Деб Олин Анферт

Птичник № 8

© Deb Olin Unferth, 2020

© И. Филиппова, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

18+

* * *

Посвящается Мэтту

Гнездо. Свитое из толстой оцинкованной проволоки и двадцати пяти ниппельных поилок, устеленное мхом из птичьего корма и пуха. Многоярусная кормушка тянется рядами общей протяженностью шесть миль. Штабеля желобов высятся десятифутовыми конструкциями в форме буквы А – вселенского символа горы. Деревянные стропила, фанерные мостки. Темнота. Внезапный свет. Мигание трехсот тысяч допотопных глаз. Хитроумный механизм тикает, гудит и клацает, будто машина Судного дня. А надо всем этим кудахчут, квохчут и поют на рассвете сто пятьдесят тысяч птиц.

1

Едва выйдя из автобуса, Джейни заподозрила, что совершила ошибку.

До этого (пока ехала много часов подряд, из одного города в другой, из одного в другой, и свет за окном понемногу тускнел, и дверь то со вздохом раздвигалась, то снова закрывалась, и постепенно смеркалось, и наконец окончательно стемнело, и голова болталась взад-вперед в полусне, а в Чикаго пришлось выйти, чтобы пересесть на другой автобус, и ждать, поставив дорожную сумку на землю, и снова ехать в темноту, и вот уже рассвет, и мимо проносится клетчатый день, и отражение в окне наслаивается на дорожные знаки и торговые центры) Джейни казалось, что впереди ее ждет удивительное приключение. Она сбросила с себя свое старое “я”, оставила прежнюю Джейни позади.

Казалось, она ее видит: прежняя Джейни призраком движется по обычному своему маршруту, она осталась там, в городе, и сейчас идет в школу. Они были как разделенные сиамские близнецы: одному суждено выжить, второму – умереть, и доктора не знают, которому из двух повезет, поэтому мир напряженно застыл, наблюдая. Она дрожала от предвкушения (штаты становились просторнее, земля – ровнее, закончились куцые клочки кустов и деревьев и потянулись бескрайние поля, а вдоль дорог на столбах шатались знаки с божьими вестями). Она, новая Джейни, шагнула из строя одноклассников и двинулась прочь, и кто знает, что станется с ней теперь. Ей казалось, можно оглянуться, бросить взгляд через всю страну и увидеть: строй шагает вперед без нее, и прежняя Джейни медленно плетется за остальными, как корова, не желающая отстать от тех, кто идет впереди.

Но теперь, после полутора суток в дороге, она вышла из автобуса, на деревянных ногах спустилась по ступенькам, и вид станции зародил в ней первые сомнения. Чистые пластиковые сиденья, запах антисептика, сборище очень плохо одетых людей, чьи чемоданы замотаны в полиэтилен и уложены горкой на полу, как великанский завтрак из завернутых в пленку бутербродов.

А главное, отец: он не приехал. Как он выглядит, Джейни не знала, но у дверей не было никого, чья нервозность и выражение взволнованного ожидания на лице соответствовали бы моменту. Никто не переминался с ноги на ногу, не вертел в руках кепку, не вглядывался в глаза каждому приехавшему. Или, по-другому: никто не стоял в центре зала, сияя от гордости и сложив на груди руки, так что купленный в супермаркете букетик цветов в целлофане болтался головками вниз. Здесь никому не было дела до грандиозного путешествия Джейни. И в свое собственное грандиозное путешествие тут тоже никто не собирался.

Она и не рассчитывала, что он будет ее встречать. Он не говорил, что приедет. Он вообще ничего не сказал, не ответил, когда она отправила смс (какая глупость – в подобных обстоятельствах писать смс!) и когда позвонила (“Эм-м, привет, это Джейни, ваша… дочь”). Джейни опустила дорожную сумку на поблескивающий пол и проверила телефон (очередное сообщение от мамы проигнорировала). Но вообще-то она все-таки рассчитывала, что он ее встретит.

На том конце длинной ленты автобусного путешествия, на другом краю страны, прежняя Джейни сейчас, наверное, возвращается домой с электрички, уроки заканчиваются в четыре, потом дискуссионный клуб до шести, над головой – наклонный навес из листвы. Джейни отчетливо видела, как прежняя Джейни проходит мимо соседских особняков, размахивая рюкзаком, как спотыкается на лестнице, ведущей к квартире, как кричит: “Мам, ты дома?”

Нет, погодите. Та, прежняя Джейни обгоняла эту на час. Значит, сейчас она должна ужинать, удобно устроившись на стуле и подогнув под себя одну ногу, рука с вилкой – в воздухе, как у оратора или проповедника, мать прислонилась к плите и смеется. Тем временем у новой Джейни, той, что остановилась перед рядом торговых автоматов, напрочь пропал аппетит, хотя в медленном и неудобном автобусе она почти ничего не ела (теперь-то она призналась себе, что автобус был неудобным, а в дороге все постила фотографии сараев, сена, домов, дорожных знаков с названиями населенных пунктов и численностью населения и сопровождала их рожицами, выражающими восторг, смех, удивление, озарение и другие эмоции, которые она в тот момент то ли испытывала, то ли нет), это были торговые автоматы с плоскими бутербродами, втиснутыми в пластиковые ячейки, и с пачками сигарет, которые выталкивает наружу спиральный держатель. Боже. Подхватила сумку и вышла наружу, в весеннюю вечернюю прохладу.

Джейни было пятнадцать лет, и пять дней назад она узнала, где все эти долбаные годы пропадал ее отец. Мать вечно втюхивала ей древнюю историю про банк спермы, и Джейни верила, хотя как вообще можно было поверить в такую тупую хрень? Ведь был же момент, когда она подросла и научилась считать, так чего бы ей было тогда не сообразить, что она никак не могла появиться из пробирки? Какая женщина впадет в отчаяние и ляжет под спринцовку в восемнадцать лет – главный возраст любви и абортов? Но Джейни ей поверила и всю жизнь мечтала об отце. А в день пятнадцатилетия мать усадила ее и сказала, что Джейни уже достаточно взрослая, чтобы узнать: ее отец жив-здоров и находится там же, где мать Джейни его оставила, когда беременной сбежала в Нью-Йорк, чтобы дать будущей дочери лучшую жизнь, а оставила она его в Южной Айове – бесцветном краю стоянок грузовых автомобилей, переполненных тюрем и монокультурного земледелия. Джейни повезло, что она всего этого никогда не видела. Мать добавила, что только вот не надо теперь развивать в себе в связи с этим изнуряющие психологические комплексы, которые отравят ей всю дальнейшую жизнь. Джейни уже достаточно взрослая, чтобы принять осознанное решение о встрече с отцом и о посещении города, в котором ее зачали. Мать сама отвезет ее туда, когда учебный год закончится.

Другими словами, мать (сука!) ей врала.

Учебный год заканчивался только через месяц, и никто не имеет права так долго не давать дочери увидеться с родным отцом. Уж не говоря про пятнадцать лет и сколько там еще дней.

Джейни шла по городу, по Центральной улице с ее поддельными старинными фонарями и закрытыми магазинами, хотя было еще только семь. Она взвалила сумку на плечо, как грабитель, и следовала мерцающей карте в телефоне. Нужный адрес обнаружился позади домов и торжественных нарядных лужаек, в одном из двух идентичных многоквартирных зданий из унылого серого кирпича. Домофона не было, поэтому она просто поднялась по лестнице к двери номер 209 и постучалась. “Эгегей! – позвала она смешным не своим голосом, чтобы было не очень заметно, как он дрожит. – Пивка не найдется?” Вообще-то она была не из тех, кто любит глупые шуточки, но вот пожалуйста. Она быстро поправила волосы.

Прежняя Джейни (лента дороги связывала их как веревка с двумя консервными банками или как игра в испорченный телефон: передаваемые сообщения искажались, почти лишались смысла, рассыпались в труху) сейчас, наверное, уже вернулась в Бруклин, говорит, что сегодня не ее очередь мыть посуду. Мать прежней Джейни, наверное, сидит перед компьютером и говорит, что мыть посуду всегда ее очередь. Мать новой Джейни как раз в этот момент звонила ей по телефону. Джейни услышала, как завибрировало в сумке. И тут же увидела, как поворачивается ручка на двери 209. Замок щелкнул, и за секунду, пролетевшую между щелчком и появлением отца, новая Джейни почувствовала, как откуда-то из самых глубин ее естества взметнулась надежда, отчаянное желание, такое знакомое и задавленное, боль прежней Джейни.

Она отшатнулась, увидев в дверях испуганное лицо. Спешно растянула рот в улыбке.

– Сюрприз! – воскликнула она, разведя руки в стороны. – У вас девочка.

Кожа у него была белая, как у Фреда Флинтстоуна, а мощными плечами и осанкой он напоминал быка.

Джейни услышала, как он (ее отец?) сказал:

– Ты рано.

Она притворно надула губы.

– Надо было дождаться тридцатилетия?

Новая Джейни улыбнулась с напускной отвагой прежней Джейни (той Джейни, которой хватило смелости отослать новую Джейни из дома, собрать сумку, пока мать на работе, помахать на прощанье из окна) и шагнула в квартиру.

Джейни сидела на одном конце дивана. Отец – на другом. Она чувствовала себя нелепо женственной, даже в своей далеко не девчачьей одежде: казалось, сама женственность кровью просочилась в эту смертельно-мужскую квартиру. Они разговаривали, вот так:

Он (избегая ее взгляда): Я думал, автобус приходит в восемь.

Она: Все нормально. Я люблю ходить пешком.

Он: Я собирался тебя встретить.

Она (часто-часто кивая и оглядываясь по сторонам): Нормально. Так, значит, вы здесь живете?

Он: Это временно, перекантоваться.

Она: Да? А дальше куда?

Он (утыкается в телефон): Подожди. Надо матери твоей позвонить.

Она: У нас диван почти такой же. Так чем вы занимаетесь?

Он: Ну, я в эсха.

Она (понятия не имеет, что это такое, и продолжает увлеченно кивать): Классно.

(Тишина. Кивание не прекращается.)

Даже его телевизор казался ей пережитком прошлого. У нее телевизора никогда не было. Все ее экраны были компьютерами разных форм и размеров. Она чувствовала себя так, будто в поисках отца совершила путешествие во времени, и он оказался кем-то с диорамы в Смитсоновском институте, до того устаревшим, что уже даже почти футуристским. И, что ужаснее всего, вид у него был такой, будто ему смертельно хочется уйти, будто он предпочел бы не иметь ни малейшего отношения к тому, что тут происходит. Он уже превысил сегодня свой лимит общения. Он не думал, что все будет вот так.

Он: Так ты говоришь, будешь пиво?

Она: Мне пятнадцать.

Он: Точно. Позвоню твоей матери (нажимает на кнопку). Гудки. (Поднимает палец.) Привет, она тут… ага… ага… (взгляд на Джейни) Э-э, да не, вряд ли… ладно… (Протягивает телефон.) Хочет с тобой поговорить.

Последнее, что крикнула Джейни матери в приступе ярости после того, как та сообщила ей, что все это время знала, кто ее отец, и после того, как Джейни потребовала объяснить ей, как можно было врать все эти годы, как можно было скрывать от нее человека, которому даже шанса не дали побыть ее отцом, как вообще это кем надо быть, чтобы такое сделать, да ведь только самым ужасным человеком надо быть, и вот после всего этого она прокричала: “Я больше никогда ни слова тебе не скажу!” (знала бы она тогда), и на следующее утро спросила у телефонной трубки: “Как дешево добраться до Айовы?”

И вот она сидит на диване своего отца (?), с непреклонным видом скрестив руки на груди. Мать отныне даже голоса ее не услышит.

Он (возвращая телефон к уху): Э-э, я попрошу ее тебе перезвонить.

Положил трубку.

– Она говорит, тебе надо поесть.

Качнувшись взад-вперед, поднялся с дивана и поплелся на кухню.

Теперь-то понятно, почему донор спермы был белым – потому что у матери был с ним секс, а не потому что она поставила в анкете галочку рядом с вариантом “белый”. Дедушка Джейни был из Мексики, и они с матерью обе носили его фамилию. Флорес. Почему ты не выбрала латиноамериканца? – вечно докапывалась Джейни. Хотя бы с этим все прояснилось.

– Газировку будешь? – крикнул он из кухни. – Она всегда говорила, что когда-нибудь ты захочешь меня найти. Если бы ты еще немного подождала, я бы успел получше устроиться.

– Ничего, – отозвалась она, готовая выразить признательность за… за… – Ничего, все и так нормально. Тут…

Она огляделась по сторонам, чтобы найти что-нибудь такое, что можно было бы похвалить. И вдруг замерла.

– Подождите, что? – проговорила она. – Когда?

Он вернулся в комнату с банкой неизвестной апельсиновой газировки.

– Что – когда?

– Когда она всегда говорила?

– Говорила? Вчера.

В голове загудело.

– Нет, когда она сказала вам, что я вообще есть?

У него был растерянный вид.

– Да она всегда мне говорила, что ты есть. С тех пор, как ты появилась.

К горлу подступил внезапный приступ тошноты. К Джейни впервые пришло осознание: мать ведь не упоминала, что он о ней не знал. Гул в голове усилился. Дыхание перехватило. Она осознала, что вынуждена прикладывать неимоверные усилия, чтобы не разрыдаться. Удалось выдавить из себя лишь:

– И вам ни разу не захотелось найти меня самому?

Он прокашлялся.

– Ну, я…

Где-то со щелчком включился кондиционер.

И в ту же секунду Джейни отчетливо увидела все разом: прошлое, предчувствие будущего, тяжесть ошибки, точнее, целой цепочки ошибок, неверных расчетов, а именно: 1) она ему не нужна; 2) все эти годы он с ужасом ждал дня, когда она захочет его найти; 3) он боится ее, своей дочери, боится всего женского; он один из этих, ее отец; 4) его квартира в сто раз хуже ее квартиры, а этот город – в сто раз хуже ее города; 5) ей никогда не удастся полюбить, или понять, или хотя бы узнать поближе этого чужого человека; 6) который приходится ей отцом; 7) ей так больно, так противно; 8) (и да, так стыдно); 9) что она теперь не представляет, как вернется домой.

Сколько времени они молчали, она не смогла бы сказать. Три минуты? Двадцать секунд? Она сидела, обхватив голову руками.

Он поставил газировку на журнальный столик и осторожно опустился на другой конец дивана.

– Так что, детка? – произнес он наконец. – Ты ко мне надолго?

Она подняла голову. В это мгновенье она осознала (надолго ли она к нему? какая неприкрытая трусость!) ценность двух расколотых жизней – прежней Джейни, которая осталась позади, и новой, которая уехала, цену их подмены, цену этого внезапного переворота, осознала, что новая жизнь, в которую она катапультировалась, на глазах падает в цене, опускается на самое дно, обрушивается, в то время как ценность ее прежней жизни стремительно поднимается, растет. Она ощущала под собой виниловую поверхность дивана (в доме ее матери не было и никогда не могло появиться такого уродства), чувствовала запах его старой одежды, тараканов в стенах, и вот с этой самой секунды (Джейни прямо как будто услышала: с громким щелчком захлопнулся замок) началось умирание (хотя на него уйдут годы), потому что она ведь не подхватила сумку и не пошла в тот же вечер обратно на станцию, хотя именно так и следовало поступить, и она прекрасно это понимала. Она осталась где была, потому что решила, что этот человек должен узнать ее или, по крайней мере, должен поплатиться за то, что ее не знает.

– У меня для тебя отличные новости, папочка, – сказала она и пнула ногой сумку. – Я к тебе навсегда! – (Знала бы она.)

Выражение его лица не изменилось. Разве что глаз слегка дернулся. Он подвинулся ближе, рука взметнулась в воздух между ними – обнять? ударить? указать на дверь? Она замерла. Будь что будет, она готова ко всему. Он что-то держал в руке. Что-то прямоугольное.

Судьба определяется не одной-единственной ошибкой, хоть нас и учат думать, что это так, прямо начиная с Библии: один неверный шаг, и вот ты уже стоишь под проливным дождем, и ковчег уплывает без тебя, или же ты десятки лет скитаешься по пустыне. (Джейни, пока ей не исполнилось десять, ходила в католическую школу для девочек, но после этого одержала верх над матерью и перешла в школу без религиозного уклона.) На самом-то деле у нас есть сколько угодно возможностей облажаться. И если даже мы найдем способ наладить то, в чем облажались, все равно и тут облажаемся.

– Ну ладно, – сказал отец, и лицо его слегка перекосило (улыбнулся или нахмурился? По такому лицу сразу не поймешь). – Давай посмотрим, какой счет.

Он ткнул в пульт и включил телевизор.

Конечно, это была не единственная ее ошибка, но из всех ее ошибок эта уж точно была самой большой, как у других людей бывает большая любовь, или великие идеи, или огромные трагедии. Все, что еще когда-либо предстояло Джейни сделать в жизни, будет меркнуть рядом с этим ее промахом. Даже если она убьет человека. Даже если утонет в ведре. Даже если не выступит против политика, который пойдет и замучает миллионы людей. Все, что ей предстоит сделать в будущем, будет неизменно возвращать ее сюда, в точку отсчета, в альфу.

Она откинулась на спинку дивана, позволив “счету” мигать, отражаясь у нее на лице. Она думала о прежней Джейни, о своем бывшем “я”, об изначальной, настоящей Джейни, которая никуда не уехала и осталась в пяти штатах отсюда, счастливая и сияющая в своем старинном доме в Бруклине. Она прямо как будто по правде ее видела. Та Джейни сидела, свернувшись калачиком, перед ноутом, работала над докладом о Малкольме Иксе, и мать протягивала ей тарелочку с мороженым, просто потому что наступил их особенный час. Час мороженого.

* * *

Она жила у отца уже два месяца, и все это время ей было тошно и отвратительно, но гордость не позволяла позвонить матери и сказать, что она хочет домой. Джейни знала, что они разговаривают, мать и “отец”, и пытаются придумать, как сделать так, чтобы она без скандалов поехала обратно. Про их разговоры она знала, потому что мать оставляла ей длинные сообщения о том, что они с отцом разговаривали, и Джейни вообще представляет, как она напугала мать, когда вот так исчезла? Понимает, как ей повезло, что она вообще добралась до места, не попав в лапы похитителей, под колесо грузовика или не в тот автобус, который увез бы ее на Аляску?

Джейни с отцом жили как чужие люди, каждый хранил свои вещи в сумке, а ели они фастфуд, сидя на кухне и макая еду в кетчуп из пакетиков. Она честно попыталась несколько раз наладить “контакт”. Достала из сумки дорожные шахматы (в школе она состояла в клубе), расставила фигуры и спросила, не хочет ли он сыграть. Она учредила в квартире режим раздельного сбора мусора: пластик и бумага – в этот пакет, пищевые отходы – в тот, но постоянно ловила его на том, что он все кидает в одно ведро.

Но он никогда не просил ее уехать. Скоро она уже читала телепрограмму (это был бумажный журнал, который приходил по почте каждую неделю) и смотрела все, что показывали по телевизору. Работал отец кем-то там в сфере сельского хозяйства, на птицекомбинате, и это означало, что он целыми днями инспектировал мертвые туши. Она до полудня спала в комнате, которую он для нее “обустроил” (положил на пол надувной матрас), а потом до его возвращения рыскала по квартире. Она перерыла все полки, ящики, липкие кухонные шкафчики в поисках чего? Доказательств. Доказательств того, что ее отец не только ужасный отец, но и вообще человек никчемный, и доказательств этому было сколько угодно: огромные мешковатые рубашки, ржавые щипцы для ногтей, гнутые ботинки, просроченные банки консервированного супа, во всем доме ни одной книжки, и голые стены, без единственной фотографии. Каждый день ровно в 16.50 он возвращался с работы провонявший потрохами и с неизменным пакетом из дешевой забегаловки “Айхоп” с одной и той же едой для них обоих. Он держал в холодильнике галлоновые бутылки из-под молока, наполненные водой, и за едой выпивал такую бутылку.

Мать каждый день оставляла ей сообщения. Разве это хорошо – вот так пропускать школу? А Джейни в курсе, что пора сдавать работу по Малкольму Иксу? И что на следующей неделе региональный дискуссионный клуб, к которому она столько готовилась, и руководитель клуба к тому же… Ну что ж, конец учебного года она тоже пропустила. Довольна?

Она смотрела, как он стоит, сгорбившись, над мойкой или трясущимися пальцами достает из шкафчика пластиковые тарелки. Терзалась вопросом, что могла ее мать найти в этом типе. Но терзалась недолго, потому что ведь понятно, что ничего мать в нем не нашла, и именно поэтому уехала, и именно поэтому держала Джейни подальше от него все эти годы.

Прежняя Джейни, насколько ей помнилось, редко спорила со старшими, зато новая Джейни оказалась той еще язвой и могла сказать что угодно, лишь бы задеть отца, сделать ему больно или вытянуть из него хоть слово. Между новой Джейни и ее бессмысленным отцом бушевали настоящие сражения. Однажды она забаррикадировала дверь. В другой раз выбросила в окно его одежду, вещи упали на автомобильную стоянку и лежали разноцветными кляксами на раскаленном асфальте, пока он наконец не спустился и не стал собирать их, натыкая на длинную поварскую вилку и сбрасывая в мешок, как заключенный, приговоренный к общественным работам.

О, зачем она уехала из дома? Конечно, объяснение этому было: девочка захотела встретиться с отцом, правильно? Люди все чего-то ищут. Рыщут по свету.

Она так и видела ту, другую себя, воображаемого близнеца, прежнюю Джейни, которая слетает по лестнице на улицу, на бегу бьет ладонью о поднятую вверх ладонь дворника (эту деталь она присочинила, потому что на самом деле редко разговаривала с дворником, но та, приморская версия ее “я” постепенно обрастала такой крутизной и добротой, которыми настоящая Джейни никогда не обладала).

Сообщения от матери становились все длиннее. Она рассказывала, как росла в маленьком городке в Айове, как ее собственный отец перебрался в США подростком, как он работал в с/х, стал гражданином и поставил перед собой задачу (по большей части провальную) объединить фермеров из разных частей страны. Он уезжал на несколько месяцев, потом на несколько недель возвращался и снова уезжал, а однажды не вернулся вовсе. Ее мать работала в сельхозуправлении, говорила на английском и воспитала дочь в твердом намерении никогда не влюбляться в бродягу. Но мать Джейни сама оказалась странницей, от матери ей достался язык, а от отца – сердце и фамилия. На пятом месяце беременности, когда ей еще и девятнадцати не исполнилось, она собрала чемодан и одна доволокла его до Нью-Йорка. Она купит Джейни билет на самолет, как только та будет готова. Она сама прилетит и заберет ее. Она не хочет ее заставлять, не хочет давить на нее, но она очень любит Джейни, ужасно по ней скучает, и ей страшно жаль, что все так получилось…

Наступил июль, и комары стали настолько назойливыми, а воздух настолько влажным, что Джейни почти не выходила из квартиры. Но в замкнутом пространстве они с отцом все больше погружались в безумие. Ей было до того одиноко, что иногда казалось, будто она слышит, как мать ее зовет. Ну разве она виновата, что переспала с этим оковалком? – будто спрашивала мать. Впрочем, сделка оказалась выгодной: ей досталась Джейни.

Как-то вечером отец молчал несколько часов подряд, и Джейни чувствовала, что вот-вот взорвется. Она вышла из кухни, сложила ладони рупором у рта и завопила: “Есть кто дома?”

Он оглянулся на нее и снова перевел взгляд на телевизор.

Ее так и распирало от злости. Она схватила со стола его телефон – сначала будто бы для того, чтобы посягнуть на его личное пространство, но потом, спохватившись, что не знает пароля, – просто чтобы напугать. Подбежала к кухонной мойке, включила воду и поднесла мобильник почти к самой струе.

– А ну отдай! – заревел отец.

Он вскочил с дивана, в приступе ярости сбросил ее телефон со столика и занес над ним ногу. Оба в ужасе замерли. Она сунула мобильник под воду. Он с силой топнул.

Стационарного телефона в квартире не было, так что они остались совсем без связи.

В тот вечер он выключил телевизор, и оба неслышно скользили туда-сюда по тихим комнатам, бестелефонные и еще более одинокие в компании друг друга, чем обычно. Из-за окон доносился треск цикад, едва различимый за долгим выдохом кондиционера. Джейни сидела на диване, обхватив руками колени. Он ушел к себе в комнату и захлопнул за собой дверь.

На следующее утро Джейни все так же сидела на диване, дожидаясь его, и вот он вышел. Она потащилась за ним на кухню, издевательски приговаривая:

– Надеялся, что меня тут больше нет, да? Все никак не придумаешь, как от меня избавиться, угадала? А это потруднее, чем сбежать самому, скажи?

– Да, хотел бы я придумать, как от тебя избавиться! – наконец проговорил он, схватившись за голову. – У меня по квартире бегает дикий зверь. Может, тебе поехать домой, а?

Она замерла. За все это время он ни разу не просил ее уехать. То, что эта последняя фраза оставалась непроизнесенной, казалось свидетельством чего-то, пусть совсем призрачного, но вот она все же прозвучала. Уезжай. Ты никогда не была мне нужна.

– И не мечтай! – проорала она в ответ. Ты от меня никогда не избавишься! – (Знала бы она.)

Она вытолкнула собою дверь и вылетела из квартиры.

Сначала она бежала, потом стала сбавлять скорость. Она так отчаянно хотела, чтобы мама была рядом, что почти физически ощущала ее присутствие. И отчетливо видела фигуру матери, уходящую вдаль.

Мама! Без телефона она уже второй день не слышала ее голоса. Как же, наверное, больно Джейни ее ранила: сбежала, не отвечала на звонки и вообще вела себя как худшая дочь, какую только можно родить, а ведь мать посвятила ей свою жизнь. Мама была права, когда вырвалась из этого города с Джейни, растущей внутри нее, ей хватило смелости проехать через всю страну – в противоположном направлении относительно путешествия Джейни. Она была совсем ребенком, немногим старше, чем Джейни сейчас, только она-то убегала ради любви, ради Джейни, а Джейни бежала потому, что разозлилась, – разозлилась на собственную мать.

Джейни примчалась в ближайший магазинчик, чтобы позвонить матери из последнего телефона-автомата на планете. (Конечно, он находился здесь, в этом тупом городишке.) Ей разменяли несколько скомканных банкнот. (Как она вообще дошла до такой жизни? У нее что, теперь даже телефона нет? И все ее сбережения закончились?) Мать к телефону не подошла, и Джейни оставила голосовое сообщение: “Привет, это я”. Она выровняла голос, постаралась унять дрожь, чтобы следующая фраза не прозвучала уж слишком отчаянно, какая-то последняя искорка гордости в ней еще теплилась. “Когда сможешь это послушать, перезвони”. И назвала номер телефона-автомата.

