылы из окружения самостоятельно тот запретил. Ну и на фига было ему сообщать? Могли бы тихо всё сделать.

В общем, меня назначили старшим колонны, и я повёл её к железнодорожному тупику. А там уже бой идёт. Наши отбили первую атаку, и немцы перегруппировали силы, но когда увидели наши танки (со мной шесть «шерманов» было), вообще отошли. Танкисты их не преследовали, заняли удобные места для обороны и дали нам возможность работать по эшелону. Запуская движки, танкисты тут же заправляли танки, грузили боеприпасы и отгоняли машины дальше, ставя в колонну. В грузовики складывали ящики со снарядами, в пустые бочки сливали бензин.

Эшелон подвергался быстрому и планомерному разграблению, там работал зам по тылу бригады. Получаса хватило, чтобы закончить: работали не просто быстро – бегом всё делали. Так что когда начали вставать первые гаубичные разрывы, колонна уже уходила, а теплушки горели. Мои мотоциклисты шли следом, прикрывали. Да и мотоциклистами называть их уже неверно: три «ганомага» в составе имели, по одному в каждом взводе, все три с зенитными пулемётами в кузовах.

Я, кстати, тоже хапнул бензина в хранилище, пригодится. Было почти полтонны свободного места, всё времени не было нормально пополнить, иногда мелочовка во время наступления попадалась, полтонны и набралось, всё на учёте, а тут смог прибрать. Теперь хранилище полное. А горючее пригодится. В колонне я занял один из трофейных танков, сидел за рычагами. Не хватало водителей даже для перегона, что уж про полные экипажи говорить.

Когда мы дошли до бригады, та уже готовилась выдвигаться, только нас ждали. Ремонтники наспех наносили на башни большие красные звёзды, и танки получали экипажи: их формировали, беря людей из мотострелкового батальона – там многие были знакомы с танками. Правда, учили их на американцах, но разберутся. В результате сформировался третий батальон, где были две роты на трофейных машинах. Его принял капитан Гордеев, он был ротным во втором батальоне. Меня вот никто не поставит, я нужен на своём посту.

Первые подразделения уже уходили, когда Михайлов отозвал меня и сказал:

– Только что посыльный из штаба армии нас как-то нашёл, свежие приказы доставил. Среди них на тебя. Моё представление на звание капитана утвердили, подписали. Приказ уже в штабе, оформляется. Иди, измени информацию в документах. И петлицы смени.

– Есть, – козырнул я, улыбаясь. – Спасибо, товарищ генерал.

А быстро подписали: четыре дня, как Михайлов отправил представление, а уже сделали. Надо же, удивлён. Таким образом генерал меня наградил, и было за что. Так что мне переоформили документы, поставили там печать штаба бригады, и, пока мой разведывательный бронетранспортёр шёл в составе колонны (пылили мы нещадно, издалека нас видно), я сидел и перешивал петлицы на гимнастёрке. Старые уже срезал, пришивал новые, с капитанскими шпалами.

Да, форма на мне была красноармейская – ввели всё же. Лето сорок первого было чёрным временем для командиров: они своей формой отличались от простых бойцов, поэтому их первыми и отстреливали. Огромные потери понесли.

Надевая гимнастёрку с перешитыми петлицами, я размышлял, как нам не только самим вырваться из окружения, но и вывести как можно больше наших частей. Надеюсь, получится. А двести тридцатая стрелковая дивизия с нами не пошла: она фронт держит в сторону Харькова, отводить нельзя, иначе всё посыплется. Кстати, награды я снял на всякий случай, да и носил только медали «Золотая Звезда».

Надев пилотку и каску, я привстал, чтобы осмотреться, но тут же, морщась, сел обратно: всё вокруг было в пыли. Надел очки, но и они проблему не решили: пыль стояла столбом.

* * *

Вот честно, я так устал, что когда конвойный завёл меня в эту полуземлянку и оставил, я поправил форму и, пододвинув какого-то сидельца, лёг на нары. Вообще, командира в общую землянку для задержанных – это не комильфо, но в том-то и дело, что меня посчитали поддельным командиром. Мне так и сказали: «Ну какой ты капитан? Молод ишшо».

Как вообще до такого дошло? О, это будет короткая, но интересная история.

А ведь сегодня уже первое июня. Да уж, дали огоньку. В общем, повоевали мы в окружении, бригада пробила коридор, почти вся наша армия вышла и частично девятая. А тут меня дёрнули в штаб армии и попросили – именно попросили, – найти в окружении другие части и помочь им выйти. В том, что я смогу, уже никто не сомневался – это Михайлов обо мне дифирамбы напел. Я повздыхал, но согласился.

В котёл меня закинули на У-2, и пошла работа. Котёл был большой, немцы его дробили. Недели две я там находился, но вывел немало войск, треть точно. У меня была такая бумага от штаба нашей шестой армии, что генералы мне честь отдавали. Про сотни тысяч спасённых говорить не буду, но десятками тысяч счёт исчислялся, это точно. Я не знаю, какая дыра была, что немцы до Сталинграда дошли, но тут им остаётся только мечтать об этом: наших частей, побитых, но кадровых, слабых и непобеждённых, у них на пути хватало, там шли ожесточённые бои в обороне.

Что по мне, то тридцать первого мая я выводил очередную часть, и, похоже, последнюю, где-то два батальона – всё, что осталось от стрелковой дивизии, не нашего даже, а Южного фронта. Ещё собирал одиночек и мелкие группы, что пробирались к своим. У нас на хвосте висели преследователи – моторизованная рота с танками.

Я накидал нашим на карте, где у немцев опорные пункты, пройдут мимо (это возможно, если тихо), а сам на танке – найденной нами брошенной «тридцатьчетвёрке», – встал, чтобы задержать преследование. Всё равно топливо закончилось, и встали прямо на дороге, даже в кусты не загонишь. У меня был и экипаж, собранный из окруженцев, но я погнал их следом за остальными, поскольку использовал дрон, и свидетели мне ни к чему.

В общем, я расстрелял три танка, четыре грузовика и два бронетранспортёра, прежде чем мне подожгли машину. Едва успел выскочить из танка с гудящей головой – оглушили, хотя все люки были открыты. Ну, и побежал нагонять своих: я видел, что они по-тихому между опорниками прошли. Нашлись сапёры, сняли сигнальные мины и противопехотные, тропка узкая, но за час все по ней прошли. А я в другом месте переполз – и к своим.

Вот там меня и задержали бойцы в секрете. Доставили к особистам местной стрелковой дивизии, ну а там решили, что я или диверсант, или боец, надевший форму убитого командира, только со званием не угадал. То, что у меня документы и бумага от командарма шестой, никого не смутило – мол, подделка. Впрочем, я был не в том состоянии, чтобы спорить: свяжутся с нашими и всё выяснят. А мне бы отлежаться, вот и прилёг на нары.

Поспать мне дали часа два, я определил это по тому, что рассвело, солнце только-только от горизонта оторвалось. Повели к особистам. Стоило войти в хату (мы в селе находились), мне такая оплеуха прилетела, что я отлетел к столу. Но действовал на инстинктах – вальтер уже был в руке и, громко хлопая, зачастил выстрелами.

Когда я пришёл в себя, мне было плохо, комната качалась. Осмотревшись, только и пробормотал:

– Вот блин…

Четыре трупа в хате, я сижу на полу, а снаружи крики тревоги, вот-вот бойцы ворвутся в хату. Ползком перемещаясь по хате, я прибрал все четыре тела в хранилище. Были два командира, явно особисты, крепкий сержант, похоже, и влепивший мне оплеуху, и боец-конвоир, что меня привёл – он просто не успел выйти. Живых не было, на поражение бил, профессионализм не пропьёшь, все пули в цель, даже в таком состоянии.

В хранилище у меня было четыре тонны свободного места, даже чуть больше. А куда деваться? Некоторых бойцов я находил в виде ходячих скелетов, случались и неходячие, настолько обессилили. Многие по несколько суток не ели, а кто-то и неделю. Вот я их и подкармливал, вроде понемногу, а вымели хранилище подчистую. Я просто не мог держать запасы, видя людей в таком состоянии. А два обоза с ранеными? У-у-у… Всё же жалость к ним и ответственность за них, раз уж мне поручили их вывести, были тогда для меня на первом месте.

Когда шесть бойцов и два командира ворвались в хату, держа оружие в руках, то обнаружили только меня, лежащего на полу и державшегося за голову. Однако следы выщерблин от пуль на стенах и потёки крови были видны, да и вонь сгоревшего пороха ощущалась отчётливо, несмотря на открытые окна, в которые также заглядывали бойцы.

Начался быстрый обыск. Меня, держа за плечо, контролировал боец с ППШ – по-моему, даже моим, который изъяли.

Вошедший майор-стрелок спросил:

– Что тут произошло?

Если он обращался ко мне, то ответить я не мог. Контузия всё же сделала своё дело, и меня стошнило прямо ему под ноги – уж чем было, учитывая, что меня не кормили с момента задержания и я почти сутки не ел.

– Выведите его, – поморщившись, велел майор.

Меня подхватили под руки, потому как сам я встать не мог, и вынесли во двор. Дальше помню смутно, обрывками. Кто-то кричал, слышались какие-то разговоры, а потом меня облили ледяной водой из колодца, и я пришёл в себя.

Завели меня в ту же комнату в хате. Точнее, я сам зашёл, пусть шатаясь, но сам. Пол уже помыли, но следы от пуль остались, как и кровавые брызги.

– Садись, – велел тот же майор.

Я сел на табурет и с хмурым видом спросил:

– Обо мне уже сообщили? Меня должны искать, так что давайте быстрее. Хочу в медсанбат, отлежаться. Контузия – дело непростое.

– В медсанбат он хочет. Куда делись особисты и бойцы?

– О чём ты?

– Тебя нашли на полу, в комнате следы боя, но тел нет.

– Не знаю. Я получил удар в голову и очнулся, только когда водой облили, так что я не свидетель, ничего сказать не могу.

– Конечно, ты не свидетель, а главный подозреваемый.

– Майор, не гундось. Проверка прошла? Сколько мне ещё ждать? Мне ещё военюристам заявление писать об избиении советского командира, пусть найдут эту падлу, а я в камере хорошенько с ним поговорю, сапогами по почкам.

– Наглец. Запрос по тем данным, что ты предоставил, не отправлялся: смысла не было. Видно, что ты или ряженый, или диверсант.

– Ты идиот, майор, тебя мигом вздёрнут. Меня уже по всей передовой ищут. Я выводил окруженцев, последних недалеко отсюда. Они могут меня опознать.

– Вышли ночью у соседей окруженцы, было такое, – явно задумался майор. – А вот как ты меня назвал, мне не понравилось. Климентьев!

Новая оплеуха в голову – и я потерялся, но в этот раз доставать оружие не стал, а, сжавшись в комок, терпел избиение, пока очередной удар не погасил моё сознание.

А оружие не доставал, поскольку в штрафбат не хотел. Это с первой группой на рефлексах сработал, ладно тел нет, а нет тел – не будет и дела, по краешку прошёл. Я вообще уже настроился закончить войну офицером, и в немалых чинах, раз уж по этому направлению иду, и не хотел терять с трудом накопленное из-за каких-то мудаков.

Что по вальтеру, то к нему патроны были, да и ещё достану, а те, что с «глоком» были, экономил. И не надо говорить про глушитель: я вон сколько народу вывел, оружие часто приходилось использовать, до такой степени, что глушитель уже не глушил, мембраны новые нужны. Я ещё летом сорок первого озаботился, сделал рисунок мембран на листе: разобрал глушитель и контуры обвёл карандашом. Но запасные не вырезал, всё времени не было, а теперь никуда не денешься, надо. И материала такого нет, придётся максимально схожую резину искать.

Ладно, не об этом сейчас. Мне трибунал может грозить, а дальше по его решению отправят или в штрафбат (они уже были, недавно появились), или куда на зону, отбывать срок. Последнее я бы предпочёл штрафбату, там хоть выжить можно. Это в случае если признаюсь. А так поди докажи, тел-то нет. Как же хорошо, что я не сплоховал и успел их убрать до того, как в хату ворвалась штурмовая группа. Так что будем избегать трибунала всеми доступными способами. Всё что угодно, но только не он. Да и для фронта я сделал немало, надеюсь, отмажут. Хотя, конечно, на заметку этот случай возьмут.

А вот то, что избивать стали, даже не разобравшись, мне не понравилось. За это поквитаюсь.

Очнулся я в той же полуземлянке. С трудом сев, едва сдержал рвоту. Голова кружилась, зрение двоилось – похоже, снова по черепушке прилетело. Формы на мне не было, а были красноармейские шаровары, заношенные и застиранные, с пузырями на коленях, и гражданский пиджак вместо рубахи.

Осмотревшись, подсчитал – тут ещё семь сидельцев. Нет, моей формы на них нет. Значит, местные. Это война. Избит я был серьёзно, но без переломов, так что постараюсь выбраться. Часть сидельцев были из окруженцев, что смогли выйти самостоятельно, маринуют их тут.

Я лежал у входа, никто и не подумал меня к нарам перетащить и поднять. Ну-ну. Снаружи ещё светло. С трудом встал, стараясь не охать и не ахать. Хорошо меня отделали, кровь везде видна, лицо разбито, но, в принципе, позывов снова уйти в беспамятство вроде нет.

Заглянув в щель, я определил, что уже вечер. Надеюсь, этого дня. Рядом ходил часовой с винтовкой на ремне. Присев у входа, я прислонился к двери, от которой тянуло теплом, и не заметил, как задремал. Очнулся, когда вокруг было темно. Значит, ночь, а это моё время.

Достав из хранилища немецкий штык-нож, я смог просунуть его в щель и несколькими движениями отодвинул деревянную щеколду, отчего дверь отперлась. Тихо поднявшись по ступенькам, я прыгнул на часового и резким ударом штыка пробил ему бок и достал до сердца. Не удивляйтесь, кто-кто, а вокруг не свои точно. Не враги, недруги скорее, но разницы с врагами для меня нет – тех и тех убиваю по возможности.

Ничего брать с бойца не стал: нехорошо оно как-то. От его убийства я ничего, кроме чувства удовлетворения, не испытал. Просто хорошо сделанная работа. Наверное, можно было бы и не убивать, но я в таком состоянии, что попытка оглушить (учитывая, что тот в каске) могла пойти прахом. А рисковать я не мог: чуйка верещала, что надо уходить, иначе до утра не доживу. Поэтому судьба бойца была решена сразу и без сомнений.

Оставив дверь, возле которой лежал часовой, открытой нараспашку, я побрёл в сторону улочки. Босые ноги запинались о препятствия в темноте, меня мутило, но чувствовал я себя сравнительно неплохо. Главное, зрение не подводило. Приметив невдалеке несколько тёмных масс грузовиков, перебрался через плетень, подошёл и глянул, что с машиной.

Чуть дальше маячил часовой, поэтому я старался работать бесшумно, тем более что в тишине ночи явственно слышался каждый шорох. Осторожно развязав тент, я заглянул в кузов крайнего грузовика. Ящики какие-то. Не было сил даже оттолкнуться от земли и повиснуть на заднем борте, чтобы забраться, поэтому пришлось, замирая от каждого звука, открывать и медленно опускать борт. Ещё и петли скрипели, как назло.

Забравшись в кузов, я понял, что это снаряды к сорокапяткам, мне такое добро не нужно. Светил я фонариком, почти не имевшим заряда, его хватило, чтобы осветить кузов, но часовой вряд ли заметит настолько тусклый свет. Ближе к кабине я приметил более светлый ящик, полез по остальным и нашёл то, что искал. Еда. Три ящика, по маркировкам – американская сгущёнка, редкость пока. Были также шесть мешков с ржаными сухарями, шестьдесят килограммов: десятка – мешок. И вряд ли это нычка водителя, скорее снабженец что-то мутит. А может, просто впихнули в первую попавшуюся машину. Я прибрал их в хранилище.

А когда вылезал, уже на земле был, зазвучала тревога. Возле землянки с задержанными послышались крики и выстрелы в воздух. Перебравшись в сад одной из хат, я пересёк село и с окраины уполз в поле. Поиски и причёсывания организовали, но я смог уйти. Разведчик бы – и не смог? Да что вы говорите?

Дальше бежал, натянув сапоги из своих запасов: босым я не привычен ходить. Бежал, пока свежесть не почувствовал, так и вышел к речке. Мелкая, метров десять шириной. Скинул с себя всё, что было. Сапоги убрал обратно в хранилище, а одежду притопил с камнями. Затем ухнул в воду: она лечит, легче станет.

Шевеля ногами, я медленно двигался против течения, за час удалившись на приличное расстояние от места, где вышел к реке. Да и легче мне стало. Выбравшись на песчаный пляж, достал один из бумажных мешков с сухарями и тарелку с холодцом, жадно поел. Мутить начало, чуть обратно не пошло, но сдержал. Шесть сухарей съел, макая их в речную воду, чтобы размочить, и полтарелки холодца.

Затем, пока были силы, достал три ящика с консервами, вскрыл топориком. Одну проткнул ножом и присосался к отверстию. Хорошая сгущёнка. Остальные банки убрал в хранилище, а ящики разломал, на дрова пойдут.

Мне хватило сил проплыть по речке ещё метров сто, отталкиваясь ногами: тут самое глубокое место по пояс. А потом я вылез, натянул красноармейские шаровары, гимнастёрку и забрался в кустарник. Меня начал бить озноб. Накрывшись шинелью, я вскоре забылся сном.

Очнулся я от криков и шума моторов. Осторожно сев и выглянув из кустов, с удивлением понял, что, по сути, спал на окраине того самого села, оттуда бежал. Вот блин. Судя по положению солнца, был полдень.

А тут мне попался на глаза знакомый майор, и я даже зарычал от радости. Из-за этой твари моя жизнь под откос пошла. Не мог отправить запрос и подтвердить мою личность, не хотелось ему простую работу провести, хотелось орден за выявленного диверсанта. Он так и говорил: мол, мы за тебя ещё награды получим. Вот и получи награду.

Из моего укрытия мне была видна почти вся улочка, и вот на ней-то майор и общался на повышенных тонах с каким-то командиром, чуть не за грудки друг друга брали. А чуть в стороне, среди бойцов, я заметил и того сержанта, который меня избивал. Дистанция плёвая, метров триста.

В моих руках мгновенно появилась СВТ. Прозвучали два выстрела. Первая пуля попала в голову майору – м-да, я и забыл, что в магазине были спецпули, разрывные. Голова майора просто лопнула. То же самое произошло и с сержантом.

Правда, меня тут же настигло осознание того, что сделал, а именно – выдал своё местоположение. Меня же теперь по-любому найдут: поля вокруг. Поэтому, прибрав гильзы, убрав шинель и винтовку, я скользнул в воду: спрятать меня может только река. Прижавшись к камышам, я вставил в рот трубку и дышал через неё. Мне теперь до наступления темноты это убежище не покинуть.

Ну а пока лежал, размышлял. План был прост: сбежать от этих недругов, потом выйти к своим и сообщить, что попал к немцам, но одетым в нашу форму и очень хорошо маскирующимся под советское подразделение. Мол, выбивали из меня признание о том, что я на немцев работаю. Звучит как бред, но буду стоять на этом. Про особистов скажу: мол, не знаю, что с ними, был оглушён ударом, бежал из землянки, увидев открытую дверь и чуя свежую кровь. Вынужден был бежать, понимая, что меня просто забьют. Вины своей не вижу и не признаю.

Блин, тут ещё этот майор. Ну, если спросят, скажу, что про майора и сержанта тоже ничего не знаю, я в это время был уже далеко. Может, и проскочит. Хотя наш военный суд – это такой суд, что могут и за один только побег назначить наказание. Да, жаль, конечно, ну да ладно, Сибирь так Сибирь. Вот только запасы зимней одежды и остального у меня есть, а припасов – нет, а без них не выжить. Поэтому между побегом и выходом к своим я хочу побывать у немцев, раз уж рядом с передовой нахожусь, и пограбить их на припасы, заполнить хранилище до полного.

Я к этому моменту много что потратил, даже мотоцикла нет: отдал одному командиру. Срочно требовалось доставить свежую информацию, а техники не было. Пришлось отбежать, достать и подъехать. Так что из транспорта у меня сейчас один велосипед. Да и вещей, оружия и боеприпасов тоже немного, даже остатки бензина ушли. По сути, хранилище загружено примерно на тонну и четыреста килограммов, следовательно, четыре тонны и триста килограммов свободны. Ну, сейчас четыре тонны сто пятьдесят, с последними трофеями.

А немцы рядом. Как стемнеет, переберусь к ним в тыл и буду работать, дрон поможет. Времени много тратить не стоит, дней пять-шесть – и выйду к нашим, километрах в ста от этих мест; скажу, что это время на дорогу ушло. Нормальный план, а дальше будь что будет. Всё отрицаю, про убийства ничего не знаю, бежал оттуда, где меня пытались убить, и на этом всё.

В воде я лежал долго, часов шесть. И чувствовал: поиски идут. Даже движение воды чуял – рядом кто-то прошёл, подняв ил со дна. Хорошо, что я шаровары и гимнастёрку не скидывал, а то белое тело выдало бы меня, глубина здесь небольшая. В общем, повезло, пронесло.

Когда стемнело, я аккуратно выглянул, стараясь не тревожить воду, и, убедившись, что рядом никого (видимо, поиски прекратили), стал спускаться ниже по течению. Выбравшись на берег, я выжал форму, снова натянул её на себя, прямо на голое тело, сапоги надел, ремень застегнул – этого пока хватит. Чувствовал я себя заметно лучше, хотя избитое тело болело. Примерно определившись, где нахожусь, побежал в сторону передовой.

Укрывшись в глубокой воронке, достал дрон и генератор: батареи были разряжены, не успел зарядить. В бачке едва пол-литра бензина, должно хватить на две полные зарядки. Вот так, поглядывая вокруг, я заряжал батареи коптера и планшета. К счастью, стенки воронки гасили тарахтение генератора.

Зарядив дрон, я погонял его в разных местах над передовой, отметил, где стоят наши и где немцы, определил, где можно пройти. Потом подзарядил дрон и побежал к разведанному месту. Там оказалось минное поле, даже двумя полосами. Я снял две сигналки и двенадцать противопехотных (тех самых «лягушек»), прибрал в хранилище. За год войны я со многим научился обращаться, в том числе и с немецкими минами – сапёры научили, молодцы.

Впрочем, на вторую линию я наткнулся случайно. Думал, всё, мины закончились, перебегал и вдруг запустил сигналку. Немцы сразу начали прочёсывать этот участок из пулемётов, с трёх мест, и я посчитал это хорошей возможностью избавиться от тел тех четверых – особистов и двух бойцов. Вот и оставил. Пусть немцы думают, что сигналка – их работа. Ничего не трогал: оружие, документы, всё осталось при них.

Когда всё стихло, немцы, похоже, сапёров выслали и отделение солдат – проверить, кто тут стронул сигналку. Я обполз их, пока они занимались найденными телами, и двинул дальше. Маршрут я уже наметил, дрон показал всё, что нужно.

Пробежка далась мне тяжело, быстро запалился, да и каждый шаг отдавался болью в теле. А бежал я к немецкой полевой кухне, которую обнаружил с помощью дрона. Рядом палатка, штабеля ящиков под навесом, две повозки, кони паслись. Такие армейские полевые кухни были и слева, и справа, но эта ближе всего.