Повесив трубку, она уселась на бетонный парковочный столбик в нескольких футах от телефона и стала ждать, сидя на солнцепеке. Она увидела все, что хотела. Она настояла на своем, даже больше, чем требовалось. Хватит. Она хочет домой. Мама купит ей билет на самолет, который отправляется через несколько часов, и Джейни даже за сумкой не станет возвращаться в квартиру. Полетит домой прямо так, в чем есть. До аэропорта, если понадобится, дойдет пешком, – самолет взлетит, поднимет ее над землей, и она больше никогда в жизни не увидит этого придурка отца. Она ждала. Телефон зазвонил. И двадцати минут не прошло. Она коршуном бросилась на трубку.

– Джейни? – произнес женский голос, не мамин.

– Джуди? – отозвалась Джейни. Джуди была соседкой, маминой подругой. – Джуди, где мама?

– Джейни, слава богу. Мы все утро пытаемся дозвониться до вас с отцом. Уже в полицию хотели обращаться.

– У нас телефоны сломались.

– Оба?

– Я…

– Джейни, послушай. Произошла авария. Где ты?

– Авария? – переспросила Джейни.

Мама погибла. Во второй машине никто не пострадал.

Так что домой Джейни в тот день и в самом деле полетела, только не так, как рассчитывала. Отец довез ее до аэропорта на машине, бормоча слова соболезнований, которых она не слышала из-за рева мотора, только видела краем глаза, как шевелятся ненавистные губы. Отец провел ее через пункт досмотра, сунул несколько двадцаток на такси, когда приземлится, деньги она бросила в мусорное ведро в женском туалете, потому что не хотела от этого человека ничего. Отсидела поминки, похороны. Люди ставили перед ней тарелки с едой и потом убирали. Попадали в поле ее зрения, касались плеча, пристально вглядывались в глаза, двигали губами. Она и две недели спустя по-прежнему была все в той же глубокой заморозке, даже не начинала оттаивать, когда служба опеки развернула ее и отправила прямиком обратно – к отцу. Ведь он, в конце концов, был ей отцом и сказал, что возьмет ее. В момент аварии она жила у него (именно этот факт оказался роковым: она жила у него), и она согласилась, пришлось согласиться, потому что больше никаких родных у нее не было. В завещании матери в качестве опекуна была указана бабушка Джейни, но она жила в доме престарелых, и Джейни проведывала ее там два раза в год. Кроме нее было еще несколько дальних родственников в Мексике, которых Джейни никогда не видела, и почему же мама никогда не ездила туда, чтобы познакомиться с ними поближе? В общем, она полетела обратно, едва живая, едва способная произнести хоть слово. Что делать с учебой, ни она, ни отец не знали, так что она просто никуда не пошла. В деревенскую школу со здешними румяными детишками она бы записалась, только если бы ее туда затащили силой. И вот пришла социальный работник и затащила ее туда силой. Отец записал Джейни в местный одиннадцатый класс.

Первые пару лет Джейни была так раздавлена горем, чувством вины и ощущением безвыходности своего положения, что из состояния онемелости выходила не иначе как взорвавшись. Ее задача была как можно больше отсутствовать дома – точь-в-точь как делал отец. Но что еще ей оставалось?

Вообще-то было что-то несправедливое в том, что за одну нелепую детскую ошибку, которую она совершила в пятнадцать лет и которую мог совершить любой на ее месте, ей придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Ведь понятно, что, останься она в Нью-Йорке, никто бы не смог отправить ее жить с отцом, которого она никогда в жизни не видела, который никогда не пытался с ней связаться, никогда не платил матери алиментов. В таком случае ее бы, конечно, повесили на одну из маминых подруг. Многие совершают глупости в пятнадцать лет, и ничего. Остаются на второй год или отправляются работать на зимних каникулах, чтобы расплатиться за то, что сломали, украли или разбили, или же месяц сидят под домашним арестом по выходным, а некоторых отправляют в рехаб. Но ее ошибка оказалась поистине катастрофической.

Именно осознание этой ошибки заставило Джейни придумать игру – ну, некое подобие игры. Она стала часто думать про прежнюю Джейни, ту, изначальную, и про то, как она продолжает жить вместе с мамой, – это была та версия жизни, в которой она не убежала, а значит, мама в тот день не оказалась в машине (теоретически такое было возможно) и значит, осталась жива, и у них все было по-прежнему, и в их отношениях, и вообще. Что-то там поделывает сейчас та, старая, настоящая Джейни?

* * *

Она размышляла об этом в новой школе, где учителя заунывно объясняли материал по заунывным учебникам, но прежняя Джейни эти уравнения прошла еще два года назад и к тому же новой Джейни школа была пофигу. У новой Джейни был длиннющий список того, что было ей отныне пофигу: дискуссионный клуб, шахматный клуб, вообще любые клубы и все подряд ученики, а также спорт каких угодно видов, поступление в колледж и будущее в целом. Учителя отстали от нее после первого же месяца, одноклассники – после второго. Постепенно ее печальная судьба стала известна всем, и школа расступилась перед ней. Меченная смертью, клейменная городом, латиноамериканка лишь на четверть, но в то же время толком и не белая. Возможно, приложи она усилие, ей бы нашлось здесь место, но она ничего для этого не делала. По коридорам она ходила будто в воздушном пузыре и сразу же ныряла на задние ряды. С девственностью покончила рано и без долгих церемоний (в шестнадцать лет и четыре месяца с сотрудником продуктового магазина). Тем временем старая, подлинная Джейни продолжала учиться в своей подлинной школе в окружении добрых друзей – тех добрых друзей, которые первое время писали новой Джейни каждый день, но потом стали писать все реже, по мере того как и сама Джейни писала им все реже, и не прошло и года, как переписка совсем прекратилась, потому что ни та, ни другая сторона толком не знала, о чем писать.

Она гадала, что-то там поделывает прежняя Джейни, обучаясь в выпускном классе. Новая Джейни (“новая улучшенная”, шутила она про себя) в последнем классе проучилась всего полгода. Она выпустилась в декабре: сдала экзамены вместе с недоумками годом старше, которые не осилили их летом, вырвалась из школы как можно скорее и тут же устроилась на работу в крупную фирму, которая занималась доставкой и перевозкой (хотя бы не с/х). Она выполняла одни и те же повторяющиеся движения по девять часов в день, четыре дня в неделю, пока люди по всей стране стучали по кнопкам и заказывали с доставкой на дом розовые рюкзаки, наушники с функцией шумоподавления, футболки со скидкой, наборы деревянных ложек, и работа Джейни заключалась в том, чтобы грузовики стартовали с другого конца страны, ехали ночь напролет и доставляли товары с той срочностью, которой заслуживали граждане. Новая Джейни смотрела на старую, которая вместе с друзьями подавала документы в университеты, которую мать водила на экскурсии по квадратным лужайкам колледжей, демонстрировала ей интерьеры готических построек, отправляла на пробные занятия в те колледжи, которые Джейни для себя “выбрала” (это слово было теперь испорченным, оно сыграло с ней злую шутку), и те, которые она добавила в список для “безопасности” (безопасность тоже было так себе слово).

Достигнув восемнадцатилетия, она вот над чем задумалась. Как раз в этом возрасте ее мать покинула родной город, увозя Джейни внутри себя. Она уезжала на поиски богатой жизни для них обеих, но теперь Джейни вернулась, так и не разбогатев и имея при себе не больше, чем было у матери целую жизнь назад: школьный аттестат и фальшивые водительские права – вот только вдохновения, чтобы последовать за призраком матери, было недостаточно.

Тем временем прежняя Джейни села на самолет (новая мысленно следила за ее перемещениями, видела, как она идет по длинному коридору аэропорта Кеннеди) и отправилась в длинные предуниверситетские каникулы в… Марокко! Там она выучила французский и (наконец-то) испанский (ведь мать так давно ее упрашивала), за четыре месяца – два языка, а заодно несколько фраз на арабском, чтобы пускать пыль в глаза, побродила по архитектуре чужой страны, впервые влюбилась и много чего еще. Новая Джейни воображала, какой умной и увлеченной была та, старая.

Новая Джейни, которая теперь была “эта Джейни”, или просто “Джейни”, или “старый добрый вкус” (так она шутила про себя, когда приводила домой мужчин и изредка женщин, с которыми знакомилась в сети), по-прежнему жила с отцом. В те часы, когда она не следила за процессом переправки населению срочных товаров, Джейни сидела на том же диване, что и в первый вечер, сидела и смотрела футбол вместе с отцом, потому что, да черт его знает почему. Отец вручал ей картонные ведерки с жареным мясом, лоточки с салатом коул-слоу в качестве “здорового гарнира” для дочери и огромные разбухшие стаканы диетической газировки. И все это пока первая Джейни – та, которой следовало остаться единственной настоящей, – закончила первый курс в университете на отлично, вскладчину с тремя подружками сняла квартиру в районе получше, и – ах, как же им там было весело! По ночам прежняя Джейни бродила по мостам, тротуарам и улицам. А днем шла за своими мечтами, ясными и неразмытыми, хоть новой Джейни их было и не разглядеть. Прежняя Джейни, искушенная, но романтичная, была на одной волне с родным городом и вместе с другими ньюйоркцами выходила на улицы, какие бы потрясения к тому ни побуждали: подымется ли ураган, отключат ли электричество, или вдруг какая война дотянется до Нью-Йорка, коснется его своими черными пальцами. С матерью Джейни по-прежнему виделась каждую неделю. Они встречались на открытиях выставок, ели на верандах кафе под весенними навесами, мать делилась с ней мудростью, и Джейни вполсилы притворялась, что не слушает, но на самом деле ловила каждое слово.

Для Джейни было очень важно понять, в какой точке два “я” могли пересечься. Это была такая игра. Например, что если прежняя Джейни и новая одновременно произнесут одно и то же слово? Что если обе Джейни скажут – ну а почему нет? – скажут слово “привет” в одну и ту же секунду – в 14.04 по центральному поясному времени / 15.04 по восточному? Или вдруг в унисон обратятся к людям с одинаковым именем? Она произносила вслух имена мужчин, с которыми встречалась – “Билл”, “Коротышка”, “Трак”, – на всякий случай звала их по имени чаще, чем следовало, хотя сильно сомневалась в том, что подлинная Джейни могла встречаться и уж тем более спать с человеком по имени Трак. Или с женщиной, “Вики”, с длинными черными волосами. Джейни шептала имя ей в волосы: “Вики, Вики, Вики”, давая подлинной Джейни три лишних возможности выйти на связь.

Она думала об этом каждый вечер, когда ее начальник, Мэнни, выливал в раковину остатки кофе. “До завтра, Мэнни”, – говорила Джейни. Она пропевала это имя еще несколько раз себе под нос, пока Мэнни махал рукой и уходил. “Мэнни, Мэнни, Мэнни” – будто пыталась докричаться до другой Джейни, вынуждая ее отыскать кого-нибудь с таким же именем на ее перенаселенном далеком острове и таким образом выйти на связь.

– Ты что-то хотела? – спрашивал Мэнни, высунув голову из-за двери.

Это была фантастика наоборот. Джейни не интересовали сюжеты про разветвление будущего, где один неверный поступок запускает новую цепочку событий, далекую от изначальной. Такое она уже проделала и теперь испытывала на себе последствия. Ей были интереснее истории, в которых ты делаешь что-нибудь не так, но жизнь при этом остается прежней.

Наверняка это постоянно происходит. Ведь мы так много всего делаем одинаково, где бы ни оказались. Например, день за днем ходим по-большому в любой точке планеты. Бесконечно обуваемся и разуваемся. Здороваемся с бесчисленным множеством идиотов. Сочиняем тонны вранья, чтобы понравиться людям. Снова и снова ходим по коридорам, тыщу раз пишем свое имя. Столько всякой ерунды произносим за день, будто прокручиваем снова и снова одну и ту же песню. Предложения пересекаются то одним словом, то другим, врезаются друг в друга и снова расходятся. Если так посмотреть, то выходит, что большинство жизней протекают почти одинаково.

Джейни думала об этом как-то вечером, сидя на отцовском диване, по телевизору шло ток-шоу, в ноутбуке был открыт сайт с вакансиями. Мэнни то ли уволился, то ли перевелся на другое место, то ли умер, то ли переехал подальше от нее, когда, после шести вторников подряд в мотеле у выезда с трассы 67 сказал, что готов уйти от жены, и Джейни рассмеялась. К зиме ее уволили “на законном основании” за неподчинение новому начальству. Она скроллила страницу с предложениями работы все дальше и дальше, просматривая нестерпимо дерьмовые вакансии, на которые могла рассчитывать, будучи женщиной без образования и профессии, двадцати лет от роду, раньше состоявшей в шахматном клубе, раньше побеждавшей в дискуссионном клубе, раньше…

Конечно, существовала и третья версия жизни, о ней Джейни иногда тоже задумывалась, и вот сейчас ей это опять пришло в голову: версия, в которой Джейни была мертва. В той жизни она не отправилась в тридцатичасовое автобусное путешествие. Не познакомилась с отцом. Он так и остался для нее загадкой. (А разве это было бы так уж плохо? – задавалась она вопросом, бросая взгляд на него, тюленя. Он, конечно же, был тут как тут, с гамбургерами и газировкой, или с чем там еще.) Вместо этого она села в машину с матерью в тот самый день, и они обе разбились на трассе, когда переезжали через мост. (Куда мать ехала? Джейни столько раз думала об этом, но так и не смогла найти ответа. На бескрайних просторах там ничего толком и не было, разве что “Икеа”.) Если бы в тот день она погибла вместе с матерью, в мире не стало бы обеих Джейни. (А разве это было бы так уж плохо?)

Она домотала до самого последнего из сотен объявлений о работе. Отец протянул ей коробку картошки фри. Бросил на клавиатуру лист бумаги, сложенный втрое, – рекламную листовку.

– Решил взять, – сказал он. – В комнате отдыха у нас лежали.

Она взяла листок. На верхней стороне – фотография улыбающихся белых людей, некрасивых и одетых в униформу.

– Что это?

– Да так, ничего. Решил взять для тебя.

– Не надо ничего для меня брать, – сказала она и сунула листовку в щель между диванных подушек.

– Мама была бы рада, если бы ты чего-нибудь добилась в жизни.

– Мама была бы рада, если бы я стала… – Джейни вытянула бумажку обратно и прочитала под фотографией: – “контролером качества продукции птицефабрики”? Это что вообще за хрень?

Иногда, как вот сейчас, Джейни представляла себе умершую Джейни, ту, которая “трагически погибла” вместе с матерью в автокатастрофе. Она видела, как мертвая Джейни парит над землей и смотрит сверху на обеих Джейни: на ту, которая не умерла в Нью-Йорке, и ту, которая не умерла в Айове. Мертвая Джейни была высоко над головами, она называлась “верхняя Джейни”, и сейчас, пока новая Джейни в Айове произносила “контроль качества”, слова, крайне маловероятные в жизни прежней Джейни, верхняя Джейни смогла заглянуть к новой Джейни в голову и заметить, как пять секунд назад мысли ее забуксовали, когда отец произнес слово “мама”. Верхняя Джейни увидела, что слово “мама” впечаталось в разум Джейни, будто приклеенное утюгом. И, возможно, верхняя Джейни увидела прежнюю Джейни там, в Нью-Йорке, и, ну кто знает, вдруг в эту самую секунду у той в голове тоже возникло слово “мама”, потому что, к примеру, ее (их) мать только что вошла в дом, запыхавшись, и теперь стряхивала капли воды с дождевика и начинала что-то рассказывать, а прежняя Джейни смотрела на нее и во весь рот улыбалась. У Джейни в голове мелькнуло, что ведь тут совпали только мысли – и это вообще считается? – и могла ли верхняя Джейни разглядеть настолько тонкую связь между ними, прочную и хрупкую, как паучья сеть, и мысль эта была самая примитивная, та, которая первой возникает в сознании младенца еще до того, как он научится называть ее словом: мама.

– Стабильная работа, – продолжал отец. – Учебу оплачивают. Образование можно получить.

– Ни за что не буду делать то, что делаешь ты.

– Я не это делаю. Там перспектива развития.

– Я уже достаточно развилась, так что пошел ты.

Но как понять, мысли – это считается? Мысли, которые проносятся со скоростью света – мысли вообще похожи на свет? – и сопровождаются таким количеством всякого еще. Мысли – как рыболовные сети, тянут со дна песок и печаль, ил и боль. Она взглянула на листовку.

– У меня нет нужного образования.

– Можно без образования. У меня там знакомая.

– Какая еще знакомая? У тебя нет никаких знакомых.

– Она сказала, что возьмет тебя.

– Знакомая. Твоя новая подружка, что ли?

– Не смешно. – Он откашлялся. – Она дружила с твоей матерью.

День не пробивался сквозь жалюзи, телевизор звякал то победно, то с издевкой, на экране улыбались лица, руки выбрасывались вверх то с искренней радостью, то с напускной, воздух вокруг был полон кислорода, ионов, озона, пыли.

– Твоя мать подрабатывала у нее бебиситтером, когда они были маленькими.

В этот день Джейни почувствовала, с каким значением мигает, зарождаясь внутри нее, каждое слово. Она ощущала, как за ней наблюдает верхняя Джейни.

– Надо только пройти курс подготовки. Всего четыре дня.

Она не сомневалась, что это вот-вот случится, что прямо сейчас родится слово, которое объединит двух Джейни, старую и новую. Обе уже раскрывали рот, готовясь ответить на вопрос. Но о чем сейчас спрашивали у прежней Джейни, которая смотрела, как мать вешает дождевик на стул и капли дождя стекают с него на плиточный пол? Не выйти ли им за дождливым мороженым с фруктами? Не сходить ли в ближайшие выходные в зоопарк?

– Хочешь, я ей позвоню? – спросил отец.

Даже если они произнесут одно и то же слово, Джейни понимала, что значения у него получатся разные: контексты были разные и сами Джейни – тоже разные, но факт пересечения был очевиден, контакт не подлежал сомнению!

Вот только верхняя Джейни не собиралась доставить это удовольствие ни одной из нижних. Она и не думала позволить новой Джейни произнести то самое слово, и не думала допустить, чтобы связь возникла, ремешок защелкнулся. Она хотела утаить это слово от обеих, удержать его в своем крепком кулачке (читай: сердце). Но прежняя Джейни – подлинная, лучшая, та, которая могла бы жить дальше и добиться славы, или по меньшей мере счастья, или по меньшей мере хоть чего-нибудь, если бы не допустила одной-единственной чудовищной ошибки, – та Джейни была из них троих самой сильной. Другие две были лишь тени, тающие в ярком свете. Если кто и мог объединить обеих Джейни, то только она одна. Прежняя Джейни произнесет то, что нужно, и, если новая ее услышит, она произнесет это вместе с ней. Прежняя Джейни приготовилась раскрыть рот. Полет, сознание, время: могло произойти что угодно, даже то, чего никак не могло произойти. Джейни напрягла слух. Она скажет “нет”? Или “да”?

* * *

Кливленд знала ее под именем Оливия. Ей было семь, когда ясным субботним вечером Оливия Флорес впервые появилась у них в доме. Кливленд в это время складывала и разбирала на полу вселенную из пуговиц: галактика Сигара, Андромеда, комета Галлея с блестками. Ее мать склонилась над тем, что получилось:

– Ну-ка, что тут у нас?

Но юная Оливия в платье с турецкими огурцами и с красной помадой на губах едва глянула на пол.

– У Юпитера шестьдесят семь лун, а не десять, как у тебя тут. И ты, кстати, знала, что в открытом космосе абсолютная тишина? Там нет атмосферы, и звуку не в чем перемещаться.

Кливленд уже тогда большинство людей не нравилось, поэтому, когда она бросила черную дыру из крышки от бутылки и выпрямилась, сидя на полу, ее мать облегченно вздохнула.

Оливия пришла в ту субботу и потом приходила еще в несколько последующих суббот и в другие дни недели в безрассудной попытке спасти брак родителей Кливленд (план сработал, но некоторым людям лучше расстаться, чем продолжать жить вместе). Кливленд нравилось собирать детали будильников и прыгать на мини-батуте, но Оливия потащила ее выпрашивать сладости у соседей на Хэллоуин, никому не удавалось увлечь ее этим с тех пор, как девочке исполнилось четыре. Оливия настояла на том, что им необходимо создать группу из бубна и ксилофона, несмотря на очевидное отсутствие у Кливленд способностей. Оливия обучила ее испанским глаголам, таблице Менделеева, вальсу (сохранилось видео, где Кливленд отважно покачивается по застекленной террасе), печальной истории взлетов и падений трудовых прав в этой стране, и как приготовить тако. Оливия была умна, образованна, красива и честолюбива. Рядом с клецкоподобными родителями Кливленд Оливия казалась девочке воплощением всех лучших человеческих качеств. Она приходила посидеть с Кливленд в течение пяти лет – на год дольше, чем представлялось необходимым матери Кливленд (но что плохого в том, чтобы платить человеку за дружбу с твоей дочерью?), а потом бесследно исчезла.

Кливленд получила открытку с высотными зданиями, потом еще одну – со статуей, и больше ничего. Шли годы, она скучала по своему бебиситтеру, до нее доносились слухи о ее далекой жизни (дочь, шумный город), она вспоминала о ней в трудную минуту, плакала, когда узнала о ее смерти. Короче говоря, так ее больше и не увидела.

В тот день, когда Кливленд забрала курицу, в тот оцепеневший день, похожий на все прочие февральские дни в Айове, исполнялся двадцать один год с тех пор, как она видела Оливию в последний раз, – не такой уж и долгий срок, как может показаться. Она по-прежнему пристально наблюдала за тем, как собираются и разбираются вселенные, только теперь они были меньше, и в них не было комет и планет, зато были птицы, экскременты и оборудование, словом, это были птичники. Не такие, как когда-то давным-давно, не старомодные и антикварные, не тот выкрашенный красной краской дощатый домик – национальный символ с курами, стойлом для лошадей и вилами, а птичник наших дней, с мощными машинами, массивными роботизированными суперкомпьютерами, – мегафауна, созданная человеком. В тот день, когда она забрала курицу, Кливленд стояла перед одним из таких птичников: длиной в четыреста восемьдесят футов, почти полтора футбольных поля или четыре самых крупных динозавра из всех, что когда-либо ходили по нашей планете, выстроенных друг за другом (ей нравился этот образ), одна только эта махина пропускала через себя сорок миллионов яиц в год – нормальная цифра для птичников такого рода, но для кур – рекордная яйценоскость в истории.

Ветер с воем носился над полями. Холодное солнце, как могло, пробивалось сквозь серость. Кливленд недавно повысили и назначили главным инспектором птицефабрик Айовы. Инспекция: контроль использования передовых технологий, обеспечивающих безопасность потребителя и правильные условия содержания кур, навигация по звездам на карте технических требований. Даже в семь лет Кливленд была сильна в играх, где требовалось четкое следование правилам и схемам: рисованию предпочитала сборку пазлов, а дочкам-матерям – таблицу умножения. Должность была ну прямо для нее.

Через пять минут она заберет со Счастливой семейной фермы Гринов курицу, и ход ее жизни навсегда изменится (но она еще не знала, что вот-вот это сделает).

– Простите, у вас найдется минутка?

Это было три недели назад, на ее первой встрече с начальником регионального управления. Кливленд подняла со стола планшет.

– Я хотела бы предложить кое-какие идеи.

Он мигнул в свой экран, а потом – снова на нее.

– Давайте.

У нее были идеи об обучении фермерских работников. О журналах кормления кур. В описании новой должности значилось “пересматривать и дорабатывать инструменты и шаблоны инспекции”.

– Санитарные меры ненадежные, – начала она и ткнула в планшет. – И вообще, извините меня, пожалуйста, но весь контроль транспортных перевозок – сплошная показуха.

Она яростно тыкала в планшет, перематывала страницу за страницей.

– Далее – требования относительно пространства в клетках.

А еще была секция освещения, секция помета и секция подрезки клювов.

Начальник, однако, задумчиво потирал лицо.

– Кливленд, простите, я вас перебью, – сказал он и уронил руки на стол. – Вот не зря я с самого начала сомневался. Мы ведь все это уже проходили. Вы нам обещали.

– Но в интересах точности проверки… – начала она.

– Это не входит в ваши обязанности. Вы должны отчитываться о том, что соответствует или не соответствует стандартам. Решение проблем в круг ваших задач не входит.

Она опустила планшет. Поняла, что будет дальше.

– Чем мы здесь занимаемся, Кливленд?

– Кормим страну, сэр.

Он с довольным видом откинулся на спинку кресла.

– Яйцо – идеальный питательный продукт. – Он легонько крутанулся в кресле. – Белок, витамин D, B_12. Польза для мозга и костей. – Приложил палец к виску. – Сила и интеллект. Дюжина яиц – и вот уже бедняк питается не хуже богача. Американская мечта, Кливленд. Демократическое решение. – Он высоко задрал брови. – Подними цену на яйца, и семья бедняка потеряет возможность нормально питаться.

Вот только она сомневалась, что бедняк обрадуется, когда узнает, что контроль качества, на который он полагался, на самом деле…

– Это наука, Кливленд. Забота о людях. Этика выживания. Поддержание существования цивилизации.

– Ясно, – сказала она.

– Вот и хорошо. Чтобы это было в последний раз. – Он перевел взгляд на монитор. – Это все? Можем расходиться?

Она шагала обратно по коридору, и пропасть между нею и начальником заполнялась ковром и гипсокартоном. Она шла через эту брешь, и с каждым шагом разрыв становился все шире. Тихонько пискнул телефон.

Джейни записалась на обучение.

Оливия, галактическое создание. Исполненная свободы и огня, которых была начисто лишена Кливленд, как бы усиленно она ни пыталась научиться этому, зазубривая, имитируя, снова и снова повторяя. Оливия на ее месте наверняка нашла бы, что сказать. (Оливия поднимает подбородок, взмахивает волосами, выпрямляется в полный рост, открывает рот…) Кливленд – ну, боялась – это громко сказано, но ее беспокоила предстоящая встреча с дочерью Оливии. Ей бы очень хотелось соответствовать.

Три недели спустя Кливленд шла вдоль ряда птичников, который можно было разглядеть с самолетов и даже с космических кораблей. Земля на горизонте громоздилась, вырастала слоями. Силосные башни тянулись к небу. Кливленд только-только закончила ежегодную инспекцию фермы Гринов. Портфель тянул к земле старомодным электронным оборудованием сомнительного, а то и вовсе бессмысленного назначения. На пороге конторы сам Грин помахал на прощанье и запер за ней дверь. Кливленд без особого энтузиазма помахала в ответ. (Все знали, что его сестра сбежала и стала защитницей прав животных.) Она села в машину, скатилась с небольшой подъездной дорожки. И тут заметила впереди размытое белое пятно. Сбавила скорость. Чуть светлее серой земли и совсем крохотное.

Курица шагала по дороге, как будто просто пришло время взять и уйти.

Курица за пределами птичника. Это, пожалуй, можно счесть нарушением требований содержания птиц.

Сидя за рулем, Кливленд рассматривала курицу. Вселенная – полная темноты, тишины и грязи – существовала благодаря совпадению, свободе воли, ошибке. Но в птичнике ошибка означала крах. Если у кур есть возможность выбраться наружу, значит, у другой живности есть возможность проникнуть внутрь, распространить болезни, погубить половину американских потребителей яиц и так далее. Теперь придется возвращаться и объяснять фермеру, что у него тут налицо нарушение биобезопасности. Придется переделывать бланк ревизии, вычитать два балла в строке “Безопасность помещения и контроль доступа на территорию”, заново подписывать, оформлять запрос на внедрение корректирующих изменений, заполнять бланк “Схемы биобезопасности”, пересохранять то, что…

А можно просто объехать птицу и убраться отсюда восвояси.

Кливленд посмотрела на курицу, уставилась в самую ее середину.

В мысли камнем ворвалась Оливия. (Оливия указывает пальцем с голубым маникюром в сторону лобового стекла, оборачивается с возмущенным лицом к начальнику и говорит…)

Может, именно это стало решающим фактором, а может, и не это. Человеческий разум – загадка.

Курицы пребывают в постоянном движении. Они не застывают на месте, как кролики. Не смотрят тебе прямо в глаза, не мигая. Их глаза вращаются независимо друг от друга, фокусируясь одновременно на множестве объектов. Склоняя голову набок, они делают целую серию снимков с разных ракурсов. Но эта курица остановилась. И “встретилась” взглядом с Кливленд.

Кливленд съехала на обочину, выключила двигатель и вышла из машины.

* * *

Курица, одна-одинешенька, шагала прочь от восьми теряющихся в полутьме агрегатов Счастливой фермы Гринов. Первые ее шаги по земле, а не по металлической сетке. Где ее мать? Ей едва больше года, сирота с первой трещины в скорлупе. Кто знает, куда она направлялась (зачем курица переходит дорогу?) и “думают” ли вообще курицы о таких вещах, как расстояние (конечно, думают – не совсем так, как мы, но похоже). Такую курицу стоило поддержать. Не всякая промышленная птица, впервые выбравшись из клетки, решится шагнуть в холодную свободу после того, как всю жизнь провела за решеткой. Большинство прижмется к стене под навесом или спрячется в кустах, надеясь поскорее снова оказаться внутри, чтобы не стать жертвой черт знает чего – неба и всякого зла, которое в нем наверняка таится. Рожденные для страха, можно так сказать. Но вот вам пожалуйста – предприимчивая (неосмотрительная?) курица, Буааак – так она себя называет. Все цыплята, курицы, вообще все птицы называют себя и друг друга особыми индивидуальными видами чириканья – иначе говоря, именами.

Как же это Буааак вляпалась в такое затруднительное положение?

Или, если точнее, как она ухитрилась из него выпутаться? (Затруднительное – это скорее положение ста пятидесяти тысяч кур-несушек, которых она оставила там, в птичнике. Как все эти прочие куры вляпались в такое?)

В предвечерний промозглый час мелкими шажками бежала она по дороге.

* * *

Любой другой главный инспектор оставил бы курицу в покое и уехал. Но Кливленд Смит была не понаслышке знакома с беговой дорожкой и стерла не один тренажер для бега. Три года подряд она занимала первое место в Забеге на башню Хэнкок, для которого инспекторы со всей страны собираются в последний день ежегодной конференции в Чикаго и наперегонки взбираются на 94-й этаж небоскреба. В общем, бегать она умела.

Курица оказалась быстрой. Она шныряла и петляла, но Кливленд загнала ее в угол у эстакады для мойки колес и поймала. Она держала птицу согласно методическим указаниям Союза производителей яиц: одна ладонь – под грудью, другая захватывает обе лапы, для надежности поближе к туловищу. Она зашагала обратно к конторе, чтобы вернуть курицу и прочитать лекцию о соблюдении стерильности фермы.

И вдруг засомневалась. Курица, побывавшая снаружи, вернуться в курятник уже не может. Работник фермы ее усыпит. Отличную курицу, шуструю. Тут бы нужен карантин. Ветеринарный кабинет на каждой ферме и врач-ветеринар на полставки, не такая уж безумная идея, если учесть, что на каждой ферме содержатся миллионы птиц.

Начальник регионального управления поднимает руку.

– Кливленд, простите, я вас перебью.

(Оливия в цветочном платье и кроссовках бросается за улетевшим мячом, победно поднимает его над головой и с улюлюканьем бросается вниз по ступенькам трибун.)

Она положила курицу на заднее сиденье и завела мотор.

Ха-ха! Вот она мчится в направлении города (конечно, на предельной допустимой скорости) с кудахтающей курицей на заднем сиденье. Глупая птица свалилась на пол. Земля за окном цвета песка, небо – каменного оттенка, и только Кливленд внутри раскрашена, как мультипликационный персонаж, она – вжих! – уносится прочь. Смотрите, как она исчезает вдали.

Она сидит в машине у своего дома. Стены, газон, соседние дворы – все размытого оттенка середины зимы, цвета искусственно поддерживаемой жизни. Ее вдруг осенило: а как она объяснит появление в доме полудохлой курицы? (Да, у нее есть муж, хороший человек, администратор приемной комиссии местного техникума, специализирующегося на том, чтобы заталкивать молодых людей в особые прорези, пока они едут по конвейеру, и возвращать обратно упакованными и сертифицированными.) Он вернется домой через час и решит, что она сошла с ума. Кливленд оглянулась на заднее сиденье. Курица была тощая, как будто недоразвитая, половины перьев не хватает, грязная, истерзанная клеточным содержанием, как все они там. Это ведь могут счесть за воровство.

Она занесла курицу в гараж, расчистила для нее немного пространства, налила воды в консервную банку и поставила тарелку с салатными листьями. К тому моменту, когда муж вернулся с работы, Кливленд уже сидела с раскрытым ноутбуком на диване. Паника колотилась в груди, дышать приходилось прерывисто. Речь тут явно шла о нарушении закона “Эг-Гэг”[1]. Ее могут уволить. Ну что ж, она скажет, что ферма Гринов сама нарушила правила. У нее было полное право конфисковать курицу. Но, конечно, остальным это вряд ли будет настолько очевидно. Так что же ей теперь делать? Не может же она просто привезти курицу обратно на ферму и вернуть ее в клетку посреди ночи, чтобы там ее расклевали в клочья и инфекция распространилась по всей Америке.

Муж опустил на пол сумку со спортивной формой.

– Как будто курица где-то кудахчет?

Кливленд похолодела.

– Может, Клейборны завели кур?

– Нарушение зонирования, – сказал он. – Напишу в жилищный комитет.

Кливленд включила телевизор.

Она лежала в постели с открытыми глазами и прислушивалась, а муж дышал рядом. Выход был только один: отвезти курицу в местное управление защиты прав животных. В конце концов, сестра фермера Грина как раз там работает. Так что это практически то же самое, что вернуть курицу хозяевам. Она встала и пошла в гараж. Курица пролила воду на пол и сидела, нахохлившись, под велосипедами. Кливленд опустилась на четвереньки, выудила ее оттуда, посадила в картонную коробку и повезла в офис управления, расположенный в тихом центре. Кливленд имела дело с защитниками прав животных только однажды – на ежегодном празднике День на ферме, когда несколько тинейджеров в рваных джинсах и футболках с воззваниями раздавали всем истеричные листовки. Составленные так невнятно, что речь в них могла идти о чем угодно, от разрушенной церкви и умирающей аптеки до поддержки провального политического кандидата. Она достала коробку из машины и подтолкнула к их двери.

Потом отправилась домой и написала защитникам животных анонимное сообщение. Приветствую. Вас ждет подарок.

На экране вспыхнул ответ.

Кто же это стал нашей феей-крестной?

Она написала:

Выгляни на крыльцо, дорогая Золушка.

Надеюсь, там не что-нибудь такое, из-за чего нам придется вызвать полицию.

Кливленд захлопнула ноутбук.

Они что, правда могут вызвать полицию из-за курицы?

Она поспала не больше часа, встала до будильника, муж еще не просыпался. Поехала на работу, спряталась в кабинете и работала над систематизацией данных. Слышно было, как один за другим появляются коллеги, заходят в комнату отдыха и выходят, здороваются друг с другом. Наконец она все-таки проверила, больше терпеть не было сил. И – да, защитники животных прислали новое сообщение.

Мы видим твой IP-адрес.

Они смогут узнать, кто она?

Раздался стук, и дверь распахнулась.

– Оливия, – выдохнула Кливленд.

Девчонка была одета во что-то вроде кофты с капюшоном, на голове – узлы из волос.

– Умерла, – отозвалась она. – Внезапно. ДТП.

Дочь.

* * *

Оливия нарочно перестала общаться? Кливленд все эти годы ломала себе голову. Она была странным ребенком, что правда, то правда, но ведь до нее Оливии ни о ком не доводилось заботиться. Она представляла себе, как Оливия приезжает в Нью-Йорк, запрокинув голову, смотрит на небоскребы, держит ладонь на животе и думает о Кливленд, своем подопечном ребенке, единственном доказательстве того, что она уж как-нибудь с этим справится.

С другой стороны, у Оливии тогда забот хватало. Одна, в огромном городе, в восемнадцать лет, без денег, умная, но без дипломов и аттестатов, и к тому же вот-вот появится малыш. Наверняка у нее не было времени читать, а уж тем более отвечать на многочисленные имейлы, которые отправила ей Кливленд. Кливленд писала, и писала, и писала, и наконец перестала. С чего она решила, что в сердце бебиситтера для нее навсегда останется место? Она ведь была для Оливии работой, а не сестрой, не племянницей и не подругой.

Как-то зимой позвонил отец ребенка. Оливия тогда уже полгода как умерла. Сказал, что дочь живет у него. И что ей надо немного помочь.

Кливленд переполошилась, боялась все испортить, поэтому пока отложила, ждала нужного момента, ничего не делала.

Она ухватилась за край стола.

– Пять лет назад, – сказала девчонка. – Почти шесть.

Кливленд была так ошарашена, что не могла сосредоточиться.

– Меня проинформировали о ее смерти, но встреча вам назначена на следующей неделе.

– Я поменяла дату.

– Я не получила подтверждения о том, что вы окончили курс подготовки.

Девчонка сердито нахмурилась. Она напоминала не то выпускника детдома, не то подростка, который только что вышел из колонии для несовершеннолетних. Но в то же время была так сильно похожа на мать.

– Ну, я его окончила. В прошлый четверг, – сказала она. – Об этом вас не проинформировали?

Кливленд с ней что, спорит? Надо взять себя в руки.

– Начнем завтра.

– Так вы меня берете?

– Приветственный набор для новых сотрудников получите на стойке администратора.

Девчонка вышла, поскрипывая кроссовками (Оливия играет в звездолет в бывшем амбаре, Оливия стряхивает листья и веточки с ее одежды…). Сердце Кливленд бешено колотилось. Она совсем не так хотела начать. Развернула кресло и подкатилась обратно к компьютеру. Еще одно сообщение от защитников.

Она понимала, что не надо его читать, но все же прочла.

Понимала, что не надо на него отвечать, но ответила.

На следующий день дочь Оливии снова пришла, и Кливленд, дрожа и заикаясь, посвятила ее в курс дела: рассказала про задачи и цели Союза производителей яиц, про историю сертификации кур-несушек США, про Пять Свобод, предоставляемых курицам. Она слышала собственный голос, механически выдающий сухую информацию, видела, какими скупыми жестами она сопровождает свои слова. У Оливии периодическая таблица звучала как песня, а тригонометрические уравнения она рисовала краской из баллончика на стене гаража (к ужасу родителей Кливленд, которые были уверены в том, что это символы уличных банд). У Оливии и контрольно-ревизионная проверка оказалась бы чем-то веселым.

Кливленд выдала девушке форму, доску-планшет, простейший ноутбук и целую стопку бланков и папок для бумаг.

– Завтра проверим, что ты уяснила.

Тем временем, как ни абсурдно об этом говорить, сама она ввязалась в войну с активистами из защиты прав животных.

Где вы взяли эту птицу? На вас следует подать в суд за халатность.

Вообще-то это ваша птица.

Да хрен бы там! Никакая она не наша. Широко распространенное концептуальное заблуждение homo sapiens заключается в том, что мы полагаем, будто одно живое существо может быть собственностью другого.

Она написала им снова три дня спустя, прикрепив к письму двенадцать снимков кур в ржавых клетках, которые она сделала (нелегально, на телефон), пока Джейни Флорес снова и снова ошибалась в измерениях пространства в клетках.

Вот, можете сделать себе календарь на весь год.

Мы занимаемся расследованием жестокого обращения с животными, а не присматриваем за чужими птицами. Если вы тоже задумали провести подобное расследование и вам хватит на это воли и смелости, в чем лично мы очень сомневаемся, приходите и поговорите с нами лично, а не посредством телефона.

Вот тогда-то она украла еще двух куриц. Поехала на Семейную птицеферму Андерсонов, подхватила птиц и оставила их в коробке с запиской.

Там, откуда эти две, еще два миллиона таких же. Я делаю вашу работу за вас. Вы вообще на чьей стороне?

Они снова написали.

Ах простите, что мы не прыгаем от радости, когда незнакомцы оставляют у нас под дверью птиц, чтобы мы о них заботились. Спасение единичных куриц – это идиотизм. Если вы отказываетесь работать на наших условиях по причине, таящейся в вашей мятежной душе, если вы облегчаете себе совесть, забрав двух кур и оставив остальных страдать и умирать (мы уж молчим про то, что каждый год их страдает и умирает по десять миллиардов), отвозите их вот по этому адресу, а не к нам.

Это был очень далекий адрес, в шестидесяти милях от города, один из тех приютов для животных, которые располагаются вдали от трассы. Кливленд нашла его в интернете и листала изображения, вид сверху, пока Джейни Флорес сидела напротив в переговорной фермы Андерсонов и листала журнал кормежки – слишком быстро, чтобы определить, все ли требования соблюдены.

Два дня спустя Кливленд поехала на Семейную птицеферму Спиллмана, где занималась инспекцией каждый год вот уже пять лет. Она вошла на территорию фермы с сумкой вроде тех, с какими ходят за продуктами, и подхватила шесть куриц прямо с пола – здесь куры содержались без клеток.

Вы начинаете выводить нас из себя, – написали они. – Поскольку вы отказываетесь представиться, мы возьмем эту заботу на себя. Мы установили камеру видеонаблюдения, приобретенную на наши скромные и чрезвычайно ценные средства. Она прекрасно работает, так что имейте в виду: теперь мы увидим все, что вы станете делать, когда явитесь к нашей двери – неважно, нарядитесь ли вы для этого в фермерскую спецодежду или в темное одеяние революционера-защитника животных.

После этого она некоторое время кур не забирала.

А потом не выдержала и забрала еще трех.

– Джейни, посмотри вокруг.

Они стояли среди углов, которые редко встретишь в природе. Восемнадцать птичников. Кучка вспомогательных построек. Девушка продолжала смотреть в землю перед собой. Тусклое солнце.

– Видишь ли, Джейни, это история американской изобретательности. Современная ферма по производству яиц – идеально отлаженный механизм.

Кливленд произносила эту речь двенадцать раз в год – на занятиях по подготовке и на встречах “4-H”[2], спонтанно организуемых местными общественными объединениями.

– Курица, предоставленная сама себе, сносила не больше тридцати яиц в год. Яйца были роскошью. – Она указала на птичник.

– Эти куры сносят ежегодно по двести семьдесят яиц каждая. Знаешь как? Благодаря одному научному открытию.

Она остановилась и, прищурившись, посмотрела на девушку.

– Выпрямись, Джейни. Сутулясь, научного прогресса не добьешься.

Девушка едва заметно распрямилась.

Джейни Флорес. Тихая (угрюмая?), невыразительная (несообразительная?) и с невыносимой привычкой вечно двигать молнию на куртке с капюшоном вверх и вниз, вверх и вниз – на куртке с капюшоном, которую она отказывалась снимать и носила поверх формы, что делало ее похожей на проблемного подростка (а может, она таковым и являлась?). И все же каждый раз, когда она оборачивалась и Кливленд видела ее лицо с нового ракурса, ее охватывала нестерпимая нежность и желание защитить.

– Свет. Этим открытием был свет. – Кливленд зашагала дальше и продолжала: – В тридцатые годы американские ученые выяснили, что сигналом для организма курицы о том, что пора нестись, является свет. Долгий световой день – значит, весна и время для яиц. Короткий день – значит, зима и отдых. Чем больше света, тем больше яиц.

Девушке просто не хватает дисциплины, участия, заботы.

– Ученые стали подсвечивать помещения с курицами, и, как и следовало ожидать, те продолжили нестись.

Она снова указала рукой на птичники.

– Дай им достаточно света, и эти куры будут нестись и нестись беспрерывно. Что ты на это скажешь?

– Еще одна победа человечества, – мрачно ответила Джейни.

– Американцев, – поправила ее Кливленд.

* * *

Все эти недели Джейни с волнением ожидала встречи с женщиной, с которой когда-то нянчилась ее мать. Она боялась ей не понравиться. Пыталась припомнить, мелькало ли ее имя хоть раз в рассказах матери – женщину звали Кливленд, классное имя! – и осознала, что память о матери постепенно стирается. У нее почти ничего не осталось от матери – всего-то чемодан, набитый старой одеждой, две картины, пригоршня украшений и три голосовых сообщения, которые она аккуратно копировала с каждой фотографией на всякую техническую новинку. Так много было безвозвратно потеряно.

Она пыталась выйти на связь с прежней Джейни. Спроси у нее, мысленно обращалась к ней новая Джейни. Спроси у мамы про Кливленд.

Она лежала в своей комнате в квартире отца и пыталась представить себе, что за человек эта Кливленд. Веселая, энергичная, умная. Она выросла в прерии, и Джейни рисовала себе образ здоровой девушки с косичками, в сандалиях, наигрывающей что-нибудь на акустической гитаре. Джейни понимала, что не следует об этом думать, но представляла себе, как они вдвоем идут в поход, перебираются через бурные реки, отважно шагают через лес, сидят у костра, и Кливленд рассказывает, как мать Джейни была подростком, она даже изображает разные голоса. И Джейни хохочет до слез! А потом Кливленд протягивает руку, заправляет прядь волос Джейни за ухо и говорит: “Она бы так тобой гордилась”, – и Джейни начинает плакать. Кливленд обнимает ее за плечо, как обнимают старшие сестры, и говорит: “Давай-ка придумаем для тебя план. Не вечно же ты будешь заниматься этим!” – и машет куда-то в направлении конторы, в которой они работают (работа как таковая в сценарии вообще не фигурировала). На этом месте фантазия Джейни буксовала, потому что ведь сама Кливленд именно так и поступила. Осталась в Айове, устроилась на эту работу и даже стала здесь начальницей! Джейни бросалась ее защищать. В случае с Кливленд это вполне объяснимо, потому что… потому что… потому что… тут Джейни опять притормаживала, но потом спохватывалась: ну конечно, Кливленд – мать-одиночка! Она одна растит ребенка и при этом замечательно выполняет свою работу (совсем как мать Джейни!). У воображаемого костра возникала маленькая девочка с наткнутым на палочку комочком зефира. Они втроем исследовали непроходимые леса региона пяти смежных штатов, ходили по озерам на каноэ, лазали по пещерам. И теперь, когда Джейни интегрировалась в эту новую маленькую семью (тетя Джейни!), появилась новая новая Джейни: обрезанные шорты, волосы, подвязанные банданой, студентка экологического факультета университета штата (Джейни никогда особенно не интересовалась природой, но рядом с Кливленд от всей души полюбила планету), которая на выходные приезжает домой к Кливленд и ее дочери (Олив!).

Она так давно не думала о том, чтобы сделать что-нибудь здоровое. Интересно, сможет она пойти на такое ради этой женщины, если понадобится? Она постарается, изо всех сил.

Курс по подготовке инспекторов был просто ужасен: четыре долгих дня презентаций в пауэр-пойнте, в конце каждой – картинки ухмыляющихся куриц, как будто на дворе опять 1999-й, самые скучные часы во всей ее жизни и в то же время неимоверно сложные часы. Одни термины чего стоят: “освобождение птичника” (т. е. уничтожение кур сотнями тысяч), “принудительная линька” (т. е. сокращение питания настолько, чтобы куры просто не подохли с голоду), “сертификация” (допущение, точнее, требование выполнения целого ряда злодейств), “Союз производителей яиц” (белые мужчины средних лет, которые всем этим заправляют).

Она как будто попала в квест, где полагается пройти испытание скукой в надежде в один прекрасный день достичь просветления, и вот наконец путь пройден… Джейни была не в силах дольше терпеть и перенесла собеседование на пять дней пораньше. И поехала по указанному адресу. Здание кубической формы в ряду других зданий кубической формы, офисный “парк”, акры асфальта. Вместо деревьев – указатели, подсказывающие, как добраться до отдаленных уголков. Девушка на ресепшне указала на дверь кабинета Кливленд. Джейни постучалась и вошла. Бледная женщина за письменным столом побледнела еще сильнее.

– Оливия?

Джейни растерялась.

– Умерла.

Дальше все становилось только хуже. В первый день Кливленд усадила Джейни за стол, а сама ходила взад-вперед перед белой доской и вещала что-то на тему “долга”. Десять минут ушло на изложение правил обеденной комнаты для сотрудников. Джейни от удивления ни слова не могла сказать. Кливленд дала ей “домашнее задание”.

В последующие несколько дней они выезжали на проверку. Джейни мрачно напяливала на себя форму, сидела в люминесцентном свете фермерских офисов и листала документацию, а потом под дождем тащилась за Кливленд в птичники, где они ходили вдоль рядов кур. Почти все фермерские работники были латиноамериканцами. Несколько раз кто-то пошутил с ней на испанском, но она ни слова не поняла. Она чувствовала себя отчаянно нездешней и потерянной. Птичники были просто огромные и выглядели совершенно нереально, как в фантастических фильмах, к тому же там мощно воняло химикатами и аммиаком.

И Кливленд оказалась странной. Лицо без всякого выражения. Голову поворачивает как-то резко и как будто с трудом. Откуда в тупых мозгах Джейни вообще взялось, что Кливленд может быть какой-то другой, а не вот такой? Эта “Кливленд”, адепт посредственности и заурядности, нелепая тетка в форме, скованная, с аутичным помешательством на выполнении требований, названная в честь американского президента, который вообще ничего не сделал, причем два раза[3]. Женщина, искренне полагавшая, что эти отвратительные сараи – идеальное место для того, чтобы держать там птиц, как будто это какие-нибудь газонокосилки или телевизоры. Не назови Кливленд на собеседовании имени матери, Джейни решила бы, что ее по ошибке отправили не к той женщине.

Что-то с ней было не так. Дерганая, скрытная. Жила в уродливом доме – Джейни в жизни не видела такого уродства: с пластиковыми жалюзи на окнах и пластиковой же обшивкой на стенах, местами отошедшей. Никаких детей, только вялый муж, который уже начал лысеть. Джейни поспешно пригнулась к рулю, когда Кливленд вышла из дома с мусорным ведром.

Она была в отчаянии. И зачем только она придумала себе такую Кливленд, которая теперь была напрочь разрушена, зачем позволила маячить где-то на краях сознания чувству, похожему на надежду. Она потеряла форму в прачечной самообслуживания, потеряла папки для проверок – на одной из бескрайних ферм (положила куда-то и забыла про них, вспомнила только, когда Кливленд посмотрела на нее с подозрением час спустя), потеряла всякий интерес к Кливленд, потеряла способность притворяться, что ей интересно, а теперь все шло к тому, что и работу она может потерять.

Другими словами, Джейни даже не стала спрашивать Кливленд про мать.

– Спасибо большое, – сказала она отцу. – Теперь я вечно буду замерять уровень аммиака и отчищать помет с кроссовок. Мне уже даже снится, что я воняю.

И потом добавила:

– Мама с ней, наверное, всего раз или два сидела, да? Они небось толком и знакомы-то не были.

Он омерзительно пожал плечами.

– Какая разница?

– Есть разница.

– Тогда, может, у нее и спросишь?

* * *

А однажды она увидела, как Кливленд пользуется в птичнике телефоном. Один раз, потом еще. Запрещено, но кому какое дело. И опять. Наверное, сообщения читала.

Вот только ни хрена подобного…

Джейни была так разочарована в Кливленд и так упивалась своим разочарованием, что могла запросто все прозевать.

Кливленд записывала птиц на видео – нарушала принятый в штате Айова закон “Эг-Гэг”, о котором Джейни сквозь сон слышала на курсе подготовки и который, насколько она поняла, карается каким-то там наказанием или тюремным, что ли, заключением и штрафом. И вот Кливленд, такая, фотографирует – и не хорошеньких пушистых цыпочек, а вусмерть упоротых кур. Кур, которые толпятся за сеткой, с кровавыми ранами, с выпавшим яйцеводом, дохлых кур, окровавленным ворохом сброшенных в мусорный бак. Джейни наблюдала за этим неделю. Кливленд вела тайное расследование. Кто бы мог подумать. Ну и ну. Гениально. Джейни была впечатлена. Она даже немножко испугалась: надо быть реально чокнутой, чтобы вот так запросто делать такое. Кливленд, видимо, совсем того.

И еще птичье дерьмо. Его она тоже фотографировала.

Однажды в полночь Джейни сидела в машине рядом с домом Кливленд, наполовину укрывшись за каким-то мини-фургоном, вся улица – погружена в темноту, ни одного горящего окна, ни одного проблемного подростка, выбирающегося из окна. Она дремала, запрокинув голову на спинку кресла, и глаза оставила открытыми только на тонкую щелочку. А потом разом проснулась и подскочила, когда увидела, как входная дверь распахнулась и Кливленд вышла на лужайку – по сиянию росы торопливо кралась смутно различимая в темноте фигура. Кливленд села в машину и поехала. Джейни подождала немного и тронулась за ней, держась на расстоянии одного квартала. Когда Кливленд свернула налево на трассу 54, Джейни поняла, куда она направляется. Переждав десять минут на парковке забегаловки “Джек ин зе Бокс”, Джейни поехала на ферму, на которой они в тот день были с проверкой. Там-то она и обнаружила машину Кливленд – через дорогу от самого дальнего птичника. Джейни припарковалась на безопасном расстоянии, надела шапку и перчатки и в темноте зашагала по дороге. Принялась ждать, и ее дыхание в холодном воздухе собиралось в клубы и поднималось вверх.