Я оббежал стороной позиции миномётов: там вырыты окопы, которые обложили мешками, в окопе – батальонный миномёт, и чуть дальше – второй, в таком же окопе. Возле кухни, зевая, ходил сонный часовой. Прыгнув на немца, я зажал ему рот и взмахнул штыком, метя в грудь. Переждав, пока тело перестанет биться в агонии, вытер лезвие о форму и прибрал ремённую систему и карабин. Ну и по карманам прошёлся, забрав мелочовку. Документы не брал: официально меня тут не было.

Потом двинул к палатке, рядом с ней навес с ящиками, и там складирована часть припасов. У навеса лежала охапка свежесрезанной травы – накосили, видать. На ней спали двое, чуть в стороне – ещё двое. Повара, наверное, и возницы. Я пошуровал в палатке, подсвечивая фонариком, и нашёл два ящика саморазогревающихся мясных консервов. Это НЗ, его выдают солдатам только по приказу офицеров, если те сухпай потратили. Прибрал, как и два ящика со сладкими консервами – фрукты в сиропе, для офицеров.

Чан, в котором стояло замешанное тесто (явно хлеб печь собирались), меня не заинтересовал. Тут на опорном пункте два взвода пехоты плюс два миномётных расчёта и несколько противотанкистов, вот на сотню солдат и готовят хлеб. Галеты нашёл, взял две коробки. Ого, ящик с салом – написано: шпиг. Оказалось, в упаковочной плёнке действительно сало. Вскрывать не стал: нам трофеями доставалось подобное, пробовал уже – так себе, но есть можно. Забрал.

Нашёл также две упаковки шоколада, две буханки хлеба, завёрнутые в материю, мешок риса килограммов на сорок (всего один и был), два мешка с картошкой, три кочана капусты и другие овощи. Потом обнаружил пакеты с сахаром и с солью, нашёл и молотый перец. Поискал кофе, какао и чай – кофе всё эрзац, чая нет вообще, зато нашёл две банки отличного какао.

Заглянул под навес, а там шесть ящиков советской тушёнки – свежие трофеи, этого года выпуска, судя по маркировкам. Тоже прибрал. Было много горохового концентрата в упаковках – это немецкие. Нашёл также и наши концентраты: каши, пюре. Забрал всё. В котлы заглянул, но там только вода залита, чтобы обед готовить. Завтрак у немцев так себе, чай да бутерброды, и всё, а в обед жрут как не в себя: первое, второе, мясо на третье и чай.

В общем, самое ценное, на мой взгляд, забрал и двинул прочь. Отбежав километра на два, достал дрон и глянул, что вокруг. Тревоги не было: убийство часового, видимо, пока не обнаружили. И тут я заметил то, что заставило меня побежать к другой полевой кухне, справа от той, которую я только что ограбил. Там как раз заканчивали печь хлеб, так что надо прибрать, пока буханки горячие. В кухне что-то готовить собирались, это странно, до рассвета ещё два часа, рано. Может, ждут кого?

Добежав до кухни, я, подняв задний полог, проник в палатку, где на столе были складированы буханки – двести двадцать штук. Все прибрал. Тут один из поваров заглянул, я его на штык принял и аккуратно положил на пол. Тут же, в палатке забрал весь шоколад, саморазогревающиеся консервы, на этот раз три ящика, и ещё два ящика сладких. Ну и по мелочи. И поспешил уйти, а то убитого мной повара уже звали.

Чуть отбежав, я достал велосипед и крутил педали на пределе своих сил: нужно было уехать как можно дальше до наступления рассвета. Двигался по полевой дороге – думаю, по ней оба опорника и снабжают всем необходимым. Сил тут мало, передовую обозначили, и всё. Впрочем, у наших сил тоже мало. Стрелковая дивизия свежая, но сильно растянута по линии фронта. Это та самая дивизия, особистов которой я побил, как и майора, начальника разведки. Коллега, можно сказать. Я бы такого коллегу… Впрочем, именно это я и сделал.

Ветер обдувал меня, форма давно высохла, и надо было бы нательное бельё надеть, а то грубая ткань формы царапала кожу. Ну вот, тонну двести кило я набрал, осталось три, будем добирать. Хлеба немало, но, если будет ещё, не откажусь. К другому опорнику я не поехал, а углублялся в тыл: сзади уже звучала тревога, а немцы не дураки, понимают, что раз две кухни ограбили, то могут и к третьей наведаться, вот и устроят там засаду на меня. Поэтому валим подальше. Хочу в Харьков заехать, теперь это снова глубокий тыл, там рынок посещу. Гражданская одежда была, главное, рожей побитой сильно не светить.

К тому моменту, как рассвело, я умотал километров на десять. Там нашёл неплохое место для днёвки. Да банально ушёл в поле, трава уже высокой была. Велик убрал в хранилище, расстелил шинель, поел немного хлеба и холодца: больше ничего готового не было. Днём поищу место, может, что приготовлю, да и воды для чая вскипятить нужно, а то я действительно пустой. Поев, лёг на шинель и, завернувшись другой полой, заснул.

Выспался я отлично, проснулся сам. Птички чирикают, по дороге техника прошла – возможно, её шум меня и разбудил. Главное, рядом никого. А проснувшись, я понял, что с укрытием не всё так хорошо, как мне казалось. Место открытое; пока лежу, не видно меня, а сяду – и издалека рассмотреть можно. Я подумывал день до темноты потратить на то, чтобы еду приготовить да воду для чая вскипятить, но в поле это не получится.

Позавтракав парой кусков свежего хлеба и разогревающимися консервами, я лёжа снял с себя всю одежду, убрал в хранилище, а оттуда достал гражданский костюм. Надел трусы с майкой, штаны, белую рубаху, носки и туфли. Причём отметил, что я окреп и уже не такой дрищ, как прежде: одежда если не трещала по швам, то близко. Давно я её не надевал, нужна замена, это ясно.

Одевшись, я достал дрон и поднял его в небо. Пусть видимость на все сто со всех сторон, но, надеюсь, примут за птицу, такое уже случалось. Поднял на километр, осмотрелся, приближая некоторые картинки, и нахмурился. Что-то немцы демонстрируют нездоровый энтузиазм, явно прочёсывая окрестности. Похоже, нападения на кухни огорчили их куда больше, чем я думал. Три грузовика, недавно проехавшие по дороге, привезли новую группу солдат. Я засёк четыре поста на дорогах и даже двух наблюдателей на возвышенностях. Один контролировал поле, на котором я прятался, но меня пока не засёк. Вот засада. Не знаю, кто организовал поиски, но теперь тут муха не пролетит: наличных сил вполне достаточно, даже с перебором. Нужно ждать ночи.

Я снова снял всю одежду (ну, хоть померил) и так и лежал, загорая нагишом, до наступления темноты. До неё было пять часов. А когда стемнело, встал, оделся и вышел к дороге, до которой было метров двести, и дальше покатил на велосипеде. Дрон просто отлично помогал мне уходить от неприятеля, который продолжал мои поиски.

Вскоре я ушёл из зоны поисков немцев, так и катил. Всю ночь провёл в седле, кроме трёх остановок на отдых да покушать. Однажды задержался на час: в овраге на костре из досок от ящиков вскипятил два ведра воды, бросил туда заварку и сахар, размешал – приготовил чай. А пока вода закипала, я все взятые у немцев ящики вскрыл, разобрал на доски, а содержимое вернул в хранилище. Ящики если не сожгу, потом брошу, всё-таки они тоже место занимают – вон, почти тридцать кило вышло. Генератор у меня встал, когда горючка закончилась, но я успел зарядить дрон до половины заряда батарей.

За эту ночь я доехал до Харькова. А повезло: колонна мимо шла, нагнала меня с кормы. Четыре грузовика в колонне, два из них – наши ЗИСы. Я разогнался на велосипеде и, догнав замыкающий, ухватился за борт. Так и держался, а тот буксировал меня за собой, и довольно неплохо: за час километров пятьдесят отмахали. Когда показались окраины города, я отцепился и ушёл в сторону. Потом проник на территорию города, прошёл недалеко от тупика, где сгоревший эшелон стоял, и, отряхнув щёткой одежду, двинул в сторону рынка. А что, светало, должен уже начать работать. Шёл я спокойно, пусть синяки, но лицо не сильно опухло, прохладная речная вода помогла.

Пришлось всё же подождать: ещё комендантский час действовал. Я не знал. Хорошо, что увидел, как патруль проверял женщину, но у неё пропуск-разрешение. Я поспал часа четыре в парке, а потом двинул на рынок, где первым делом купил гражданскую одежду – обычную городскую, с лёгкой курткой и кепкой. Размер взял побольше, чтобы потом с этим проблем не было. Старую свою одежду продал, хорошо ушла.

А потом принялся закупать припасы. Платил германскими марками, настоящими, а не оккупационными фантиками. Так что товар мне быстро в вещмешок складывали: торговцы понимали разницу. Колбас было мало, но выкупил всё, что имелось. Сала закупил около ста килограммов, в основном свежего, но было и тридцать кило копчёного. Взял два окорока слабокопчёных. Потом приметил рыбку сушёную, с икрой, хороший мастер солил и сушил. Я её перебирал, выбранную взвешивал, складывал в вещмешок, платил – и дальше. Немало купил яиц, молока, сметаны.

Причём в основном продавалось всё из-под полы. В городе если не голодно, то близко, на прилавках – разная мелочь, а ценное – под прилавками. Потому что немцы вполне могли пройти и отобрать, что им понравилось, было такое, сам видел. Поэтому меня торговцы (а они все из деревень, со своего хозяйства товары продавали) передавали друг другу как ценного клиента и обслуживали на все сто.

Часа три я по рынку гулял. Запасы наличности в марках почти все ушли, но и закупился я на две тонны. Одного молока триста литров, сметаны – пятьдесят, а сыра головками – тридцать кило. Больше и не было, я же говорю, голодно тут. Горожане вещи продавали, чтобы что-то из еды купить. Деревенской еды накупил, даже квашеная капуста была и мочёные яблоки. Остальное доберу у немцев. Нужно выяснить, где у них продовольственные склады и заглянуть.

Покинув рынок, я нашёл подходящее место для лёжки, чтобы дождаться темноты, и вскоре уснул.

* * *

– Капитан Одинцов, значит? – осмотрев меня с ног до головы, спросил пожилой капитан.

Меня привели к нему двое конвойных. Находился я в тылу наших войск. До передовой километров семьдесят. Попался патрулю, и меня отвели в комендатуру. Там представился дежурному, а от него уже к коменданту, вот этому капитану.

Сейчас вечер восьмого июня. В Харькове я задержался на два дня. Для начала увёл у немцев новенький советский мотоцикл Л-300, чёрного цвета, выпуск сорок второго. Потом на складе ГСМ, поискав, подобрал топливо для мотоцикла – шесть канистр и седьмая с моторным маслом, как раз для него – и три канистры для моего генератора, там немного другая марка, как раз немецкий бензин подходит лучше всего.

Потом, найдя нужную резину, максимально похожую на ту, что в мембранах была, я в городской мастерской сделал новые глушители. Сразу и проверил «глок», когда выяснил, где немцы держат готовую продукцию своего мясного заводика. Тут забивают отобранный у населения скот, коптят колбаски, делают сосиски и отправляют их на передовую. Вот я тонну готовой продукции и увёл, а заодно сто килограммов сливочного масла и пять – маргарина. Собственно, всё, хранилище полное.

Покинул Харьков, я добирался до этого городка. Передовую удалось пересечь без проблем. В дороге дважды устраивал готовку: мне нужны готовые горячие блюда. Помните те вёдра, купленные мной в Подольске? В них хозяйка квартиры складывала приготовленные для меня блюда. Так вот, вёдра при мне, отмыты так, что блестят.

Варить в эмалированной посуде над костром я не хотел, готовил в обычных жестяных. Да и приготовил всего четыре блюда. Полное ведро домашней лапши с курицей, бульон замечательный вышел. Потом мясную похлёбку, две банки тушёнки в ведро вывалил. Ещё плов, благо смог купить специи для него, что сейчас большая редкость. Ну и отварил в молоке рис – да, это молочная рисовая каша, мне это блюдо очень нравилось. Было ещё два ведра чая и один с какао, но это так, не блюда, а напитки. В общем, небольшой запасец есть.

И вот сейчас я стою перед капитаном в форме командира, лицо в жёлтых синяках, документов нет, и дикие истории рассказываю.

– Повторите всё сначала, – попросил тот.

– По просьбе командующего шестой общевойсковой армией генерал-лейтенанта Городнянского помогал выводить окружённые части. Я разведчик, мне это по плечу. Под конец работ вышел в одиночку в странной части – подозреваю, немцы, но одетые в советскую форму. Они, не поверив моим документам, начали меня избивать, требуя признаться в том, что я немецкий диверсант или вообще ряженый. Отправлять запросы выше по инстанции отказались, хотя там подтвердили бы мою личность. Избивали дважды, прошу отметить это особо и зафиксировать побои на моём теле: я буду подавать заявление в следственную часть нашей армии.

Ночью очнулся, потому что дуло. Пахло свежей кровью, а дверь в землянку, где содержали задержанных, была открыта. Я решил бежать, так как иначе меня убили бы во время допросов. Побег удался. Это произошло второго июня. С тех пор шёл в тыл. Меня при задержании ограбили, всё сняли, поэтому пришлось добыть форму по своему размеру. Прибыв в город, решил, что стоит выйти на контакт, поэтому вышел к вашему патрулю. Прошу сделать запрос насчёт меня в штаб шестой армии. Это всё.

– Хм, капитан…

– Гвардии капитан, попрошу, – поправил я его.

– Видно будет, какой ты гвардеец, – явно принял какое-то решение капитан и велел конвойным: – В одиночку его пока. И покормите тем, что с ужина осталось, может, и не врёт.

Меня отвели в камеру, ремень сняли, карманы были пусты. Чуть позже действительно принесли кружку обжигающе горячего и круто заваренного чая, две половинки варёного яйца, хлеб с салом, половинку солёного огурца и немного салата. Похоже, похватали, что было. Чай был несладкий, подсластил из своих запасов. Поел и вскоре уснул на нарах.

Сутки ожидания – и снова кабинет коменданта. Тут уже чай на столе, печенье. Хороший признак.

– Подтвердили твою личность. Уже выехали, опознают. Документов-то нет. Кстати, ты знаешь, что командарм шестой погиб?

– Да ты что?! И как?

– Авиация постаралась. Бомбили штаб сильно.

– Плохо, справный командарм был. А на его место кто?

– Ну, откуда мне знать? Что слышал, то и сказал. Про твою бригаду ничего не знаю. Пока в камере посидишь, а как опознают, там дальше решим.

– А медосмотр пройти? Мне нужно снять карту избиения, для заведения дела.

– Оно тебе надо? Ну перестарались парни: думали, диверсанта поймали. Прости и забудь.

– Не забуду. Я слово себе дал, что доведу это дело до конца. Из принципа.

– Ну-ну.

Меня отвели обратно в камеру. Медосмотра не было. А утром следующего дня (было десятое июня) вывели из камеры – и в кабинет. Там двое: комендант и смутно знакомый командир, тоже капитан. Тот несколько секунд всматривался в меня и наконец не совсем уверенно сказал:

– Вроде Одинцов. В синяках весь, не поймёшь.

– Я тебя видел у Городничего. Ты там со скуластым майором чаи гонял.

– А, ну это Одинцов, – сразу подтвердил капитан.

После этого комендант вышел, а меня усадили на стул. Этот капитан был из следственной части армии. Достав из планшетки бумаги, он сказал:

– Мне приказали провести предварительный опрос, дальше будут работать следственные органы фронта.

– Не понял. А что я натворил?

– Вам вменяют в вину убийство семи бойцов и командиров после выхода из окружения. Есть свидетели.

– Невиновен я, всё ложь, оболгать хотят дважды Героя.

– Все следственные мероприятия в селе уже проведены. Убийство начальника разведки Кривцова тоже вам вменяют.

– Это кто?

– Майор, приказавший воздействовать на вас физически.

– Не я. Я сразу покинул село, меня там не было.

– У вас снайперская подготовка, сорок семь подтверждённых. Последний убитый вами немец у Харькова – в голову, та даже лопнула. Ничего не напоминает?

– Нет.

– Вы ведёте хороший счёт, вам нетрудно было их уничтожить с такого расстояния.

Не совсем понял, как триста метров стали большим расстоянием. Там мало-мальски неплохой стрелок и тот попадёт. Но решил не перебивать. Только уточнил:

– Кто стал командармом шестой?

– Бабкин.

– Ах, этот. Он накомандует.

– Да, неприязнь между вами известна. Как вы его отчитали при всех за план по прямому прорыву… Если бы за вас не заступился комбриг… А потери действительно были огромные. Он и приказал тщательно разобраться.

– Слили.

На это капитан ничего не ответил и начал задавать вопросы. Я держался уже обдуманной мной линии поведения и с неё не сходил. А медосмотр так и не провели, скоты. Часов пять мы пробыли в комендатуре, я по-прежнему стоял на своём.

Потом под охраной покатили в грузовике в сторону Воронежа, где разместился штаб фронта. Пока ехали, я размышлял, сидя на лавке у кабины, напротив конвойных, расположившихся у кормы. Ну, что слили, это печально, но ожидаемо.

Я вспомнил слова следователя, сидевшего сейчас в кабине машины, они вызвали у меня немалый интерес. А сказал он, что мои документы и бумажку-вездеход не нашли. Скорее всего, они были у старшего особиста дивизии, который пропал. Это объясняет, почему немцы у передовой так нервничали и нагнали столько бойцов – войска для прочёсывания, наблюдатели на холмах, патрули. Да просто они нашли в кармане одного из убитых мои документы и – ахтунг, Одинцов! Все немцы знали, кто такой Одинцов, я сам листал их газеты.

М-да, надо было пошарить по карманам и планшеткам, но кто ж знал? На столе в хате лежала папка, я думал, всё там. А тут вон оно что. Зря побрезговал обыскать их.

Впрочем, что сделано, то сделано. Дальше будет решать трибунал. Меня серьёзно так подводят к этому делу. Бабкин уже не решает, он только приказ отдал, тут следственные органы штаба фронта работать будут. А там видно станет. Может, отпустят за недостаточностью улик, потому как выбить из меня признание не получится. А если буду на грани, перестреляю их всех и уйду, уже навсегда. Проще новую личность сделать, благо лицо моё в газетах не мелькало, и жить под другим именем, чем стать калекой.

* * *

Строй заключённых, в конце которого стоял и я (а что, рост невысокий, не первым же) был выровнен начальником лагеря. Он придирчиво изучил нас и кивнул вербовщику.

Была середина сентября сорок второго, я уже два месяца как отбываю срок. Пять лет дали за убийство часового у землянки. Остальное прицепить не смогли, по косвенным уликам – да, но и только, а вот часовой точно мой. Хотя я этого всё так же не признавал и кричал на суде, что невиновен.

Два гада из других сидельцев выступили свидетелями. Действительно они видели или нет, не знаю, может, и врали, но как я выбрался, убил часового (на светлом фоне неба им было это видно) и сбежал, описали довольно достоверно. Остальные задержанные остались на месте. Да это они крик и подняли, отчего тревога поднялась. Я надеялся, что они разбегутся, а нет: считали, что с ними разберутся и отправят по своим частям дальше служить. Вот такая засада.

Выбить из меня признания попытки были, но осторожные: знали, что может быть с ними, два примера на глазах – майора и особистов. По совокупности мне давали пятнадцать лет, хорошо к расстрелу не приговорили, но, учитывая награды и что спас немало народу из окружения, скостили срок до пяти лет. Ну и, само собой, наград меня лишили (это официально, так-то они все в хранилище) и звания тоже.

Отбывать срок меня отправили в казанскую ИТК. Заключённые здесь отбывали срок, работая на фабрике. Мы шили лётные костюмы, унты, те самые рукавицы из беличьего меха. В общем, занимались летней и зимней формой одежды для лётчиков-высотников, для дальней бомбардировочной авиации. Вот шлемофоны уже не наша работа.

Я постепенно осваивался. Меня в швейный цех направили, а был ещё сапожный, где унты делали. Сначала на кройку поставили, две недели впитывал бесценный опыт, потом уже на шитьё перешёл, где и работаю по сей день. Погоняли меня, чтобы все этапы знал.

А тут вдруг срочно работы остановили – и всех на плац. Зачем?! Я как раз швы проклеивал, очень сложная и скрупулёзная работа, а тут нас всех выгнали во двор, где построили в три ряда. А, понятно, снова добровольцев в армию отбирают, в штрафбаты. В августе уже набирали и неделю назад тоже, всякий раз по три десятка согласных было. Что-то зачастили.

Я с интересом смотрел, кто на этот раз согласится. Нет, с их выбором я был согласен, даже уважал его: Родину защищать надо. Но сам категорически не хотел на фронт. Навоевался, хватит с меня. Почти тысяча немцев на счету, пусть кто-нибудь побьёт этот мой неофициальный рекорд. Я считаю, что никому ничего не должен: вон, по рукам надавали и на зону упекли – ни за что, я ведь жизнь свою спасал. Так что пошли они.

А вообще на фронтах положение тяжёлое. Немцы снова несколько котлов организовали, Юго-Западный фронт почти весь сгинул, моя шестая общевойсковая армия тоже. Немцы уже вышли к Сталинграду. Что он им так глаза мозолит? Идут бои за город.

Поэтому я, как и остальные, с немалым интересом смотрел на тех, кто выходит. Десяток уже есть, но, видимо, и всё. Все желающие ушли с последним набором, а остальным и тут хорошо.

И тут я вдруг ощутил мощный толчок в спину, от которого невольно выбежал вперёд, сделав четыре быстрых шага и потирая при этом спину.

– Одинцов, – сообщил начальник лагеря, а вербовщик начал записывать.

– Идите к чёрту. Меня из строя вытолкнули. На фига мне ваша армия и штрафбат сдались?

Развернувшись, я кинулся обратно к строю. Крепкий такой заключённый, тоже из бывших фронтовиков, новенький, который меня и вытолкнул, пытался блокировать мою руку, но удар коленом в пах, а потом мощный удар лбом в переносицу заставили его поплыть. Прежде чем меня оттащили, я успел нанести ещё несколько ударов. Удары смертельные, меня им научили братки ещё в прошлой жизни, в девяностых. Применил всего раз, теперь вот второй такой случай. Я подставы не прощаю.

Однако, несмотря на моё крайнее возмущение, мат и заявления о том, что я не согласен, меня всё равно включили в состав добровольцев. Думаю, всё для этого и было затеяно, и этого урода подговорили, чтобы он меня вытолкнул. Ну вот чую, что это так. Ну, ему я отомстил, несколько часов – и сдохнет. А вот со мной поступили не так, как я ожидал. У нас в колонии драки запрещены, нарушителей сразу в карцер, однако ничего подобного, включили в группу добровольцев. Ну точно дело нечисто, подстава и есть.

Вообще колония наша – шик и блеск, спокойная. Да, работаем много, с шести утра до семи вечера, с часовым перерывом на обед, но и план всегда выполняем. Правда, начальник лагеря установил такой порядок, что тем, кто выдаёт больше готовой продукции, увеличивают пайки. Кормят негусто, а с дополнительными пайками жить можно, поэтому таких желающих хватает.

Ну, мне это не надо, я выполнял точно по плану, был в середнячках, а подкармливался из своих запасов. Ни с кем в бараке или на рабочем месте не сошёлся; опера, пытавшегося меня вербовать, послал, но мягко. В общем, был не особо общительным, да и не надо мне этого. Срок мой выйдет в сорок седьмом – вполне нормально. Я предвкушал тихую и безмятежную жизнь в колонии до окончания срока, даже и на УДО особо не рассчитывал, так досижу. Припасов как раз хватит. А потом на волю с чистой совестью, куда-нибудь на юга, там и устроюсь. Ещё пока не решил, дожить надо.