Аммиак, темнота, вентиляторы, как самолет, идущий на взлет. Кливленд появилась из птичника с мешком в руках.

Убийственно прекрасная ночь! Крошечная фигурка Кливленд на фоне гигантского птичника! Свет, идущий из помещения, опалял ее сзади, озарял сиянием. Шум вентиляторов звучал как “ом”. Кто она такая, эта женщина? Чем таким заразила ее мать Джейни столько лет назад? Тем самым непокорным духом, который саму ее заставил покинуть этот город, а Джейни заставил сюда вернуться? Огонь ее матери, ее деда – не его ли отблески видит она сейчас? Джейни уже полагала, что зашла в тупик, но теперь…

Кливленд захлопнула дверь и исчезла. Джейни ждала. Увидела, как полоска тени рассекла темноту.

Джейни подошла сзади. Кливленд стояла, склонившись, над задним сиденьем, пара кур выбиралась из мешка.

Кливленд могли уволить. Ее могли арестовать. Она могла сесть за решетку. Ее могли заподозрить в биотерроризме. Ее могли…

– Эй, – сказала Джейни.

От неожиданности Кливленд подскочила. Выронила из рук пустой мешок. С угрозой захлопнула заднюю дверь.

– Чего тебе?

Она была в гребаной форме.

– Зачем вы это делаете? – спросила Джейни.

– Что делаю? – спросила Кливленд.

* * *

Внутри: вселенная птичника. Голые сталь и бетон, семь бесконечных рядов клеток взмывают вверх на двадцать пять футов, восемью двухэтажными ярусами. Цепная система подает корм, сеть конвейеров увозит помет. Мощные вентиляторы гонят по помещению и выдувают наружу угарный газ, сероводород, аммиак, пыль. Двадцать тысяч тусклых лампочек располагаются на равных интервалах и напоминают исполинскую новогоднюю гирлянду, солнце садится и поднимается по таймеру. Сто пятьдесят тысяч куриц стоят и ждут – чего? кого? А мимо, по широкому конвейеру, проплывают яйца.

* * *

– Зачем вы их забрали?

Курицы в машине закудахтали, но Кливленд и глазом не повела.

Психопатка, подумала Джейни.

– Джейни, я делаю свою работу. В этом разница между тем сотрудником, который продвинется по службе, и тем, из которого ничего не выйдет.

Чокнутая настолько, что, возможно, даже опасна.

– Давай, звони в управление. Я дам тебе номер.

– Нет, спасибо.

– Давай, давай.

– Нет, не хочу.

Рев вентиляторов.

– Ладно.

– Ладно.

Психопатка открыла дверцу машины.

– Эй, – снова позвала Джейни.

Кливленд обернулась.

– Сколько раз моя мать приходила с вами посидеть, когда вы были маленькой?

– Раз триста или четыреста. – Она села в машину. – И не такой уж я и маленькой тогда была.

Машина двинулась с места, и Джейни поехала за ней.

* * *

Они с Кливленд начали похищать птиц вместе. Приезжали задолго до рассвета, за несколько часов до того, как появлялись первые работники птицефермы, и через несколько после того, как уходили последние, когда казалось, здесь нет больше ничего, кроме гула машин, кудахтанья и вони, и территория освещалась одним лишь сиянием охранных ламп. Невидимый горизонт, прямые линии дорог, вспарывающие темноту. Джейни и Кливленд парковались у одного из птичников, выбирались из машины, одетые в инспекторскую форму – Кливленд настаивала, что одеваться следует именно так. Они шли через птичники, Кливленд яростно записывала “несоблюдения”: заклинившие ремни конвейера, переполненные клетки, кошка, вышагивающая по проходам. Кливленд говорила, если их накроют, беседовать с ними, чур, будет она сама. Джейни говорила: “Уж будьте добры”. Ах, как бы ей хотелось это увидеть. За такое и за решетку сесть не жалко. Они хватали сразу дюжину, по шесть тощих куриц на один грубый мешок, машину вели по очереди, в три часа ночи были уже далеко, и куры сидели, прижавшись друг к другу, на полотенцах на заднем сиденье.

Доводилось ли им поговорить о матери Джейни? Почти нет. Однажды, пока они были в птичнике, пошел снег. Они вышли в метель, настолько густую, будто пытаешься что-то разглядеть сквозь белую грязь. Не было видно вообще ничего. Ни дороги, ни здания, ни машины. Фонарики освещали один только снег и ничего больше. Плутая, двинулись сначала в одну сторону, которая казалась многообещающей, потом в другую, мешки все больше намокали и тяжелели (курицы могли находиться в мешках только очень недолго, иначе они умирали: такое уже случалось), ноги месили слякоть, Джейни чертыхалась и дрожала. Кливленд остановилась и посветила на нее фонариком.

– Джейни Флорес, сколько можно просить: выпрямись. Твоя мать говорила, что даже самую скромную работу надо делать так, будто выполняешь ее по заданию президента Соединенных Штатов. Ты разве стала бы вот так сутулиться перед президентом?

Джейни ахнула. Мать действительно так говорила. Она расправила плечи. Они шли еще довольно долго. Наконец нашли машину и забрались внутрь.

Кливленд: “Джейни, и у математиков, и у инспекторов яичных птицеферм цифры одинаковые. А ну-ка проверь подсчеты”.

Мать Джейни: “Дорогая моя, и у королевы Англии, и у бруклинских девчонок хорошие манеры одинаковые. А ну-ка высморкайся!”

Кливленд: “Окно-то закрой. Думаешь, курицам приятно? Болтаются там, как шарики в лототроне!”

Мать Джейни: “Закрой окно-то. Чего мы болтаемся, как шарики в лототроне!”

Джейни так и не привыкла к шуму птичников. Клацающие механизмы, скрип ленты конвейера. В этих помещениях даже свет – и тот был слышен. Она пускалась в долгий путь до середины ряда, и на смену вентиляторам приходил беспокойный шум десятков тысяч кур – не то гул, не то стон. Звук достигал ушей слоями – иначе, пожалуй, не опишешь. Верхний слой представлял собой квохтанье и рыдания ближних рядов кур, а самый глубокий – тихое воркование, доносящееся изо всех углов лабиринта. Она задирала голову и сквозь железо видела второй этаж, идентичный первому. Садилась на корточки и видела у своих ног нижний ярус птиц, сама стиснутая между двух шумных стен, сплошь из прижатых друг к другу кур, из сотен голов, торчащих наружу по всей высоте клеток, куда ни посмотри. В тумане куриной пыли не видно было, где этот ряд заканчивается. Немыслимый контраст, крошечное против огромного, экзистенциальная победа размера.

Некоторые фермы были огорожены колючей проволокой, другие закрывались на кодовые замки. В некоторых на горизонте ездила машина охраны. А в других вообще ничего не было, если не считать погнувшейся таблички, запрещающей вход. Кливленд научилась обходить все эти препоны. Прямо-таки виртуозно, честное слово. Если птичник был заперт (большинство не запирались), она знала, где хранятся ключи. А если не знала, то заглядывала в свои инспекторские бланки и через минуту находила либо ключ, либо код. Один беглый взгляд в записи, и она уже знала, когда ночная смена разойдется по домам. “Дело моей жизни”, – говорила Кливленд в ответ на изумленную улыбку Джейни.

(“Дело нашей жизни”, – повязав голову платком и опираясь на швабру, шутила ее мать на тему воскресных уборок.)

Это же надо, до чего странные персонажи составляли жизнь матери в ранние годы – сначала отец, а теперь вот это. И все-таки…

Она отчетливо слышала эхо маминого голоса.

“Джейни, с точки зрения кур птичник – это весь мир. Земля, солнце, пропитание, дождь”.

(Мама, в одном из последних своих голосовых сообщений: “Джейни, ты для меня весь мир. Ты мое солнце, ты то, чем я живу. Ну как мне еще попросить у тебя прощения?”)

Джейни не знала, когда прежней Джейни выпадет возможность произнести слово “Кливленд”. Может, на вечеринке в “Красном крюке”. Прежняя Джейни опирается о чугунную печь и строит глазки тому, кто стоит ближе других, – типу, похожему на участника группы, с прической в духе последнего писка рок-н-ролла. Тип говорит ей, что он из Огайо, и она в ответ, изображая не то заигрывание, не то скуку (это вообще разные вещи?), спрашивает: “Кливленд?”, потому что это единственный город в штате Огайо, который приходит ей в голову. Тем временем в этот же самый момент, ровно в тысяче миль отсюда, новая Джейни прижимает к груди спасенную кудахчущую курицу и говорит: “Кливленд?”, потому что та заносит в журнал какое-то “несоблюдение” (вот двинутая!), и Джейни хочет, чтобы она поскорее завязывала с этим и шла сюда – помочь запихнуть курицу в мешок.

Впервые Джейни почувствовала, что ей больше нравится делать то, что делает эта Джейни, чем то, чем занимается та, прежняя Джейни, на какую бы законопослушную ерунду той ни вздумалось потратить сегодняшний вечер. Понятно, что прежняя Джейни к этому времени уже работает где-нибудь стажером, отвешивает комплименты какому-нибудь придурку или постит корпоративные твиты. А новая Джейни тем временем стала пиратом, Робин Гудом, преступником высшего сорта, который похищает гражданок куриц ради их же собственной безопасности.

Какое облегчение. Она уж думала, что больше никогда не почувствует себя живой. Думала, ее раздавило навеки и отныне она – одна из тех расплющенных фигур, которых встречаешь каждый день: картонных и намертво приклеенных, с места не сдвинуться.

Допустим, вы пытаетесь чуть уменьшить собственный свет, на одно деление убавить яркость. Приглушить тоску. Приглушить злость. Приглушить. Допустим, так происходит год за годом, и вдруг случается это – вы находите нечто и можете двигаться дальше. Просто немножко оживаете, вот и все. И приглушаете долгое свое приглушение.

* * *

Джейни, зевая, выходит из комнаты. На журнальном столике коробка пончиков, телевизор работает без звука, отец сидит на своем обычном месте.

– Это еще что? – Джейни берет со стола гигантское резиновое кольцо.

– Отдай, – говорит он. – Это сейчас модно. Все целыми днями тренируются.

Джейни бросает резинку отцу и лезет в коробку с пончиками.

– Чего это ты такая довольная?

– В смысле? – не понимает Джейни. – Никакая я не довольная.

– Нет?

– Нет, обыкновенная.

– Извини, ошибся. – Он растягивает резинку над головой.

– Ты бы поосторожнее с этой штукой, – говорит Джейни. – Окно выбьешь.

– По-моему, все-таки довольная. Может, это как-то связано с тем, что ты домой каждую ночь под утро приходишь?

– Не каждую ночь.

– Ну, достаточно часто, чтобы я думал: “Чего это она домой приходит так поздно каждую ночь?” Часа в три? Как ты потом по утрам работаешь?

– Никаких поводов для радости у меня нет, окей? Можешь не беспокоиться.

– С чего это мне беспокоиться, если у тебя есть повод для радости? Я беспокоюсь, только если их нет.

– Ну вот и хорошо, тогда давай беспокойся.

Почему она просто не сказала, что проводит время с Кливленд? Ведь для этого необязательно было говорить, что они взламывают птичники. Как было бы удобно. И отец был бы доволен.

– Ты с ним на работе познакомилась?

– С кем – с ним?

– Хочешь однажды явиться домой и объявить, что я скоро стану дедом? Дай мне до этого хоть к алтарю тебя отвести.

– Я уж лучше аборт сделаю.

Джейни съела пончик, глядя, как отец с кряхтением растягивает над головой резинку. Она почувствовала легкий укол совести, но делиться с ним не хотелось. Хотелось бережно хранить секрет.

– А чего тебе нерадостно-то? Работа хорошая.

– Мучить бедных птиц, ну конечно.

Только бы не разрушить чары, связавшие их с Кливленд.

– Там оплачивают учебу в университете, ты знала? Неплохо.

– Да плевала я на их учебу. Слушай, осторожнее с этой фигней, телевизор грохнешь.

* * *

Они не называли это “воровством”, потому что воровство – это когда таскают блокноты из офисной подсобки, а Кливленд настаивала на том, что они всего лишь выполняют свою работу. Говорить, что они “выпускают птиц на волю” и уж тем более “освобождают” их, она не разрешала. Разве могли они отвезти кур в такое место, где те были бы “свободны”? Их несвобода длилась так долго и зашла так далеко, что они давно потеряли способность к жизни в дикой природе. “Освободить кого-то можно только при условии наличия такого места, где этот кто-то сможет быть свободным”, – говорила Кливленд. Но Джейни с ней не соглашалась. Ведь тогда получается, что эти курицы, эти существа с крыльями, способные летать на короткие расстояния, эти птицы из выражения “свободен как птица”, в действительности лишены права на свободу? На Кливленд ее слова не произвели впечатления. И громкое слово “спасение” тоже было вычеркнуто из списка.

Так как же это назвать?

В “удалении” было что-то хирургическое.

В “избавлении” – что-то религиозное.

“Выведение” напоминало один из этапов пищеварительного процесса.

“Исход”. Это Джейни уже просто так сказала, для веселья.

Кливленд остановилась на политически нейтральном, безэмоциональном “изъятии”.

Они изымали кур из птичников, которые инспектировали.

Курица. Не совсем птица, но и не то чтобы не птица. Огромные крылья, тело изящнее, чем у утки, но летает еле-еле. Несколько футов прохлопает по воздуху и тут же неуклюже приземляется. Когда слышишь слово “птица”, курица – последнее, что приходит на ум. Да и вообще, что такое птица? Нечто среднее между млекопитающим и рептилией, жутковатое смешение того и другого: с одной стороны, теплокровное и говорливое, но с другой, откладывает яйца и происходит от динозавров.

Они клевали шнурки ее кроссовок, запрыгивали на табурет, тыкались клювом в пуговицы, заглядывали в глаза. Gallus gallus domesticus. Одомашненная благодаря своим повадкам млекопитающего, но с рептильим дикарством в глазах.

Что с ними делать, было неясно. Джейни и Кливленд в темноте отвозили кур по двухполосным дорогам к ближайшему убежищу, вдали от шоссе, в центре лоскутного одеяла посевных полей. Сгружали коробку с птицами прямо на дорогу, у почтового ящика. Но это было неудобно и отнимало два лишних часа, к тому же холодными ночами в феврале и затем в марте нежные куриные гребешки могли обморозиться прежде, чем их найдут. Поэтому возвращались в маленький офис защитников прав животных в центре и все-таки оставляли кур там. Человек, который был у них там главным, писал и клялся, что отомстит. Кливленд была уверена, что это женщина, имеющая отношение к одной из ферм, но единственным, кто хотя бы изредка оказывался в офисе, был мужчина – как выяснилось, звали его Дилл. Однажды они приехали, а вывески организации больше нет, вместо нее в окне плакат о сдаче помещения. Джейни пригнулась к самому стеклу, сделала козырек из одетых в перчатки ладоней. Внутри было пусто, только опрокинутые набок картонные коробки. Поехали по следам Дилла и остановились перед старым фермерским домом-великаном в десяти милях дальше по дороге. Оставили коробки с птицами во дворе.

На следующий раз он их поймал. Джейни заносила коробку на крыльцо, чтобы спрятать от леденящего ветра, и тут сетчатая дверь распахнулась, и наружу шагнул долговязый рыжеволосый парень. Вне себя от злости. Джейни замерла. Кливленд сидела в машине с включенным двигателем у самого дома. Парень шагнул к Джейни и с силой вырвал коробку у нее из рук.

– Нельзя потише, мать вашу, – проговорил он. – Весь дом перебудите.

И исчез внутри, с грохотом захлопнув за собой дверь. Джейни расхохоталась.

* * *

Казалось, чего-то не хватает, будто таяла часть ее самой. Это прежняя Джейни отходила в тень. Жизнь, которую ей следовало бы прожить, та, в которой она вырастала и добивалась всего, чего всегда хотела (кстати, а чего?), постепенно лишалась красок, размывалась.

Получить работу инспектора – это был первый замысел, точнее первый псевдозамысел, потому что у нее не было ни малейшего интереса в том, чтобы получить эту работу, если не считать знакомства с Кливленд. Выполнять эту самую работу инспектора – второй замысел, или второй псевдозамысел, потому что работа была тупая, и Джейни не собиралась выполнять ее хорошо. Потом она занялась “ночными инспекциями” с Кливленд – третий замысел, тоже ненастоящий, хотя вообще-то прикольно.

Но, если по правде, ни один из псевдозамыслов не был ни первым, ни вторым, ни третьим. На самом деле их были сотни, тысячи. Она могла придумывать их пачками, ведь любой план, связанный с жизнью вдали от побережья, все равно был фальшивым. Даже самый старый замысел приехать сюда – и тот оказался псевдозамыслом, не более чем сказкой на ночь, мечтой маленькой девочки отправиться на поиски отца. Настоящий замысел родился у нее в голове лишь однажды – когда она решила позвонить матери и поехать домой. А с тех пор в жизни все слой за слоем складывалось невсерьез, она сознательно ничего всерьез не воспринимала и от души забивала на все, что с ней происходит. Даже фантазии о другой Джейни, той, что осталась на далеком Восточном побережье, теперь вызывали у нее презрительную насмешку, потому что отныне, где бы они ни была и что бы ни делала, ей все было смешно и на все плевать.

Однако теперь и этот замысел отступал. Замысел вынашивать одни лишь псевдозамыслы сдавал позиции, начинал производить впечатление такого псевдозамысла, за которым скрывается замысел истинный. Чтобы дотянуться до этого истинного замысла, предстояло пробраться сквозь заросли замыслов поддельных, но что-то уже происходило: проклевывался замысел, похожий на настоящий, – проклевывался так быстро, что она (та, которая наблюдала за всем со стороны, верхняя Джейни) не успевала сообразить, что к чему. Может, это и называется “взросление”? И ночное спасение кур – вариант взросления, выпавший на долю Джейни?

Существа со стучащими сердцами, раздавленные, уносимые в маленьких ладонях Джейни.

Она размышляла об этом как-то ночью, когда Кливленд открыла дверь в очередной птичник и помахала, чтобы Джейни входила.

Но первоначальный замысел не вынашивать никаких замыслов по-прежнему был тут как тут, маячил за спиной, похлопывал по плечу, требовал, чтобы она остановилась. Не обращай внимания на этот новый “истинный” замысел. Это предательство, напоминал ей старый замысел, предательство по отношению к матери, которая была единственным человеком, имевшим право на твое подлинное внимание.

И все-таки она обращала внимание. Не могла по-другому. Отмахивалась от псевдозамыслов, как от назойливых веток, когда идешь через лес, пробираешься сквозь заросли кустов. Вот как чувствовала она себя в ту ночь, когда шла за Кливленд по безумной махине с бешено бормочущими лентами конвейера, с яйцами, рекой протекающими мимо, и псевдозамыслы сушняком трещали у нее под ногами. Ей было не по себе. Месяц миновал с тех пор, как она среди ночи застала Кливленд на месте куропохищения. И что теперь? Неужели они дошли до бетонной стены тупика, в которую упирается мечта Кливленд? А что там, за стеной?

– Ты только взгляни на это. Весь птичник – сплошное нарушение. Джейни, ты видишь? Каждая курица, все до единой.

Джейни вошла в ряд между клеток и остановилась, как останавливаются в лесу, чтобы послушать пение птиц. Зарешеченные ряды уходили высоко вверх, птицы в них гудели, кудахтали и зазывали.

И тут она увидела его. Истинный Замысел, он вдруг как живой возник у нее перед глазами: клетки распадаются, птицы вырываются наружу, стряхивают с себя сталь, как яичную скорлупу, сбрасывают оковы, вылетают из проволочных сеток, будто из гнезда. Она увидела как наяву: крыша разверзается, небо над пологом из болтающихся клеток и насестов усыпают звезды. Она увидела: куры, сотни тысяч кур, с неслыханной для куриц мощью взмывают вверх, прочь из птичника, и растворяются в ночи.

– Кливленд, – прошептала она, хоть Кливленд и не могла ее услышать. – Давай заберем их всех.

Потому что она была теперь здесь – новая Джейни.

* * *

– Я серьезно, весь птичник, – говорила Джейни. – Массовая транспортировка кур. Изъятие небывалого масштаба.

– Ну ты сама подумай, – объясняла она. – Какой смысл во всех этих точечных изъятиях? Никто даже не замечает, что мы кого-то увозим.

– Пятьдесят человек, сто пятьдесят тысяч кур, – подсчитывала Джейни. – Мы бы справились.

– Целый птичник. Ряды пустых клеток! Представляешь, какое лицо будет у фермера?

Джейни Флорес, когда-то состоявшая в команде дискуссионного клуба и представлявшая школу на шахматных турнирах, написавшая половину выпускной работы на тему ранних речей Малкольма Икса, внучка человека, возглавлявшего забастовки против угнетения рабочих, – кое-какие навыки у нее все же были. В области риторики, убеждения, защиты гражданских прав. Ни один из этих огней в ней не погас. Она знала, что в споре необходимо думать так же, как оппонент. Что там у него в голове? Какой стиль речи ему близок? Какая аргументация сработает?

– Послушай, ну кто тут главный? – спросила Джейни. – Кто главный инспектор? Ты или они?

– Ведь ты же сама говорила, – сказала она. – Все эти куры – одно сплошное нарушение.

Чего-то не хватало. Не получалось.

– Кливленд, это должна сделать ты. Если и есть на свете человек, которому такое под силу, то этот человек – ты.

– И не смейся, я серьезно.

Она попробовала фразу из чертовых требований Союза производителей яиц, которые ей тысячу раз пришлось перечитывать.

– Фермеры, которые не прошли проверку, должны быть готовы к последствиям, правильно? И кто определяет, какими будут эти последствия?

Но и это было не то. Что же она упускала?

* * *

Девчонка просто бредит.

– Мы не террористическая организация, – говорила Кливленд. – А это – не заложники. Мы не выдвигаем никаких требований.

– Джейни, если изъять такое количество кур, это будет уже не изъятие, а промышленное птицеводство!

– Мы – и кто еще? – спрашивала Кливленд. – В сети не размещают объявлений о наборе диссидентов.

– А если бы мне нравилось представлять себе лицо фермера, я бы уже была за ним замужем.

У Кливленд тоже были кое-какие навыки. Ей не было равных в соблюдении правил и нерушимой упертости.

– Нет, Джейни, нельзя менять директивы, когда тебе заблагорассудится.

А еще – в заучивании наизусть. В этом она была просто чемпион.

– Фермы, не прошедшие проверку, разрабатывают план действий совместно с Союзом производителей яиц, – говорила Кливленд. – Инспектор не принимает участия в процессе улаживания проблем.

И все же среди прочих ее навыков было умение идти к цели, мчать на полном ходу, не оглядываясь по сторонам и не сбавляя темпа. Ей в самом деле нравилось, когда последствия соответствуют нарушениям, нравились серьезные повороты дела, широкие жесты, вечные вопросы. Ей бы в секту. Она терпеть не могла неточности, терпеть не могла, когда начальник регионального управления ее не слушает. Доводы Джейни были интересными, но неубедительными.

Джейни не осознавала, что единственным аргументом, который мог железно сработать в отношении Кливленд, была сама Джейни.

* * *

Она проснулась. Где она? За окном еще ночь, муж спит. От нее убегала какая-то мысль, а может, сон или воспоминание, и она бросилась через валуны сознания, силясь его настичь.

Выражение лица Джейни, счастливая улыбка (смотри-ка, девчонка впервые сияет!). Кливленд все-таки сделала это, вытянула из Джейни улыбку, как Оливия когда-то вытянула ее из Кливленд. Это оно, то самое лицо воздействовало на Кливленд, пока она спала. Где она его раньше видела?

Смешная девчонка, та, что ходит за ней вдоль рядов клеток, сосет сладкую газировку из гигантских бутылок, запутывается волосами в куриных лапах, орет из окна, бестолковая, недисциплинированная, вредная дочь длинноногой давно пропавшей прекрасной Оливии, эта девчонка в неуместном приступе высокомерия додумалась до такого. Оливия наверняка тоже изобрела бы нечто подобное (на этот счет Кливленд ошибалась). Как сорняк, пробивающийся из земли на рассвете, Оливия оживала. Она вообще всегда была здесь.

Упертость – несгибаемая черта. Вопрос был в том, что в Кливленд перевесит: нормативы Союза производителей яиц или Оливия (в лице своей дочери)?

Она поднялась, надела халат и вышла на террасу. Для марта слишком тепло. Отвратительные охранные лампы соседа выглядывали из-за забора и бросали во двор вытянутые силуэты безжалостного света. За домом все сияло от дождя, который, по-видимому, приходил и успел убраться, пока она спала. Небо было уже чистым, оно раскрывалось, утро приближалось, но еще не настало.

Кливленд поняла, как это сделать. Счастливая ферма Гринов. У них там был кое-кто, кому эта мысль уже наверняка приходила в голову.

Она откинулась в шезлонге, укрылась шерстяным пледом и взяла телефон. Отправила сообщение Джейни: Только не один птичник, а вся ферма целиком. Закрыла глаза, вслушалась в тихий гул соседских охранных огней, похожий на тихий гул ее собственного мозга. Оливия с благодарностью кивала из могилы. Кливленд свернулась клубочком и лежала на боку, пока после восхода солнца муж не раздвинул стеклянную дверь и не спросил:

– Ты чего здесь делаешь?

И она сказала первое, что пришло в голову:

– Мечтаю.

* * *

Конечно, Джейни не могла этого знать, но, если бы она осталась, если бы не уехала от матери, не вбила себе в голову убежать и найти отца, ее мать все равно погибла бы в тот день в автокатастрофе. И Джейни была бы с ней. Они бы ехали в “Икеа” за цветочными горшками и садовыми стульями, но вместо горшков и стульев Джейни увидела бы, как мать умирает на автомобильном мосту, а сама она остается в живых. Она бы не переехала в Айову (хотя в конечном итоге, когда ей было тридцать, все же познакомилась бы с отцом, и они бы дважды пообедали в “Айхоп”). Вместо этого она бы отправилась жить к лучшей подруге матери Джуди, и не гнев двигал бы всеми дальнейшими поступками Джейни, а безграничное горе. Она бы до конца школы продолжила участвовать в соревнованиях по шахматам и осталась бы в команде дискуссионного клуба. Поступила бы в колледж. Изучала бы там политику и философию и подала бы документы на юридический.

Однажды, будучи студенткой семинара природоохранного законодательства в Колумбийском университете, она бы помогала в подаче иска против Агентства об охране окружающей среды за “несоблюдение закона о чистой воде” на четырех куриных фермах, расположенных в Айове. Промышленные фермерские вентиляторы, каждый в человеческий рост высотой, сдувают огромные количества помета, перьев и химикатов в близлежащие ручьи и реки, загрязняя местную воду. В иске фигурировали бы три из тех самых ферм, куда они тайком пробирались с Кливленд, – совпадение, судьба или божий промысел. Таким образом, вопреки всему, что напридумывала себе Джейни, она бы все равно стала примерно тем же человеком, независимо от того, сбежала бы она подростком в Айову или нет. И фермам этим при любом раскладе было от нее не уйти.

В действительности же иск против Агентства об охране окружающей среды подали без участия Джейни. И он был проигран. За ним подавали другие иски. И еще множество подадут в будущем. И все они будут проиграны. Эти вентиляторы никто и никогда не сможет победить.

С размахом крыла в пять футов, весом в двести восемьдесят фунтов, алюминиевой чешуей и похожей на кожу проволочной сеткой, эти промышленные вентиляторы – дальние потомки археоптерикса, самого древнего вида птицы. Их двоюродные сестры, теплокровные курицы, рождаются под рев вентиляторов и в этом же реве растут. Куры слышат в вентиляторах голос самой земли – как морские черепахи слышат его в шуме океана, а люди – в шорохе воздуха. Это последний звук в жизни кур, если не считать их собственного крика, когда в конце периода яйцекладки работники фермы заталкивают птиц в контейнер с угольной кислотой (что, согласно методическим указаниям Союза производителей яиц, должно привести к “быстрой потере сознания вплоть до смерти”, вот только в методичке не уточняется, сколько длится эта “быстрота” – разве не всякая жизнь несется на бешеной скорости навстречу смерти?).

Вообще вентиляторы исчезнут одними из последних.

В грядущие десятилетия Земля продолжит нагреваться, сначала неравномерно, местами. Начнутся перебои с энергией, затем кризисы. Семьи будут тратить на энергию больше, чем на аренду жилья. Ближе к концу кондиционеры запретят, да и в любом случае держать их станет слишком дорого. Только самые богатые десять процентов (так что можете не беспокоиться) смогут сидеть и спокойно беседовать в прохладе (ну, беседовать они будут не так уж и много, уткнутся в экраны и давай ссориться с людьми во всем мире). Вентиляторы настенные и потолочные, канальные и колонные, все виды вентиляторов начнут развиваться и заполонять дома.

Архитектурная фирма, по случайному стечению обстоятельств возглавляемая праправнучкой Виктора Груена[4], спроектирует жилой комплекс, в котором все северные стены будут сплошь состоять из промышленных вентиляторов. С подъемными, как ворота в гараже, дверями. Жилые комплексы со стенами из вентиляторов станут встречаться все чаще. Объятые штормами и бушующими волнами, обе Америки по большей части превратятся в пустыни, а острова уйдут под воду мертвого океана.

В заключительные десятилетия этот звук – низкий пульсирующий могущественный гул – поднимется над прочими, встанет над землей, заглушит все, что еще останется живого.

Но в один прекрасный день и вентиляторы тоже умолкнут.

2

В ту ночь, когда инспекторы объявились в первый раз, Дилл сидел у большого эркерного окна в полной темноте и думал о том, что все потерял. Но он ошибался. Ему было еще что терять и терять. Каждую ночь, когда приезжали инспекторы, он снова что-нибудь терял: их визиты становились отметинами на ленте времени, каждый новый визит – очередная галочка, потому что тот год стал годом крушения Дилла. Обволакивающая его ткань разматывалась, плотные слои слабели и опадали на землю, пока на нем совсем ничего не осталось, и тут уж его самого начали разбирать на части, снимать деталь за деталью, и наконец окончательно демонтировали и унесли прочь.

Когда инспекторы приехали в первый раз (впрочем, он тогда еще не знал, кто они такие), фары их автомобиля осветили гравиевую пыль на дорожке перед домом, и можно было подумать, будто они приехали в облаке дыма. Он сидел у окна один, а его муж и собаки, как и все другие живые существа в доме, спали. На данный момент Дилл успел потерять только работу (должность руководителя отдела расследований), и так он жил уже несколько недель, в безработности. Он почти привык чувствовать себя бесполезным, бессмысленным, бесприютным. Но несколько часов назад проезжал мимо офиса их айовского отделения и увидел, что вывеску сняли. И только теперь осознал реальность происходящего: они продолжат работать в другом месте – без него.

Он напряженно вглядывался через окно в темноту, в очертания машины, которая остановилась посреди дорожки, ведущей к дому. Из нее выпрыгнули две фигуры и вытащили с заднего сиденья коробки. Видимо, кто-то из его собственных расследователей, которым то ли сообщили, то ли не сообщили новость. А может, кто из старых, просто проезжали мимо. Или даже совсем старые старички, те, с кого все начиналось, решили заехать и занять одну из сторон, его сторону. Дилл восемь лет руководил неуправляемой командой расследователей, которые для конспирации нанимались на работу на фермах, прикрепляли к одежде скрытые камеры и записывали на видео случаи жестокого обращения с домашней птицей. Но теперь, когда глаза начали приспосабливаться к расстоянию, он понял по тому, как они держатся (видны были лишь их силуэты), что это никакие не расследователи. Расследователи так не стоят. К тому же не заявляются по двое. Все они – волки-одиночки. Скорее уж монстры Франкенштейна, чем Дон Кихоты.

Он понятия не имел, кто это такие.

Они оставили коробки во дворе среди деревьев, звезд, холода и росы. Погрузились обратно в машину и уехали.

В свой второй ночной визит, неделей позже, они вели себя поразвязнее, а у него настроение было похуже. Припарковались перед самым домом, и свет фар ударил прямо в окна. Некоторые из собак (всего их было семь) подняли головы с плиточного пола. Остальные продолжили мирно спать, подергивая во сне лапами. Едва ли на свете найдутся сторожевые собаки хуже этих. Дилл встал из-за кухонного стола и вышел на улицу, потому что его муж, банкир, с которым они поженились шесть лет назад, был сыт по горло дилловыми “чокнутыми защитниками животных”, но самим Диллом вроде бы пока сыт по горло не был – впрочем, в ту ночь, когда инспекторы объявятся в третий раз, он станет сыт по горло и Диллом тоже.

На вторую ночь он ломал голову: это те же говнюки, что на прошлой неделе оставили на морозе коробки с полудохлыми курами-несушками, чтобы он придумывал, как с ними быть, или это какие-то совсем новые говнюки? Он вышел на крыльцо в тот момент, когда одна из них, молодая женщина, как раз поднималась по ступенькам с коробкой в руках. Она замерла.

Он поднял ладонь.

– Девушка, что бы вы там ни продавали, мне это не нужно.

Как будто он, черт возьми, не слышал из коробки кудахтанья. То есть говнюки были все-таки те же самые. Она высунулась из-за коробки.

– Подарок фирмы, – сказала она.

– Хорошенький подарок, – огрызнулся он.

И он наконец связал одно с другим. Ведь это, наверное, еще и те же самые говнюки, что подбрасывали кур в контору. Ну конечно. Он был немного рассеян в последнее время, учитывая обстоятельства. Дилл сделал шаг вперед, чтобы рассмотреть внимательнее. Вторая, постарше, как раз выходила из машины. Обе были одеты в форму, но не в такую, которую носят работники на птицефермах. Они были не тайными расследователями, не законспирированными изобличителями, не кем-то из тех, кто мог внезапно свалиться на голову, чтобы похвастаться Диллу, пожаловаться или поплакаться.

А, он понял. Это же проклятые инспекторы. Охренеть.

– Нельзя ли потише, мать вашу, – рявкнул он и выхватил коробку у нее из рук. – Весь дом перебудите.

С грохотом захлопнул за собой дверь. И пошел с коробкой через кухню – вынести кур на задний двор.

Когда они объявились в третий раз, Дилл выбрался из постели, едва фары метнулись по спальне, где он имитировал сон, нормальность, душевное равновесие – притворство как последняя отчаянная уловка, впрочем, вряд ли банкир на нее купился, – и вскочил, потому что банкир немедленно проснулся и спросил, прикрывая рукой глаза: “Твои очередные дружки?”

Дилл выбежал на крыльцо, натягивая на бегу пальто, и замахал рукой, вниз, вниз, чтобы они вырубили нафиг фары, а потом замахал снова, показывая, чтобы эти идиотки развернулись, развернулись, мать их, и пешком пошел за машиной, до сарая и потом до курятника, куда банкир вот только что вечером грозился вытурить Дилла вместе со всеми его вещами и одиннадцатью животными и говорил, что ни один человек на свете не смог бы дольше терпеть все это.

– Что “все это”? – спросил Дилл, потому что, если бы он знал, что конкретно не нравится банкиру, он бы сумел избавиться от этого, убрать, ликвидировать.

– Тебя.

Не очень-то дружелюбно.

Уважение банкира к Диллу уже давно таяло – медленно, но верно. Просто вначале оно было так велико и уменьшалось так постепенно (Дилл подозревал, что процесс потери уважения начался через несколько дней после знакомства), что на это ушли долгие годы. Даже если бы Диллу удалось хоть немного приблизиться к той практически сверхъестественной версии Дилла, которую вообразил себе банкир в день знакомства, ему суждено было хоть немного скатиться с этой точки. Закон близких отношений. К тому же, когда они только познакомились, Дилл был на вершине своих профессиональных (а следовательно, и сексуальных) возможностей и еще не успел сойти с ума: назначен руководителем отдела расследований в тот самый месяц, когда они с Аннабел провели шесть новых расследований, и об этом говорили во всех новостях. Их команда была небольшая, свежая, тогда еще отряд бунтарей-оборванцев, не самая представительная компания, но лучше, чем представительная. Ошеломительно успешная. После того первого месяца, даже когда их маленькая команда принялась расти, растягиваться, становиться сильнее, организованнее и выползать из-под Дилла, превращаясь в гигантскую некоммерческую Годзиллу, он сам начал терять контроль над происходящим и был уже невозможно далек от того, на что рассчитывал банкир. Можно лишь догадываться, на какое длительное (может, вообще длиной в жизнь) крушение иллюзий обрек Дилл банкира. Из-за него банкир отныне всегда будет видеть мир по-другому, с худшей стороны, потому что это ведь такое место, где красота обманчива и любовь небезупречна. Ну что ж, плачь сколько влезет, думал Дилл. Добро пожаловать в реальность, говнюк. Я не просил тебя любить меня вот так.

В общем, когда инспекторы явились в третий раз, он понял, что теперь уж точно полетел на самое дно и ниже просто некуда: удаление с поля, позорная отправка домой вместе с бейсбольной перчаткой, полный крах в глазах банкира, угроза изгнания из райского сада брака (каменистого, но все же). На этот раз он точно знал, кто они такие – Кливленд Смит тридцати четырех лет и двадцатилетняя Джейни Флорес: он пробил их номера, провел небольшое расследование, потому что он вообще-то профессионал, а не хрен собачий.

Теперь он хотя бы не пил. Ведь это уже кое-что, правда? Без шагов и наставников: никогда не был хорош в исполнении приказов. Без попыток загладить вину: банкир об этом и слышать не желал. Уж это-то Диллу было четко разъяснено. Пускай широкая общественность решает – прощать его или нет. Он думал, что трезвость изменит дело к лучшему, но было уже очевидно, что нет. Стало так плохо, что хуже и быть не может.

Однако он и тут ошибался.

Он подошел к двери курятника, в котором в былые времена Аннабел тренировала новых расследователей, швыряя в них шлакоблоки, хотя Дилл теперь уже толком не помнил, для чего это делалось.

Они вышли из машины. Реально инспекторы, Аннабел умерла бы со смеху!

А вдруг это фэбээровцы, переодетые инспекторами? Хотя зачем он мог теперь понадобиться ФБР? В старые-то времена, когда у него по всем фермам были расследователи, он им вполне мог пригодиться. К тому же эти, похоже, не знают, что его уволили, так что они наверняка из какой-нибудь тупой агрокомпании, а не из ФБР.

– Еще несколько штук на благо вашей революции, – сказала старшая, Кливленд Смит.

Она считала, что говорит с большим начальником, и Дилл не стал ее разубеждать. Зачем?

– И давно инспекторы начали подрабатывать курьерами? – спросил он – пусть видят, что он прекрасно знает, кто они такие.

– Очень смешно, – сказала она. – Юморист.

– Вы мне вот что объясните, – попросил он. – Какой вообще смысл в работе инспектора? Вы только и делаете, что приезжаете и смотрите по сторонам.

Она вынимала птиц из машины и запускала в курятник.

– Национальная защита продуктов питания, да? Так вы это называете? – продолжал он. – Спорим, вы вынули эту курицу из навозной кучи высотой в восемь футов. И вот это вы защищаете?

Младшая тем временем счищала помет с заднего сиденья куском картонки.

– Куда подевались полотенца? Я же их сюда клала, – приговаривала она.

На этот раз они привезли чертову прорву кур, господи боже. И теперь вынимали их из багажника.

– Не представляю, для чего вы это делаете. – Он прислонился к машине. – Весь салон себе загадили – ради чего?

Кливленд захлопнула багажник.

– Это побочные изъятия.

– О, прекрасно, – с восхищением проговорил он. – Что это за хрень такая? Вы вообще в себе?

Ну, хотя бы не активисты. Упаси бог нарваться на активистов. Та, что помоложе, двинулась к передней двери.

К четвертому визиту они наконец узнали: Дилл уволен. Он жил теперь в сарае, куда его выдворил банкир, сам помог ему выволочь несколько пакетов хлама и сообщил: “Я не говорю, что все кончено. Я говорю, что все почти кончено”. В этом же сарае в былые времена Аннабел вынимала из упаковок скрытые камеры и говорила расследователям: “Правило номер один в работе с оборудованием – не ломать оборудование”.

Инспекторы подъехали и сказали:

– Говорят, вы больше не такой уж и крутой начальник.

Дилл пожал плечами.

– У нас незаменимых нет.

Он не соврал. Защита прав животных разворачивается на кладбище изгнанных героев. Отцы-основатели либо ссорятся друг с другом, либо выходят из моды. Для старой гвардии не всегда находится место.

Он не сказал инспекторам (потому что оставался профессионалом, а не хреном собачьим), что, если они думают, будто они одни продолжают к нему ездить, то это не так. Расследователи по-прежнему время от времени заглядывали (а куда им еще было податься? бедные никчемные засранцы), правда, все реже, и по-прежнему оставляли длинные послания в его голосовой почте: “Нужно поговорить…”, правда, все реже, потому что это явно больше не входило в его должностные обязанности – разговаривать с кем бы то ни было, когда-либо вообще. Он всем им долдонил: больше не работаю. Закрыто. Финальная распродажа окончена. Идите в жопу. И расследователи, один за другим, подчинялись (спасибо Аннабел, научила их подчиняться приказам).

Но инспекторы все приезжали и приезжали. И где-то в глубине души он был им благодарен.

В пятый раз – или это был шестой? – они сначала позвонили. К этому времени Дилл обустроил себе на заднем дворе некое подобие жилища: конструкция типа кровати, нормальный смеситель, кофе-машина, собаки во дворе, птицы бегают наперегонки, сознание щелкает воспоминаниями: Аннабел заставляет расследователей отжиматься, таскать покрышки. Банкир открывает сетчатую дверь, кричит через поле: “Кому смешать «мимозу»?”, на нем футболка с курицей – из солидарности (о, в те времена банкир его любил), пока новобранцы готовятся по двенадцать часов в день сгибаться к клеткам нижнего ряда, разгребать горы помета, притворяться кем-то другим, постоянно бояться разоблачения. Учебный лагерь в духе “Искусства войны”[5]. Расследователи – измученные солдаты.

Вечером, за несколько часов до этого пятого или шестого визита, к нему вдруг направился банкир, зашагал от дома к сараю по давно не кошеной траве. Дилл сидел с распахнутой дверью, чтобы не упустить последние лучи уходящего дня в конце марта, и допустил оплошность – обрадовался, когда его увидел. Дилл лежал на спине на кушетке, свет полосами падал ему на лицо. Вокруг шныряли куры. Когда банкир вошел, Дилл поймал его взгляд, и сердце замерло, потому что он понял, кого тот увидел перед собой: не слишком трезвого человека, без работы и без увлечений. С Диллом и раньше было непросто, а теперь стало ясно, что картина, представшая перед банкиром, это лучшее, на что он может рассчитывать, на годы вперед или сколько там на это понадобится, если, конечно, вообще понадобится хоть что-то. Банкир остановился на пороге и сказал:

– Похоже, лучше не становится.

– Сам вижу, – сказал Дилл.

Банкир объяснил, что он еще понимал, когда Дилл все эти годы зарабатывал очень мало денег и был с головой погружен в свою сумасшедшую работу. Тогда у него, по крайней мере, была цель и убеждения. И совсем другое дело сейчас. Ни целей, ни планов, ни перспектив. И невозможно понять, под кайфом он или трезвый, ведь он так мастерски врет. С ним не разговаривает никто из коллег.

– В открытую не разговаривают, – поправил его Дилл.

– А как еще можно разговаривать? Определение слова “разговор” как раз и предполагает открытость.

– Еще как разговаривают, когда никто не смотрит.

– Я не хочу тебя бросить, как все остальные.

– По-моему, ты не имеешь права меня бросать, как все остальные. Кажется, мы в этом друг другу поклялись?

– Меня это разрушает. Люди приходят и днем, и ночью. Я не знаю, что они тебе привозят – наркотики, животных или что еще. И откуда берутся теперь все эти идиотские куры? Мы ведь это обсуждали. У нас был уговор. Я больше так не могу.

– А каково, по-твоему, мне?

– Ты не думал подыскать другое место?

– Похоже, ты подумал об этом за меня.

– Мне тяжело об этом думать, честное слово.

– Это греет.

– Ну что ж.

И он ушел обратно в дом и выключил свет, не помахал, не крикнул “спокойной ночи”, и Дилл остался лежать и думать: черт, черт, черт.

Так что, когда несколько часов спустя Дилл вскочил, разбуженный гудением телефона, и узнал номер на экране, он был настолько разбит, и морально, и физически, что боялся разрыдаться прямо в трубку.

– О нет, это опять вы, – только и смог выговорить он.

– Эй, а поприветливее нельзя? Ты сказал в следующий раз звонить. Вот мы и звоним. Скоро приедем.

– Спасибо, что позвонили. Не приезжайте.

– Мы в пробке стоим, – говорила та, что помоложе, Джейни.

– Мне плевать на ваши пробки.

– Ему плевать на наши пробки, – передала она второй.

– Скажи ему про кур, – услышал он голос старшей.

Кливленд и Джейни. Надо же придумать такие нелепые имена.

– Ты бы видел этих кур. Их тут штук двадцать, не меньше.

– Занялись бы вы, подруги, чем-нибудь другим.

– Цыпочки, вы что, пить хотите? По-моему, они пить хотят.

– Я вешаю трубку.

– Увидимся через часок.

– Через часок? Вы где вообще? Уже второй час ночи.

– Да, и нам, в отличие от некоторых, утром на работу.

Ну конечно, на земле должна была оказаться и такая парочка. Люди чего только не делают.

– Как же вы мне надоели! – воскликнул он. И отключил телефон, услышав, что в ответ она засмеялась.

Когда они наконец загромыхали по дорожке, ведущей к дому, на часах было три. Видимо, заплутали в темноте на здешних дорогах без света: кругом одни только тюрьмы, птичьи фермы и знаки “Частная территория”, прибитые гвоздями и пробитые пулями.

Они подъехали к сараю, собаки вприпрыжку примчались тоже, одна-две вяло тявкнули, они даже видимости защиты не создавали, эти собаки. Дилл прижался носом к заднему стеклу.

– А выпустить их вы не могли? Они у вас так всю ночь и просидели в клетках?

– Вообще-то всю свою жизнь, – уточнила Кливленд.

Они занесли клетки в курятник.

– Слушайте, – сказал он. – Давайте договоримся, что это – последний раз.

Он не мог взглянуть на инспекторш, не мог посмотреть им в глаза, он бы просто тут же на месте рассыпался на части.

Так вот что это такое – оказаться на самом дне, подумал Дилл про себя. Теперь-то я знаю. Но даже подумав об этом, он понял, что ошибается. Сидя на корточках на бетонном полу в грязной одежде и раздолбанных ботинках, вынимая куриц одну за другой из клеток, он рисовал в своем воображении, насколько хуже все еще может стать, когда его вышвырнут из этого двора, когда он лишится дома и окажется совсем один.

Его тут скоро не будет, объяснил он. Если только он срочно что-нибудь не придумает, а в этом он не очень силен. И никогда не был. Вот в чем он был мастер, так это в неумении уловить намек. В упрямстве. Иногда это называют “упорством”, но не в его случае. Банкир в любой момент может выйти из вон той двери и велеть Диллу покинуть территорию, принадлежащую банкиру. Винтовки при этом у него в руках не будет, но он умеет говорить таким тоном, что это куда хуже, чем приставленное к виску дуло. Так что последующих куриц придется отвозить куда-нибудь еще.

Говоря все это, он мягко разнимал птиц, которые начали кучковаться в углу курятника. Он понятия не имел, куда их теперь везти, сказал он. Большинство он переправлял в приют, но там ему сказали, что больше ни под каким предлогом его не пустят. Вообще в последнее время все ему примерно это и говорили. И знаете что? Он устал, силы на пределе. Пошло оно все к черту. Нет, вы посмотрите, чертовы курицы опять сбились в комок. Инспекторши, вы это видите? Куры сбились в кучу. Они вечно так, когда их высадишь из коробки. До того привыкли сидеть в тесных клетушках, что панически боятся пространства, всего этого воздуха, крыши, до которой так далеко, а за крышей – неба, пугающей свободы, да они просто в шоке, и вот стискиваются в комок, и каждая силится забраться в самую серединку. Ну и задыхаются там насмерть. Каждый раз несколько штук подыхает. Инспекторши вообще слышали про такое? И дело не в том, что курицы тупые, как отозвался о них банкир. Вообще-то некоторые факты о птицах неподготовленного человека могут повергнуть в шок. Курица наделена такими умственными способностями – вы не поверите. Думаете, мы могли за пару веков одомашнивания выбить из них все, что формировалось пару сотен миллионов лет? Нет, тут главное проявить терпение. Если вам удалось продержаться с курицами сутки, значит, с ними все в порядке, они понемногу приходят в себя и с каждым днем все меньше сбиваются в комок. Опасная зона позади. Иногда всего-то и нужно – просто побыть с ними, последить, чтобы они друг друга не задушили. Инспекторши вообще в курсе, что каждый раз, когда они привозят сюда кур, Диллу приходится сидеть с ними всю ночь и потом еще почти весь день, совсем как Аннабел когда-то, – снимать их друг с друга, осторожно разъединять – а они такие легонькие, просто комочки перьев, в несушках больше ничего и нет (в отличие от их мягоньких толстых сестриц-“бройлеров”, это же надо придумать такое отвратительное название для живого существа[6]) – и что через несколько дней они уже знают его руки и голос настолько хорошо, что ходят за ним по курятнику, когда он приходит подлить им воды или подсыпать корма? Что к тому моменту, когда он наконец увозит их в приют, он успевает каждой дать имя? Они откладывают яйца по всему курятнику. Их приучили не высиживать яйца, но одна тут все усаживалась на свое и в последний раз ни за что не пожелала с него слезать. Дилл приносил корм прямо к ней, потому что у нее никогда в жизни не было возможности посидеть на яйце, и она ни за какие коврижки не собиралась с него вставать. Дилл разрыдался, когда в итоге все-таки силой снял курицу с яйца и увез в приют, разрыдался, потому что глупая маленькая птица была такой умницей, понимала, что ее работа – сидеть на яйце, во что бы то ни стало оставаться рядом с яйцом.

Как Аннабел сидела с ними и разговаривала. Ей всегда было что сказать.

Когда Дилл наконец взглянул на инспекторш, он не мог бы точно определить, сколько из всего этого произнес вслух. Скорее всего, бо́льшую часть не произнес. У него немного кружилась голова. Инспекторши сияли. Разговаривали так, будто ни слова из того, что он говорил, не слышали, так что, может, он и в самом деле ничего не сказал.

– С чего ты взяла, что этот тип сможет помочь? Он, похоже, под кайфом.

– Ни хрена я не под кайфом, – возмутился Дилл. – Еще раз говорю вам: не под кайфом.

– Слушай, у нас на этот раз не только куры.

Он сел.

– Если это, блин, осел, то у меня места не хватит.

* * *

– Он умирает или ему просто нехорошо? Так сразу не поймешь.

– Нет, это его отпускает после какой-нибудь наркоты, состряпанной местными девятиклассниками в кабинете химии.

– Помоги мне его поднять.

Мозг птицы. У этого существа мозг эволюционировал на протяжении двухсот миллионов лет.

Кто-то держал Дилла за локоть и вел его в сарай, хотя ему надо было оставаться в курятнике.

Надо расцеплять кур.

– Ничего с ними за пятнадцать минут не случится. Давай.

Мозг млекопитающих эволюционировал в одном направлении, а мозг птиц – в другом. Динамичное движение вперед, а не инертность, как у ящерицы. Птичья мысль проникала глубоко в кору головного мозга, а не вмешивалась в комковатую кашу многочисленных прочих мыслей, как у людей. Как бы птица летала, будь у нее большая жирная башка? Птичий мозг компактен, и нейронов в его скромном объеме больше, чем в мозгу любого другого животного.

Дилл позволил им довести его до стула и усадить (потому что почему бы не побыть мелодраматичным засранцем?), но когда одна из них вошла со здоровенным пакетом фастфуда, вскочил, как ужаленный.

– Что это? – заорал он. – Ты приперлась сюда с курами в одной руке и мешком говядины в другой? Не смей класть это на стол.

Она швырнула на стол стопку салфеток.

– Слушай, ты вообще когда в последний раз ел?

– Меня от вас тошнит, – прохрипел Дилл, немного сбавляя обороты. – Убирайтесь.

– Ты выглядишь как нарк. Как будто вот-вот откинешься. Сядь.

Птицы. Их смекалка и хитрость, язык и мастеровитость, их особая культура, прекрасная память, потрясающая харизматичность, яркая индивидуальность каждой отдельной курицы. Некоторые из них запросто справляются даже с такими тестами на интеллект, которые проваливают обезьяны, собаки и человеческие детеныши.

– Думаешь, мы не знаем, кто ты такой? – спросила одна. – Это бобы с помидорами. С гуакамоле. Без мяса. Без сыра.

– И сметану попросили не класть, – сказала вторая.

Он уронил руки.