А тут такое. Оно мне надо? Оно мне совсем не надо, но под прицелами часовых чёрта с два дёрнешься. Пожить-то хочется, причём тут, в колонии, а не на передовой.

Всего набралось двенадцать добровольцев, я тринадцатый. Когда отбор закончили, вербовщик встал перед нами и начал зачитывать список пофамильно. Когда он дошёл до меня, я сказал:

– Я против. Вы отбираете добровольцев, а я ни разу не доброволец.

На это вербовщик не обратил внимания, а я получил тычок прикладом от охранника.

Закончив перекличку, нас повели к выходу. Там посадили в машину. Я надеялся, что пешком поведут: думал, утеку. Доехали до вокзала, где нас высадили. Тут стоял эшелон.

Кроме нас в городе собрали ещё три десятка добровольцев: тут, возле Казани, не одна зона, точно не знаю сколько, но есть. Нас всех погрузили в одну теплушку, места на нарах не хватало, некоторые легли на полу. Я под нары залез – не подумайте чего, уберу часть пола и утеку.

Однако не успели закрыться двери, как начали выкликать мою фамилию. Откликаться я и не думал, лежу себе, жду отправления. А этот не унимается. Приказал выгнать всех наружу. Я маленький кусок доски в стене убрал, как будто сучок вытащил, глянул, а там оцепление. И светло ещё, фиг сбежишь. Поэтому вагон я покидал последним, с хмурым видом пристроившись в конце строя.

Капитана, выкликавшего меня, всматриваясь в лица, я игнорировал. Он явно не знал меня в лицо. А паиньку из себя строить мне уже не надо, теперь-то уж что, всё равно бежать собираюсь.

Видимо, капитану указали на меня. Он подошёл, спросил:

– Заключённый, почему не откликаетесь?

– Глухота у меня. Избирательная.

– Выйти из строя.

Сделав два шага вперёд, я встал и тут же полетел от удара в голову. Вообще, тот в челюсть метил, но я чуть пригнулся и подставил более крепкий череп. Взвыв, капитан схватился за руку: отбил. У меня у самого звон стоял в ушах, как бы контузию не получить, и так от прошлой неделю отходил. Держась за голову, я осторожно сел.

В итоге по приказу начальника эшелона, а им был этот самый капитан, меня отправили в карцер. Откуда тут карцер? Нашёлся. Я думал, специально для меня прицепят вагон, где есть карцер. Нет, поступили просто: сунули меня в запирающийся на замок ящик, расположенный у паровоза, под тендером с кучей угля. С некоторым трудом, но я там поместился. А вскоре дали приказ на отбытие.

Эшелон пошёл прочь от Казани. Как только стемнело, я убрал кусок стенки ящика в том месте, где были ноги, и стал осторожно выбираться. Под ногами мелькали шпалы, свалюсь – превращусь в фарш под вагонами. Однако утёк и покатился под откос, вполне благополучно, ничего не поломал.

Эшелон уходил вдаль. Мелькнул огонёк фонаря на последнем вагоне, где маячил часовой, а я встал, отряхиваясь, и отдал им последний привет, ударив по сгибу локтя, показывая тем самым, что о них думаю.

Развернувшись, побежал прочь. Первым делом надо избавиться от одежды заключённого. Обычная городская одежда у меня есть, сейчас искупаюсь, и можно переодеваться в чистое. Хотя вода уже холодная, не для купания: меня забрали из колонии одиннадцатого сентября. Сегодня пятница, через несколько часов суббота наступит.

Что дальше делать, я уже решил. В отшельники подамся, уйду в леса, найду заброшенную сторожку и буду жить, охотиться, грибы собирать. До конца войны так проживу, а потом выйду к людям. На фронт уже не пошлют, закончилось всё, а от остального отобьюсь.

Я не считаю себя трусом или предателем. Я воевал, честно воевал, и хорошо, пока по рукам не надавали и на зону не упекли. Продолжать снова, как будто ничего не было, не собираюсь. Да я знаю, есть такие люди, что прощают. Но я не такой, я не буду прощать. Не умею.

Обидно, но поймали меня этой же ночью. Разбудили под утро, пинком. Оказалось, искали пропавшего в лесу ребёнка, прочёсывали местность и наткнулись на меня. Скрутили так, что не пошевелиться, ещё и попинали, выпытывая, не я ли ребёнка украл.

Наконец подошёл милиционер, что участвовал в поисках. Я не переоделся, видно, что беглый.

– Кто такой?

– А по мне не видно?

Уже светало, и поисковики гасили факелы, некоторые расходились, звали ребёнка – девочку, судя по имени.

– Не ершись. Я по-хорошему спрашиваю.

– Бежал с эшелона. Добровольцев с разных зон везли на фронт, в штрафбаты.

– Там же обучать должны?

– Это тех, кто не воевал и не служил. А я с начала войны и до июня этого года в войсках, пока под трибунал не попал.

– Так чего бежал, если доброволец?

– Я не доброволец, меня вытолкнули из строя. Того, кто это сделал, я убил специальным ударом в горло, но меня всё равно записали. И в карцер сунули. А я утёк.

– Давно?

– Через час как стемнело.

– Ясно. Кем в армии-то был?

– Последняя должность?

– Да.

– Заместитель начальника штаба бригады по разведке. ПНШ-два пятой гвардейской танковой бригады. Капитан. Дважды Герой Советского Союза.

Глаза троих парней, которым не было и восемнадцати, мужика, похоже, из фронтовиков, калеки, кисти руки нет, двух женщин и старшины надо было видеть.

– А как так? – спросил милиционер.

– Да просто. Приказал мне командарм, когда части попали в окружение под Харьковом, выводить их к своим. Больше ста тысяч вывел. А тут последняя группа – и немцы на хвосте, моторизованная рота. У меня танк, топлива нет, снаряды есть. Я показал, куда и как им пройти через передовую к нашим, а сам роту встретил и придержал. Я один был, экипаж с остальными отправил. Сжёг три танка и несколько грузовиков. В общем, меня подбили, танк загорелся, я еле выбрался. Контузило хорошо.

Перешёл фронт в другом месте, а там свежая дивизия. Решили, что капитаны такими молодыми быть не могут, документы мои – липа, в штаб моей армии запросы слать не стали. Выбивали признание, что я диверсант немецкий или ряженый: мол, форму с убитого снял. Я разведчик, контуженый, мне убить этих четверых – что сплюнуть. Вот и убил, когда избивать стали. Меня в погреб. Потом начальник разведки дивизии допрашивать стал, снова избивали. Очнулся в землянке, смог дверь открыть. Я в плохом состоянии был, оглушить часового не смог бы, поэтому убил его и утёк.

А днём застрелил и майора, и того сержанта, что меня избивал. У меня жизненное кредо такое, я всегда мщу. И своими я их не считал. Потом вышел к нашим, а меня под руки – и в камеру: свидетели были, как я часового убивал. Остальных досказать не смогли, я не признавался, но всё равно притянули к делу. Пять лет дали вместо пятнадцати. Думал, хоть тут спокойно поживу, в колонии. Два месяца счастья, форму для лётчиков шили. А тут этот подлый толчок в спину – и меня сразу записали в добровольцы. Твари.

– Подстроено? – проявил проницательность старшина.

– Конечно. Вот и решил уйти в леса, буду на заимке какой-нибудь жить, охотиться. После войны выйду к людям, опознаюсь, а дальше – что будет.

– Фронта боишься?

– Старшина, я не боюсь. Я лично больше тысячи немцев убил, своими руками. Меня в штрафбат отправят, там выживаемость – семь-девять процентов. Поверь, я попаду в оставшиеся девяносто. Мне это надо? Я лично считаю, что свой долг выплатил в полной мере. А после предательского суда пусть дальше без меня воюют, тем более я не считаю, что кому-то что-то должен.

– Раз разведчик, значит, следопыт?

– Нет, старшина, вот в этом я как раз такой же профан, как и все. Ясные следы увижу, остальные – нет. Не обучали. Это же целая наука. Пожил бы в лесу, может, и научился бы, но сейчас вам помочь не смогу. Я бы сделал, если бы мог.

В это время донеслись крики – похоже, девочку нашли, живая. Меня подняли и повели. А потом село какое-то, пролётка и железнодорожная станция. Меня отправили в Москву следующим эшелоном. Везли в купе, в наручниках, три милиционера рядом. Один из них не спал, наблюдение за мной было постоянным: боялись, что сбегу.

Так и доставили в Москву. Привезли в какое-то здание – кажется, военным принадлежит, – и заперли в кабинете. Я на диванчик прилёг.

Вскоре в кабинет быстрым и стремительным шагом вошёл маршал Шапошников.

– Да, беглец, многих ты заставил понервничать. Зачем с эшелона сбежал?

– Карцер не понравился.

– Про карцер ничего не знаю. Стоит сказать, удивил. Думал, ты с первой группой добровольцев вернёшься к своим, а ты вон сколько продержался.

– Армия для меня больше не своя. Значит, это вы так устроили, чтобы меня добровольцем записали?

– Нет, конечно, только намекнул, что ты нужен.

– Армии я не нужен. Если бы нужда была, суда бы не было. Я был пострадавшим, а перевернули всё наоборот, сделали меня виновным. Так что на фронт я не хочу. Верните меня, пожалуйста, обратно в колонию. Там тихо, не стреляют. Я впервые нормально выспался, не слыша шума бомбёжки или артиллерийских ударов.

– Знаешь, я дал аналитику всю информацию по тебе, и парадоксальный факт: там, где ты, нам сопутствует успех в наступлении. Это всё представленные вовремя довольно точные данные по противнику. Как ты это делаешь, выяснить не удалось. Почему ты не хочешь на фронт, я понял, но почему бросаешь своих?

– Разве я их бросил? Скорее они меня. Удара в спину не прощаю. Я убил тысячу немцев, и, думаю, с меня хватит и этого.

– Тысячу?

– Ну… округлил, но восемь сотен точно есть.

– Значит, тебя всё устраивает?

– Более чем.

– А если я попрошу?

Несколько секунд я размышлял, после чего печально вздохнул и спросил:

– Зачем я вам нужен? Я же не палочка-выручалочка. По щучьему хотенью не работаю. Тем более после трибунала желания помогать кому-либо не имею совсем. Везде буду работать из-под палки. Извините, но в этой истории вы для меня совсем не добрый волшебник. Скорее наоборот.

– Я тебя понял. Хорошо, буду говорить твоими словами. Ты уже отомстил обидчикам, так что не стоит строить из себя обиженного. Суд был, но по делу. Предлагаю сделку. Решение военного суда отменяется, тебе возвращают звание и награды – всё, чего ты был лишён. Войну закончишь гордым бойцом Красной армии, а не вшивым заключённым. А за это ты сделаешь то, что нужно мне.

– А может, я вам то, что нужно, и меня обратно в колонию, и вы забываете о моём существовании?

– Не хочешь всё вернуть?

– Ой, да можете себе всё забрать, дарю.

– Нет, только отмена решения суда и возвращение потерянного.

– Блин… – сказал я после некоторого раздумья. – Согласен. Слушаю вас, «добрый» волшебник.

– Мне нужен командующий группой армий «Центр» генерал Клюге, с картами и всеми документами по скорому наступлению немцев на Москву.

– А вы знаете толк в военных извращениях, – с восхищением протянул я. – Вернёте всё сейчас или потом?

– Когда будет результат. Возврат утерянного и будет наградой за выполнение задания.

– Тогда условие с моей стороны: чтобы такая просьба была первый и последний раз.

– Я подумаю.

– Ну, я так и думал. Хорошо. Путь будет, как вы сказали. Мне нужен самолёт. Надеюсь, вы знаете, где штаб этого Клюге? Или мне самому искать?

– Известно. Вылетаешь сегодня на закате. Уже всё готово, амуниция и оружие тоже. Операция тайная, о ней никто не знает, курирую всё я лично. Где тебя заберёт самолёт с грузом, обговорим отдельно.

– Нужно бесшумное оружие, винтовка и короткоствол.

– Будет.

– Добро.

На этом мы и скрепили сделку рукопожатием. А с маршалами можно иметь дело, но один раз, предложит ещё что-то подобное – пошлю. Вот честно, уж лучше обратно в колонию, но он на такое не согласен. Меня всё равно втянут в это дело, а тут хоть своё отыграю назад. И это не штрафбат, ну его к чёрту.

Маршал ушёл, а я задумался. Несмотря на свой бравый и самоуверенный вид, в положительном результате я сомневался. Какой, к чёрту, Клюге? Так мне и дадут его похитить. Ага, ещё и бумаги в придачу. Что-то маршал заигрался, требования невыполнимы. Я пока не так категоричен, прибуду на место, там видно будет, дрон покажет все расклады, но всё равно, это не операция – это опаснейшая авантюра.

Ещё и прыгать ночью с парашютом. Это будет мой второй прыжок в этом теле. Первый, во время побега, был удачным, а как тут повернётся, увидим. Главное, не на лес прыгать, пусть в поле сбрасывает, я об этом пилота особо предупрежу. Жаль, план с тем милиционером в лесу не сработал: ведь я признался в убийствах, пусть и при самообороне, надеялся на новое следствие, суд – и здравствуй, родная колония. Но не сработало.

Список необходимого я накидал, хоть какую-то компенсацию получу за эту операцию: возвращать полученное и не подумаю. Мне дали выспаться, а вечером подняли и отвезли на аэродром. Там меня ожидал знакомый старый «дуглас». Ну да, тот самый, пробоины пулевые заделаны, но латки видно. Я проверил мешок с грузом, его отдельно с парашютом скинут. Внутрь мне лезть не дали: мол, долго упаковывать.

Вскоре мы были в воздухе. Вокруг быстро темнело. Я же размышлял о маршале. Тот ясно дал понять, что и дальше будет использовать меня в подобных делах. Оно мне надо? Оно мне не надо. Значит, маршала будем валить. После этой операции найду возможность. Ждать, когда тот сам умрёт (вроде в сорок пятом от туберкулёза – вон, покашливал уже), я не хочу, это долго. А то назначат главным диверсантом, ещё и после войны буду под присмотром. Это же ужас, а не жизнь. Нет, маршала нужно валить, а потом на какой-нибудь тихой штабной должности спокойно досидеть до конца войны и демобилизоваться. Да, план хорош, он мне нравится, так и поступим.

А пока ожидаем высадки, похоже, до неё не так и долго осталось. Где меня заберёт самолёт с грузом, уже обговорили: как я понял, там другой борт будет, и сигналы опознавания тоже. Работаем.

Наконец сигнал, первым за борт мешок с грузом, следом и я шагнул. Вытяжной шнур выдернул купол, и я начал опускаться вниз. А там темно. Только белел в стороне купол с грузом, спускавшийся чуть дальше.

Земля довольно больно ударила по ногам. Я был в новенькой красноармейской форме, имелась и новая гражданская одежда, но она с грузом была, пока ещё не видел. Смотав купол, я прибрал его в хранилище. У меня там почти пятьдесят кило свободного места: за два месяца я что-то подъел, что-то, оказавшееся ненужным, выкинул.

Подбежав к мешку, прибрал и этот купол тоже, а мешок распотрошил, подсвечивая фонариком. А неплохой набор, даже шнуры для вязания были. Большая часть ушла в хранилище, заполнив его до ста процентов, пришлось выкинуть парашюты, и тогда ушло всё. Были винтовка СВТ с глушителем и два нагана, я ещё вальтер просил, но его зажали.

Шум движков самолёта совсем пропал. Вокруг продолжалась ночная жизнь: стрекотали кузнечики, ветерок ворошил траву. Собравшись, я побежал к дороге. До Витебска не так и далеко было. Немцы штаб постоянно перемещали: наши бомбили его ночами, высотники работали. Сейчас он пока в Витебске.

Достав дрон, я поднял его метров на триста, осмотрелся и нахмурился. Похоже, засекли выброску: стягивали сюда подразделения, перекрывали отходы. А, теперь вижу, кто засёк. Пост на дороге, видна длинная антенна рации. Ну да, парашюты могли видеть. Вот блин. Ладно, валим.

Я уже присмотрел проходы, которые немцы пока не контролировали, так что, оседлав велосипед, приналёг на педали. Стояла осень, и хорошо, что сильных дождей пока не было, почва не раскисла, велосипед катил легко. За два часа я ушёл за зону поисков, а её, похоже, расширяли: поняли, что я вырвался из окружения.

Впрочем, признаюсь честно: я солгал. Ни к какому Витебску я не ехал. Мой путь лежал в сторону ближайшей железной дороги, по которой я собирался добраться до Минска, а потом и обратно. Город сильно пострадал во время боёв в сорок первом, да и наши бомбили, устраивая ночные налёты. Это я к чему веду. Всё это мне на фиг не нужно, но маршал ясно дал понять, что от меня не отстанут. Убить его я смогу, даже не используя дальнобойное оружие, замаскировав убийство под несчастный случай, но это ничего не даст: обо мне знает слишком много народу.

А значит, чтобы от меня все отстали, я просто обязан провалить это задание. Украду какого-нибудь штабного офицера, желательно связиста, грохну парочку генералов и вернусь. Пусть дальше сами. Скажу: это всё, что я смог сделать. А там уже как дальше закрутится. Вряд ли маршал выполнит своё обещание и всё вернёт: я же задание провалил. Вот и будет принято какое-то решение, пока не знаю какое, но будет. Надеюсь не штрафбат, хотелось бы соскочить с этого «счастья».

А Минск по банальной причине. Прошлый год я прощёлкал, будучи курсантом школы младших лейтенантов, да и тут в колонии срок тянул. Да, я о припасах, о свежих и молодых фруктах и овощах. Мне нужны помидоры и огурцы. Делать салаты зимой – это просто замечательно. Запас сметаны у меня пока был. В Киеве я покупал огурцы и помидоры, делал запасы, но как ни экономил, всё закончилось ещё до Нового года: мало купил. В общем, нужны свежие овощи, мёд – да много чего.

Понятно, что в хранилище места нет, всё занято, но я готов пожертвовать чем-то из своих запасов. Оружия у меня мизер. По одному ППШ, ППД, МП-40, ПТРД-41, М-34, ДТ-29, ДП-27, АВС-36 с оптикой, карабин Мосина, по две СВТ и винтовки Мосина, они в снайперском варианте были, карабин Маузера и второй, уже с оптикой. Ко всему этому вполне солидный боезапас. Из пистолетов два вальтера, два парабеллума, один небольшой маузер, второй – большой, революционный, с деревянной кобурой-прикладом. Из револьверов три нагана, два из них с глушителями, как и одна СВТ. Это всё. Ах да, ещё десяток ручных гранат и десяток немецких противопехотных мин, плюс две сигнальные ракеты-растяжки – не успел потратить.

Запасы солидные, но оружие выкидывать не буду: у каждого из них своя специфика. Нет, проще от мотоцикла избавиться и запасов топлива. Одну канистру оставлю на всякий случай (да хотя бы для генератора, заряжать дрон), и хватит. Это больше сотни кило чистого веса, с топливом – двести. Пока хватит и велосипеда.

Почему Минск? Так у Витебска слишком большие поиски начались, а это подозрительно. Пусть ищут, а я пока в Минске побываю, время проведу. К тому времени, как я вернусь, тут, надеюсь, всё успокоится, и я, выполнив задание по своему разумению, а не так, как от меня хотели, вернусь к своим.

Где будет посадка самолёта, уже прикинули: на шоссе между Витебском и Могилёвом был удобный участок ровной трассы. Я там подам сигнал, и самолёт сядет. А сигнал подам через рацию: мне выдали переносную немецкую «Телефункен», для диверсантов, в грузе была. Дальности хватит. Радист будет слушать волну и, услышав нужный сигнал, отправит самолёт. Не он сам, конечно, а командиры, что за это отвечают. Экипаж самолёта будет отдыхать вполглаза, чтобы вылететь немедленно. Вот такой был план, и я собирался сыграть свою партию.

Чуть позже, снова подняв дрон и убедившись, что покинул зону поисков, я достал мотоцикл и погнал на нём. Это позволило мне удалиться за час почти на двадцать километров. Да, свет фары мог привлечь внимание, но скорее за своего примут: кто ещё тут будет ездить на мотоцикле?

А за час до рассвета я выехал к железной дороге Витебск – Могилёв, работающей. Разогнавшись по насыпи, догнал эшелон, гружённый лесом, и, уцепившись за заднюю площадку, отпустил мотоцикл. Тот кувырком пошёл с насыпи. Жаль машину, вот действительно жаль, но будут у меня ещё такие трофеи, а место освободить было надо. Просто где-то бросить рука не поднималась, я тот ещё куркуль, но вот так, когда отпустил и забыл, это ещё ничего, терпимо.

Железнодорожный узел Могилёва эшелон проходил медленно. Похоже, тот без остановки (ну, кроме замены паровоза) шёл куда-то в сторону Германии. Они вывозили лес, чернозём – да всё ценное. В итоге я решил сойти в Могилёве. Он был сильно разрушен во время боёв летом сорок первого, немцы его заново не отстраивали, если только для себя что-то. Было несколько новых зданий, и ещё несколько, находившихся в завершающей стадии достройки. Строили их советские военнопленные.

Было девять утра. Я не в красноармейском был, а в гражданской одежде, даже аусвайс поддельный имел, правда, с отметками Витебска, но нестрашно, отболтаюсь. Тем более в ИТК я сошёлся с одним поволжским немцем, тоже из командиров, и тот за два месяца здорово подтянул меня в разговорном немецком, почти убрав акцент. У него была чуть искалечена рука (минами накрыло в бою), пальцы не гнулись, и выдать даже норму он не мог. Его перевели в кладовщики, и он подрабатывал репетиторством. Оба мы были довольны сделкой.

Незаметно покинуть состав не удалось: меня заметили двое полицаев. В принципе, неудивительно, не я первый и не я последний: с состава ещё четверо спрыгнули, всех задержали и повели в комендатуру. А там два золотых русских червонца писарю – и он сразу меня опознал как своего родственника. Меня тут же отпустили, ещё и отметки поставили, что могу находиться в городе.

Стихийный рынок в городе был, вот туда я и направился. И зачем мне Минск? Да тут всё было, даже дыни и арбузы. Несколько немцев, отобрав крупную ягоду, нарезали её, сахарный сок тёк по рукам, и ели они с большим удовольствием. Запах свежего арбуза вызывал слюноотделение. Ну вот откуда они тут?

Закупался я тем, что хотел. Немецкие марки уже закончились, тратил советские рубли, тут они тоже вполне в ходу были. Хотя, конечно, курс довольно сильно изменился. Арбузы и дыни я покупал только резаные: при мне их разрезали большим ножом пополам. Если спелые, беру, если нет – мне такого не надо. Подходил с корзиной, сверху прикрытой платком, в такую четыре половинки крупных арбузов помещались, получается, два покупал за раз. А так как подходил я к торговцу раз десять, закупился солидно и арбузами, и дынями.

Огурцы, помидоры – всё брал только с грядок. Тут холодно, но поздний урожай ещё снимали. Правда, огурцы немного пожелтели, кожица жёсткой стала: опоздал я с ними. Яблок взял две корзины, груш столько же, вишни, или, скорее, даже черешни: слишком крупная. Сливы неплохие, глаз радовали. Мёда купил, сметаны немного, варений разных – всё, что осталось. Деревенских тут хватало, было что брать.

А ночью покинул город и направился в Витебск. Да тут как рок какой-то: попутный эшелон шёл именно туда. Вот я и зацепился да на площадке и устроился.