– “Тако Белл”? Это безвкусное дерьмище? У меня есть банка арахисового масла, если вы хотели поужинать.

Боже, ну и зануда, сказала младшая движением подбородка.

А еще они летают.

Он сел и стал есть.

Съел три текучих буррито и горсть жареной картошки. Ощущение, что он вот-вот отключится, отпустило. На женщин – Джейни и Кливленд, он вспомнил – его преображение произвело ошеломительный эффект.

– Ого, ты прям как в рекламе Кельвина Кляйна.

Дилл знал об этом. Он всегда так выглядел, у него как будто на лбу было написано: “Можешь на меня положиться”. Волосы откинуты назад, плечи в положении “мне плевать”, на щеках – небритость плохого парня.

– Ты ведь с голоду чуть не помер, дубина.

Он откинулся на стуле. Челка небрежно упала на лоб, закрыла один глаз.

– Ладно, я вас слушаю. В чем состоит гениальная идея? Излагайте.

Странная парочка эти две подруги. Та, что постарше, Кливленд, откашлялась.

– Мы считаем, что способны на большее, чем спасать каждый раз по паре, как Ной.

– Простите, я Библию наизусть не помню. Вы о чем?

– Если вспомнить 11 сентября…

У младшей вид был скептический.

– Не понимаю, к чему вы клоните, – сказал Дилл.

– Это было грандиозное заявление, – продолжала Кливленд. – Троя. Перл-Харбор. Такое невозможно истолковать неверно.

– Как-то немного экстремально, нет?

– Нам кажется, ты созрел для грандиозного заявления. А мы созрели для того, чтобы все организовать.

Он отмахнулся от услышанного.

– Убийство нескольких тысяч человек? Точняк, заявление грандиозное. Только вы в себя придите. Задача невыполнимая. Где вы возьмете тысячи людей? К тому же какой в этом смысл? Так все делают. Все, у кого с воображением проблемы. Те же, кто проектирует парковки. И шопится в гипермаркетах.

Вторая, Джейни, подняла ладони, останавливая его.

– Прошу прощения. Кто вы оба вообще такие? О чем вы говорите?

– А я откуда знаю? Это вы мне должны объяснить, о чем.

– Перл-Харбор… – выдохнула она с отвращением и подалась вперед. – Ладно, слушайте сюда. Таинственным образом однажды ночью с фермы исчезают все куры, все до единой.

– Это же миллионы кур.

– С маленькой фермы. Один миллион кур.

– Вы произведете “побочное изъятие” миллиона птиц. И что вы будете делать с миллионом птиц?

– Поселим страх в сердца американцев.

– Они не испугаются. Только удивятся.

– У них сложится в голове картина, – сказала Джейни. – Все эти куры. Их нет. Это жутко, это сбивает с ног, это прекрасно. Люди в этом что-нибудь увидят.

– Например что?

– Послание!

– Птиц больше нет?

– Птицы свободны, – сказала Кливленд.

– Птицы должны быть свободны, – поправила ее Джейни. – Господи, вот это фраза. Надо запомнить!

– Птицы должны быть свободны, – повторила Кливленд. – Очень поэтично.

– Не поэтично, а тупо, – сказал Дилл. – Что вы будете делать с курами?

– В этом часть фокуса – в загадке, – сказала Джейни. – Куда девались куры? У кур ни с того ни с сего появляется свобода выбора.

– Так и куда же они девались?

– “Птицы должны быть свободны”. Ты только послушай! Ведь это же слоган для социального ролика.

– Вы не можете привезти миллион кур сюда.

– Мы разработаем план.

– План на миллион птиц?

– Мы что-нибудь придумаем. И ты нам поможешь.

– Я не буду вам помогать, – запротестовал Дилл. – Птицы должны быть свободны, матерь божья.

– Классно звучит, и запоминается легко, разве нет?

– И давно вы решили, что надо обратиться к людям с воззванием? Я думал, это не ваш стиль.

– Мы сделаем это не ради воззвания к людям. Вот ты – ради воззвания, да.

– Я ничего делать не буду. А вам-то это зачем?

Джейни посмотрела на Кливленд, та откашлялась и сказала:

– Они не прошли проверку.

Дилл отшатнулся.

– Фермы, не прошедшие проверку, лишаются статуса члена Союза производителей яиц, – холодно проговорила Кливленд. – Либо к ним должны быть применены иные меры.

Лишаются статуса…

– Проваленную проверку упоминать необязательно, – сказала Джейни.

– Обязательно надо ее упоминать, – возразила Кливленд.

Что вообще за хрень…

– У нас есть на примете одна ферма, – продолжала Кливленд. – Мы там кое-кого знаем лично.

– Точнее, это ты там кое-кого знаешь лично, – поправила ее Джейни.

О нет.

Понятно. Твою мать. Ну конечно.

– Вот только один прокол, – наконец сказал он. – У нее наверняка больше нет доступа ни к какой внутренней информации.

– Может, ты у нее спросишь?

– Мы даже не знаем, где она находится. – Дилл всегда говорил о себе во множественном числе, когда врал. – К тому же никто не станет делать этого с вами. И уж тем более она! – Он чувствовал, что говорит все громче и громче. – Потому что это невозможно. Невозможно организовать, невозможно их оттуда вытащить, невозможно найти места, где их разместить. И еще потому что это бессмысленно. Они просто закажут себе еще кур. Неделей позже ферма снова будет набита птицами. И вообще, хватит с меня сумасшедших. Я от них достаточно натерпелся.

– Понятно. Я же говорила тебе, что он не потянет. А, Джейни, говорила я тебе?

– Я не обязан вам ничего доказывать, – сказал он.

– Не беспокойся, ты ничего и не докажешь.

– Знаете что? Я больше не собираюсь вас слушать. Разговор окончен, ясно? Прекратите возить сюда своих долбаных кур и свои гребаные корпоративные такос, и вообще отвалите от меня, чертовы дуры.

– Отлично, – сказала Кливленд, вставая. – Пошли, Джейни.

Джейни медленно поднялась, как будто в сомнении.

Но тут Дилл вскочил на ноги.

– Валите отсюда, я сказал! Мне теперь десять часов отдирать друг от друга кур, которых вы притащили!

– Может, надо ему помочь их разделять? – спросила Джейни.

Кливленд была уже за дверью.

– Позвони, когда будешь готов.

– Не надейся, – буркнул он, выходя за ними из сарая.

– А я все-таки понадеюсь, – отозвалась Кливленд, обернувшись. – Мы тебе нужны.

Он подобрал с дорожки горсть камешков и швырнул в машину, пока женщины забирались внутрь.

– Забудьте мой адрес!

А потом, когда они отъехали, проорал им вслед:

– Господи, ну чего еще?!

Утром, проведя много часов за разделением кур, он вышел на солнце. Он был совершенно разбит и снова голоден, а буррито ни одного не осталось. Спина болела. Несколько куриц из тех, что инспекторши привозили в прошлый раз, бегали по двору – совершали утренний моцион. Они заметили Дилла и поспешили к нему.

Они двигались вереницей вдоль забора и напоминали посланников с другой планеты: тощие головы, круглые глаза, лица, лишенные всякого выражения, и в то же время было очевидно, что они прибыли с миссией дружбы. Пока ни одна из сторон не нашлась, как начать разговор, и все ограничивались обменом любезностями, но все-таки встреча состоялась. Когда они наконец настигли Дилла, он спросил:

– Ну чего вам?

Они обступили его со всех сторон и устремили взгляды куда-то вдаль, за поля.

* * *

Банкир был на работе. Дилл пробрался в дом через подвал, как делал каждый день, съел несколько пригоршней кукурузных хлопьев, отметил, что у банкира в холодильнике коровье молоко – раньше хотя бы притворялся, а теперь и притворяться перестал. Сел за компьютер и полез просматривать свои обычные сайты. Он пользовался браузером для анонимного серфинга, чтобы ни одна скотина на свете (а их полно!) не смогла посмотреть, что он читает. Это была его работа – выяснять, что замышляют разные скотины, а их работа – узнавать, что замышляет он.

Ну, то есть раньше это была его работа.

Пока сознание поверхностно улавливало смысл пролистываемых страниц, мысли Дилла успокоились и перешли в режим сна. Но тут дверь открылась, и вошел банкир. Увидел Дилла. Вздохнул.

Дилл вздохнул в ответ. Убрал руки с клавиатуры.

– Я сейчас уйду.

– Это неважно.

– Ладно.

– Я как раз тебя искал.

Так.

– У меня есть новость, – сказал банкир и опустился на край дивана. – Мне поручено открывать отделение в Египте.

Дилл не сразу сообразил, что речь идет о банке, отделении банка.

– Меня не будет полтора месяца.

– Ясно.

– И значит, у тебя будет достаточно времени, чтобы подыскать себе новое место.

Ага, так вот оно. Наконец-то.

Он так долго этого ждал, что был потрясен тем, насколько острой оказалась боль, как сильно напряглась и захрустела хилая грудь, как подломились ноги.

– Я бы хотел, чтобы к моему возвращению тебя тут не было.

Банкир, его некрупное тело, его ресницы и рот. Банкир, который все это время разрешал Диллу быть здесь. Боже, Дилл так любил его за это.

– Ладно, – сказал Дилл.

– Тебя и твоих животных.

Ну, по крайней мере, одно из животных принадлежало банкиру – чертов толстозадый кот. Как только Дилл уедет, банкир наверняка немедленно выпустит тварь наружу, и конец пению здешних птиц. Подумать только, на что станет похоже это место через несколько лет. Бассейн, розовый сад. Газон. Дилл ни на секунду не сомневался в безграничности плохих идей, на которые способен банкир.

– Прости, – сказал банкир. – Ты ведь наверняка понимал. Мы оба понимали. Между нами уже несколько лет все сложно…

Его голос, его стоны, то, как он напевал, когда готовил, его коричневая кожа. Его костюмы, да, даже костюмы. Его руки. Дилл любил руки банкира. Его умение прощать, господи, сколько раз он прощал Дилла. Раньше Дилл даже не подозревал, насколько это для него важно. Его чувство юмора – правда, в последнее время оно почти не проявлялось, но банкир умел быть уморительно смешным, остряк-самоучка.

Звали его Дэв – Дэв и Дилл, – но Дилл с первых часов знакомства всегда мысленно называл его банкиром, сначала из-за абсурдности своего союза с кем-то, кто работает в банке, позже – в качестве ласкового прозвища и наконец – в знак их отдаления друг от друга, банкир.

– Мы друг другу не помогаем. Вот в чем проблема. Если бы я видел, что могу помочь… Но это не так.

Только Дилл его больше не слушал. Мысли блуждали, сначала в прошлое, к пальцам банкира у него в волосах – яркой вспышкой, а оттуда – в будущее, к кошмару, что ждет его впереди. И тут он вдруг осознал, что ведь это он сам принимает решение. И вообще давным-давно все спланировал.

Ну правда, ведь это отличная мысль. Да конечно, просто замечательная.

– Пора двигаться дальше, и мне, и тебе.

Их старое доброе жилище будет в распоряжении Дилла целых полтора месяца. Времени предостаточно. Он всегда был в лучшей форме, когда работал.

– Кто знает. Я тоже виноват. Слишком многое тебе позволял…

Инспекторши правы. Конечно, им нужна Аннабел. Ферма Гринов подходит идеально. И только Аннабел может хотя бы попытаться собрать нужное число людей. Только она в состоянии вдохновить на безумие, необходимое, чтобы разворошить это змеиное гнездо. О да, без нее им и начинать не стоит. Только вот сможет ли он ее убедить? Инспекторши считают, что сможет.

Но нет.

Не стоит и пытаться. Ничего не выйдет.

– Может, кто-то из друзей мог бы тебя приютить, пока ты снова встанешь на ноги.

А что если послать к ней инспекторш? Прямо туда, где она живет, ведь он, конечно же, знает, где это. Она должна их увидеть, в этих их нарядах, чтобы они спросили ее лично, прямо у нее дома – и Дилл еще думал, что у него сарайчик так себе! Он научит их, что именно надо ей сказать, а чего говорить не следует (например, кто их прислал, Дилла лучше упомянуть позже, когда она уже согласится. Сама бы она никогда не подумала, что он выдаст ее адрес).

Всего-то и надо было – заинтриговать ее настолько, чтобы она захотела их выслушать, чтобы смогла себе это вообразить.

Будет чем себя занять, чтобы окончательно не развалиться на части.

– Эй, ты меня слышишь? – спросил банкир.

Дать инспекторшам шанс, да не то чтобы там палец на весы ставить или подсовывать им в руки туз, но хотя бы малейший шанс.

Банкир подошел и положил ему это на колени со словами: “Вот, держи. Тут все, что надо. Так и сделаешь”.

– Видишь, я об этом и говорю. Вот уж по чему я точно скучать не буду.

В общем, в ту ночь он отправил им из сарая смс: Давайте поговорим. А когда они приехали, рассказал, куда ехать, и снабдил инструкциями. Дать инспекторшам шанс – и да, он готов это признать – показать банкиру роскошную фигу, ну и, наверное, передать привет Аннабел, помахать игриво (тук-тук, кто там?), предстать перед ней в образе двух инспекторш, которых он к ней направил, как бы говоря: я все понял про твое исчезновение, и вот тебе две инспекторши, как бы, ну что, видала? – а еще (он вдруг понял это уже после того, как они уехали, и после того, как банкир собрал чемодан) сказал: “Так мы договорились, да?” (слушайте, ну он сам виноват, что решил заключать очередной “договор” с Диллом), и уехал на машине, и Дилл некоторое время не слышал вестей ни от них, ни от него, ни от нее, вообще ни от кого, сидел один со своими семнадцатью животными (он оставил себе нескольких куриц) и как бы прошептал (только вот кому?): я буду ждать.

О: Нет, мне не “удобно”. Как, по-вашему, мне может быть удобно?

В: Вопрос был задан из вежливости.

О: Может, обойдемся без любезностей?

В: Хорошо, принести вам что-нибудь, прежде чем мы начнем?

О: Опять вы за свое. Что вы можете мне принести в сложившихся обстоятельствах? Давайте уже покончим с этим. Что конкретно вы хотите узнать? Они явились и попросили о помощи, и мне показалось, что нет причин им отказать. Вот и все.

В: Вы ждали их визита?

О: Нет, самым неожиданным во всей этой истории было само их появление. За год с лишним, проведенные там, меня никто ни разу не нашел.

В: Вы прятались?

О: Скорее это был… отдых.

В: Это был “отдых”. В зоне заражения химическими отходами.

О: Да, и как только они появились из тумана, у меня мелькнуло в голове: ну вот и все. Конец. Я подумала, что это вы, понимаете? Не конкретно вы, но кто-то из ваших. Явились за мной, чтобы заставить платить за грехи. Я подумала, информация как-то просочилась. Мое имя попало на доску “Разыскиваются”. Только еще было очень странно то, на чем они приплыли, – на пластмассовой лодочке, чуть ли не надувной.

В: А вы как себе представляли?

О: Нет, конечно, я не думала, что вы спуститесь с неба, раздвигая ветви деревьев.

В: Это не наш стиль. Мифотворчество.

О: Ну, понятно. И все-таки мне представлялось нечто более профессиональное. Но нет, они приехали прямо через грязь, мимо знаков “Не входи, если не хочешь обзавестись лишним пальцем”. Оставили машину среди хлама, протащили лодку через заросли к холодной грязной речке. Оттолкнулись от берега пластмассовыми веслами и, сжимая в руке мое имя, поплыли среди низких облаков и коричневой воды, пока я не услышала хорошо знакомые звуки весел, хлопающих по воде. “Тихо”, – сказала я птицам и выглянула. И вот туман рассеялся, и я увидела, как они неуклюже подгребают ко мне. Я была готова к встрече с ними, а они – со мной. Так мы и смотрели друг на друга – со знанием дела, – и я спокойно ждала, пока они подняли наконец весла и дали лодке проплыть несколько последних футов по маслянистой воде самостоятельно.

В: Они были в маскировке?

О: Да, я знала, что на вас должно быть нечто вроде формы, но представляла себе ее как-то иначе. Думала, это что-то вроде мантии, что ли.

В: Мантии? Как на выпускном?

О: Ну нет, не такой.

В: Типа банного халата?

О: Да нет же, ладно, проехали. Я крикнула: “Что это за костюмы вы на себя напялили? Детишек пугать?”

В: Это называется “спокойно ждала”?

О: Ничего, не растаяли.

В: То есть они подплыли прямо к вашему… дому?

О: Не сразу. Лодка ударилась о стену и оттолкнулась назад, они не успели ухватиться. Я засмеялась. “Заводите свой кусок пластика вон с той стороны”, – сказала я. У меня всегда наготове стоит (простите, стояла) лодка, и еще там в моей зараженной реке болталось несколько лодок на разных стадиях ремонта/неисправности, с именами моих птиц на боку – Покито Мас, Вэйвэй и Вэйго. Я протянула им доску, чтобы ухватились. Сказала немного торжественно: “Забирайте же меня скорее!”, чтобы дать им понять, что я знаю, к чему все идет, и скандалов устраивать не буду, поеду себе тихо-мирно, потому что ну а зачем тратить время, свое и чужое? Мы все были чрезвычайно вежливы друг с другом. Они извинились за то, что обрызгали водой из речки мое платье, когда поднимались ко мне на борт.

В: Ваше платье?

О: Голубое с кружевными оборками. Идеальное платье для подобной ситуации, подумала я, а ведь я даже не знала, что за мной сегодня приедут.

В: Не представляю себе вас в платье.

О: Значит, у вас плохо с воображением. Разве вам не полагается как-то готовиться к беседе? Я всегда ношу платья. Ну, понятно, сейчас нет. Но это вряд ли считается.

В: То есть они подплыли к вашему “дому” и облили водой ваше “платье”.

О: Да, я усадила их за стол и дала по рюмке рому, потому что мне нравится смотреть на людей с выпивкой в руке. “Я не ждала вас так скоро”, – сказала я. Они как будто удивились.

– Вы знали, что мы приедем?

– Ну, догадывалась, – сказала я. – Только не знала когда. У меня были симптомы. Голова болела, темнело в глазах. Ничего страшного. Все равно мне пора отсюда убираться.

Они елозили на стульях, уворачиваясь от Роя. Заслонки из окон я вынула. Это было когда же, на первой неделе апреля? Теплее, чем обычно. Рой летал кругами, то влетал в окно, то вылетал, и орал во все горло. У них был такой взволнованный вид, так и хотелось им сказать: “Да успокойтесь вы, это мне тут надо волноваться, а не вам”. Цикады потрескивали, как поливалки.

– Давайте вы для начала расскажете мне, что теперь будет, – попросила я и скрестила руки на груди. – Мне бы хотелось понять, как это обычно происходит.

Они переглянулись.

– Мы как раз за этим к вам приехали, – сказали они. – Нам нужна ваша помощь.

Помощь? Я вгляделась в их лица. Что за ерунда? Помощь в чем?

Погодите-ка.

Осознание того, что я прекрасно понимаю, что происходит, повернулось на девяносто градусов от “да” к “возможно”, а потом еще на девяносто к “нет”, а потом на девяносто обратно к “возможно”, пока передо мной наконец не стала складываться приблизительная картина дела. Твою мать. Я была почти разочарована.

Дилл. Здорово я попалась. Видимо, он очень высоко ценит этих женщин, раз решился рассказать им, где я, подумала я. Это, похоже, прям второе пришествие, а не женщины. Надеюсь, он действительно очень высокого мнения о них, – и только поэтому решил забить на мою безопасность. Очень мило с его стороны, спасибо, что заглянул, засранец. Я только сейчас с тоской осознала, как сильно мне хочется свалить отсюда, из этого дома, подальше от этого места, единственной земли, которая для меня существует.

– А я приняла вас за других, – сказала я.

Конечно, я долго жила, что называется, “вне досягаемости”. Трудно спрятаться так, чтобы трудно было найти. Но у меня это получилось совершенно естественно. Мне ничего не стоило отсутствовать. Когда я только начинала, мы пользовались придуманными именами. Сочиняли себе прошлое, без этого не обходилось, подделывали документы. Теперь все не так. Современные расследователи действуют совершенно легально на всем пути от рождения до смерти – как говорится, от фермы до обеденного стола. Но мне было проще действовать по-старому. А-ля капитан Немо: залечь на дно, потом высунуться и снова занырнуть, чтобы волны сомкнулись над головой, опуститься на тысячи лье и оставить на поверхности лишь легкую рябь.

В: То есть вы поняли, что они – это не мы.

О: Ага. Теперь-то я знала, кто они такие. Я кое-что слышала об этих женщинах, и они именно так и выглядели – в этой своей форме, ну прямо две почтальонши явились с письмами.

В: Вы кое-что о них слышали, хотя были “вне досягаемости”.

О: Новости до меня доходили. Нельзя перекрывать все краны сразу. Из одного должно хоть немного капать.

В: И что же вы им сказали?

О: “Так вы инспекторы, – сказала я. – Понятно”. Не то, чего я ждала, но мы ведь всегда ждем не того, когда роемся в хламе, принесенном рекой, всегда ожидаем иного от мира и от себя самих. Но потом понимаем, что ждать чего-то конкретного – это для дилетантов.

“Так вы, значит, двинулись крышей, дорогие почтальоны? – сказала я. – Ну что ж, я с уважением отношусь к вашей деятельности. Ну, или, по крайней мере, разделяю ваши чувства. Но чего вы от меня-то хотите?”

И тут они выложили свой план. Обчистить целую ферму – они очень долго говорили.

“Это самая бредовая идея из всех, что я слышала”.

Худая выразительно так огляделась по сторонам и говорит: “Да неужели”.

В: Они объяснили, как собираются это сделать?

О: Я у них как раз об этом и спросила. “Как же вы намерены провернуть такую штуку?”

Та, что покрупнее, сдернула шапку. Бросила ее на стол между нами.

“Возьмем кур и вынесем наружу”, – сказала она. А я спросила: “Зачем?”, и она тогда: “Что значит зачем?”, и я ей: “Если вы не в состоянии ответить на этот вопрос, то зачем приехали?”, и она: “Если бы я была не в состоянии на него ответить, разве же я бы здесь сидела?”

Худая залпом осушила рюмку.

“Ладно, – сказала я. – Как вы думаете, сколько расследователей вам понадобится?”

“Это вы нам скажите”.

“А как вы рассчитываете транспортировать такое количество кур?” – спросила я.

“Вы будете отвечать на вопросы или задавать их? Пока вы только зря тратите наше время”.

И я тогда: “А вы мое не тратите? Послушайте, вообще-то это вы ко мне приехали”. Встала из-за стола и сказала: “Убирайтесь”.

В: И на этом они ушли?

О: Нет-нет, я пошла за бутылкой рома. Налила всем еще по одной. Старая привычка. Хозяйская версия приказа “держать руки на виду”. Я снова села за стол, и мы все немного успокоились, даже Рой стал бродить туда-сюда по спинке стула.

“А ферма у вас на примете есть?” – спросила я.

“Да”, – сказали они – только это, и больше ничего.

Мы сидели, и я ждала, пока все уляжется в голове. И тут поняла. Ферма Гринов. Я почувствовала, как воздух пролетает мимо, вода вертится вокруг и уносится прочь, и небо мчится над головой, как будто я резко остановилась, а земля продолжила вращаться без меня.

В: Нам знакомо это ощущение.

О: Да, на этот раз Дилл меня поймал. Я прошла по хлебным крошкам его мыслей. Конечно, мне это и самой приходило в голову.

Они ждали ответа.

“За Дилла”, – сказала я наконец и подняла рюмку. Они растерянно переглянулись. “Он думал, я не догадаюсь, как вы сюда попали?”

“Ну, мы…” – сказала одна, но вторая ее остановила: “Так вы с нами?”

Я опустила рюмку на стол.

“А что будет с птицами?”

“Этот момент пока не очень ясен”, – призналась одна.

“Вам решать”, – сказала вторая.

Я смотала волосы в пучок, размышляя.

“Не знаю, как насчет этой херни с посланием. Птицы – это свобода, Троя, Елена Прекрасная, вот это все”.

“Птицы должны быть свободны”, – сказала одна.

“Над воззванием можно еще поработать”, – сказала другая.

“Никаких воззваний, – сказала я. – Вы забираете курицу и никому об этом не говорите. Это остается между вами, курицей и Богом. Это единственное, что мне нравится в вас и той дури, которую вы творите в птичниках”.

“Откуда вы про это знаете?”

“Послушайте, – сказала я. – это моя ферма. Моя семья. Мы просто заберем их. Заберем ради того, чтобы забрать. А не для того, чтобы американцы могли посмотреть на нас в ютубе”.

“Но разве смысл затеи не в этом?” – спросили они.

“Смысл затеи в том, чтобы ими не пользовались. Хоть один час. Разве мы слишком многого просим? Мы забираем их не ради яиц, не ради мяса и не ради идеи, – сказала я. – Согласны?”

Они кивнули.

Я налила им еще по рюмке, мы вышли на палубу и стали смотреть на закат. Птицы рисовали неровные углы у нас над головой, и Рой наблюдал за ними с балки. Инспекторши натянули шапки на уши. Холодало.

Там, за рекой начинается погибшая цивилизация. Теряется в деревьях и тянется на две мили вглубь, после заражения эвакуировали всю деревню. Арматура, бетон, гнилая древесина, все подвиды семейства пластика, проломленные оштукатуренные стены, разрушенные и перекошенные тротуары, груды кирпичей. И напоминание о бывшем причале – бетонные столбики и несколько расщепленных досок.

Мой дом похож на затонувший корабль, который дотянули до противоположного берега реки и там оставили, наполовину ушедший под воду, с крышей из полосок стали. Частично лес, частично свалка, нечто вроде гнезда, свитого из мусора, который я насобирала тут же. Мой дом сливается с пейзажем, как делают некоторые животные и насекомые. Мимикрирует под то, что его окружает. Архитекторы целые жизни кладут на то, чтобы добиться подобного эффекта. “Ни единого домика, – думает посетитель, окидывая взглядом берег. – А, погодите-ка, там кто-то есть. Смотрите, огонек”. Мокрые листья, медленная вода, несколько деревьев, изгибающихся на фоне красного неба. Заражение в определенный час окрашивает воздух. Мой дом стоит, слегка накренясь, будто вот-вот опрокинется в воду, будто цепляется за землю, едва за нее держится. Будто кто-то сделал снимок в момент оползня.

Так о чем мы там говорили?

В: Об инспекторшах.

О: Ах да. Не могли бы мы сделать небольшой перерыв? Хочется немного размять ноги, уж какие есть.

В: Конечно.

О: Спасибо. О, так получше. Нам еще долго? Мне пора идти…

В: Вам торопиться некуда.