А дальше всё просто. Неделю потратил (сентябрь уже к концу подходил), но выполнил план. Свой план. Выкрал оберста, это подполковник по-нашему, он связистом был, приближенный Клюге. Ночью устроил поджог в здании штаба – первый этаж заполыхал. Застрелил издали какого-то генерала – там тревога поднялась. Потом дал сигнал и доехал на угнанной машине к месту встречи. Когда светало, я не только был с пленным в самолёте, но мы даже пересекли уже линию фронта. Самолёт был меньше «дугласа», с верхним расположением крыла, одномоторный; четыре пассажирских кресла и грузовой отсек.

Над Москвой дождевой фронт, осень всё же, поэтому нам дали запасной аэродром в районе Загорска. Я не сразу понял, куда мы летим, пока не вспомнил, что после развала Союза его переименуют, вернув старое название – Сергиев Посад. На аэродроме ждала машина, и под проливным дождём нас повезли в Москву. По телефону я уже доложился какому-то генералу из Генштаба: с Шапошниковым не соединили.

Маршала после возвращения я так и не видел. Писал рапорты, больше выдумывал, но по реальным делам всё описал точно. Генерала убил? Это было. В штабе пожар устроил? Это тоже было. Связиста выкрал? Вот он.

Что я получил за это? Второго октября я был отправлен в составе маршевой роты на фронт – простым красноармейцем. А накануне, первого октября, ко мне зашёл знакомый майор – недавно он носил шпалы капитана, но уже поднялся на ступеньку. Это был порученец Шапошникова. Он довольно кратко и вполне толково объяснил суть недовольства шефа. Задание я не выполнил, сделка сорвана. Решение суда не отменили, я просто искупил кровью и делом свой проступок. Это мне так оформили доставку подполковника. За то, что я убил какого-то генерала, командира дивизии охраны тыла, мне особо бонусов не перепало, как и за пожар в штабе группы армий «Центр».

Звания не вернули, награды тоже. Просто я стал обычным бойцом, красноармейцем, чем был жуть как доволен. Штрафбат пролетел мимо, я остался при своём. Да я в шоколаде. Теперь осталось тихо, не привлекая внимания, дожить до конца войны – и всё, план сработал. А там под конец какое-нибудь геройство совершу, и, глядишь, вернут мне мои награды. Они и так при мне, но носить их официально я пока не могу.

Жаль, конечно, что снова на фронт, на передовую. Окопником буду. Пусть небольшой опыт у меня был, однако какой опыт ни имей, пуля всегда дура. В такой войне дожить до конца – дело сложное. Поэтому я решил идти по тыловому направлению. Только как бы зацепиться? Ладно, с интендантами пообщаюсь, найду того, с кем можно договориться – и готово.

В моём плане был один серьёзный минус. Я знал, куда еду. Сталинградский фронт. В этой реальности потери наших, когда несколько фронтов сгинули в котлах, были куда более велики, поэтому Сталинград удержать не смогли: наших скинули в Волгу, как те ни цеплялись за каждый дом. Немцы и сами в тех боях потеряли больше ста тысяч солдат и офицеров. Но и наши не сдавались: попытки высадить десант, закрепиться на берегу, в постройках (точнее, в развалинах), в порту (в том, что от него остались) были сбиты. Это всё, что мне известно.

А Сталинградский фронт требовал всё больше и больше «мяса», и теперь в эту мясорубку везли и меня вместе с тремя сотнями новобранцев. Многие из них до этого не служили и оружие в руках не держали, был лишь короткий двухнедельный курс бойца. И вот так, под натужные шутки и песни, мы и катили на юг.

Среди бойцов маршевой роты был десяток фронтовиков из госпиталей, и мы держались вместе. Одеты не в новенькие шинели, как новобранцы, а в потёртые, с подпалинами от костра и прожжёнными дырками от угольков. А везли нас двое: молодой, не нюхавший пороху лейтенант и старшина – не окопник, тыловик.

Из фронтовиков сбили отделения, вот и мне достались два десятка мужиков, от городских интеллигентов до колхозников. М-да, пришлось строить и учить отделение жизни, делясь своим фронтовым опытом, занимать людей, чтобы не думали думки тяжёлые. Другие фронтовики, также имеющие своих бойцов, поддерживали меня, делясь своим опытом. Если бы лейтенант, пентюх, не проболтался, куда нас везут, было бы куда легче. Но тот и сам боялся.

Ладно, что-то я тут жути нагнал, да и вообще как-то бессистемно всё описал. Может быть, не отрицаю. Значит так, сегодня утром, второго октября сорок второго (это была пятница), мне выдали далеко не новую красноармейскую форму, шинель, пилотку, стоптанные сапоги, вещмешок с красноармейскими пожитками (кто-то не особо толковый собирал: котелок есть, а фляжки нет). Но главное – это две бумаги: в одной – решение полевого трибунала, подтверждающее, что я искупил вину, а вторая – с моими данными. Как уже говорил, никто не собирался возвращать мне отобранное. Я просто искупил вину, и всё. То есть срок отсидки зачли, если проще.

Кстати, всем было известно, что я Герман Одинцов, но никто и не подозревал, что дважды Герой Герман Одинцов, мой полный тёзка и однофамилец, и я – это одно лицо. О суде никто не знал, это не освещалось: такое запрещено было освещать. Все считали, что дважды Герой Герман Одинцов где-то воюет, и, не опознав, встретили меня с безразличием. Бывший штрафник, этим всё сказано.

Причём, что в колонии, что после я легко сообщал, кто я, и рассказывал свою подлинную историю, получая от этого немалое удовольствие, забив на подписку о неразглашении: я её не подписывал, это сделали за меня. Но здесь и сейчас мне самому невыгодно всё раскрывать. Да и зачем? Узнают – требования сразу возрастут до уровня бога. Оно мне надо?

Лейтенант Петров, тот самый, старший состава, перед отправлением изучил мои бумаги, хмуро глянул на двух конвойных бойцов из столичного гарнизона и принял меня. Такой кадр, как я, ему явно не понравился. Но он внёс меня в списки и указал, в какую теплушку грузиться.

Я там как лёг на нары, так и вырубился. Очнулся, когда уже шесть часов в пути были. Ну а на узловой станции нас построили: махновщина и пьянка Петрову не понравились, что он и озвучил. Потом распределил фронтовиков, заставил всех работать, а сам отправился спать. На старшину Волкова, что был с ним, возложил обязанность следить, надзирать и поправлять, если что не так. Да только того быстро споили, и старшина спал, пуская пузыри.

Так вот, пока ехали, у двоих оказались аккуратно сломаны руки, а у третьего – нога. Это те, кто дал слабину, только чтобы не попасть в ту мясорубку, куда мы ехали. Не стоит фанатично заверять, что все в Красной армии прямо рвались в бой, желая впиться в глотки немцев; таких на самом деле были единицы, и у них были свои мотивы, в основном месть. Но на этих троих даже я смотрел с полным презрением. Я вот тоже не хочу воевать, и никто в эшелоне не хочет, но подобное мне даже в голову не придёт. Петров сдал их комендантским на ближайшей станции, там уже следователи будут работать, но на время они себе жизнь спасли. Если докажут, что пострадали случайно, может, и соскочат, но вряд ли.

Я же нашёл возможность быть на передовой и при этом не ходить в атаки. Да снайпером стать. Тем более я и есть снайпер, и у меня даже есть снайперская учётная книжка, которую просто так завести трудно. А там не указано, кто ею владеет, ну, то есть что это именно дважды Герой Герман Одинцов. Ничуть. Я могу ею пользоваться, раз та у меня на руках и есть сорок четыре подтверждённых, благо данные совпадают. Если оружие для меня не найдётся, то ладно уж, своё достану. Вот такой у меня сложился план. Вряд ли командиры откажутся от опытного снайпера, у которого уже есть счёт. Я расслабился и дальше катил уже веселее.

Трое суток мы были в дороге. Наконец нас согнали с теплушек, и мы под мелким моросящим дождиком, меся грязь сапогами, направились куда-то по полевой дороге – ну вот не видно из-за этого дождя. Я, сняв шинель, накинул на себя непромокаемый плащ. У станции слева мелькнули какие-то строения, дальше по дороге на обочинах виднелись следы войны, разные артефакты, свежие и не очень. Иногда попадались могилы, одиночные и братские. Встречались сгоревшие грузовики – явно авиация работала, немцы до этих мест не дошли.

Если я правильно расслышал название станции, то примерно знаю, где мы. После этой станции должен быть железнодорожный мост через Волгу, а за ним и сам Сталинград. Впрочем, весь город немцы не захватили, он ведь на обоих берегах расположен. Большая часть, на правом берегу, у немцев, малая, на левом – пока у нас. Это если глядеть со стороны Москвы, я так вижу. Вот мы сейчас на левом берегу и, похоже, топаем к Волге. О, слева гаубицы тяжёлые мелькнули. Рассмотрел две, но уверен, ещё есть.

Лейтенант гордо вышагивал впереди, рядом боец-проводник, остальные, держа строй как могли, уныло топали следом, пока не вытянулись в длинную змею колонны. Когда мы почти добрались, лейтенант собрал строй, велел привести себя в порядок и, оглядев бойцов, хотел было довести нас с песней, но смертельно уставшие бойцы были ни на что не способны: восемь километров, да с непривычки, без отдыха, да по грязи – по пуду на сапогах налипло – почти сломали людей. Мои сапоги ещё и подтекали.

В общем, лейтенант завёл колонну в расположение, и нас начали распределять по землянкам – по тридцать бойцов в одну. Там ещё печурки-буржуйки были, но топливо нужно добывать самим. А где его найдёшь в степи? Ничего, надышали, форму, шинели развесили сушиться, сапоги скинули. Воцарившийся в землянке тяжёлый дух быстро выгнал лейтенанта Петрова на улицу, когда он с местным командиром зашёл проверить, как мы устроились.

Наша артиллерия вела ленивую перестрелку, били куда-то в сторону немцев. Больше похоже на беспокоящий огонь. Потом замолчали. Вот только они постреляли и явно свалили, а ответка нам прилетела. Ну вот, у бойцов первое боевое крещение, под богом войны полежали на полу и нарах, чувствуя, как содрогается земля. А били чем-то крупным, мы иногда на полметра подскакивали от сотрясения почвы.

Как опытный боец, я первым делом привёл в порядок свой внешний вид. Сапоги начистил, бумаги напихал (каюсь, своя, из запасов), форму под тюфяк аккуратно разложил и лёг на него. Поэтому когда прибежал посыльный, выкликая меня, быстро собрался и направился за бойцом в штабную землянку. Мы – маршевая рота, нас распределяли по подразделениям. Первыми – опытных бойцов, из госпиталей, их поодиночке вызывали, ну и меня, раз уж в составе роты был. Остальных без опроса партиями распределят: «мясо» оно и есть «мясо». Хотя тут их называли по-другому.

В штабе были несколько командиров, знакомых среди них я не обнаружил. За столом сидел майор, рядом работал писарь. Носитель шпал в петлицах, не представившись, изучил мои бумаги – те два листа, что находились у лейтенанта. Листы были чуть влажные, чернила начали расплываться, но вполне читабельно.

– Штрафник, значит, – не спрашивая, а скорее констатируя, сказал шпалоносец. – Тут указано, что стрелок. Ещё воинские специальности имеешь?

– Да, товарищ майор. Снайпер. Сорок четыре подтверждённых.

Расстегнув шинель, я достал из нагрудного кармана гимнастёрки учётную книжку и протянул ему. Майор, открыв её, стал изучать.

– Брянский и Юго-Восточный фронты? Вижу, хорошо повоевал. Да, подготовленные снайперы нам нужны. Оружие подберём. Направляю тебя в сотую стрелковую дивизию, она у нас уже третьего формирования.

Писарь быстро всё оформил, мне выдали красноармейскую книжку, информация не вся была, но допишут в штабе дивизии. Вернули и книжку снайпера. После этого направили в сборный отряд – почти семьдесят человек, вошедших в состав сотой стрелковой дивизии. Остальных раскидали по другим местам, а в наших землянках уже располагалась следующая маршевая рота, ожидая распределения. Работают как на конвейере.

Кстати, старшим у нас снова Петров. Идти было недалеко, да тут всё близко. Нашли овраг, в склонах нарыты землянки. Тут располагались штаб дивизии и один из стрелковых полков, его как раз и пополняли, почти с нуля. Дождя уже не было, хотя сырость в воздухе присутствовала. Пока бойцы курили, я пообщался со старожилами. Угостил парой командирских сигарет и получил нужную информацию.

В высадке пять дней назад участвовали три дивизии, они должны были создать плацдарм. От них рожки да ножки остались. Четыре дня и держались, только вчера их снова в Волгу скинули. Немцы обстреливали реку – ни боеприпасов не подкинуть, ни подкреплений. Заканчивались патроны – и дальше только рукопашная. Только ночью что-то получалось. Немцы освещали реку прожекторами, наши их били, немцы новые доставляли, и так раз за разом.

Лично я считаю, что всё это бесперспективно. Проще высадиться на берегу, по сторонам от города, и взять его в клещи, отрезав немцев от снабжения. Долго они не продержатся. А вот так, в лоб – это просто уничтожение собственных людских ресурсов. Я считал это преступлением. Однако по местной военной доктрине наш Генштаб (а он тут напрямую командовал) поступал по всем канонам войны. Ну, не мне их учить, пусть сами воевать учатся.

Из землянки вышли уставшие и какие-то грязные, все в глине командиры (да тут, похоже, проблемы с мытьём), некоторые даже небритые. Но оформили меня быстро. Причём не куда-то, а в отдельный снайперский взвод дивизии. С учётом того, что прошлый взвод весь сгинул на том берегу, я пока был один во взводе.

Кстати, узнал, как уцелел штаб дивизии. А банально: он и не переправлялся, а командовал с этого берега, через штабные рации. Так что все три стрелковых полка, разведрота, часть сапёров там и сгинули, а тылы и артиллерия дивизии уцелели, теперь вот пополнялись на месте. Похоже, вскоре повторят попытку создать рабочий плацдарм на том берегу. М-да, как-то и не хочется.

Место в землянке мне выделили, снаряжать начали, да бедно всё. Хорошую и вполне рабочую «мосинку» с прицелом нашли, дальше маскировку я уже сам ладил. Устроили меня в землянке у тыловиков, они тут рядом хлеб пекли, так что я всегда был при горячем хлебе.

Стоит отметить, что многим из тех фронтовиков из госпиталей, что со мной прибыли, дали звания, в основном младших сержантов (не хватало младшего командного состава), и назначили командирами отделений. Меня, хвала Всевышнему, такая участь миновала. Штрафник, относились с подозрением, хотя вроде как по бумагам я всё искупил. Я и сам так считаю.

Никакого наступления на Москву не планировалось, те две наших армии под Ржевом перемалывали в котле, резервов нет, они все тут, у Сталинграда. Так что наступления на Москву Шапошников боялся зря, тот оберст это ясно доказал. Всё решалось тут, в Сталинграде.

Я делал вид, что шью маскхалат, а у меня был готовый, и как раз под цвета осени. Дождь закончился, тучи разбежались, и выглянуло солнце, чему бойцы были не рады: хорошая погода к авианалёту – верная примета, сам по личному опыту знаю. Однако немцы не прилетели: видать, как и у наших, развезло аэродромы, ждали, пока подсохнет.

Винтовка была хороша, но патроны мне выдали обычные, а не специальные. Пришлось старшине и снабженцу побегать, но нашли целый ящик с нужными калиброванными патронами. Я его весь и прибрал. А вот моя учётная книжка снайпера осталась в штабе дивизии, не вернули, внесли её в списки. Я опасался, что потеряют, просил отдать, но меня заверили, что она будет в полной сохранности.

Три дня дивизия, по сути, заново формировала полки, командиры прибывали не так быстро, как бойцы, но теперь у всех трёх полков командиры уже есть.

Мой взвод тоже пополнялся, небыстро, по значкам ворошиловских стрелков смотрели, но из обученных и с опытом были лишь я да старший сержант Нефедов, тоже из госпиталя, с его тринадцатью официально подтверждёнными. Он и стал командиром взвода. Вполне толковый малый, начал обучать бойцов, пары создал. Я по мере сил помогал ему. Он меня неофициально замом своим сделал. Не обрадовал. Во взводе всего два командира и было: Нефёдов да младший сержант Осипов. Последний из Куйбышева, доброволец, хотел научиться уничтожать немцев. Принял пока первое отделение, гонял свои четыре пары.

* * *

Очнулся я от шума. Открыв глаза, слегка повертел головой, но голоса не подавал: в развалинах могли быть как наши, так и немцы. А я блокирован, не вырваться: по сути, свободны плечи и голова, остальное под завалом. Неподалёку тело моего напарника. Артиллерией нас накрыли.

Я тут уже второй час кукую и думаю, что делать. Груду кирпичей в хранилище не убрать: во-первых, оно полное, а во-вторых, если часть убрать, гора дрогнет и произойдёт оползень, а от этого мне точно хана будет. Хорошо, что вообще цел остался. Уже в курсе, что попал в «карман», и меня чуть придавило, да так, что не пошевелиться, но без серьёзных травм и переломов. В общем, если откопают, буду дальше воевать. А вот напарнику хана, тело изломано. Он на себя всё принял, меня так, краем зацепило. А наших я не ждал: мы на охоте были, в серой зоне, ближе к позициям немцев.

Сегодня девятое декабря. Может, и бред, но это третий штурм Сталинграда, в котором я участвовал. Да, вот такой я живучий. Я не считаю, что мне не повезло, наоборот, я чертовски живучий и везучий.

В проёме показалась рожа под каской, осмотрелась. Ну, так и есть, немцы любопытничают. Я прикрыл глаза и, поглядывая на немцев через узкие щёлочки, притворился мёртвым: рассмотреть меня в этих обломках, под такой маскировкой, довольно сложно, я ведь весь покрыт толстым слоем пыли и грязи. Честно говоря, покрывавшая моё лицо маска из кирпичной пыли и бетонной крошки вызывала жуткий зуд, а я даже не мог освободить руку, чтобы банально почесаться. Какая же это мука!

Кстати, Сталинград уже три дня как полностью окружён. Уже началась его планомерная зачистка, хотя немцы дрались за каждый подвал или остатки построек. Мы их тут месяц додавливать будем: с боеприпасами и питанием у них порядок, запасы сделаны, воюют ожесточённо. Те немцы, что были не в городе, отброшены где на тридцать километров, где на сорок, но там не наша дивизия работала, мы чисто по городу.

За эти два месяца состав снайперского взвода нашей сотой дивизии сменился трижды, я там единственный ветеран, до сих пор служу. Три медали «За отвагу». Почему-то мне крайне неохотно подтверждали уничтоженных немцев, хотя официально уже сто шестьдесят есть, да и с наградами было так же: писали на ордена, а давали медали, да и те со скрипом. Последнюю, третью, я получил за два дня до этих боёв.

Должен сказать, что эти два месяца были самыми страшными для меня в этой войне. Даже вспоминать не хочу, хотя уникальный опыт городских боёв, да и боёв вообще, я получил изрядный. Наработал опыт снайпера, больше полутысячи врагов настрелял. По примерным подсчётам, с начала войны я лично уничтожил порядка полутора тысяч солдат и офицеров врага. А по официальной статистике у меня отщёлкано сто шестьдесят шесть врагов. Причём это не только немцы, но и итальянцы, которых я выцеливал с немалым удовольствием. Девять точно уничтожил, а такой скромный счёт потому, что на передовой они редко бывали.

Как ни избегал я подобного, но в этот раз меня закинуло в настоящий АД. По сути, выжить я не должен был. Не для этого ли меня и включили именно в эту маршевую роту? Я думаю, так оно и есть, но я выжил вопреки чужим планам. И если вам говорят, что снайперы в атаки не ходят, а работают за спинами товарищей, выбивая пулемёты и другое оружие, чтобы атака была успешной, не верьте. Я четыре раза ходил: заставляли. Рядом падали убитые и раненые товарищи, а я выживал – ни царапинки. Этот напарник, что сейчас лежит рядом с пробитой головой, у меня восьмой.

Вообще, за войну я ни разу не был ранен, травмы и контузия не в счёт. Даже сейчас, по сути, сильно не пострадал, только обездвижен. Я был тепло одет, но, сжатый ледяными кирпичами, серьёзно промёрз и уже простыл: нос забит, дышу через рот и с трудом сдерживаю кашель. Уже думал: всё, конец мне, пора звать хоть кого-нибудь. Немцев не хотелось. Даже описывать не желаю, что они делают с нашими снайперами, если живыми ловят. Сам видел.

Осыпая кирпичи, в полуразрушенный полуподвал, где я лежал, спустились два немца с карабинами. Утеплились, как могли, частью в гражданское. Они приметили моего напарника, точнее, его овечий, пусть и грязный, полушубок. Зима серьёзная была, любой мех в дело шёл, а тут почти целый полушубок.

Немцы начали шебуршиться, снимая с моего напарника полушубок, и тут с шумом осыпающихся кирпичей и кусков льда на них прыгнули двое в наших маскхалатах. Ещё трое поддерживали их сверху. Я с облегчением прокашлялся (долго терпел), чем явно напугал разведчиков, осматривающих тела оглушённых немцев.

– Помогите… – попросил я.

– О, никак наш… – сказал один и, осмотрев меня, озадаченно протянул: – Эк тебя засыпало…

Очнулся я уже в медсанбате, причём не моей, чужой дивизии. Вырубило, пока несли, а точнее, волоком тащили на немецкой шинели к своим. Сам я пошевелиться не мог: затёк. Кстати, обе винтовки, мою и напарника, откопали и прихватили с собой, хотя они побиты и не годны к дальнейшему использованию: это для отчётности, сдать надо. Кто я, уже было известно, в дивизию сообщат.

Простыл я более чем серьёзно, хорошо, что обошлось без обморожения. Что удивительно, корка грязи на лице защитила лицо, даже нос не обморозил. Меня отмыли, осмотрели – синяков множество, но живой. На второй день я даже сам ходить мог, хоть меня и скручивало от приступов кашля. Слабость, озноб, потоотделение, из носа течёт – словом, все прелести простуды ощутил.

А чуть позже меня на санях, обложив соломой и шкурами, отвезли уже в медсанбат нашей, сотой дивизии. В госпиталь решили не отправлять, тут вылечусь. Понять командиров дивизии можно: отправишь в госпиталь – и поминай как звали. А я пользовался уважением, уже известен, не трус и всегда готов своих прикрыть.

Напарника похоронили без меня, ещё в первый день, как к своим вывезли, я в горячке метался, так что не присутствовал. Лежал в жарко натопленной землянке, тут два десятка таких простуженных, были и те, кто простуду не переживал. Она тут как бич, что есть, то есть.

Кроме того, я потерял тут шприцы и последнюю упаковку пенициллина. Договорился с моим лечащим врачом, что выдам ему запас, пусть меня уколет и самых тяжёлых из простуженных. Врач обещал, шприцы и лекарство забрал, ушёл – и ничего. Меня не уколол, других тоже. Двое умерли. На его объяснение, что это лекарство другим было нужно, мне глубоко наплевать. Я пообещал себе эту тварь кончить. Назло ему выкарабкаюсь.

Я вылечился и пятого января нового, уже сорок третьего года был выписан из медсанбата. Правда, на меня с подозрением поглядывали. В медсанбате был убит врач – ножом, представляете? Нашли его утром, когда тело уже окоченело. Работала прокуратура, но свидетелей не было.

От упаковки восемь ампул осталось – едва десять процентов. Куда делось остальное, не знаю и знать не хочу. Это в бою я готов жизнь отдать за товарищей, но, когда лечился, своя рубаха была ближе к телу (уж извините за такой приступ слабости), а эта сволочь меня кинула. И мне безразлично, что, мол, другим нужнее, каждая капля лекарства на счету. Это моё, и я решаю, как применять. Мне бы уколол – и забирай остальное, я не против. Но тот решил по-своему, чем и определил свою судьбу.

А на подозрении я был, потому что у меня, как и ещё у пятерых, не было алиби: ночью дважды ходил в туалет. Но о том, что я пенициллин ему передал и из-за этого возник конфликт, никто не знал, кроме меня и самого военврача: мы общались тогда с глазу на глаз. И врач, кстати, хранил это в секрете и сам назначал и ставил уколы, не сообщая при этом, что колет: понимал, что отберут, как только узнают, тут это немалая ценность. Тем не менее он привлёк внимание большим процентом выздоравливающих бойцов и командиров из тех тяжёлых, которых отправляли в тыл. Это привлекло внимание, по медсанбату зашастали комиссии.

Впрочем, мне на это уже наплевать, чувство мести я утолил, хоть что-то из своего вернул, и даже думать об этом негодяе не хочу. Хотя если с другой стороны посмотреть… А вот не хочу смотреть. Я вижу всё со своей стороны, и вижу, что правда за мной. Данное слово нужно держать, а он мне его дал, но обманул. Я убил не врача, который спас множество жизней (глупо отрицать очевидное), я убил кидалу – именно так я смотрел на эту ситуацию. При других обстоятельствах рука бы у меня не поднялась на врача. Но тут я слово дал, а я то, что себе пообещал, непременно выполняю. Ладно, помер и помер, отравившись сталью. Наплевать.

Надев ватные штаны и полушубок (это редкость среди бойцов, но нас, снайперов, отлично снабжали), я двинул в штаб дивизии. А там с ходу комдив. Он прежний, живучий такой: половина командиров штаба сменилась, ранены или убиты, а этот живчиком. Вот он и наградил меня четвертой медалью, уже «За боевые заслуги». Было за что. Я обещал убить немецкого снайпера, тяжело ранившего комиссара дивизии, и сделал это. Награда уже недели две меня ждала, почему-то в медсанбате этого делать не стали.

Я вернулся в свой взвод, а тут только треть личного состава мне знакома, остальные новички. Ну, теперь нужно получить новое оружие. Смог найти на складе почти новую и качественно сделанную винтовку СВТ с оптикой. Мне вернули мои вещи, хранившиеся во взводе, но там мелочовка одна, ничего важного я не держал. Вот так и стал готовиться к новым трудовым будням снайпера на этой войне.

Как был я простым стрелком-красноармейцем, так и остался. С помощью дрона, направленным микрофоном я подслушал, как начальник штаба дивизии говорил с начальником разведки о том, что насчёт меня приказ сверху спущен. Это всё и объясняет. Да наплевать, главное до конца войны дожить, что с такой профессией не самое простое дело. Я уже делал попытки уйти в тыловики или в снабженцы, даже на освободившееся место ротного старшины – не получилось. И подкуп не помог, по рукам моим помощникам надавали, одного так и вовсе в окопы сослали, чтобы голова проветрилась. Не зря сослали, проветрилась – пуля в лоб.

Начали вводить погоны, приказ официально зачитали, даже в медсанбате, что вызвало гул разговоров и обсуждений. Разговоры об этом ходили и раньше, но всё же у многих если не шок вызвали, то близко. Золотопогонниками мы стали, раньше били их, теперь сами погоны носить будем. В общем, ввели, но пока новая форма не прибыла, ходим в старой. Кто-то из франтов самодельные делает, но я к таким не отношусь. Прибудет форма – переоденусь, но пока нафиг не надо.

Ладно, что там дальше? Сталинград наши взяли три дня назад, я ещё в медсанбате находился. Немцы капитулировали. Почти стотысячная группировка, шесть генералов и Паулюс, он и тут был. Наши праздновали, в Москве был салют. Дивизия была выведена в резерв, пополнялась и отдыхала – заслужила, получив звание восемнадцатой гвардейской Сталинградской. До немцев было километров пятьдесят, там проходила линия фронта – именно на такое расстояние от города (или того, что от него осталось) их отогнали.

Что касается остального, то Новороссийск взят, Крым пока не освободили: все силы кидали под Сталинград. На остальных фронтах скорее сдерживали, находясь в обороне, так что по сравнению с летом сорок второго сильных изменений не было: где-то немцы продвинулись, но не сильно, шли бои местного значения. Как сказал комиссар дивизии: кто победит, решалось тут, в Сталинграде. И знаете, подумав, я понял, что он прав. По сути, тут, в Сталинграде, мы сломали хребет вермахту. Да, под Москвой тоже нехило им накостыляли, рухнул миф о непобедимости немцев, но именно здесь всё окончательно решилось. Теперь мы их погоним.

Город был взят большой кровью. Долго бились в лоб, за что я откровенно презираю командование, пока, наконец, не кинули по флангам две свежие армии, создав плацдармы, после чего двумя фронтами окружили город. Дальше у немцев была уже агония, мы их добивали, и я принимал в этом активное участие. Есть что вспомнить, но как-то не хочется.

Я пережил полтора года страшной войны, бывал в разных обстоятельствах и надеялся, что моя удача от меня не отвернётся. Потому что после двух недель отдыха и пополнения, когда численный состав дивизии в людях был восполнен на восемьдесят процентов, а в технике и тяжёлом вооружении – на шестьдесят, нас сняли с отдыха, вывели из состава пока не расформированного Сталинградского фронта и перевели в состав Крымского.

В общем, мы грузились на эшелоны – и в тыл. Видимо, после прошедшей зимы решили погреть наши косточки на юге. Впрочем, до лета ещё несколько месяцев, сейчас лишь середина января. Мой взвод ехал в одном эшелоне со штабом дивизии. Сидя на нарах в теплушке и покусывая соломинку (тут целая охапка в углу, печку топим), я размышлял.

Не судите строго, но так, в качестве предположения: я могу попасть в плен? Вполне. Могу сбежать? Да легко, с моими-то запасами. К слову, плюс-минус четыре тонны – это продовольствие разного вида, включая готовое, самое ценное на войне. Остальное – оружие, снаряжение, одежда и всё остальное, что так здорово помогло мне пережить эту зиму. Из транспорта как был один велосипед, так и остался, вот разве что лыжи ещё могу назвать – широкие, охотничьи. Вполне хватало.

Перед отправкой я побегал по землянкам, которые мы оставляли, по жилым подвалам, и раздал припасы узникам Сталинграда. После страшных боёв в тех местах, где немцы сдались, начали вылезать горожане – истощавшие, просто дистрофики. Многие так и остались лежать в укрытиях, не в силах встать, настолько ослабели от голода. Бойцы нашей дивизии участвовали в поисках, откапывали, поднимали, и тела погибших горожан в том числе. Было найдено около трёх тысяч живых. Кого в тыл и медсанбаты, кто тут прижился. Вот этим прижившимся я и раздал часть припасов. На юг же едем, ещё добуду. Полторы тонны ушло, еле успел хоть это незаметно раздать, поскольку мы уже отбывали: дивизию срочно подняли и направили на станцию.

Но речь сейчас не о том, что в хранилище тысяча семьсот килограммов свободного места, заполню, да и на двести кило уже заполнил – это двести литров чистейшей родниковой воды, ледяной, аж зубы ломит; на юге в жаркое лето, которое начнётся через несколько месяцев, пригодится. Я о возможности попасть в плен. Нет, прямо таких планов я не строю, но если подобное случится (ничего исключать нельзя), то назовусь чужим именем: Одинцова немцы заклятым врагом считают. Мы, снайперы, документы перед выходом сдаём, награды я в хранилище держу, так что могу хоть кем назваться. Ну а там, если нормально, можно пересидеть, а если условия невыносимые, свалю: да к партизанам. Освободят территории – и снова здравствуй, Красная армия. В общем, это так, если в плен вдруг попаду.

Кстати, был один забавный момент, я над ним долго втихую угорал. Ещё в середине ноября в московской газете появилась заметка с некрологом: мол, дважды Герой Герман Одинцов погиб в бою; хвала герою, отомстим проклятым врагам. Видимо, так решили избежать вопросов, куда делся тот я, геройский парень. Я опять в Горький написал, у меня там дом, так чтобы не ушёл куда налево, пусть хранят до моего возвращения.

В итоге все считали меня лишь однофамильцем, правду я не открывал. Даже на митинге по этому поводу, устроенном политуправлением дивизии, при всех поклялся отомстить за своего тёзку. Особист, вызвавший меня после для разговора, угорал, как мне кажется, не меньше меня: он, видимо, один знал, кто я такой. В общем, взял подписку о неразглашении. Я дал, да мне и самому это выгодно.

Но в итоге спалили меня: уже все в штабе дивизии знали теперь, кто я на самом деле. Пока ещё думали, как это можно использовать. Вот этого я и хотел избежать всеми силами. Особист тут теперь не поможет.

На станции, когда шла погрузка в вагоны, меня окликнули:

– Товарищ капитан! Товарищ Одинцов!

Сообразив наконец, что зовут меня, я обернулся и сразу опознал знакомое лицо. На бойце, как и на мне, была шапка-ушанка с опущенными ушками (ветер сильный, пронизывающий), но он смог опознать меня с ходу, как и я его. Это был мой взводный из разведывательной мотоциклетной роты, где я служил в гвардейской танковой бригаде. Тоже гвардеец, мой боец, хоть и бывший. Тогда ещё молодой лейтенант делал первые шаги в войне, и я дал ему немало знаний из своего опыта.

Вот и встретились. Обнялись, хлопая друг друга по спине.

– Товарищ капитан, откуда вы тут? – спросил он, отстранившись и оглядев меня. – Читал в «Комсомолке», что вы погибли. А тут смотрю – живой, даже глазам не поверил.

К нам подошёл мой комдив, тут же был начштаба и кто-то из политуправления дивизии, комиссара не было. Чуть в стороне стояли несколько офицеров и бойцов из комендантского взвода.

– Представьтесь, – велел комдив.

– Гвардии старший лейтенант Столяров, шестая общевойсковая армия, – козырнув, представился теперь уже офицер. – Возвращаюсь из госпиталя в свою бригаду.

– Вы его знаете? – кивнул на меня комдив.

– Конечно, товарищ полковник. Это мой бывший командир, капитан Одинцов. Дважды награждён золотыми медалями Героя. Мы вместе под Харьковом воевали, выходили из окружения. Потом он пропал.

– И куда пропал, товарищ… капитан? – Последнее слово комдив произнёс с ядовитой интонацией, обращаясь уже ко мне.

– После выхода из окружения попал в руки особистов. Молодая и свежая дивизия. Начали избивать, так как не поверили, что я командир и дважды высшей наградой награждён: мол, молод слишком. Даже запрос в мою армию не отправили, посчитав, что это излишне. Я был контужен, убил обоих особистов и двух бойцов. Потом начальника разведки дивизии и ещё одного бойца, которые тоже руки распустили. Очнулся в землянке, избитый. Когда бежал из дивизии, снял ножом часового. Снова вышел к своим, уже в другом месте, а там – суд, лишение всего и колония. Вины своей не признал и сейчас не признаю: жизнь свою защищал. Впрочем, доказали только убийство часового, по остальным свидетелей не было, а я не признавался. Потом штрафбат (не доброволец, силой взяли), и вот уже у вас воюю. А что касается некролога, то тут всё просто: дважды Герои непогрешимы и в штрафбаты не попадают.

– Понятно. Грузитесь, – приказал комдив и, развернувшись, направился к купейным вагонам.

Я же повернулся к Столярову.

– Спасибо тебе, старлей. Не за всё, правда, но ты своё ещё получишь от особистов, когда в часть вернёшься. Научат языком не мести.

Тот начал бормотать извинения, но я отмахнулся. Мы ещё раз обнялись, пожелали друг другу удачи и разбежались: его машина ждала, а я направился к вагону, уже дали сигнал к отправлению.

Так как свидетелей нашего разговора хватало, то информация быстро стала расходиться. Что радовало, между собой говорили, обсуждали, но ко мне не подходили.

Крепко меня Столяров с этим подставил. И угораздило же знакомца встретить перед отправкой. То, что шестая армия участвовала в штурме Сталинграда, я знал, но они были с другого фланга, мы с ними мало контактировали. Не думаю, что это подстава от Особого отдела, им это тупо не нужно: я воюю, они присматривают, и ладно. Это действительно была случайность. А вот до чего додумается комдив, даже представить страшно, уж больно он задумчивый уходил. Хотя, может, и забудут, я на это очень надеялся.

Лёжа на нарах, я общался с командиром другой пары моего отделения. Тот начал войну авиационным техником, побывал кавалеристом, теперь вот снайпер, семнадцать подтверждённых имеет. Средний, надо сказать, стрелок. А служил он в части, где были связные самолёты «Аист», их выпускали наши до начала войны, это копия немецкого «шторьха».

Я заинтересовался его рассказами и начал выпытывать подробности. Дело в том, что у меня в хранилище полторы тонны свободного места, а имеющихся припасов мне хватит надолго, вот я и решил добыть транспорт посерьёзнее. Автомобиль – банально, а вот самолёт, думаю, самое то. Оказалось, «шторьх» вполне неплох и весит чуть меньше тонны. Правда, наш У-2 ещё меньше, кило на сто, но у немца была закрытая кабина с большим остеклением (даже потолок стеклянный), что было комфортнее. А что, самолёт плюс пара бочек с запасами бензина – и у меня есть транспорт на все случаи жизни.

Были два минуса. Во-первых, я не умею управлять такой техникой (да как-то не интересовался никогда авиацией), а во-вторых, дальность: даже четырёхсот километров не было. Хотя нет, ошибся, техник мне пояснил: это в одну сторону триста восемьдесят, с возвращением, а если только в одну, с двумя полными баками на сто пятьдесят литров в общем объёме, то примерно семьсот пятьдесят километров выходит. Для такого маленького самолёта вполне прилично. Да и скорость выше, чем по земле. Где бы научиться летать? А самолёт я добуду.

Да, стоит отметить, что удостоверение шофёра у меня было: сделал, когда в танковой бригаде замом по разведке служил. А вот насчёт самолёта, поразмышляв, понял: это всё лажа. Да на черта он нужен, если я управлять не умею? Мёртвый груз. Хотя идея стоящая. Перед окончанием войны подосвобожу хранилище и приберу новый аппарат с запасом топлива. После войны выучусь в аэроклубе, и будет у меня своя лётная техника.

Пока же буду пополнять хранилище тем, что пригодится во время войны, причём не припасами. В основном интересует наземная техника. Там, на юге, поля, степи; мотоцикл бы какой или авто – самое то. Кстати, в хранилище я не освобождаю десятки килограммов ежедневно, не думайте. Нас вполне неплохо кормят, а из своего я добавляю что-нибудь сладкое или солёное, та же рыбка сушёная хорошо идёт. Поэтому если за день полкило уйдёт, то это порядочно, обычно куда меньше.

Нас везли в неизвестность, и мы не знали, чего ожидать, активно это обсуждали и делились своим мнением. Судя по направлению, двигаемся куда-то на Кубань, где идут бои. Наши постепенно освобождали земли, уже взят Ростов. Немцы на нашем берегу – те, что частично взяли Новороссийск – оказались в кольце, отрезанными от снабжения. Пусть у них там Азовское море, считай, внутреннее, и лоханок разных они захватили изрядно, имея возможность водой доставлять необходимое, но наша авиация активно их выискивала и уничтожала.

Однако никто не угадал. Нас доставили в Грузию, в порт Поти. Причём где-то по пути железная дорога была перерезана врагом, там нас выгрузили, и мы совершили обходной марш-бросок. Потом снова железной дорогой – и так до Грузии. А тут куда теплее, снега вообще не было. В нашей форме, в валенках, полушубках мы истекали потом. Хорошо, что нашлись шинели, сапоги. Переодели, правда, не всех (запасы закончились), но большую часть точно.

Комдив, да и никто из командиров, так меня и не вызвали – видать, особист дивизии подсуетился. Хотя это не точно, предположение. Но это радует, внимания я не хотел.

И вот двенадцатого февраля большое транспортное судно, нагруженное бойцами восемнадцатой гвардейской стрелковой дивизии, двинуло в Крым. Наша задача – брать Крым в составе десанта, то есть мы первыми участвуем в высадке.

Я устроился на палубе (повезло найти свободное место) и поглядывал вокруг. Был день, к Крыму должны подойти в темноте. Поглядывая на боевые корабли сопровождения, на другие транспорты с десантом, где тоже были части нашей дивизии, я размышлял.

А размышлял я о судне. Плаваю я неплохо, опыт большой, как дайвер отлично состоялся. Немцы разведчиков своих воздушных часто гоняют, а значит, наверняка знают о десанте, подготовятся. Они не знают место высадки, а побережье протяжённое, чтобы крупные силы держать, следовательно, будут держать опорные пункты и манёвренные моторизованные группы, готовые подойти на помощь с задачей скинуть нас в море, пока мы не закрепились. Это всё неважно, рабочие моменты, наша дивизия на высадках и создании плацдармов собаку съела, по Сталинграду ещё. Видимо об этом начальство и подумало, вспомнив о нас.

Но не об этом сейчас. Я про авиацию. Люфтваффе до сих пор сильно, и налёт на наш морской караван вполне возможен. На судне несколько тысяч бойцов нашей дивизии да ещё несколько рот морских пехотинцев. Если вдруг пробоина и транспорт будет тонуть, как спасаться? Я не каркаю, мне просто интересно. То-то и оно. Шлюпок не хватит, а вода ледяная, чтобы долго в ней продержаться.

Насчёт себя я особо не беспокоился: у меня был водный транспорт. Ещё в сорок втором под Харьковом повезло найти разбитую машину – не нашу, немецкую. Внутри среди хлама тюк – это оказалась надувная лодка. Там же был и ножной насос. Я накачал лодку – вполне целая, четверо свободно сядут. Лодка была не военная, где каждая секция имеет свой наддув: пробьёшь одну – всё равно доползёт на оставшихся секциях. Нет, это была обычная гражданская лодка. В машине и рыболовные принадлежности были: видимо, немец-офицер был заядлым рыболовом. Всё было высокого качества, я и прибрал, самому пригодится.

Так вот, лодка с двумя вёслами у меня была наготове, в случае чего заберусь в неё и погребу к берегу. Вот только в воде будут несколько тысяч наших. И как с ними поступить? Не будешь же грести прочь, слыша крики о помощи? М-да, муки выбора. У нас тут медсанбат, девчат буду спасать, а остальные?..

Однако дошли мы благополучно. Корабли сопровождения вели огонь по берегу – видимо, кто-то наводил, – о тихой высадке и разговора не шло. Началась погрузка в лодки, я, согласно спискам, в первой волне с напарником шёл. Наша задача – выбивать огневые точки и поддерживать высадку. Офицеры дивизий уже давно определились с тем, как высокоэффективно использовать снайперов, что и делали.

Высадились. Я, правда, сапоги замочил, но нестрашно: незаметно переоделся, натянув свои, из запасов. Ну а дальше работали. Плацдарм быстро удалось расширить, прибывшее к немцам подкрепление – это были румыны, целый батальон, что подошёл на технике – накрыли из тяжёлых орудий крейсера, которые их разметали, ну а мы потом прошлись, добили. Пленных не брали. После того как местные рассказали, что творили эти твари, никакой жалости у нас к ним не было.

А высадились мы у Алушты, тут была прямая автодорога на Симферополь. Высадка продолжалась, подразделения разбегались, выполняя свои задачи. Я так понял, наша задача – отрезать тех, что были в Севастополе, а затем, уничтожив тех, что в котле, гнать остальных к перешейку. Войск у противника тут оказалось не так и много, справимся.

Так и было. На третий день после высадки наша дивизия первой вошла в Симферополь, где начались городские бои. Ох и не повезло немчуре и мамалыжникам! У нас был огромный опыт городских боёв, так что, двигаясь как таран, мы за два дня вышибли противника из города, как тот ни цеплялся за каждую постройку. Румыны бежали первыми, а немцы отступали, выравнивая линию обороны. Неделя пролетела мигом. Севастополь окружили.

И вот тогда меня вызвал командир взвода. Он хоть и был ранен в руку (она у него на перевязи), но строй не покинул.

– Одинцов. У нас в тылах кто-то безобразничает: обстрелы, две машины пропали. Приказали выделить группу, усилив её снайперами. Пойдёшь со своим напарником. Машины ждут. Там два ЗИСа у здания бывшей школы, увидишь.

– Есть, – козырнул я.

Прихватив своего напарника, молодого бойца на полгода старше меня, я с вещами и имуществом добежал до машин. К слову, это наши трофеи: мы отбили их у румын, а они до этого – у нас. Парни в машинах были знакомые, из разведроты.

Покатили к месту последнего нападения, будем выслеживать. Есть подозрение, что это местные из татар бандитствуют. Тут, видимо, целая рота в засаде на дороге засела и обстреляла наших – обозников побили, да и лошадей немало. Между собой мы уже договорились: в плен брать не будем. Кстати, парни сообщили, что от Алушты навстречу нам другая группа идёт – чтобы мы в курсе были.

Татар мы нагнали – и давай их гонять. Они – врассыпную, разделились на три группы, уходя в разные стороны. Вот и мы на три разделились. Напарник ушёл с другой группой, а я остался с парнями из первого отделения, их пять при сержанте.

Татар подстёгивали мои редкие и точные выстрелы, шустро они убегали. Но мои выстрелы били точно в цель, и из группы убегающих выпадал то один, то другой. Мой официальный счёт уже составлял двести двенадцать единиц противника уничтоженными. На самом деле набил я, конечно, больше, но вот не всех подтверждают, сволочи.

Татары, которых мы преследовали, снова разделились, ну и нам пришлось: отпускать кого-либо из них не хотелось. Поэтому и оказались мы всемером против десятка. Впрочем, когда нагнали двоих оставшихся, один из которых был уже ранен, они скрылись в ауле.

Оказавшись на окраине аула, я тут же забрался повыше на скалы, используя трофейное скалолазное снаряжение, и занял позицию, пулемётчик наш расположился чуть ниже. Остальные стали осматривать первые дома с краю и зачищать их, прикрывая друг друга. А мы с пулемётчиком прикрывали их всех. Ну, не в первый раз, опыт большой.

В первых домах ничего серьёзного не нашли: старики да старухи, ну и дети. А потом я приметил, как у дальних мазанок перебегают вооружённые люди, пулемётчик тоже их засёк и открыл огонь. Я двоих сразу свалил, потом продолжил стрелять, перемещаясь: мою позицию обнаружили, пытались задавить огнём.

По моим прикидкам в ауле было до пяти десятков вооружённых мужчин помимо тех, что мы сюда загнали. Некоторые до сих пор были в форме помощников немцев. Сейчас от этого отряда самообороны уже и половины не осталось. Я видел, как тех двоих, которых мы сюда загнали, пытаются вывести из аула дальней тропкой, свалил обоих, как и троих из сопровождения. Один из них был старик с длинной седой бородой.

А тут в аул с противоположной стороны забежали ещё татары, их преследовали наши из другой группы. Я успел выбить половину из них, прежде чем они скрылись в домах. Аул был окружён, и началась планомерная зачистка. Это была привычная работа, и бойцы действовали легко и непринуждённо. Правда, обнаружив места пыток наших бойцов, а также яму, где сидели трое сильно изувеченных наших бойцов, разъярились и начали валить всех. В дома закидывали гранаты, потом уже сами входили.