О: Где мы вообще, черт возьми, находимся?

В: Так сколько же времени инспекторы провели в вашем “доме”?

О: Довольно много. Сейчас прикину. Сначала мы разобрались с их ботинками.

В: С ботинками?

О: Да, я сказала: “Знаете, что, девушки? С ботинками вашими надо что-то делать. Нельзя ходить по фермам в таком виде”.

“А что не так с нашими ботинками?” – спросили они.

“У них подошвы, как будто только что с обувной фабрики. С такими подошвами вас немедленно выследят. Нужно их как следует обработать напильником”.

И я показала им подошвы своих “Мэри Джейнс”.

Я пошла к ящику с инструментами посмотреть, что там есть. За окном темнело, ночные птицы, низкое небо. Поднимался ветер, холодало, Рой зарывался в свой уголок. Я понимала, что им надо поскорее возвращаться, а то придется грести в темноте, и они, возможно, собьются с пути и навсегда потеряются. Но все же задержала их ненадолго. В последнее время я предпочитаю одиночество, но для них сделала исключение.

В: Так значит вы “разобрались” с их обувью?

О: Да, обработала подошвы напильником и нанесла несколько насечек, чтобы не скользили. Я могу и вам так сделать, если у вас найдутся инструменты.

* * *

К дому направлялась женщина с длинными темными волосами, одетая в клетчатое платье. Она шла пешком и катила за собой небольшой чемодан. Собаки выбежали ей навстречу. Она нагнулась с ними поздороваться и зашагала дальше. В конце дорожки на крыльце сидел человек. У него были рыжеватые волосы и мальчишечьи ямочки на щеках, которые появились, когда он, прищурившись, вгляделся в приближающуюся фигуру. Он сидел, закинув ноги на перекладину, но, увидев женщину, опустил их. Потом как будто передумал и снова поднял. В этом положении он оставался до тех пор, пока она не остановилась рядом с нижней ступенькой крыльца. Она отпустила ручку чемодана. Собаки вереницей выстроились за ней.

– Что думаешь? – спросил он.

– Еще не решила.

– А я слышал, что ты уже все решила. Что мы в деле.

– Масштаб слишком грандиозный. Сами мы это не спланируем.

Он на секунду замер и замотал головой.

– О нет. Только не это.

– Он бы точно сказал, можно такое провернуть или нет.

– Давай не будем тут разыгрывать воссоединение старой доброй компании! Тем более что он никогда толком не был одним из нас.

– Но не было и такого, чтобы он когда-нибудь был не с нами.

Мужчина сказал “нет”, женщина сказала “да”. Он сказал “нет”, а она – “да”. Совсем как в старые времена.

Оба посмотрели на небо.

* * *

Воробьи над головой. Стая кружит неровными петлями. Интересно, эти овалы, спирали и развороты им подсказывает инстинкт? Не все ли животные и вообще явления природы двигаются таким же образом, не это ли объединяет их и делает похожими друг на друга, – не все ли видимое движение в итоге так ни к чему и не приходит? Солнечная система, время, вода, падающая с неба и поднимающаяся обратно, рождение и смерть, работа и дом, отец и сын, бросающие друг другу мяч на лужайке, курица, яйцо, курица, яйцо, цифры, которые снова и снова возвращаются к нулю, и только там цифру справа нагоняет та, что слева, медленно, с запозданием, как старый фермер, что прогуливается после инсульта взад-вперед по больничному коридору на ходунках. И лишь Вселенная – это один долгий выдох.

В природе курицы нарезают кривые круги по своим поселениям, меряют шагами территорию, по ночам взбираются на деревья и спускаются с них, хорохорятся друг перед другом в играх, ухаживании или драке, а самые тихие околачиваются на окраинах и попадают в зубы хищникам. Тем временем их сестры-яйцепроизводители, родственницы, запертые в клетках, не ходят по кругу, как все прочие создания на земле. Они стоят, продвигаются на шажок-другой, протискиваясь между сокамерницами, чтобы глотнуть несколько капель воды, стальная сетка врезается в нежные лапы.

На кого из них больше похожи люди – на тех куриц, что нарезают круги – по школьному двору, университетскому городку, району? Или на генетически модифицированных чудовищ, дрожащих внутри своих клеток, цепляющихся за пластик и металл, семенящих мелкими шажками в тесных туфлях, огрызающихся друг на друга, когда мало места, и тыкающих клювами в разные устройства, которые вращаются, зажигаются или открываются и имитируют активность: “развлечение”, “спорт”, “работу”, “любовь”?

За сотни миллионов лет Земля проделала долгий путь: обрастала ледниками, изрыгала лаву, сияла и синела, белела, зеленела, поднимала животных на задние ноги, снимала их с ветвей, запускала в небо.

Самая древняя птица, археоптерикс, в долгие юрский и меловой периоды принимала все более причудливые формы и вместе с остальными динозаврами практически исчезла, но в период палеозоя вновь обрела силу и осталась уже навсегда.

Gallus, дикая джунглевая курица раннего эоцена, прародительница кур, носилась по земле среди деревьев. Лед нарастал и убывал, и Gallus разбивалась на виды и подвиды, образуя целые созвездия, которые разрастались и расщеплялись, пока каких-то девять тысяч лет назад группа потомков древней птицы, Gallus gallus domesticus, не начала плавать по морям с великими путешественниками, рыщущими по свету в поисках того, чего в их мире еще не было.

И наконец, примерно в 1600 году нашей эры, хорошенькая племянница тиранозавра ступила с борта корабля на влажный песок берегов Северной Америки.

* * *

За тринадцать лет до того, как Кливленд забрала курицу, 24-летний Джонатан Джарман-младший впервые увидел восемнадцатилетнюю Аннабел Грин, когда принес на ферму ее отца свое новое изобретение.

В фургончике Джонатана лежала небольшая демонстрационная модель, а также две упаковки по пятьдесят штук глянцевых брошюр, в каждой из которых напечатан был еще не утвержденный патентный номер, подтверждающий, что данное изобретение – не просто вариация конструкции клетки, которая уже используется в Англии, а существенно улучшенная ее версия, разработанная специально для американских потребителей, изобретение, которое, как надеялся Джонатан (тут фермеры, когда никого из родных изобретателя рядом не было, беззлобно его поддразнивали: заталкивали указательный палец под воротник и оттягивали его вниз, пародируя нервозность молодого человека), изменит картину производства яиц в Америке.

Джонатан Джарман-младший, единственный сын владельца птицефермы Джарманов, ходил с фермы на ферму, торгуя вразнос своими клетками.

Выражение “торговля вразнос” вызывает в воображении образ человека в шляпе, который ходит со своим товаром по домам, но Джонатан понимал, что в данной сфере действовать следует по-другому. На каждой ферме содержалось от миллиона до двадцати миллионов кур, внешне и по количеству шума эти предприятия напоминали миниатюрные военные города, самые крупные из которых были оснащены системами биоочистки, заборами и КПП. Было бы глупо подъезжать к ним, просить стакан лимонада и искать сочувствия. Нет, он все сделал правильно, так, как советовал отец. А правильно было вот что: включиться в исследовательский проект, представлять результаты исследований на конференциях производителей яиц, год за годом заводить знакомства с фермерами – все это Джонатан и проделал, попутно получая многочисленные степени в области проектной и инженерной деятельности, – и потом по одному приглашать фермеров к себе, чтобы познакомить со своей задумкой.

Сначала он допустил ошибку, называя это “коммерческим предложением”, от чего фермерам становилось не по себе. Он говорил, что хочет продемонстрировать свое изобретение и рассказать, почему фермеры – все владельцы птицеферм – должны заменить общепринятую систему содержания кур (то есть “клеточные батареи”) новыми “улучшенными” системами под названием “Джарман стар кейдж системс”. Вот только ему ужасно не везло: никак не удавалось даже договориться с фермерами о встрече, а все из-за неудачного стечения обстоятельств, заключающегося в том, что в природе не существовало ни одной причины, по которой фермерам захотелось бы перейти на новую, улучшенную систему содержания кур от Джармана. Это было бы хлопотно, потребовало бы множественных изменений, которые стоили бы непомерных денег, по десять тысяч долларов за птичник, и к тому же, рассуждали фермеры, курам и так нормально! Да что там говорить, когда даже родной отец Джонатана, Джарман-старший, и тот не перешел на систему, разработанную сыном, по тем же самым причинам. К тому же, рассуждали фермеры, кто знает, когда парламент, подстрекаемый борцами за права животных, издаст закон, запрещающий все виды клеток, старые, новые или еще не изобретенные, и заставит всех содержать птиц вообще без клеток, как принято у коммунистов? В таком случае покупка хитроумных клеточных систем вообще окажется бессмысленной, поэтому Джарману-младшему так никто и не позволил прийти и рассказать о своем коммерческом предложении.

Наконец, поддавшись на уговоры жены, в дело вмешался фермер Джарман-старший. Он надоумил сына называть это не коммерческим предложением, а “консультацией” – слово куда более благозвучное.

Он обзвонил коллег-фермеров в разных уголках страны и упросил, чтобы те позволили его сыну продемонстрировать свое изобретение и составить отчет на основе их отзывов, только и всего, а расходы он, Джарман-старший, берет на себя. Ну хорошо, сказали фермеры, если так, то они не против. Они прекрасно понимали отца и его положение, ведь у них у всех были дети, и уж они-то знали, как трудно в наши дни вырастить новое поколение фермеров. Мир очень изменился. Ну что ж. Ничего не поделаешь. Возможно, еще Адам этим мучился. Да и Иисус наверняка доставил Отцу кучу хлопот. Ладно, пускай парень приезжает и показывает свое изобретение, большого вреда не будет. Фермеры даже стали понемногу вкладываться в это – заботились о том, чтобы сыну Джармана было где переночевать и чтобы он несколько дней подряд получал вдоволь яичницы и поджаренного хлеба. Они принимали его как родного и даже из вежливости выписывали ему небольшую сумму за технический отчет. Конечно, мир фермеров изменился, но чувство плеча и добрососедского отношения между фермерскими семьями никто не отменял.

Только небольшое уточнение: конечно, фермеры не собирались тратить на этого парня свое время. У них дел было по горло, да и в любом случае они не желали слушать советы какого-то молокососа о том, что им следует изменить в своем бизнесе, особенно если это ко всему прочему будет стоить безумных денег. Парень, конечно, что-то с чем-то. У фермеров было по десять-двадцать, а то и тридцать птичников, в каждом – по сто пятьдесят тысяч кур. Они старались поставлять по четыре миллиона яиц ежедневно. Кроме того, у них и своих проблем хватало. Чем, по мнению фермера Джармана-старшего, занимались их собственные дети? Чтоб вы знали, помощи от них было немного. Ладно, если парень хочет приехать, пусть приезжает, но они что же – должны помимо всего прочего сидеть и его слушать?

Джарману-старшему пришла в голову мысль: а что если Джонатан расскажет о своем изобретении не самим фермерам, а их детям, ведь они почти все его ровесники, плюс-минус пару лет? Они могли бы показать друг другу родительские фермы, пообщаться, вместе посоставлять отчеты и попроводить совещания, когда конференц-зал не используется для дел компании. Что-то вроде детских праздников, только теперь все немного подросли, и пристального присмотра за ними уже не требуется. Хоть займутся чем-нибудь. Получится что-то вроде молодежного клуба, как те христианские кружки и всякие научные сообщества. А там, глядишь, может, кто-нибудь из них заинтересуется производством яиц? (Все эти дети и слышать не хотели о том, чтобы разводить кур, и это страшно расстраивало отцов.) А еще, тихонько добавляли фермеры, может, кто-нибудь таким образом подберет себе достойного мужа или жену, а то пока выбор детишек в этой области был, мягко говоря, нерационален.

(Фермеры тогда еще, конечно, не могли знать, что в дальнейшем их план обернется катастрофой, когда дети, попав под влияние Джонатана Джармана-младшего, с годами развившего в себе мощный дар убеждения, не говоря уже об Аннабел, посредством нововведений уничтожат компании отцов, едва те выйдут на пенсию. Они запустят масштабный и дорогостоящий переход птицеферм сначала к улучшенному содержанию кур, от него – к бесклеточному, а там и вовсе – к свободному выгулу, и вскоре это движение начнет распространяться по всей стране, по мере того как молодые фермеры будут подрастать и брать дела в свои руки. Некоторые сыновья и дочери с отвращением уйдут из бизнеса. Другие займутся расследованиями под руководством Аннабел. А кто-то, прислушавшись к зову совести и давней мечте о морских путешествиях, отправится в море на пиратском корабле и станет гоняться за китобоями и рыбацкими лодками, и старые фермеры будут в ужасе взирать на это и винить в происходящем фермера Джармана.

Но все это будет потом.)

Итак, в тот теплый сентябрьский день, когда фермер Роберт Грин-старший вышел в гостиную, чтобы из уважения к семье фермера Джармана лично поприветствовать Джонатана Джармана-младшего, оба они – Джонатан и фермер Грин – радовались встрече: Джонатан – из-за того, что Счастливая ферма Грина была небольшой, всего миллион птиц, а значит, наверняка еще будет расти, и есть надежда, что на ней появится новый птичник с клетками его – Джармана – изобретения. А фермер Грин – из-за того, что ему удалось убедить свою дочь Аннабел показать Джонатану ферму. Аннабел проявляла агрессивно мало интереса к фермерской деятельности (но все-таки больше, чем проявлял единственный сын фермера Грина Робби, который принимался изображать рвотные позывы всякий раз, когда отец заводил разговор на эту тему). Фермер Грин подумал, что, возможно, Аннабел заинтересовалась бы этим больше, если бы стала проводить время с умным и привлекательным молодым человеком, каковым являлся Джонатан-младший, а еще он подозревал, что Джонатан будет вести себя особенно умно и привлекательно в обществе Аннабел, которая в свои восемнадцать превращалась уже в настоящую красавицу.

Грин-отец не ошибся в расчетах. В тот сентябрьский день, выведя в гостиную прекрасную Аннабел (И за дверью номер три!.. – всю его юность по телевизору фоном шла телеигра “Цена удачи”), он с удовлетворением наблюдал за выражением лица Джонатана-младшего. Аннабел смущенно улыбалась.

– Ну что ж, я вас, пожалуй, оставлю, – сказал фермер Грин, потирая руки. – Уверен, что вы разработаете для нас отличный план.

Он хлопнул Джонатана по спине и выпроводил обоих из дома, напоследок попросив Джонатана сохранять чеки за еду.

Фермер Грин не подумал о вероятности того, что через полторы минуты в обществе Аннабел Джонатан безнадежно влюбится и, вдохновленный ее красотой, страстно заговорит от лица кур и в последующие несколько дней станет излагать ей свой план о том, как улучшить куриную жизнь, при этом в нем проснется такое красноречие, которого он в себе и сам не подозревал. Джонатан-младший убедил Аннабел – и себя самого – в том, что каждая курица наделена особым характером, что она испытывает желания и печали, о которых мало кто догадывается, что куры умеют дружить и у них на удивление хорошо развито умение вести разговор (кстати, все это – истинная правда). Он заставил Аннабел взглянуть на кур в новом свете, в свете их любви. Аннабел, которая и раньше относилась с нежностью ко всем животным, включая кур, глубоко поразили слова этого взрослого человека, и она почувствовала, что обречена полюбить и кур, и его, и бороться за их право на улучшение условий содержания. Джонатан умудрился растянуть процесс презентации с трех дней до двух недель, прибавив несколько слоев оценки, которые судорожно разрабатывал по ночам, чтобы как можно дольше пробыть на ферме Грина. И через пятнадцать дней, во время визита на ферму ее деда – первую птицеферму семейства Гринов, которая к этому времени давно не работала, пребывала в запустении (из-за произошедшего поблизости заражения) и стояла в окружении леса на берегу реки (весьма романтичное место для двоих влюбленных детей птицефермеров, несмотря на токсичность), Джонатан попросил Аннабел дать слово, что она выйдет за него замуж. Неделю спустя он подошел к ее отцу и по форме, по-фермерски, попросил ее руки.

То, что ее отец согласился, показалось Аннабел и Джонатаном чудом, ведь ей было всего восемнадцать, но, с другой стороны, для обеих семей это был очень выгодный ход. Оба комплекта родителей были вне себя от радости и шепотом поздравляли друг друга по телефону (опасаясь, что молодые люди услышат, до какой степени довольны их родители, и пожалеют о принятом решении, ведь всякая идея, получавшая одобрение родителей, наверняка никуда не годилась). Родителям не терпелось посредством брака объединить две фермы в одну, вцементировать детей в семейный бизнес и в конце концов оставить обе фермы двоим взрослым, но еще молодым людям, которые проявляли чрезвычайный интерес к яйцам (хотя вообще-то их интересовали не яйца, а куры) и энтузиазм в области развития ферм (к этому моменту обе семьи уже и думать перестали, уже к чертовой матери напрочь забыли о конструкторском проекте клеток Джонатана, который за последние недели становился все более и более авангардным). Будущее обеих ферм было обеспечено.

Родители заставили счастливую пару ждать свадьбы полгода, из соображений благоразумия – в конце концов, ребята встречались-то всего три недели, – ну и еще из-за того, что обе матери хотели спланировать самую неблагоразумную, самую сногсшибательную свадьбу в истории куриных хозяйств. И в самом деле, бракосочетание Джарман – Грин в ту весну стало настоящим событием. Были приглашены все без исключения члены Союза производителей яиц. Фермеры слетелись со всех концов необъятной страны. Коммерсанты-птицеводы с женами и детьми – такое количество, что хватило бы на целый самолет – приземлялись на взлетную полосу и катили на лимузинах на ферму. (В их числе была также небольшая, но растущая группа умненьких детей, которые уже считали себя взрослыми и которым, как годы спустя станут утверждать старшие фермеры, “промыл мозги” Джонатан, да и Аннабел тоже – в те первые годы она воодушевленно занималась продвижением конструкторского проекта мужа, пока в один прекрасный день не решила порвать с замужеством и животноводством и не отправилась с группой единомышленников придумывать более решительные способы борьбы.)

Свадьба имела головокружительный успех.

Приехал даже фермер Бристоул, представитель единственной крупной промышленной птицефермы в штате Мэн (на которую шесть лет спустя явится с налетом ФБР после тайного расследования, организованного Аннабел: фермеру Бристоулу предъявят обвинение в жестоком обращении с животными по четырнадцати пунктам, и Темпл Грэндин в новостях Си-Би-Эс назовет его птичники “грязным и отвратительным хлевом”).

И фермер Парлин тоже явился на свадьбу (он обанкротится после того, как повсюду распространилась видеозапись тайного расследования, проведенного Аннабел и ее шайкой, и от Парлина ушли все главные клиенты – перекинулись к конкурентам, то есть к другим гостям пресловутой свадьбы).

Все они и многие другие прибыли тем весенним днем на Счастливую ферму Грина, расселились по местным гостиницам, аплодировали и утирали слезы, когда жених поцеловал невесту.

Года три после свадьбы жизнь для влюбленных голубков складывалась как нельзя лучше – обе семьи единодушно это признавали. С возрастающим нетерпением Грины и Джарманы дожидались появления младенца, хоть и признавали, что она, пожалуй, слишком молода для этого (девятнадцать, потом двадцать, потом двадцать один), – и с возрастающей тревогой наблюдали за тем, как идеи молодой пары лопнувшим желтком растекаются по умам младшего поколения фермерского мира.

А потом, так рассказывают, сына увидели за рулем в городе, хотя пара жила в получасе езды оттуда. Небритого и мрачного. Он заехал на Счастливую ферму Грина и остановил машину на маленькой парковке во дворе. По свидетельству администраторов, наблюдавших за ним из окна, он сидел, опустив голову на руль. В такой позе он провел добрую половину дня, солнце переместилось из одной точки неба в другую, и работники фермы начали уже робко обходить его машину, пробираясь к своим. Наконец из здания вышел фермер Грин. Сел в пассажирское кресло. Их разговора никто не слышал, но ясно было, что брак вдребезги разбился.

О чем бы там ни договорились Джонатан и фермер Грин, их уговор был немедленно расторгнут остальными членами семьи. Каждая сторона (ибо семьи немедленно перестали быть союзом и разделились) принялась с пеной у рта обвинять в случившемся другую.

По мнению ее семьи, это она от него ушла, и слава богу.

По мнению его семьи, это он ее выгнал, потому что она сумасшедшая.

По мнению ее семьи, это он свел ее с ума своими нелепыми идеями о том, что у куриц есть друзья, что они танцуют котильон и демонстрируют математические способности. Он нанес ей моральный ущерб, возможно, непоправимый.

По мнению его семьи, бедняге пришлось сломя голову бежать от безумной жены, и это стало для него таким ударом, что он совершенно забросил птицеводство и вернулся к первоначальной профессии. Специализировался на технических характеристиках производства бутылок. Точнее – на конструкционной безопасности популярных контейнеров для джина, водки и слабоалкогольных коктейлей. А еще выпустил линию бутылок для турецкого рома.

* * *

(Так уж сложилось, что о ее намерении уйти он услышал в тот же день, когда узнал про свой рак. Я умираю, – он пришел домой, чтобы сказать ей это. Но она заплакала прежде, чем он успел заговорить. Он это предчувствовал, догадывался, что она собирается с ним расстаться, хотя понятия не имел почему, он уже несколько месяцев не понимал ее и теперь решил: вот скажет ей, что умирает, и между ними, возможно, все наладится, потому что вот насколько плохи были их дела – ему оставалось надеяться лишь на то, что ее удержит рядом с ним смерть, – но она заговорила прежде, чем заговорил он.

На мгновенье ему показалось, она сейчас объявит, что записалась в армию, и тогда он свяжет ее и запрет в чулане. Потом он подумал, сейчас она скажет, что обрела Иисуса и отправляется в миссионерское путешествие. Потом – о благословенная мысль! – решил, что она передумала и все-таки хочет ребенка.

И тут он понял: он не имеет ни малейшего представления о том, что она хочет сказать. Он больше совсем ее не знает.

Все это произошло примерно за три секунды, потому что едва она предупредила, что ей нужно ему кое-что сказать, он попросил: “Не надо. Я не хочу это слышать”, потому что каким-то образом все-таки почувствовал, что она собирается сказать: “Я ухожу”, а если она этого не скажет, то она этого и не сделает. Ведь как можно от кого-то уйти, не сказав ему об этом? Он ошибался. Конечно, самое трудное, когда уходишь, – сказать об этом. И как он раньше не догадался? А если она промолчит, он, наверное, сумеет рассказать ей про рак, и тогда она не уйдет. Как же можно от кого-то уйти, если он умирает?

Но он так и не смог рассказать ей про рак, потому что было бы невыносимо знать, что она не ушла только из-за этого. И вот они сидели в тишине, она немного всплакнула. А на следующий день ушла. Как-то не подвернулось момента сказать ей, что, возможно, он умрет прежде, чем она вернется.

Так уж сложилось, что на самом деле он не умирал. Ошибка в диагнозе. Это же надо – получить ошибочный онкологический диагноз в тот самый день, когда твоя жена – единственная женщина, которую ты когда-либо любил, – решит тебя оставить?

В общем, он умирал, а ее рядом не было. Потом, несколько дней спустя, он больше не умирал, но ее рядом все равно не было. Безумный мир.

– Она душевно больна, – сказал его отец.

– Мы все душевно больны, – сказал ее отец.)

* * *

Джонатан Джарман-младший стоял в своей крошечной кухоньке.

Он думал. Она меня больше в это не затянет, ну уж нет.

За дверью околачивался тот невеселый тип с именем как у огородной зелени[7] и еще два человека, они стучались и теперь еще к тому же кричали:

– Мы знаем, что вы тут, Джарман. Мы видели вас из машины.

Джонатан знал, что они видели его из машины. Когда он вернулся домой с работы, они уже поджидали его, набились втроем в старую колымагу, прижались носами к окнам. Он увидел, что они его увидели. И знал, что они сидели там, когда он выходил на пробежку – специально выходил на пробежку, чтобы убедиться в том, что видел. И когда вернулся, они все еще были там. Потом он зашел в дом и стоял в разных частях разных комнат – в “кухоньке”, в “солнечном уголке”, в “полуванной”, во всех своих урезанно-уютных комнатках, – вытирал лицо полотенцем и думал: я не позволю, этого не будет, пока наконец не раздался стук в дверь. Он не стал открывать, просто замер под дверью, ждал и клялся самому себе.

Через дверь до него доносился шепот женщин, которые о чем-то спорили.

– Это кто вообще придумал иметь дело с людьми, которые друг с другом не разговаривают?

– Вообще-то ты, забыла?

– Ты теперь про все будешь так говорить, да? Что это все я придумала?

Дилл перекрикнул их шепот:

– Джарман, мы не уйдем.

Джонатан открыл дверь на три дюйма цепочки и позволил уголку света упасть на пол в прихожей.

– Чего вам надо?

Она уже два года не выходила с ним на связь. Думал, наконец-то избавился от нее, вырвался, убежал. Но вот на пороге стоит ее сообщник, слегка потрепанный и худой. Дилл.

– Джарман, слушай, нам надо перевезти кур.

– Вы не по адресу. Тут ловцов кур[8] нет, ищите их где-нибудь там, под дождем.

– Нам не только ловцы нужны. Нам нужен инженер, – сказал Дилл.

Джонатан вздохнул. Ему ничего не оставалось, кроме как махнуть Диллу и двум женщинам, одетым вроде в какую-то форму, чтобы они входили, и захлопнуть за ними дверь, иначе соседи могут увидеть и рассказать Джой. Как он ей это объяснит? Кто это такие? Свидетели Иеговы? Торговые представители? Он ей немного рассказывал, но на самом деле она не представляла, из какой дыры он выбрался, чтобы до нее дотянуться. Они устроились на диване. Где он видел эту форму?

– Слушайте, – сказал он. – Вы же знаете, что я больше этим не занимаюсь.

– Она считает, что ты сделаешь исключение.

– Передайте моей супруге, что на нее исключения больше не распространяются.

Женщины растерянно заморгали. Она что, прислала их сюда и даже ничего не рассказала?

– Аннабел – моя жена, – пояснил он.

– Бывшая, – уточнил Дилл. – Они в разводе.

На лицах обеих выразилось изумление, но они быстро взяли себя в руки.

– Какая разница? – спросила красивая – красивая настолько, что ей бы по телевизору выступать. – Речь идет о крупном изъятии.

– Тебе хотя бы восемнадцать есть? – поинтересовался он. – Во что она тебя втянула?

– Спросите лучше, во что я ее втянула!

– Еще хуже.

Тут вмешался Дилл:

– Слушай, Джарман, что до меня, то я бы с радостью никогда больше не видел твоей самодовольной рожи, и ты это знаешь. Но она настояла.