Когда зачистка закончилась, я спустился со скалы и направился в аул. Меня заинтересовал самый большой дом. Бойцы уже всё там осмотрели. Я зашёл в открытую дверь сарая, переступив через тело убитого старика в дорогих одеяниях. Не показалось: были видны часть колеса и крыла автомобиля. Это был кабриолет, ну, или фаэтон. Причём машина наша, сорок первого года выпуска, я нашёл шильдик. Это был двухдверный КИМ-10-51 бежевого цвета. Редкое авто. Похоже, машина – фетиш местного старосты (это был его дом), потому как блестела, словно новая. А вот бак был пуст, и запасов бензина я не обнаружил. Похоже, автомобиль, у которого даже тысячи километров пробега не было, был для старосты красивой и дорогой игрушкой, которую он холил и лелеял.

Я убрал машину в хранилище – это восемьсот сорок килограммов. Трофеи за время боёв в Крыму были (сухофрукты, красное вино), хранилище постепенно пополнялось, и теперь, с автомобилем, полторы сотни кило свободного осталось. Можно будет бензин добыть и машину использовать. Да и в порядок следует привести, похоже, давно стоит – может, год, а может, и больше. Надо у местных спросить.

Толпа местных под охраной сидела на улице, туда и пошёл. Поинтересовался, откуда авто. С сорок первого, угнали у какого-то советского чиновника, тот хвастался, что машину сам Сталин выдал. Их всего несколько штук и выпустили. Подарок старосте был от сыновей. Вообще, «кюбельваген» весом был меньше на сотню кило, но с этой машиной плюс в том, что запчасти всегда достать смогу. Так что пока оставлю. А вот сообщение, что машина не на ходу, мне не понравилось.

Вернулся в сарай и, достав машину, начал проверять. Даже крышку цилиндров снял. Парни заглядывали, но не мешали, только сказали, что сообщат, когда выходить будем.

– Что с машиной? – спросил, заходя, взводный разведчиков.

Удивил. Во время боя за аул его не было, видимо, только что прибыл. Впрочем, на скалах у нас наблюдатель, предупредил бы, если бы опасность была.

– Хана движку. Стуканул. Видать, без моторного масла ездили. В общем, хлам.

– А если мотор сменить?

– Будет ездить.

– Тогда берём, – решил тот. – Нам тут лошади достались, будем буксировать. Сдадим её в наш автобат. Сам знаешь, автомашин крайне мало.

– Угу. Помнишь ту пропасть, где Садыков погиб?

– Ну да.

– Там внизу машина лежала на боку. Вроде не горела. Там движок такой же стоит. Если цел, можно будет перекинуть.

– Хм, нормально. Тут за руль сядешь.

– Хорошо, – согласился я и стал возвращать на место всё, что снял, а потом загружать вещами машину. Ко мне раненого из наших сюда же положили, так перевозить лучше будет. Убитыми потерь мы не понесли.

А вообще я задумался, что стоит брать машину-амфибию: авто и лодка, два в одном – самое то. Тут или немцев ограбить, у них такие машины появились, вроде хвалят (уже захватили несколько трофеев), или у американцев, что по ленд-лизу их поставляют. В общем, выбор есть. По весу смотреть буду: что меньше весит, то и возьму. И что-то мне подсказывает, что выбор будет не в пользу американца.

Вернулись мы благополучно, сдали шестерых раненых бандитов, больше в плен взято не было: корми и лечи их потом. А меня сразу затребовали к комдиву. Наша дивизия готовилась к штурму Севастополя, уже на окраинах стояла. Туда я и прибыл. А там посыльный, да ещё офицер – меня ждёт самолёт. Я существо подневольное, приказали собраться – сделал. Вот и вылетели.

Уже через семь часов я был в курсе дел. Генерал-лейтенант Михайлов, командующий шестой общевойсковой армией, случайно нашёл меня (Столяров проболтался) и затребовал к себе. Не просто так, а с переводом в его армию. Даже своего офицера направил, чтобы я не заблудился в пути. Документы мои все забрали, даже учётную карточку снайпера. Это он мне сам объяснил, обнимая, когда встретились. Он сам чудом не сгинул в котле летом сорок второго, успел вырваться с несколькими подразделениями и штабом армии. Собственно, наша пятая гвардейская танковая бригада коридор и пробила, почти все танки потеряла, но дала возможность выйти частям и подразделениям армии.

Понять, в чём заключается интерес генерала ко мне, было несложно, да и он сам прямо сказал, что с ностальгией вспоминает то недолгое время, когда я был старшим по разведке в его бригаде. В то время он всё знал, всю информацию получал и был в курсе всего, что, где и когда происходило или вот-вот произойдёт. Сейчас у него тоже неплохие спецы, но со мной и рядом не стояли.

Армию Михайлов принял ещё летом, в июле, после гибели прежнего командующего, Бабкина кажется, с тех пор бессменно и командует. Судя по новому ордену Боевого Красного Знамени, вполне неплохо. Да и в звании подрос. Генерал ранее со мной немало общался и знал, как со мной говорить. Всех командиров (он частично перетащил штабных из бригады в штаб армии, меня хорошо встретили) он отправил прочь. И вот когда мы устроились за хорошо сервированным столом, выпили и закусили, генерал и объяснил ситуацию.

В общем, плохо идёт армия. Немцы за каждую пядь земли цепляются. Потери бесят. Разведка у него есть, работает, в принципе, неплохо, но если со мной сравнить – небо и земля. Сейчас армия наступает от Сталинграда на Донбасс. Поэтому, узнав, что я жив, генерал тут же придумал комбинацию, чтобы сманить меня к себе. Договорился с командующим Крымским фронтом (они хорошими приятелями были), и вот я уже с ним пью и закусываю.

– Предлагаю место в моём разведотделе, во втором отделении.

– Товарищ генерал… – вздохнув, начал было я.

Но генерал меня перебил:

– Знаю, что просить будешь: возвращения звания капитана и восстановления наград. Не получится. Я лично к товарищу Сталину вчера обращался. Тот сказал, что если суд так решил, он ничего изменить не может. Каждый своим делом должен заниматься.

– Понимаю, товарищ генерал, но я не об этом. С потерями по вине суда (пусть это и судебная ошибка, невиновного осудили) я уже смирился. Тем более награды при мне, я их не сдавал и сдавать не собираюсь, как ни требовали: они честно заработаны. Я о другом. Не хотелось бы снова попасть в такую ситуацию.

– Я не понял: ты не убивал тех семерых? Да, я ознакомился с постановлением суда.

– Убил, но я защищался. Для меня это всё равно, как если бы я убил семерых немцев. Мне без разницы, наши они или немцы, они пытались меня убить, а я защищался, и за это наш родной военный суд отправил меня в колонию. Эта подлость советской правовой системы повергла меня в шок. Я не хотел бы повторения подобного. Поэтому предлагаю так: я работаю не на штаб армии или кого-то ещё, я работаю на вас лично. Устройте меня куда-нибудь, да вон хоть снайпером при штабе. Будете давать задания, выдавать командировочные, и я буду добывать всю необходимую вам информацию. И немцы, и наши будут искать этот источник информации, то есть меня. Нужно постараться скрыть его.

Впрочем, убедить Михайлова мне не удалось, тот отмахнулся: мол, всё будет в порядке. Так что меня официально ввели в штаб второго разведывательного отделения, информационного, причём в звании младшего лейтенанта – Михайлов своей властью утвердил, имел право, до старшего лейтенанта включительно, дальше уже уровень штаба фронта требовался. Впрочем, я всё так же ходил в старой командирской форме, выданной мне на складе. Новая поступала маленькими партиями, но часть офицеров, из модников и франтов, уже переоделись, в том числе и Михайлов.

Не понимаю, чего командарм жаловался? Армия наступала, и довольно активно. Уже, окружив, брали Сталино и шли дальше, к Днепру. Тут нас, правда, притормозили в марте, так что встали в оборону, тылы подтягивали. Соседи тоже встали, занимаясь немцами в своих тылах, их там из окруженцев довольно много шастало.

Я летал на самолёте по передовой, проводил воздушный осмотр. Мы садились в тылу разных частей, я незаметно поднимал по ночам дрон, составлял карты разных участков, которые довольно оперативно поступали в штаб армии. В результате немцы несли большие потери в артиллерии и складах, да и штабы их подвергались артналётам, их методично выбивали.

Но самое главное, что я смог выбить у Михайлова и свой интерес. Лётчики связной авиаэскадрильи (там шесть самолётов), приписанной к штабу армии, обучали меня полётам на своих По-2. Месяц уже обучали – часть февраля и марта. Причём на захваченном немецком аэродроме среди разного побитого и подавленного танковыми гусеницами хлама нашёлся «шторьх». Он был слегка повреждён, но механики вернули его в строй, и на нём меня также учили летать.

Научился я быстро, на машине сложнее было. Самое сложное – это ночные полёты и ночное ориентирование, плюс посадка и взлёт с любых площадок разного размера, тут порой требуется ювелирная точность. В этом я пока лажал, но обучали. Горючее из трофеев им на это выделили. У каждой дивизии или бригады нашей армии была своя подготовленная полоса для связных самолётов, там и садились.

Я держал слово, армии действительно стало куда легче с оперативно добытой информацией, потери в людях и технике резко снизились. В то же время и я сам получал то, что хотел. В середине марта мне дали орден Красной Звезды. До этого у меня на груди были только медали (а я тоже получил уже форму офицера, с погонами, парадную и полевую), и вот теперь первый орден. Правда, представляли меня к ордену Ленина, но сверху спустили до Звезды. Михайлов был зол: это было его личное представление. Хотя он отыгрался в звании: я получил лейтенанта.

Благодаря добытой мной информации удалось окружить две немецкие дивизии – пехотную и моторизованную. За восемь дней, отбив три попытки немцев деблокировать своих, мы склонили их к сдаче. Сдалось тогда пятнадцать тысяч офицеров и солдат, мы взяли кучу техники и вооружения, тыловики до сих пор собирают и подсчитывают. А мы укрепили и расширили наши позиции почти на тридцать километров вглубь территорий противника – выступ такой. За это я и получил звание и орден.

В принципе, я доволен. На передовой бываю пусть и часто, но по ночам, заодно нарабатывая опыт пилотирования самолётов в ночное время. Тут как раз и «шторьх» восстановленный в руки попал, на нём и летал. Хотя считалось, что пилотировал лётчик, а я числился пассажиром, на самом деле пилотировал я сам, под его присмотром, лично доставляя информацию в штаб армии.

Вообще, для экономии времени можно было бы использовать два самолёта. На одном я бы облетал передовую, собирая статистку и нанося на карту, потом передавал бы её посыльному-командиру, и тот на втором самолёте оперативно доставлял бы её в штаб армии, пока я собираю очередную информацию. Впрочем, как двинем дальше, так и будем поступать, а пока я летал сам, нарабатывая опыт ночных полётов.

Вся эта идиллия длилась до середины апреля. Я уже два месяца в шестой армии, мы взяли Днепропетровск и встали на берегу Днепра: развезло всё, грязь, так что ждали окончания весенней распутицы. Хотя один плацдарм на вражеском берегу создали и усиливали его: я показал, где можно удачно его создать и где сил у немцев мало. Указал и где находятся силы, которые немцы могут оперативно использовать, подсказал, как их можно перехватить. Там авиация поработала.

Да, Днепропетровск не мы брали, мы севернее наступали, а брала его тридцать седьмая армия. Так что даже расширили плацдарм на глубину двадцати двух километров и на ширину пятнадцати. Туда переправили две дивизии; пока шли позиционные бои. К нам перебрасывали резервную армию, уж больно удачен плацдарм для летнего наступления. Все ждали, когда всё подсохнет, да и немцы тоже понимали, что мы двинем дальше и усиленно окапывались.

Резервная армия на подходе, её сразу на плацдарм, и у нас, похоже, начнётся летнее наступление. Две дивизии, усиленные танковой бригадой, не углубляли плацдарм, а окапывались, чтобы удержать захваченное. Танки закапывали по самые башни. Понтонный мост действовал, и немцы знали, что утром мы его разбираем и прячем, маскируя, а ночью собираем и он действует. Вот и подразделения резервной армии перекинем ночью.

У нас на плацдарме уже и «тридцатьчетвёрки» есть, даже несколько редких тяжёлых ИС, плюс КВ из отдельного тяжёлого танкового батальона. Бои предстоят серьёзные. Но я, похоже, этого не увижу. Причина банальна: меня выкрали.

Самое смешное (хотя, может, и страшное – с какой стороны посмотреть), меня выкрали наши. Не немцы, а разведка тридцать седьмой общевойсковой советской армии. Дело в том, что летая, я прихватывал дроном и позиции соседей по флангам, тридцать седьмой и двадцать шестой советских армий, и, естественно, наши отправляли информацию соседям. Особенно обсуждали укрепление стыков армий. Те, конечно, удивлялись, что от соседей по их позициям информация поступает раньше, чем от своей разведки или подразделений на передовой, стали выяснять.

Ещё и командарм тридцать седьмой часто просил помощи по разведке передовой на его участке. Пару раз я помог, так тот быстро на это подсел и уже требовать начал: мол, у него самый важный участок. Тот ещё тип, любитель поорать и потребовать. Даже сам прилетал, с Михайловым вусмерть разругались: послали его – и вот результат.

И ведь как-то вычислили. Хотя на самом деле это несложно было. Брали меня и лётчика у самолёта, сняв пост и часовых. Самое фиговое – мне крепко дали по голове, едва я за кобуру схватился, вырубили капитально и вот так выкрали. Я им травму головы (а как не крути, это травма), никогда не прощу.

Очнулся я в кузове грузовой трофейной машины, движущейся по разбитой дороге: слишком сильно мотало, точно разбитая. Что случилось, понять было несложно. Поэтому сработал быстро. Ну, вы сами представьте себя на моём месте. Вас похитили. Мешок на голове, руки связаны спереди – о чём ещё можно подумать? Первая версия – немцы. Что бы вы сделали? Ну вот и я тоже сначала стреляю, а потом спрашиваю.

Верёвки, перетягивающие руки, и мешок я убрал в хранилище, и в руках у меня забился ППД. Двумя длинными очередями я перечеркнул пятерых бойцов, сидевших на боковых лавках грузовика. Причём меня не смутили наш двухцветный камуфляж, пилотки, наше оружие: я решил, что немцы под наших маскировались. Это были натуральные волкодавы, четырёх я завалил, испятнав пулями, а пятый прыжком ушёл за борт, только тент хлестнул.

Резко развернувшись на спине, я стал бить по кабине – по водиле и пассажиру. В досках появились пулевые отверстия, летела щепа. Машина уже экстренно тормозила, но, думаю, достал обоих. Несколько раз дёрнувшись, грузовик заглох. Я тут же вскочил и выкатился наружу. Обнаружил, что нахожусь на лесной дороге, а вокруг – высокие сосны. Это где у нас такие лесные массивы? Не припомню.

Быстро сменив расстрелянный диск на запасной и держа на прицеле кабину «опеля», я стал аккуратно подходить к машине со стороны пассажира. Машина, похоже, трофейная, ещё не покрашена, но на дверцах – большие красные звёзды. Одной рукой распахнув дверь, я отпрыгнул назад. Наружу вывалился командир, по погонам – капитан. Я его сразу узнал – представитель разведки штаба тридцать седьмой общевойсковой советской армии, из первого отделения. Не раз крутился неподалёку от меня, я и запомнил.

Тут я метнулся кувырком за передок машины, и по двигателю хлестнула короткая очередь в три-четыре патрона – это тот пятый, что из кузова выпрыгнул. Я его ждал, видел, что дорога пуста была, явно тот укрылся в лесу. Ну, и как только движение засёк, дёрнулся, отчего пули ушли в сторону. А бил он на поражение, стоит отметить.

Дав из-под машины длинную очередь с сильным рассеиванием в сторону стрелка (глядишь, какая зацепит), я рванул вглубь леса, зигзагами, сбивая прицел: тут сосны, ветви наверху, стволы голые, метров на сто всё хорошо видно.

Дорога вскоре перестала быть пустой, появилась автоколонна, причём не пустая: кузова покидали бойцы, раздавались команды. Пристрелят ещё, и поди докажи, что не верблюд. Документов-то у меня при себе не было: ни удостоверения, ни предписания штаба моей армии о ведении разведки на передовой. Я был в лётном костюме (а в чём ещё мне летать?), под ним – моя офицерская форма. Пилотка пропала. Ремень на месте, но кобура пустая.

Если поначалу я считал, что меня похитили немцы, то сейчас засомневался. Это явно были наши, да и колонна на дороге тоже с нашими бойцами. Хм, и похитили меня на стыке флангов обеих армий – моей шестой и соседней тридцать седьмой. Неужели командарм тридцать седьмой пошёл на подобное, чтобы меня похитить? Он, конечно, мудак и резкий на слово, но у него что, совсем ку-ку? Всегда получает то, что хочет? Последствия же будут.

А ведь меня точно виноватым сделают. И документов-то нет. Надо было пошарить в планшетке того капитана из кабины «опеля», но пятый диверсант не дал бы, я и так чудом от него ушёл. А теперь и не вернёшься. В общем, серьёзное дело будет. Опять на меня всех собак повесят. И ещё неизвестно, что с лётчиком, с которым я был перед захватом, да и с охраной взлётной полосы. Сейчас мне нужно как можно быстрее вернуться в штаб своей армии, чтобы описать свою версию этих событий. Может, Михайлов и прикроет. Там уже видно будет.

Бежалось легко, чуть отдавало в голову при беге, но это понятно почему. Судя по положению солнца, я направлялся куда-то в сторону передовой. Километров шесть отмахал. Похоже, меня нагоняли: фигуры среди деревьев мелькали. Шустрые у них бегуны.

Тут я скатился в овраг, полный людей – и в нашей, ещё старой, с петлицами форме, которая до сих пор в ходу, и в немецкой. Похоже, немцы. Но выбора у меня не было. С ходу пробежавшись по оказавшимся на моём пути телам, отчего немцы начали просыпаться, я взлетел на противоположный склон и рванул дальше. Сзади послышалась стрельба, и чем дальше, тем сильнее. Интересно, как часовые немцев пропустили меня? Да ну на фиг, валить нужно, валить.

Ещё километра три, и я заметил сбоку палатки, почувствовал дымок, запах готовки. Автомат я уже убрал, без него бегать легче, и дальше ступал осторожно, скрываясь за стволами деревьев. Заметив в бинокль пулемётное гнездо, ствол которого был направлен как раз в мою сторону, я понял, что это охрана тыла. Это наши, советская часть.

Мои преследователи, похоже, были заняты немцами, поэтому, подняв дрон, я за десять минут разобрался в обстановке. В трёх километрах от меня блестели воды Днепра, а здесь располагались тылы какой-то части, занимавшей позиции на берегу.

Сзади бой заканчивался. Часть немцев побили и пленили, другие отходили. Их не преследовали: потери большие были. На дороге у расстрелянной мной машины толкалось немало народа в нашей форме, доставали тела из кабины и кузова. В общем, задница. Подняв дрон повыше, определился с местностью. Я находился на территории действия тридцать седьмой общевойсковой армии. До наших километров сорок будет. В такие моменты жалеешь, что нормального транспорта нет, хотя бы самолёта.

Подобрать пути отхода я смог. Однако и те, что меня брали, отлично понимали, куда я двину, и их шансы перехватить меня были высокими. Тыл тут охраняют неплохо, я прижат к берегу, сам без документов; найти меня, если поднять части и начать широкомасштабные поиски, вполне возможно. Так что ноги, бедные мои ноги, выносите поскорее… голову.

Спустив и убрав дрон, я рванул дальше. Вечер уже наступил, темнеть начало. Но мои предположения о крупных поисковых работах оправдались в полной мере: я не раз видел цепочки бойцов, прочёсывающих местность. Пришлось побегать. А лес вскоре закончился, дальше уже в открытую не выйдешь. Пришлось ждать темноты. Тут пригодились «когти» связистов и ремень монтёра. Поднялся с помощью них по стволу сосны наверх и там затаился.

А как стемнело, рванул дальше. Уже на велике катил, время от времени останавливаясь и поднимая дрон, чтобы глянуть, что происходит вокруг. Это помогло мне пару раз удачно избежать места засад. К утру на попутной машине (шофёр меня знал), я добрался до штаба нашей армии. Там маякнул знакомому офицеру штаба, а тот сообщил генералу.

Оказалось, не зря я скрытничал. Прибыли особисты тридцать седьмой, меня искали, арестовать хотят: мол, есть свидетели, что я убил бойцов и офицеров разведки тридцать седьмой.

Я и рассказал всё, как со своей стороны видел. Мол, был связан и с мешком на голове. Что я ещё мог подумать?

Генерал кивнул:

– Знаю. По их показаниям, они стали свидетелями того, как тебя взяли немцы. Хотя летчика и охрану вырубили, что на немцев не похоже. А потом они тебя якобы у немцев отбили.

– Инсценировка, и тупая к тому же.

– Да понятно, что врут, – мотнул головой генерал. – Сейчас запишешь показания. Документы тебе восстановят, я распоряжусь. Но пока нужно тебя где-то спрятать. Когда всё успокоится, продолжим работать; время, до того как всё подсохнет, есть. О, кстати, на нас партизаны с того берега вышли, их база в ста километрах от Днепра, помогаем чем можем. На пару недель отправлю тебя в отряд, командировочные сейчас оформят. Поможешь там партизанам. Хм, на месте решите, где нужна помощь. А пока свободен.

Меня отправили к особистам, но это наши, тут и прокурорские были. Я написал заявление о похищении. Описал, как дело было: как вырвал автомат у одного из солдат противника, как ушёл и добрался до своих. Моё заявление завизировали, хотя понимали, что это дружественный огонь. Неприятно, что свои погибли, но ситуация сложилась так не по моей вине.

Этой же ночью, как стемнело, меня на связном У-2 с грузом для партизан отправили с глаз долой. Теперь наши прокурорские будут бодаться со следователями тридцать седьмой. Кто кого будет видно в скором времени, а пока меня спрятали. Документы ещё не выдали: сделать их несложно, но есть шанс вернуть те, что у меня забрали. Если не получится, тогда сделают новые. А пока выдали бумагу от штаба армии командиру партизанского отряда «За Родину», что я на две недели поступаю в его распоряжение по направлению разведки и диверсий – такая формулировка была.

Самолёт летел, я сидел на месте пассажира. На ногах – вещмешок, винтовка снайперская стоит, приклад в пол, на голове – лётный шлемофон с очками. Пилотку новую получил, да и вообще неплохо снарядили. Лететь недолго, тут час – и на месте, так что спать не стал, а размышлял, поглядывая на редкие огоньки вокруг. Мы уже летели над вражеской территорией, высота была метров триста.

Ситуация с похищением была крайне неприятной и нелепой. Зачем и почему?! Думали, расскажут мне байку о спасении от немцев, и я, воспылав любовью и благодарностью, буду на них работать? Да ни черта, сразу вернусь в свою армию. Не отпустят, так сбегу. Однако они так и поступили, и вот к чему это привело. Да уж, Россия всегда была богата на дураков, и почему-то чаще всего именно я имею с ними дело.

Ладно, что было, то было, пусть следователи разбираются. Тут вообще непонятно, кто виноват, но что крайнего найдут быстро, я уверен. Всегда кто-то должен быть виноват. И кто из командармов и их команд сильнее, тот и передавит. Если наши возьмут, я выйду из ситуации чистым, если из тридцать седьмой, то я стану крайним и на меня все шишки повесят. Даже самому стало интересно, чья возьмёт. По крайней мере, все награды в хранилище: теперь не ношу, отобрать не смогут.

Также я размышлял о партизанах. Тут тоже есть о чём подумать. Сейчас какой месяц? Правильно, апрель. А это значит, все запасы подъели, сидят на подножном корму. Какие диверсии и операции? Тут жратвы бы достать и поесть наконец досыта. Я где-то читал, что партизаны в этой войне больше были озабочены добычей припасов и их складированием для ближайшей зимы, а боевые действия против немцев – это так, от силы двадцать процентов от их действий. Получится побить немцев – хорошо, если нет – ну и чёрт с ними. Главное, налететь на какое-нибудь село, пограбить склады и свалить. Так что примерно я знал, что меня ожидает – голод.

Что ж, буду вести разведку и наводить партизан на запасы немцев, выметем всё вчистую. Да и догнать и отобрать не дам: засады устроим. Что меня радовало, так это возможность побывать во вражеском тылу. У меня полторы тонны свободны, а самолётом, напомню, я теперь управлять умею. Так что буду брать «шторьх». Поищу связной. В отличие от санитарных, у связных на задней полусфере кабины установлено защитное оружие – пулемёт МГ. Пусть будет. Также есть шанс найти «кюбельваген», ту самую плавающую модель. Что первым попадётся. Я ставлю на самолёт.

Тут самолёт пошёл на посадку: внизу треугольником горели три костра. Вскоре, подпрыгивая на кочках, мы покатились по земле и остановились. Нас – меня и лётчика – вытащили из кабины и под крики «ура» начали подкидывать в воздух. Интересно, они всех гостей так встречают?

Потом ко мне вышел командир – представительный такой, в кубанке с красной полосой, нашитой наискосок, – и обнял меня. Я передал ему приказ из штаба армии, несколько пакетов и свои документы. После разгрузки самолёта мы двинули к базе отряда, а самолёт направился обратно.

* * *

Я перекатился в промоину, и ручная граната взорвалась наверху, слегка оглушив меня. Срезав гранатомётчика короткой очередью из ППД (это последние патроны в диске), я достал из хранилища МГ, поставил его на сошки поверх склона и стал длинными очередями бить по наседавшим на меня партизанам, матерясь при этом как сапожник. Меня гоняли по этим оврагам уже девять минут. Всего два дня, как я к партизанам прилетел, и вот результат.

А стреляю я хорошо, с десяток точно завалил. Добив ленту по тем, кто пытался вытащить раненых, я убрал пулемёт следом за ППД и по берегу реки рванул дальше. Успел забежать в развалины мельницы. Каменное строение, стены сложены из дикого камня на высоту метров восемь, выше они обвалились. Отсюда меня долго будут выковыривать.

Перезарядив пулемёт, я поставил рядом готовый к бою ДТ и стал бить по противнику. Понеся потери, партизаны откатились. Пока они перегруппировывали силы и окружали мельницу, я перебегал от одного окна к другому и прицельно стрелял.

Воспользовавшись минутой затишья, по трухлявой лестнице поднялся наверх и достал рацию – тот «телефункен», что мне подарили, когда направили за Клюге. Настроив его на волну штаба шестой, стал вызывать наших. Ответили быстро, причем радист (дежурный, видать) был мне знаком, я узнал его работу. Это точно наши.

Я стал передавать открытым текстом:

– Это Тунгус. Берёза, подтверди приём. Приём.

«Тунгус» – мой позывной уже шесть дней, в штабе армии об этом знают.

– Это Берёза. Тунгус, слышим тебя. Приём.

– Берёза, сообщаю: партизанский отряд «За Родину» – это немцы. Повторяю: партизанский отряд «За Родину» – это немцы. Все, кого вы к ним отправили, были завербованы и передавали дезинформацию. Меня окружили в развалинах мельницы, веду бой, треть отряда уже положил. Постараюсь вырваться, так что, надеюсь, это не последний радиосеанс. Отбой, а то на меня снова в атаку пошли.

– Вас понял, Тунгус, – подтвердил радист. – Удачи. Отбой.

Уф, своим передал, а теперь можно сваливать. Главное, колечко сломать.

Достав СВТ с оптикой, ту, что без глушителя, я стал из глубины здания выискивать цели и быстро отстреливать их. Оказалось, бой в здании с каменными стенами – это не есть хорошо. Пули, залетая, долго с дикими визгом рикошетили по каменным стенам и чудом меня не задели. Так или иначе, то винтовкой, то пулемётом, я с высоты изрядно проредил немцев. Поднять бы дрон в небо, но там зарядки ноль, да и опасался повреждений, так что погодим пока. До темноты часа два, мне бы продержаться.

Подобраться к стенам я не давал. Одна группа пыталась, так я её гранатами закидал. Немцы уже не стеснялись, пришло усиление – рота полицаев и отряд егерей СС с бронетехникой. Все вместе они и блокировали мельницу. В атаки уже не шли: видели, что стрелять я умею. У них потери были уже близки к сотне.

Ведя бой, я размышлял. А неплохо немцы придумали. Поддельный партизанский отряд. Правда, всего месяц как действуют, но уже успели натворить дел: два настоящих партизанских отряда уничтожили. Хотя всё, лавочка закрыта, мне бы теперь самому отбиться. Вон, под прикрытием бронетехники идут. Хорошо, что пушечного ничего нет, только пулемётное.

Достав ПТР, я стал целиться в бронемашины. Ближе ста метров их подпускать нельзя: даже если подобью, они станут для врага хорошими укрытиями. Выстрел – есть попадание в топливный бак. Полыхнул. Второй выстрел и ещё два за ним, чтобы подбить третью машину. Ближе ста пятидесяти метров ни одна не подъехала. Ну вот и всё, бронетехники у немцев уже нет.

Потеря бронетехники изрядно ошарашила немцев. Наверное, они решили, что тут был спрятан целый арсенал, и я его нашёл. Под прикрытием чёрного дыма, который хорошо их маскировал, они отошли. А тут захлопали мины – из ротных лупят. Фигово, против них у меня ничего нет. Чёрт, надо бы и мне такое оружие: в использовании совместно с дроном вещь отличная. Ротного хватит, да полсотни мин в запас – самое то.

Противник был в мёртвой зоне, так что, прибрав всё и раздевшись донага, я выбежал из мельницы и нырнул в воду. Тут раньше колесо было, но давно сгнило и разрушилось. Загребая, я под водой стал спускаться ниже по течению в сторону села: мельницы далеко от людских поселений не строят.

А немцы тем временем азартно лупили по мельнице: они думали, что я ещё там. Всех наблюдателей я снял из снайперки, так что те, кто мог видеть, как я покинул мельницу, были уже мертвы. А всё же мне повезло. Нет, не сейчас, я ещё плыву, всплывая у берега, чтобы воздуха глотнуть. А повезло в том, что в штабе армии меня записали под фамилией Тихий. Я так и представился тому гауптману, что играл роль командира партизанского отряда: лейтенант Тихий. Не Одинцов, иначе мне бы сразу руки скрутили.

Впрочем, через четыре часа и скрутили, когда я начал подозревать, что тут не так всё просто, да и дрон погонял, до нуля просадив батареи. Уйти не смог, взяли и держали под прицелом, допросы шли. Да они и не скрывались, прямо в лоб вербовали. От штаба нашей армии сюда уже были отправлены для связи два командира, так вот их смогли заставить работать на себя: гнали дезу.

После допроса меня посадили в яму – настоящий зиндан, как на Кавказе. Я сидел там один. Проверил – рация из ямы не брала. Пришлось выдержать дневные допросы с вербовкой, пережидая световой день, а ночью сбежал, да и то не сразу. Сам выбраться не мог, а охранник отказывался звать командира: я хотел сбежать, убив его тихим оружием. А вот под утро, когда он меня вывел, я его пристрелил – и бежать.

Ох и гоняли меня. Я то уходил от преследования, то меня вновь находили: это наблюдатели с возвышенностей сдавали, эти места у немцев под полным контролем. А уже к вечеру блокировали на мельнице, пока я и тут не вырвался. Вторые сутки не сплю, устал и вымотался, нужна передышка. Да где там, если противник постоянно на хвосте. Поначалу всё живым взять хотели, а сейчас уже на поражение лупят.

Но я ушёл, укрылся в баньке, что у берега речки стояла – говорю же, целое село ниже по течению. Спрятался под крышей, на чердаке. Тесно и пыльно, но хоть вытерся полотенцем и надел чистую красноармейскую форму и шинель. Спать хочется, но нельзя: темноты жду. Немцы не дураки, могут прочесать и берега, и само село.

Когда начало темнеть, я снова разделся, уже отогревшись к тому времени после ледяной воды, и снова скользнул в реку. На полкилометра спустился, больше не смог: рук и ног не чуял. Выбрался на берег, снова оделся и пробежался, хоть согрелся. Потом на велосипед и, наваливаясь всем весом на педали, по полевой дороге погнал прочь. Блин, да тут грязь и слякоть, колёса вязли. Весна вовсю гуляет.

Где на велосипеде, где пешком, умотал от села километров на десять. Потом ушёл в поле, нашёл низину. В кустарнике поставил палатку, сверху накинул маскировочную накидку. Пока ел, генератор заряжал батареи дрона и планшета. Дождался окончания зарядки, проверил, что вокруг происходит, подняв дрон на четыреста метров: выше были густые облака. В семи километрах засёк движение, но тут тихо.

Спустил коптер и полез в палатку – сытый, но сильно уставший. Ещё слышал, как забарабанил дождь по тенту – начался настоящий ливень, – но я уже спал. Палатка стояла чуть выше дна низины, так что не затопит.

Проснулся я сам, выспался отлично. Правда, ночью пришлось утепляться, а то как-то замёрз: одеяло лёгкое, а я в одних трусах спал. Но просто достал шинель, накинул сверху, и нормально. А снаружи шёл пусть не ливень, но неплохой такой дождь. Маскировочная накидка пропиталась водой, да и стенки палатки тоже, но внутри было сухо. Тут жаловаться грех, пока всё в порядке.

Правда, вылезать всё равно пришлось, я и проснулся от позывов своего организма. Развязал шнурок, откинул полу палатки и, ёжась от холода, выбрался наружу. По голой коже забарабанили капли, но я тут же накинул непромокаемый плащ и отбежал в сторону. Потом, убрав плащ и сапоги, вернулся в тёплую, нагретую палатку. Покушал горячего – каши пшённой, молочной.

Я уже отдохнул, ощутил прилив сил и, пока позволяло время, занялся оружием: пострелял я из него немало. Достал керосиновую лампу и при её свете, слушая музыку с ноута, стал чистить оружие, а потом снаряжать обоймы, магазины, диски и ленты. Тут же дозарядил батареи дрона и ноута.

Кстати, по ноуту. Он у меня был, и с аксессуарами. Это дорогие и качественные наушники, большие такие, и динамики, тоже дорогие. Динамики небольшие, для ноута, но звук куда чище и лучше, чем от встроенных. Для того и брал, люблю музыку послушать. Вот и сейчас ноут работал с динамиками. На полную громкость не включал (а те мощные, даже оглушали): так вот негромко вполне неплохо.

Потратив часа два, я закончил с оружием: всё, что недавно использовал, почистил и заново снарядил. По весу кило на тридцать пять освободил хранилище за вчерашний день: тут и гранаты, и патроны – много стрелял. Дождь продолжался, вылезать наружу не хотелось: и так вон дважды заплыв по реке устраивал. Благо обошлось, не простудился, что было вполне возможно. Будем ждать окончания ненастья.

Маскировочная накидка у меня по размеру больше палатки и над входом как полог висела. Вот там я поставил керогаз и стал готовить блюда: надо же чем-то себя занять. Мало у меня готовых блюд, всё как-то времени нет. Один раз нанял хозяйку дома, где проживал, но мы там только на сутки задержались, она и успела приготовить лишь борщ да пшённую кашу – целое ведро из печи. Я уже четверть съел за три недели, понравилась. Да и борщ тоже постепенно убывал, но его меньше было: два котла сварила, вместе полведра выходило.

А готовил я простейшее и наваристое блюдо, которое охотно ем, а именно – лапшу по-домашнему с курицей. Да, варил куриный бульон. Хороший суп, простой, мне нравится. Как только блюдо было готово, выливал его в чистое эмалированное ведро. Четыре раза приготовил – и ведро полное.

А снаружи темень, дождь уже закончился, но воздух вокруг насыщен влагой. Так что сниматься я не стал: по такой грязюке всё равно далеко не уйду. Сварил ещё три котла риса, до краёв заполнив второе ведро. Думал приготовить гуляш, а потом просто вскрыл три банки тушёнки, вывалил в ведро и перемешал – вот и второе блюдо готово. Также вскипятил целое ведро воды, сделал чай. Банку сгущёнки вскрыл, отлично пошла с чаем. Надо бы лепёшек напечь, а то хлеб только тёмный, немцы такой пекли, но пока всё времени не было.

Закончив с готовкой, я отправился на боковую.

Проснулся я под утро. Сегодня было двадцать шестое апреля, понедельник. Погода ничего: холодно, но не так сыро, как вчера. Сбегав в кустики, я достал «телефункен» и связался со штабом армии. Там подтвердили приём. Я сообщил, что вырвался из ловушки и пока ищу способы вернуться. Самолёт высылать не нужно, сам доберусь. Общался недолго, чтобы не перехватили: передал и отключился, как только подтвердили приём.

Поев, я до полудня занимался готовкой: лепёшки пёк, некоторые сгущёнкой промазывал; сделал двенадцать слоёных тортов и семь десятков обычных лепёшек. Потом поспал: днём выдвигаться я и не думал. А как стемнело, собрался, отметив для себя, что надо будет просушить палатку и накидку, которые, будучи мокрыми, в весе кило двадцать прибавили, и быстрым шагом направился прочь. Раз пять поднимал дрон, гонял и на дальность тридцати километров.

А двигался я к фронту, в сторону Днепра, искал полевые немецкие аэродромы, желая как можно быстрее добыть «шторьх»: я уже настроился на него. И знаете, и смех и грех, но первым я нашёл «кюбельваген» – тот самый, плавающий. Он стоял на улочке небольшого городка, припаркованный среди другой легковой техники, у крупного кирпичного здания, на стене которого висели флаги Третьего рейха. Это не школа, скорее всего, бывшая больница.

Вернув дрон и зарядив его батареи до полного, я сразу рванул туда, на ходу размышляя, как быть. Хотел что-то одно, но ситуация складывается так, что брать надо и то и другое. Раз уж во вражеском тылу без контроля нахожусь, надо пользоваться моментом и добыть то, что мне нужно. А это значит, что стоит подосвободить хранилище, чтобы ещё и для самолёта место осталось. А место для запасов горючего? У-у-у. Блин, муки выбора.

Дрон показал, как проникнуть в городок и добраться до нужной улицы. Там я и угнал плавающую машину: просто подошёл и убрал в хранилище. Машина в полной комплектации: тент поднят, даже вёсла на борту на штатном месте, как и остальное. Причём свежая, пока не знаю, какой год и пробег, но выясню позже, когда день будет. А пока валим: до рассвета чуть больше часа, а мне ещё место для днёвки искать.

Искал место для лёжки, а нашёл аэродром у городка. Фронтовая авиация, бомбардировщики. Они пока отдыхали, так как полоса раскисла после дождя. Покрутился, но нужный мне связной самолёт не обнаружил. Правда, там маскировочные сети натянуты, может, и стоит где нужный аппарат, но ниже спускать дрон я не стал, так как уже рассвело. Гляну завтра, как стемнеет.

Я вернул дрон, после чего, частью бегом, а частью и на велосипеде, добрался до небольшой речки, где нашёл отличное место для днёвки. Забравшись в густой кустарник, пусть пока и не имеющий листвы, я завалился спать.

* * *

Неделю я пробыл в немецком тылу, после чего перелетел к своим, прямо на ту же площадку, где стояла авиаэскадрилья нашей армии. Армия на месте, вперёд не двинула, вот и площадку не меняли. Долетел на трофейном «шторьхе». Меня уже ждали: я сообщил, что скоро буду на трофее. Встретили, машину приняли, а меня усадили в легковушку и повезли в штаб армии.

Что я могу рассказать об этой неделе в тылу? Да особо и нечего. Занимался готовкой, пользуясь редкими свободными деньками, да технику у немцев добывал. Для начала освободил хранилище, банально раздав припасы нуждающимся горожанам с детьми в том самом городке, где угнал автомобиль-амфибию. После этого места хватило и на автомашину, и на самолёт, тот самый «шторьх». Причём оба аппарата новые: «кюбельваген» февраля этого года, полторы тысячи пробег, ещё обкатку проходил, а «шторьх» – мартовский. Свежие машинки.

Что по амфибии, хорошо иметь два в одном: это и лодка, и машина. Но имеющуюся у меня надувную лодку я тоже оставлю: она для морей и больших волн, а «кюбельваген» – для рек. Хотя зря я его так называю, правильно – «Фольксваген», «Тип-166». Машина была двухместной, заднего сиденья не имелось, там был сделан грузовой отсек, причём такова заводская комплектация, а не просто сняли заднее сиденье. Это ещё не всё. На дугах – крепление для пулемёта, я проверил свой ручной МГ – вполне неплохо крепится. В самой машине штатного оружия не было.

Что по самолёту, то он связной, двухместный, в задней полусфере усыновлена турель с МГ-15, то есть это копия того самого самолёта, на котором наши лётчики учили меня летать. «Шторьх» на аэродроме у города был один, поэтому мне пришлось перебраться к другому фронтовому аэродрому, где угнать точно такой же и на нём перелететь к нашим: не на своём же личном это делать – отберут. Но я всем был доволен.

Велосипед, который у меня был, я выбросил, сменив его на мотовелосипед. Даже не подозревал, что они уже есть. А тут смотрю – катит посыльный на таком велике, тарахтя одноцилиндровым мотором. Тот вдруг заглох, но немца это не смутило, он приналёг на педали и дальше покатил. Я поторопился достать СВТ с глушителем и снял его. Выяснил, что мотор заглох по банальной причине: бензин закончился, трёхлитровый бак пустой был. Сравнил со своим велосипедом – разница в двадцать килограммов. Главное отличие в моторе, и рама чуть мощнее, а так велосипед и есть.

Впрочем, мой велосипед был усиленный военный, тоже не лёгкий по сравнению с гражданскими велосипедами. Поэтому избавился я от него легко. Есть у меня амфибия – машина-лодка, будет велосипед-мотоцикл в одном лице. Пусть он уже покатался, не новый, но вполне ухоженный. Сорок первого года выпуска – я нашёл шильдик, немцы насчёт этого педанты, хотя аппарат был французский. Я поработал с ним, заправил, довёл до идеала, так что лёгкий мотоцикл мне уже не нужен, этого мотовелосипеда хватит. Покатался на ровном участке – пробовал. Крейсерская скорость около тридцати пяти километров в час, на пределе – ближе к пятидесяти. Нормально.

Кстати, к самолёту, с учётом его полных баков, идут ещё бочка с бензином (двести литров) и канистра моторного масла. К машине – четыре канистры с бензином, по двадцать литров, бак у неё полный. Плюс отдельная канистра для генератора – батареи дрона заряжать. Понимаю, что мало, но места нет. Тем более я воплотил в жизнь своё желание, возникшее, когда я побывал под миномётным огнём, мигом оценив такое отличное оружие: увёл у немцев ротный миномёт и пятьдесят мин, уже снаряжённых, готовых к немедленному применению. Поэтому на момент моего прилёта к нашим свободного места в хранилище было всего кило – это я покушал из готового да пассажирок своих покормил.

Да, из того городка я забрал двух девушек, которых прятали местные. Когда делился с горожанами едой и припасами, мне и сообщили о них на ухо. Это медики, военврач третьего ранга и военфельдшер, если по старым званиям. С осени сорок первого они скрывались в этих местах, пришлось претерпеть лишения, но выжили, тайком лечили жителей, а те их подкармливали.

По прибытии в штаб девчат перехватили особиты. Я ещё у немцев в тылу написал все рапорты и сейчас передал их, по девчатам там тоже вся информация была. А они уникальные личности: и форму, и документы сохранили, у одной даже личное оружие было, прятали хорошо. Ничего, проверят и определят к нам в какую-нибудь медсанчасть, врачебного персонала постоянно не хватает.

В штабе я первым делом узнал, что моя проблема разрешилась, и довольно неожиданным способом. Командарма тридцать седьмой сняли. Тот в целом серьёзно нагрешил, а случай со мной стал последней каплей. Следователи дознались, что выкрали меня действительно его люди, вот и надломила соломинка горб верблюда. Впервые меня, хоть я и был косвенно виноват, никак не наказали.

Документы вернули, и я сразу стал работать. Свежая информация по немцам на передовой ушла в штаб армии, они сравнивали её с информацией двухнедельной давности. Изменений хватало, вот и осваивали данные. Артиллеристы готовились накрыть цели, авиация также получала данные, пока информация свежая. Понятно, что эти две недели наша войсковая разведка тоже работала, что-то выяснили, что-то нет, но у меня-то информация полная, а не отрывочная по разным участкам на передовой. Три дня не прошли – пролетели.

Мой «шторьх», тот второй, на котором мы прилетели, обслужили, покрасили, нанесли звёзды и ввели в штат авиаэскадрильи, а то там всего четыре машины осталось: две потеряли, включая точно такой же «шторьх». К сожалению, моё сообщение о поддельном партизанском отряде запоздало, очередной самолёт отбыл с грузом и не вернулся. А второй, как раз прошлый трофей, просто сбили, когда он вёл корректировку артиллерийского огня – да, эскадрилья и такие работы выполняла. Теперь в составе эскадрильи пять машин.

И вот, когда я отсыпался в землянке после ночной работы (а находился я не на передовой, а при штабе армии), меня срочно поднял дежурный. На ходу приводя форму в порядок, я поспешил за посыльным к штабу. Время час дня, тепло, почки набухают, стоят первые дни мая. Привычно козыряя офицерам штаба, я спустился в общий зал оперативного отдела, но меня дёрнули дальше. Оказалось, командарм находился, не у себя, а у особистов, это другая штабная землянка.

Войдя, я козырнул и скосил взгляд на знакомую личность. Похоже, из-за неё меня и вызвали.

– Ты её знаешь? – прямо спросил Михайлов.

– Да, товарищ генерал, вместе служили в одной из дивизий на Брянском фронте. Общались.

– Ясно. Поговорите, девушке есть что сказать.

На стуле сидела Анна, тот старший военфельдшер, с которой у нас были отношения и которую зимой сорок первого – сорок второго срочно куда-то перевели. Под ногами – большая корзина, прикрытая вышитым полотенцем. Она была в форме капитана медицинской службы, которая сидела на ней отлично, да и сама Анна красавицей была.

– Здравствуй, Анна, – поздоровался я.

А что, полтора года не виделись, считай, чужой человек.

Она так же спокойно поздоровалась:

– Здравствуй, Герман. Идём, прогуляемся.

Подхватив явно тяжёлую корзину, Анна направилась на выход, а при моей попытке помочь взглянула на меня так, что я отступил. Михайлов и начальник Особого отдела нашей армии с интересом следили за происходящим, но молчали.

Пройдя по тропинке мимо зениток, мы двинули дальше. Там медсанбат в пяти километрах, но до него мы не дошли. Анна вдруг остановилась, поставила корзину на землю и, откинув полотенце, достала из неё малыша в распашонке. Я во все глаза глядел на них, а Анна, баюкая захныкавшего младенца, двинула дальше. Очнувшись от ступора, я подхватил корзину и, догнав девушку, стал с подозрением вглядываться в лицо малыша. Подозрения перерастали в уверенность.

– Мой.

– Твой. Сашей назвала.

– Мальчик?

– Мальчик. Прошлой осенью родился, девятого числа. Восемь месяцев ему скоро будет. Ползает уже.

– Анна, что случилось? – прямо спросил я.

Она так крепко прижимала к себе малыша, словно боялась, что его отберут. Я был заинтригован.

– Муж мой вернулся. Зимой ещё бежал из плена. Плох он, медкомиссия списала подчистую, нужно ухаживать. Ребёнка он не принял. Меня простил, а его видеть не хочет. А я не могу его бросить.

– Кого?

– Обоих, – подумав, сказала она и вздохнула, садясь на скамейку. У нас эту скамейку Камчаткой прозвали, тут обычно парочки сидели.

Расстегнув форму, Анна стала кормить малыша грудью, а я стоял рядом, терпеливо ожидая ответа. Впрочем, я уже понимал, к чему дело идёт, иначе она бы тут не появилась.

– Я уже подала рапорт об уходе со службы, если не дадут, попробую перевестись в тыл, в какой-нибудь госпиталь, где смогу ухаживать за мужем. У него никого, кроме меня, нет, и у меня мама погибла прошлой зимой, одна я осталась. А у нашего сына есть ещё отец, это ты. Я хочу, чтобы он побыл у тебя, пока я с мужем, потом заберу его. Что скажешь?

Говорила она, не поднимая головы от ребёнка. Я с интересом наблюдал за кормлением и тем, как она прикрыла пальцем уголок губы малыша, чтобы он не всасывал воздух. Вообще, Анна стала ещё более ослепительной красоткой, грудь налилась, фигура стала обалденной. Но раз она приехала, значит, сделала свой выбор.

Впрочем, как женщина она меня не особо интересовала. Так, на прощание, я был не прочь с ней в палатке побывать, но вообще у меня есть с кем там бывать. Одна из двух врачей, вывезенных мной из немецкого тыла, эти три дня вполне охотно со мной встречалась, да и подарки мелкие любила. И пусть она уровнем пониже Анны, не такая красотка, но в постели – бомба, что даже лучше.

Я пребывал в сомнениях. Помнил историю из прошлой жизни, где женщина женила меня на себе, заявив, что беременна от меня, а позже оказалось, что всё ложь, ребёнок был чужой. Для меня это до сих пор открытая кровоточащая душевная рана. И не в том дело, что терпеть не могу чужих кукушат, а просто лохом не понравилось быть. Да и сына её, которого она мне принесла как якобы моего, после экспертизы я возненавидел. Тот ещё недоносок, раньше многое ему прощал, сын же, а тут пинками погнал ублюдка. А ведь малышом он на меня был похож, на меня того в прошлой жизни. И тут ситуация чем-то схожая.

Вздохнув, я сел рядом с Анной и сказал:

– Удивила. Ошарашила даже. Знаешь, я не против, раз уж другого выхода нет. Но что я тут с малышом делать буду?

– Генерал обещал помочь, – тихо сказала она.

– Хорошо, малыша я беру. Только уговор: тут не будет отдала-забрала. Раз уж отдаёшь, то всё, забудь. Договорились?

– Даже видеться не дашь? – Анна впервые подняла голову и прямо посмотрела на меня.

– Нет, ну это сколько угодно.

– Хорошо. Документы я оформила, тебя уже отцом вписала. Сейчас всё передам.

– Может, попрощаемся напоследок? Палатка недалеко.

Я сказал это неожиданно даже для самого себя. Анна возбуждала меня, даже просто сидя рядом. Она удивлённо посмотрела на меня и молча кивнула, снова уткнувшись лицом в малыша.

Ну и пообщались. Оказалось, муж её полностью несостоятелен как мужчина, а природа требует. В общем, решили напоследок пошалить, тем более малыш уснул после кормления и не мешал нам.

А потом Анна просто ушла, передав мне всё по малышу, торопливо, словно убегая. А я, свернув палатку и грустно вздохнув, направился обратно к штабу. В общем, подстава конкретная. До этого я был один как перст, только за себя отвечал, оттого и наглел – если не бессмертным себя чувствовал, то близко, – а теперь всё, притормозили.

Малыша быстро взяли на руки воркующие с ним связистки, а меня – к особистам, там и командарм был.

Полковник, начальник Особого отдела нашей шестой армии, вздохнув не менее печально, чем я, сказал мне:

– Одинцов, от тебя одни проблемы. То одна девка заявила, что у неё ребёнок от тебя, даже в суд написала заявление, чтобы признали отцовство. Хорошо расследование провели, беременна она оказалась от немецкого диверсанта, что тебя убивать шёл. Наказали её за попытку опорочить честь советского офицера. Тебе не говорили об этом, ни к чему было. Сильно наказывать молодую мать не стали, но внушение сделали. Теперь вот это.

Подивившись, что «красотуля» никак не уймётся, я только головой покачал. Ещё и залетела от убивца. Нет, она от меня не отстанет, надо найти и валить её, родственники малыша вырастят. Кивнув таким своим мыслям, я стал слушать командиров дальше. Часть внушения (ну, им по должности положено) я пропустил мимо ушей. А после узнал, что командарм даёт мне не отпуск по семейным обстоятельствам (кто же в преддверии наступления отпуск даст? они запрещены), а командировку в Горький, по хозяйственной части, на десять дней. Это максимум, поскольку командарм сам не знает, когда будет назначена дата общего наступления: секретность навели.

А то, что оно у нас будет, это понятно: плацдарм немцы так и не смогли сбить, но оборону вокруг построили серьёзную. Может, и не у нас двинут, а в другом месте. Хотя у нас переправа стоит, по ночам по-прежнему действует, так что у нас проще. Да и резервная армия подошла, плацдарм изрядно расширила, километров на сорок в глубину и почти на пятьдесят по сторонам, и тоже встала в оборону. Немцы кидали сюда все резервы.

Вообще, линия фронта была сильно искривлена. Моя армия стояла на берегу между Днепропетровском и Кременчугом. Полтаву взяли, но стояли под стенами Харькова и Белгорода. В остальном без изменений, Ленинград в блокаде, Крым освободили, к Николаеву подходят. Туда немало войск бросили, резервы и под Харьковом требовались.

Ладно, что-то я отвлёкся. Командировочные мне оформили быстро, так же быстро, этим же вечером, за час до наступления темноты отправили в путь. Спасибо командарму, выделил трофейный «шторьх» с закрытой кабиной, на котором мы и вылетели к Воронежу. Тут четыреста пятьдесят километров по прямой, топлива хватало с запасом. Город уже освободили, железная дорога работала, есть прямая ветка на Москву, а там и на Горький. Штабные посчитали, что так я быстрее доберусь до города и вернусь, а чем быстрее вернусь, тем лучше. А почему Горький, думаю понятно: Герман из тех мест, и жильё там есть. О пролёте трофейного самолёта нашу ПВО предупредили.

Вещи я уже собрал, припасов мне на все десять дней накидали. А вот с ребёнком всё не так хорошо: его ещё от груди не оторвали. Анна оставила бутылочку с соской (это дефицит, между прочим), слила туда остатки молока, прежде чем уйти, и сейчас эта бутылочка в хранилище, тёплая ещё. Я половину уже дал малышу, половина осталась, а больше кормить его было нечем. Меня потому так скоро и спровадили. В дороге, да и на месте мне нужно искать кормилицу, что малыша накормит.

В Горьком найду семью с кормящей матерью и оставлю ей своего ребёнка до конца войны, договорюсь там по оплате. Может, семья беженцев будет, заселю их в наследуемый мной дом, главное, чтобы ухаживали за малышом.

Мы добрались до Воронежа, сели на аэродроме у города, где стояли наши бомбардировщики – «пешки». Самолёт отправился на заправку: он сразу вернётся обратно. А меня, проверив (малыша тоже), сопроводили к окраинам аэродрома. От машины я отказался. Когда доставивший нас самолёт начал взлетать, я уже достал свой «шторьх», покормил малыша остатками молока из бутылочки, устроив его в корзине в салоне, и тоже пошёл на взлёт. Вот так один самолёт полетел обратно к фронту, а другой – в тыл, к Горькому. Буду я ещё время тратить на железную дорогу. Тут по прямой семьсот километров, запаса топлива как раз хватит, чтобы добраться, даже была надежда, что до рассвета доберусь.

Кстати, малыш переносил полёт спокойно. Нет, пока летели к Воронежу, он поначалу побуянил, поорал, но потом привык и даже уснул. Вот и сейчас спит себе, а я поглядываю.

Полёт прошёл благополучно. Правда, в одном месте под мелкий дождь попали, но пролетели ненастье – и дальше. Сел я на окраинах города, до него километров пять было. На бреющем тянул: тут сильная ПВО, а о пролёте самолёта ничего не знают. Понимаю, что рисковал. Но повезло, добрался благополучно.

Первым делом обмыл и переодел малыша: да, солидную кучу навалил – фу-у. Самолёт заправил, обслужил и убрал, после чего с корзиной в руках направился к городу. Пора делом заняться, сынишку устроить. Надеюсь, с домом порядок, а то были у меня подозрения… Ничего, патронов на всех хватит.

Вокруг всё расцветало красками утра, я шёл по полевой дороге и осматривался. Вроде внизу мелькнули телеги, но не уверен. Я был в парадной форме офицера, на груди награды, все пять, фуражка новая, на сгибе левой руки шинель: без неё иду, вполне нормально, пусть и прохладно. В правой руке я нёс корзину. Там Санёк, в одеяло завёрнут, только лицо видно. Не спит, меня изучает и небо светлеющее.

За спиной у меня вещмешок, а до этого был немецкий десантный ранец. Напомню, что мне припасов на десять дней выдали, а хранилище полное было, не убрать. За три дня не освободил, а наоборот, пополнил. Мне как раз повезло у снабженца обменять трофейный пистолет на ореховую смесь. Редкость редчайшая. Три кило и ушло в хранилище, больше там места не было. А вот когда прилетели с малым в Горький, я сто тридцать кило свободного заимел: это я столько топлива потратил. Так что ранец убрал и достал вот этот вещмешок со всеми пожитками – так, мелочовка для походной жизни. Проверка, если будет, ничего подозрительного не выявит.

Все плюсы владения воздушным транспортом я оценил на все сто. А то была подлая мыслишка, что только зря полезный объём занимает. Да ни черта, пусть занимает, зато, когда срочно нужен, у меня есть. Чёрт, да я за ночь на тысячу километров улетел, даже больше. Это ли не самый жирный плюс, возможный с таким транспортом? Быстрота и независимость от дорог. То-то и оно. Так что всё нужно: и мотовелосипед, и машина-амфибия, и самолёт.

Об этом я и размышлял, двигаясь к окраинам города. Тут, видимо, частная застройка. Куда идти, я примерно представлял, улицу и номер дома знаю, осталось найти. Ключей нет и не было, в дом мне не попасть. Нужно разведать, найти того, кто его охраняет (это должен быть участковый), и заселиться. А потом срочно искать кормилицу. Может, участковый и поможет? Поглядим. Сынишка уже подавал голос, голодный, детей вообще кормят раз в три-четыре часа. Это не только слова Анны, но и мой личный опыт в прошлой жизни, всё же троих поднял.

Улицы были пусты. И тут мне повезло: из-за угла перекрёстка, к которому я и направлялся, вывернул военный патруль – комендантские, к собаке не ходи. Офицер и два бойца с винтовками, штыки видно. Увидев меня, они приободрились: видимо, скучали, а тут хоть кто-то повстречался.

Когда они подошли, я приложил к губам указательный палец, показывая, чтобы молчали. Старший патруля, такой же лейтенант, как и я, заглянул в корзинку – сынишка уже спал. Поставив корзину на землю, я достал из нагрудного кармана документы, и лейтенант стал их изучать. Тут всё было.

– Ребёнок чей? – шипящим голосом тихо спросил он.

– Мой.

Пришлось доставать свидетельство о рождении. Хм, у Анны не возникло проблем с тем, чтобы записать ребёнка на меня. «Красотуля» тоже смогла бы, если бы напролом не пошла. А вот признает отец ребёнка или нет, зависит от отца, я своего признал. Да, судя по штампу в свидетельстве о рождении, ребёнок был рождён в Москве. Видимо, Анна там находилась на тот момент.

– Одинцов?.. Тот самый Одинцов? Дважды Герой? – шёпотом спросил лейтенант.

– И да и нет.

– Это как? – удивился он.

– Трибунал, лишение всего. Был капитаном, стал красноармейцем. Заново всё зарабатываю.

– Ничего себе. А как так?

– Не могу сообщить, давал подписку.

– Ясно.

– Вы не подскажете, где эта улица и дом?

Протянув лейтенанту конверт, я подождал, пока он изучит адрес и объяснит, куда идти. Оказалось, пешком далеко, мне нужно на другую сторону города, а трамваи пока не ходят, На этом и попрощались, у них время патрулирования ещё не закончилось.

Снова корзину в руки и дальше пошёл. Санёк всё ещё спал. Кстати, у патруля, что старшего, что бойцов, я спросил, не знают ли они о местных кормилицах или молодых мамах, но те такой информацией не владели. У всех буду спрашивать, может, и найду будущую работницу.

Дорога заняла приличное время. Я ещё трижды уточнял маршрут: горожане просыпались, и улочки уже не были так пусты. Меня ещё раз остановил патруль (понятно, что уже другой), проверил и отпустил. Я шёл по частному району и, если видел хозяек, работавших на дворе или в палисаднике, обязательно интересовался насчёт кормилицы. Блокнот с карандашом были, и мне дали уже шесть адресов, по которым проживали молодые мамы. А главное, посоветовали сходить в роддом.

Я и зашёл. Некоторые мамы не спали, и дежурная медсестра вошла в моё положение. Полчаса я сидел на лавке и ждал, но вынесли сына не только покормленного, но и помытого, и перепелёнатого: тот обмочился.

Баюкая сынишку на руках, я протянул женщине две шоколадки, трофейные, и сказал:

– Это вам и той девушке, что помогла моему сыну. Передайте ей большое человеческое спасибо. И вам спасибо. Ещё извините за назойливость, но, думаю, как раз вы сможете мне помочь, хотя бы советом.

– Я слушаю.

Медсестра уже убрала шоколадки и внимательно смотрела на меня. Вот я и описал свою проблему.

– Я сирота, и так получилось, что у меня на руках оказался сын. Его мать жива, но ситуация сложилась так, что она вынуждена была передать ребёнка отцу, то есть мне. Командование вошло в моё положение и выписало командировку, чтобы я устроил сына. С этим и проблема. Мне нужна надёжная и проверенная, кормящая грудью женщина, чтобы до окончания войны (это примерно лето сорок пятого) кормила моего ребёнка и заботилась о нём, как о родном. Я оформлю на неё офицерский продаттестат, а также буду помогать деньгами. Кроме того, у меня есть в городе дом, наследство от бабушки. Пока не знаю, в каком он состоянии, только сегодня прибыл в город, но надеюсь, им можно будет пользоваться. Может, среди кормящих мам вы найдёте ту, которая согласится на такие условия?

Медсестра задумалась над моими словами. Серьёзно так задумалась, вселяя в меня надежду пристроить сына в надёжные руки. Наконец она отмерла и сказала:

– Жаль, вы две недели назад не пришли: одна девочка ребёнка потеряла, чуть руки на себя не наложила, её родители забрали. Но есть женщина, которую с тремя детьми эвакуировали из Ленинграда. Четвёртого уже тут родила, девочку шести месяцев. Живёт в пристройке рядом с моим домом. Вдова она, похоронку получила. Голодно им, помогаем чем можем, санитаркой устроили к нам в роддом. Думаю, если ваш дом годен для проживания, можно будет договориться. Женщина она спокойная, добрая, детей любит, и помощницы у неё есть – две старшие дочки, им десять и восемь лет, в школу ходят. Знаете, вы оставьте сына у меня, его тут покормят, позаботятся. Сами узнаете, что с домом, а я позову Анну Петровну (так соседку мою зовут), и вы с ней тут поговорите. К часу дня подойдёт?

– Отлично.

Я передал ей сына в корзинке, и мы обговорили место встречи: это не в больнице, а на дому у медсестры. Утром в девять часов та сдаёт смену и домой, отсыпаться, там и встретимся. Адрес я записал. Похоже, это многоквартирный дом, раз квартира восьмая.

Ну а дальше шустро двинул к нужному району и уже через полчаса подходил к бревенчатому домику, окружённому забором из штакетника. Там на грядке копалась женщина, лук сажала, как я видел. Рановато, земля ещё не прогрелась, как мне кажется. Хотя им виднее.

– Доброго дня, – поздоровался я с ней, положа руки на штакетник.

– Здравствуйте, – разгибаясь, ответила та. Женщине было на вид лет сорок. – Вам что-то надо?

– Да. Кажется, это мой дом. Не понимаю, кто вы и что тут делаете. Как мне сообщили, дом заперт и за ним приглядывают.

– Ой, вы Герман Одинцов? Видела ваши фотографии. Мы эвакуированные, нам выдали этот дом от завода, где работает мой муж.

– А что, завод мой дом выкупил, чтобы им распоряжаться?

Женщина виновато улыбнулась, и я поспешил её успокоить: мол, не на неё наезжаю: – Нет, я понимаю, что к захвату чужого имущества вы отношения не имеете. Сколько вы тут проживаете?

– В январе сорок второго нас заселили, помнится.

– Ясно, спасибо. А где здесь ближайшее отделение милиции?

Женщина объяснила, и я, попрощавшись и пообещав скоро вернуться, чтобы поглядеть дом, участок и строения, направился в райотдел. Но не дошёл: местный участковый меня перехватил. Мы случайно встретились. Тот быстро вник в ситуацию и сообщил, что заявление о захвате дома не поможет: тут всё решает городской глава.

Поэтому я пошёл в исполком, а там уже к ответственному лицу. Рабочий день начался, все на месте.

– …Вы должны понимать, товарищ Одинцов, что жильё не может простаивать, когда в нём нуждаются люди, – горячо и как-то торжественно говорил молодой парень.

– Да я не возражаю. Меня интересуют два вопроса: почему меня не предупредили (это банальная дань вежливости) и куда идут отчисления за съём моего дома?

– Какие отчисления?

– Оплата за аренду дома, в котором живут люди. Куда идут отчисления и где я могу их получить?

Тот как-то суетливо начал перекладывать бумаги на столе и сообщил:

– Понимаете, мы не знали, куда переводить оплату, но раз вы тут, то получите её за всё время аренды дома сразу. Как только станете его владельцем. Пока вы только наследник.

– Вопрос решаем. Я буду у вас через несколько дней. И решите вопрос с постояльцами. У меня есть свои жильцы, поэтому вам придётся освободить мой дом.

– А куда я их дену? – даже растерялся тот.

– Это ваше дело.

Я покинул кабинет (по-моему, его хозяин скрипнул зубами от злости у меня за спиной) и, довольный собой, сразу занялся делами. Лоха нашли, отобрали, по сути, дом и заселили чужаков. Даже меня в известность не поставили. Долбаные местные власти.

Ладно, где там регистрация частной недвижимости происходит? Это здесь же, в этом здании, только этаж и крыло другие. Для начала подтвердил, что я наследник, и начал процедуру оформления. Пара шоколадок – и за два дня обещали сделать. Потом за полчаса изучил дом – и бегом по адресу, где договорился встретиться с кормилицей. Время подходило к часу.

Кормилица мне сразу понравилась, на мою маму из прошлой жизни похожа. Она была с младшей дочкой и сыном, ему года три. Одежда справная, хоть и чинёная – видны аккуратные стёжки. Поговорили, и я убедился: надо брать. Молоко у неё действительно оставалось, младшая дочка ела не так уж много, так что прокормить ещё и моего сына женщина была способна вполне. Причём нанимал я её официально, за зарплату: раз в месяц в сберкассе ей будут выдавать определённую сумму (я открыл счёт и положил на него девять тысяч рублей – это всё, что у меня было), плюс она получает продаттестат и дом для жилья.

Мы побывали в моём доме, пообщались с жильцами, неплохие люди. Выселять их не стали. В доме три помещения, два заняли две семьи, а кухня – общая. Ну и огород честно поделили, он хоть и небольшой, пять соток, но им хватит. Так что стали обустраиваться.

За два дня я переоформил дом на себя. А вот от завода арендную плату взял не деньгами, а дровами – на год хватит точно. Дом был рубленый, небольшой, на подворье имелись два сарая и банька. Хорошо попарились с моим постояльцем, заводчанином. Нормальный мужик.

Побывал у нотариуса, официально признал сына как своего и оформил завещание на него как на наследника. Хотя бы дом отойдёт. Выдал запас продовольствия, килограммов сто: мешки с рисом, горохом, мукой, консервы – хватит им надолго. На рынке закупили посевной материал, уже сажать начали. Я ещё и живность купил: кур и козу. В общем, всё сделано, и я был вполне доволен.

Попрощавшись с сыном и с кормилицей, я покинул Горький. У меня было место в эшелоне: обратно я возвращался уже поездом. В городе пробыл пять дней, так что как раз хватит времени вернуться.

Действительно, успел вернуться до окончания срока командировки. А там уже шла плотная подготовка к наступлению. И восемнадцатого мая мы двинули. Нам подкинули резервов, и, прорвав фронт, мы пошли дальше. В общем, рабочие моменты. Наши уже Харьков и Белосток взяли, дальше идут, скоро и до Киева дойдём, к Николаеву взяли, на Одессу шли. Крым всё, наш. А вот Ленинград пока не разблокировали.

Работа шла вполне привычная, я бы сказал, деловая. К середине июня наша армия вырвалась вперёд, и её притормозили (а то ещё ударят во фланги и отрежут), так что встали мы в оборону. За это время я получил от Анны Петровны два письма: мы договорились, что она будет писать раз в две недели, чаще не стоит. Так что я в курсе, что у них и как живут, растут. Сам тоже одно письмо им написал.

Я уже носил погоны старшего лейтенанта, получил второй орден Красной Звезды. Однако и работал от и до, штаб армии знал обо всех телодвижениях вокруг наших позиций, да и в чистке наших тылов я здорово помогал. Орден именно от особистов был, от них представление пришло. От Михайлова – орден Ленина, который пока не утвердили, и я сомневаюсь, что дадут, и звание – вот его уже получил.

Я как раз с передовой прилетел, передал в разведотдел пленного немецкого полковника и умывался у колодца. Штаб стоял в крупном селе, которое немцы не успели разрушить. А тут вдруг воздушная тревога. Добежав до ближайшей противовоздушной щели, обнаружил, что она переполнена, места нет, поэтому кинулся к срубу бани и залёг рядом с ней. Ну а дальше под рявканье зениток да гул воздушного боя (наши истребители подтянулись) пережидал налёт, как и все остальные. Бомбардировщики работали, «юнкерсы», а с десяток «мессеров» их прикрывали.

Вдруг послышался резкий свист, земля дрогнула, с силой ударив меня по лицу, и я потерял сознание.

Очнулся я с трудом и, глядя на белый потолок, долго соображал, где нахожусь. Обнаружил, что моя левая рука прикована к койке стальным браслетом, а осматривавший меня врач носит под халатом немецкую форму.

Что происходит, мне объяснил немецкий офицер, который на третий день, когда я уже смог разговаривать, пришёл меня опросить. Оказалось, меня контузило, и тяжело, уже две недели без сознания. Меня доставляли в тыл самолётом, но немецкие истребители перехватили его и вынудили уйти на свои территории, где и посадили. Так я и оказался в плену.

Немцы знали, кто я, и в Берлине уже с предвкушением ждали доставки того самого Одинцова. Врачи дали добро: мол, можно перевозить. Теперь надо как-то бежать, а я даже на ногах стоять не могу: голову кружит, падаю – сказываются последствия тяжёлой контузии.

Да что ж это такое?! Почему я не могу тихо и мирно прослужить в штабе нашей армии до конца войны?! Что за непруха?!

Конец книги. Продолжение следует

Content

Владимир Поселягин
Красноармеец

Пролог