И тут до него дошло: это инспекторская форма. Вот кто они такие, эти две. Господи боже. На этот раз Аннабел вляпается в дерьмо по самые уши. Вариантов развития событий не так уж много. Она стопроцентно сядет. Он был в ярости. И совершенно без сил.

– Почему она сама не пришла поговорить? – спросил он.

– Она сейчас недоступна, – сказал Дилл.

– Я тоже, – сказал он и поднялся. – Разговор окончен?

Обязательно нужно было двигаться. Не хватало еще, чтобы они заметили, как он дрожит.

– Скажите ей, если она чего-то от меня хочет, пускай придумает что-нибудь получше, чем присылать группу поддержки.

Он направился к двери.

– Скажите, пускай сама заглянет и вежливо попросит, как положено воспитанной девочке. Папа ее зря, что ли, учил хорошим манерам.

* * *

Когда они ушли, Джонатан забрался в постель и долго лежал в темноте, думая о том, что жизнь его, вероятнее всего, снова кончена. Возвращаясь, Аннабел всякий раз ее разрушала.

Прошлым вечером он был так счастлив со своей девушкой, Джой, и испытал такое облегчение, хоть сам того не осознавал, и был потрясен до глубины души двумя маленькими дочками Джой, которые, по правде говоря, его напугали. Джой помогала одной из них надеть пижаму, и верх никак не удавалось натянуть: он то надевался задом-наперед, то выворачивался наизнанку, то рука попадала в воротник. На глазах у Джонатана процесс переодевания ко сну превращался в смешную и радостную игру в стиле Чарли Чаплина, и он хохотал, пока не увидел лица Джой и не осознал, что нет, он ошибся, в этом нет ничего радостного. Она играла в эту игру слишком много раз, и тогда он спросил: “Помочь?” – надеясь, что он произнес это не тоном незнакомца, потому что план, который они обсуждали, состоял в том, чтобы он “принимал участие в семейных делах”, чтобы привязался к ним крепче, чем сейчас, когда он, ухватившись за выступ скалы, болтается где-то на самом краю, чтобы сдался, притих и в конечном итоге переехал к ним, и вот они вместе решили, что один из способов всего этого достичь – “помогать”. Поэтому он и спросил: “Помочь?”

Она с благодарностью подняла на него глаза и сказала:

– Ты не мог бы отвести ее почистить зубы? – имея в виду вторую дочь, потому что с ней он уже однажды это проделал, довольно успешно, так что, если все снова получится, возможно, это станет его постоянной “работой”.

Девочка бросилась в ванную первой, сбросила с себя всю одежду – так что теперь он сомневался, уместно ли ему находиться с ней в одной комнате, – и запрыгнула на унитаз. Он остановился на пороге, в смятении. Ведь сейчас ему лучше не входить? Наверное, можно было побежать обратно и спросить Джой, но оставляют ли таких маленьких детей одних на унитазе? (Он уже однажды прокололся на похожем эпизоде на парковке детской танцстудии и получил от потрясенной и рассерженной Джой выговор.)

Как невинны все они были еще вчера!

Теперь, лежа в постели в своей современной квартирке, где каждый электрический прибор, каждая плитка, стенка и занавеска были одинакового оттенка “яичная скорлупа”, он вспоминал этот момент вчерашнего вечера, который едва не разогнал темноту, наполнявшую его жизнь. Как восхитительно, что отныне его главным затруднением был вопрос о том, как вести себя в обществе четырехлетней девочки. Но теперь все это разрушено. В ту секунду, когда Джонатан увидел в припаркованной машине Дилла, ему стало ясно, что их совместное счастье с Джой под угрозой.

Утром он отправил ей смс: “Увидимся вечером, красотка?” А в обеденный перерыв выкинул такое, чего сам от себя не ожидал. Поехал в ювелирный магазин и купил кольцо для помолвки и тут же – пошло оно все к черту! – заодно и пару обручальных колец за 14 тысяч долларов, а когда продавец спросил, не хочет ли он выгравировать надпись, сказал – да, на мужском кольце: отныне лишь джой[9]. Он поехал к ней домой поздно, когда дети уже были уложены. Сегодня ему нужна была Джой, одна лишь Джой. Она открыла дверь и впустила его. Они легли в постель, и он, с сердцем, обливающимся кровью, изо всех сил прижал ее к себе.

* * *

Он думал, если повезет, на этом все и закончится, но на следующий день она объявилась, приехала одна, в дождь. Он выходил из машины, уже опустил на землю ногу и тут увидел, что она стоит перед ним, в дождевике, с надвинутым на глаза капюшоном. Увидел кончики ее волос, подол платья, резиновые башмаки. Он кивнул на дверь подъезда, но она покачала головой – все-таки она параноик, видно, решила, что у него в квартире могут быть жучки, – поэтому он щелкнул замком, и она забралась внутрь. Они сидели в темноте и слушали дождь.

– Приятно узнать, что ты хотя бы жива, – сказал он. – Могла бы иногда хоть открытку прислать.

– Я прислала кое-что получше, но ты их прогнал.

– Почему ты так уверена, что этим женщинам можно доверять? А что если они из ФБР? У них такой вид, как будто к ним эту форму степлером пристегнули.

– Я их проверила. Все в порядке.

– Вот увидишь, ты из-за них сядешь. Они тебя погубят, эти люди.

– Может, ты перестанешь решать за меня, что мне надо делать?

– Может, это ты перестанешь жить так, будто тебе пятнадцать?

– А ты, может, перестанешь строить из себя заботливого отца?

Он хотел сказать: “Я и есть заботливый отец, почти”. Но “почти” – не считается.

– Ладно, забудь, – сказала она. – Не знаю, с чего я взяла, что ты поможешь.

Она открыла дверь.

Господи, у него голова от нее раскалывается.

– Стой, – сказал он. – Ладно. Хватит.

Она закрыла дверь.

– Чего тебе нужно?

– Я думала, они рассказали. Мы собираемся переместить немного кур.

– Зачем вам я? Ты сама умеешь их перемещать.

– Много кур.

Она сняла капюшон, вытянула из-под него волосы, встряхнула ими, и, боже, он по-прежнему ее любил. Покупка колец казалась ему теперь сумасбродным поступком, ведь что бы он ни делал и что бы с ним ни происходило, он выполнит любую ее просьбу. Он поклялся перед лицом ее отца, перед лицом своего отца и перед лицом всего сообщества птицеводов (а они были его семьей, как бы он этому ни противился), поклялся защищать это чертово треснутое яйцо, а значит, он будет его защищать.

– Эти две в деле?

– Многие в деле.

– Я думал, ты ненавидишь людей.

– Когда я такое говорила?

– Говорила.

– Ну ладно, ненавижу.

– Я думал, ты больше этим не занимаешься?

– Не занимаюсь.

– А выглядит так, как будто занимаешься.

Вода со стуком рисовала дождевые звезды на лобовом стекле.

Он тяжело выдохнул.

– Ты должна мне за это кое-что пообещать, – наконец сказал он.

– Чего ты хочешь?

– Мы проведем эту последнюю операцию, и ты завяжешь. Навсегда.

Окна сверкнули.

– Ладно.

– Что ладно?

– Я завяжу. Все, конец. Ухожу на пенсию. Но после этого последнего раза.

Он не знал, что сказать.

– Правда?

– Да.

Что бы это значило? Этого он не понимал, но, если что и знал о ней наверняка, так это то, что слово свое она держать умеет, поэтому спросил:

– Что я должен сделать?

Но ему бы следовало знать о ней еще кое-что: ничего не обещай этой женщине, потому что в ответ на его вопрос она сказала, что он должен сделать.

О: Да, не знаю, какое это имеет отношение к делу, но примерно так все и было.

В: Он согласился.

О: Вроде того. Правда, хотел, чтобы мы обошлись без Дилла. Я отказалась. Я всегда все делала с Диллом, с тех пор как мы познакомились.

В: А где вы познакомились?

О: В экотеррористическом баре-ангаре недалеко от Х. Он нагнулся ко мне и сказал: “А вы откуда, хотел бы я знать? Из ФБР?”

“Лучше, чем ФБР, – ответила я. – Из сельхозкорпорации”.

Дилл стал первым человеком, который выложил передо мной все это, рассказал, как безнадежно все испортилось. Фронта освобождения животных больше не существовало. Остались одни только вандализм, булыжники и гордыня. Животных спасали в открытую – люди снимали на видео, как сами увозят их с ферм. Почти так же безобидно, как проникновение на частную территорию, и совершенно неэффективно. “Знаете что? – сказала я ему. – У вас кишка тонка тягаться с моим бизнесом”. Я смотрела на вещи с другой стороны, я больше в этом понимала, у меня был альтернативный подход.

В: А именно?

О: Расследование изнутри, с устройством на работу. Такого раньше никто не делал. Мы наняли и обучили двух наших первых сотрудников. Через несколько месяцев их расследование было завершено. За первые три года мы провели тридцать шесть расследований в восемнадцати штатах. Мы добивались того, что нарушителей признавали виновными, с нашей подачи проводили налеты, меняли законодательство, о нас писали в прессе так много, что мы на такое и не надеялись.

В: А ваш муж?

О: Он занимался подсчетами. Был в этом очень хорош.

В: Что же пошло не так?

О: А, ну да, развод. После этого он отказался нам помогать.

В: Нет, что пошло не так с расследованиями?

О: Что вы имеете в виду? С ними все было хорошо.

В: Но…

О: Мы росли. К нам прислушивались. Следственные отряды создавались по всей стране. Не было такого, чтобы что-то пошло не так. И до сих пор такого не бывает.

В: Вы уехали. У вас был, как вы там сказали, “отдых”. В зоне заражения химическими отходами.

О: А, вы об этом. Ну…

* * *

Все четверо собрались в сарае у Дилла: она торжественно вплыла в своем платье, он гордо прошествовал к столу, Джейни и Кливленд, одетые в форму, вошли последними. Уселись за карточный стол. И Дилл с Аннабел час проспорили.

Сначала – о том, сколько понадобится грузовиков. Потом – сколько расследователей. Потом – сколько часов. Потом – сколько птиц помещается в один грузовик. Потом они, кажется, начали спорить о результатах простейшего умножения. Потом – говорить о том, что калькуляторам нельзя доверять. Калькуляторы прослушиваются даже в выключенном состоянии, и тут Дилл повернулся к Джейни и Кливленд и спросил: “Вы ведь телефоны в машине оставили, да?” Одна подняла руки: “Слушай, сколько можно?”, а другая сказала: “Безнадежно”, – и снова уткнулась в распечатки последней инспекции, в которых делала пометки маркером.

Потом они стали спорить на тему размера птичников. Аннабел сказала: четыре одного вида, два другого и еще два разных. Дилл сказал, что сейчас шесть из восьми птичников одинаковые. Аннабел сказала, что уж она-то лучше знает, но Дилл сказал: “А как было в Джемперли, помнишь?” Тогда Аннабел задрала подбородок и сказала: “А в Норко[10]?” Они перегнулись через стол и таращились друг на друга, пока Дилл не моргнул.

Наконец Кливленд вмешалась.

– Если вы закончили, вот результаты последней проверки.

Она помахала в воздухе папкой.

– Дай-ка сюда, – сказала Аннабел и протянула руку.

И тут появился Джонатан в брюках защитного цвета.

– Где твой муж, Дилл? – спросил он. – Он мне всегда нравился.

И Дилл состроил жуткое лицо.

Дилл и Аннабел оба сидели теперь, скрестив руки на груди и нахмурившись. Джонатан бросил взгляд на запястье с часами.

– Вот тут написано именно так, – сказал Дилл, указывая на страницу.

– Знаю. Вижу.

– Что?

– Птичники семь и восемь будут пустыми.

– Да, правильно, – со знанием дела подтвердила Джейни. – Очистка за неделю до нашей назначенной даты.

– Вот спецификация построек фермы. – Кливленд протянула Джонатану папку.

– Черт, какой смысл вывозить кур с фермы, которая на четверть пуста? – спросил Дилл.

– Такой же, как вывозить их с фермы, которая заполнена, – сказал Джонатан. – Никакого.

– Давайте подождем. Отложим недельки на три.

– Нет, время самое подходящее, – сказала Аннабел. – Рикардо с конца апреля в отпуске. Едет проведать мать в Пуэрто-Рико.

– Что еще за Рикардо? – спросила Джейни.

– У вас что, про него ничего не записано? Рикардо. Всегда там был. Ночной сторож.

– Ну супер, – сказал Дилл. – Два пустых птичника. То есть кур – всего девятьсот тысяч. Даже миллиона не наберется.

– Все равно это больше, чем ты за всю свою жизнь видел, – сказала Джейни.

– Подождите. – Джонатан листал страницы. – Нет, это очень хорошо.

– Ну, для тебя-то конечно.

Джонатан перевел взгляд с папки на Аннабел.

– Теперь и в самом деле вполне реально. Есть шанс, что все получится.

– Окей, если ваши ребята смогут выносить по полторы тысячи птиц в час… – начал Джонатан.

– Вообще-то у нас были другие планы.

– Так я и думал. – Он вздохнул.

– Идея в том, чтобы поднимать каждую курицу двумя руками, по одной за раз. – Кливленд показала руками как. – Это, конечно, сильно замедлит процесс.

– Еще бы.

– Подумай, что тут можно сделать, – сказал Дилл.

– По одной курице в каждую руку?

– По одной курице в две руки. Ты что, глухой? – возмутилась Джейни.

– Это дольше. Сколько там куриц без клеток?

Джонатан разложил перед собой распечатанные страницы.

– Два птичника. Так что нам понадобятся и те, кто будет вынимать птиц из клеток, и ловцы.

– Не знаю, насколько это реально, – сказал Джонатан. Он провел пальцем по одной из страниц. – Весьма вероятно, что нет. Есть что-нибудь, на чем мы можем выиграть время?

– Типа чего?

– Как насчет пылесоса? Для птичников без клеток?

Дилл покачал головой.

– Слишком травмоопасно. И потом, там у них вольеры. Пылесос не сработает.

– Пылесос? – переспросила Джейни.

– Да, – отозвалась Аннабел. – Кур засасывает воздушным потоком в гигантские вращающиеся резиновые щетки и выбрасывает на ленту конвейера.

– Мне нужно произвести кое-какие подсчеты, – сказал Джонатан. – Вопрос в том, сколько куриц необходимо выносить из птичников за одну минуту.

Аннабел достала блокнот.

– А почему не костяной палочкой на восковой дощечке? – Он встал. – Пойду принесу ноутбук.

– Может, лучше сразу позвонить в ФБР и пригласить их сюда? – Аннабел стукнула ручкой по столу. – Все записи только на бумаге.

Джонатан воззвал к потолку.

– Где вы возьмете столько грузовиков? – спрашивал Джонатан. – Ведь тут понадобятся грузовики-птичники со стеллажами клеток. Вы об этом подумали? Тут нужно, дайте прикинуть… Дай-ка мне эту штуку. – Он взял блокнот. – Ручка не пишет. Есть у кого-нибудь ручка? Ладно, так вот, сколько грузовиков…

– Двенадцать штук у меня уже есть, – сказал Дилл.

– Двенадцать? – переспросил Джонатан. – Понимаете, вот в этом-то ваша проблема. Вы не в состоянии произвести элементарные математические действия. Вам понадобится, – он взял ручку, которую протягивала Кливленд, – не меньше сорока грузовиков. Сколько кур умещается в один грузовик?

– В новые – до девятнадцати тысяч несушек или восьми тысяч бройлеров, – сказала Кливленд.

– Ну что ж, бройлеров у нас, насколько я понимаю, нет, – сказал Джонатан. – Так что на каждый по девятнадцать тысяч.

– Мы не можем использовать коммерческие грузовики.

– Это всего на несколько часов. Мы их быстро разгрузим.

– Мы не будем сажать по девятнадцать тысяч кур в грузовик.

– Ладно, а как насчет пятнадцати? В таком случае нам бы понадобилось… – Джонатан накарябал что-то в блокноте. – Шестьдесят грузовиков. С шестьюдесятью – возможно.

Все вжались в спинки стульев. Дилл присвистнул.

Джонатан швырнул ручку на стол.

– Говорите, у вас есть двенадцать? Хотел бы я узнать, где вы возьмете еще сорок восемь.

Все затаили дыхание.

– Я могу достать грузовики, – сказала Джейни.

Все посмотрели на нее.

– Знаю одного парня, – пожала она плечами.

* * *

Джейни помалкивала. Она понимала, что без них ей не справиться. Но все-таки волновалась, не ошиблась ли. Они разговаривали поверх ее головы, совсем не брали ее в расчет. А ведь она доверила им свое виде́ние, такое нежное, едва родившееся на свет.

Накануне вечером она была дома с отцом. Перевела на него взгляд с экрана ноутбука и увидела, что он заметно состарился, пока сидел перед телевизором. Наверное, он здорово огорчится, если она попадет за решетку. И станет во всем винить себя.

– У меня что, крошки на лице? – спросил он. И утер нос тыльной стороной ладони.

Так что да, она хотела внести свою долю (хотя вообще-то вся эта мечта с самого начала была лично ее мечтой). Но вот конкретно такое, конечно, обещать не надо было. Она действительно три года работала на грузоперевозках, но уволили ее оттуда с треском: и причин для увольнения было достаточно, и врагов.

Но она подумала про Мэнни. Он был у нее начальником. И есть небольшая вероятность, что он согласится помочь. Он со смехом называл себя рабочим революционером. Говорил о профсоюзах. О политике. Ушел оттуда за несколько месяцев до увольнения Джейни, так что худших ее выходок не застал. В тот вечер она нашла его в сети и на следующий день отправилась в путь. Миновала несколько городов, прокатила мимо железной решетки на потрескавшийся асфальт, проехала низенькую постройку, будто глухо рухнувшую на землю, и знак, который гласил:

грузоперевозки ноя

соответствие техтребованиям

И Мэнни. Джейни разглядела его через витрину офиса, он сидел за стойкой. Она не видела его уже триста лет, с тех пор он здорово постарел. Ее сердце сдавило тоской при виде этого пустыря, где там и тут торчали из земли грузовики и их обломки, похожие на первобытных ракообразных, оставшихся здесь после того, как отступили океаны. Когда Джейни видела Мэнни в прошлый раз, она занималась подсчетом слов и мечтала о прежней Джейни и ее матери. Теперь она начинала понимать, что мир больше, чем она себе представляла, и что в нем есть место для всякого такого, чего она себе и вообразить не могла. Прежней Джейни ей было теперь толком и не разглядеть. Осталась ли она где-то там, в глубине, как нижний слой палимпсеста? Джейни опустила голову на руль и попыталась разглядеть ее, где бы та ни была. Но прежняя Джейни была домашним ребенком, тут ей не место. Джейни отпустила ее. Хотя погодите-ка. Вернула обратно. Сейчас ей понадобятся обе.

Она вылезла из машины.

Джейни вошла, встреченная звоном колокольчика на двери.

– Смотри, кто пожаловал! – воскликнула она, надеясь за шутливым тоном скрыть волнение.

Мэнни развернул кресло на тридцать градусов и застыл. Улыбнулся.

– Вот уж не ждали.

– Я смотрю, ты неплохо устроился.

– У тебя-то как?

– Лучше не бывает.

– Чем могу быть полезен?

– Лучше спроси, чем я могу тебе быть полезна. – Она подошла ближе. – Есть классное предложение.

Он прищурился, ухмыльнулся.

– Не-е, спасибо.

– А если это что-то такое, чего ты себе даже представить не мог?

– У меня и так всегда вокруг такое, чего я себе даже представить не мог, – сказал он. – Кроме меня самого в моей жизни все – большое и удивительное.

– Мэнни, да ладно тебе. Я же знаю, что ты из тех, кто хочет изменить мир.

– Мир меняется каждую минуту, со мной или без меня.

Он потянулся в кресле и с наслаждением закинул руки за голову.

– А у меня есть план, как сделать мир лучше, – настаивала Джейни.

– Плохая идея. Каждый раз, когда кто-нибудь за это берется, происходит катастрофа.

Да пошел бы он. Джейни не стала дальше тянуть и рассказала, зачем приехала.

Он рассмеялся.

– И что ты мне собираешься втюхать в ответ на вопрос, зачем тебе могло понадобиться такое количество грузовиков с батарейными клетками?

– Это законная перевозка, Мэнни. Мы тебе заплатим.

– Ничего не выйдет, – сказал он. – Я не смогу заполучить такое количество грузовиков одновременно.

– Этого всего на одни сутки. Сможешь! Я знаю, как тут все устроено.

– Нет, спасибо. Без меня.

Чертов Мэнни. Она на мгновенье представила себе, как вернется обратно с пустыми руками. Простите. Вы дали мне всего одно поручение, и я сдалась через сто секунд.

Раздался грохот въезжающего на территорию грузовика. Вдалеке кто-то кричал, то были воинственные крики древнего человека.

Она вспомнила город кур. Целое поколение. Вспомнила картину, как сотни тысяч кур вырываются из клеток и улетают в ночь.

Ее мозг, в шести футах от его, прокручивал все вероятные комбинации игры. (Малкольм Икс взывает к мусульманским братьям, потрясая в воздухе кулаком. Королева с напыщенным видом продвигается вперед по шахматной доске. Мама подается чуть вперед, закатывает глаза.) Джейни склонила голову набок, прикусила губу. У нее была в запасе еще одна карта. Она шагнула к Мэнни. Лицо ее, видимо, изменилось, потому что он отпрянул.

– Думал, заплатил за пару номеров в мотелях – и все? А мне вот интересно, что скажет Кэрол.

Она скрестила руки на груди.

Он побледнел.

У нее едва не дрогнул голос.

– Это для хорошего дела, – добавила она. – Честное слово.

Он потер лоб.

– Кто будет за рулем? Хотя бы нужной категории водители?

– Конечно. (Надо будет уточнить у Дилла.)

– А деньги у вас есть? Это не так-то дешево – нанять сорок восемь контейнерных грузовиков. За каждый в сутки набежит по сто пятьдесят. Сама знаешь, как тут все устроено. Порядок не обойти.

– Итого получается…

– Около семи косарей. Плюс налоги и топливо. И еще страховка. – Он покачал головой. – Зачем вам столько грузовиков?

– Все законно.

Он подсчитал на пальцах.

– Думаю, я могу их тебе дать без накруток. Тогда выйдет по сто пять за штуку плюс страховка. Соглашайся, хорошее предложение. Достань мне шесть штук и пообещай, что за рулем будут только водители с правами соответствующей категории. Посмотрю, что можно сделать.

– Ладно.

– И верните их заправленными.

– Конечно.

– А еще не хотелось бы услышать об этом в новостях.

– Не услышишь, Мэнни.

– И чтобы больше никакого шантажа. Это ясно?

– Конечно, Мэнни.

Он вздохнул.

– Господи, Джейни…

Она вышла к машине и набрала Дилла.

– Нам нужны наличные.

– Отлично, – сказал Дилл. – Мой муж всегда поддерживал нас деньгами.

– Нужно шесть тысяч долларов.

– У меня есть доступ к его сберегательному вкладу, – сказал он. – То есть до этих пор был.

* * *

В том, что они так и не договорились, что произойдет c курами, с каждой отдельной курицей, не было их вины. Просто кур было чересчур много. Всего девятьсот тысяч, поскольку два птичника вроде бы пустые, но все же. Это ведь надо было найти такие места, которые согласятся вписаться в это дело. И вот у вас шестьдесят грузовиков, каждый набит пятнадцатью тысячами кур, правда, вы предполагаете, что пять процентов не выживут, так что в итоге будет считай тысяч пятнадцать трупов, ну примерно. Тут вообще все было очень примерно.

У них были контакты. Аннабел знала людей в каждом зооприюте страны, но все равно кур было чудовищно много. Они с Диллом составили список. Большинство мест не специализировалось на птицах и представляли собой скорее образовательные центры, чем приюты для животных. У них было всех понемножку: вот тут у нас, смотрите, свиньи, тут коровы, тут индюшки. И обязательно – хорошенький птичий двор, а как же! И бегает там не меньше сотни курочек.

– Ты сказала, четырнадцать, да? Привози. Найдем место.

– Ну, четырнадцать тысяч.

– Тысяч?

– Часть, возможно, по дороге умрет.

– И ты хочешь привезти их сюда?

Были там и лошадиные пристанища, и дома отдыха для цирковых зверей, и приюты для диких животных вроде отбившегося от стаи койота или птицы, ударившейся о стекло. Добиваться того, чтобы здесь приняли птиц, можно было только силой: например, расследователь мог заявиться на грузовике и отказаться уезжать, Аннабел и Дилл не считали, что это ниже их достоинства. Или можно было просто выгрузить птиц во дворе приюта под покровом ночи. Тоже ничего такого. А кому сейчас легко, и так далее.

– Твою мать. Четырнадцать тыщ? Вот это история. У кого эксклюзив? Наверное, у Си-би-эс?

– Никаких историй.

– Что?

– Это не для прессы.

Было одно место, далеко в холмах Калифорнии, длинная долина, поросшая цветами, убежище исключительно для вышедших из употребления несушек. Здесь эти старушки содержались тысячами. Правда, больше четырех тысяч за раз там никогда не бывало, но они ведь не откажутся и от целого грузовика, если он приедет к ним в такую даль.

Однажды женщина из Вудстока перевезла тысячу сто куриц на грузовом самолете.

В фермерском убежище в Мичигане был новехонький птичник, который вмещал штук сто кур, ну, может, побольше, сто двадцать пять.

Еще было такое место, где можно заплатить пятьдесят баксов и сделать снимок спасенной курицы, козы или индюшки. Если платишь две сотни, можно дать животному имя. А за пятьсот твое собственное имя выдалбливают в стене, чтобы все животные его видели.

– Что значит, вам нужно их “сбросить”?

– У нас есть люди, которые их выгрузят.

– Однажды нам сюда привезли пятьдесят штук. Еще как-то раз – десять. Сотню никогда не привозили. Намного меньше… Сколько их у вас, говорите? А могу я спросить, откуда у вас двадцать восемь тысяч кур?

Если два приюта находились сравнительно недалеко друг от друга, на них можно было выделить один грузовик, так полагала Аннабел. Один приют, скажем, принимал четырнадцать тысяч – и пустой грузовик удирал в ночную мглу, – и в течение следующей недели оба приюта потихоньку переправляли половину кур из одного в другой.

– На чем? На тележке с мороженым? На садовой тачке? Как мы, по-вашему, будем перевозить семь тысяч кур?

Одни говорили “нет” и вешали трубку, изумленно качая головой. Другие какое-то время обдумывали это, сидя на унитазе, и час спустя перезванивали. Некоторые говорили “да” и утверждались в мысли, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не будут иметь дела с Аннабел и Диллом. Да, на этот раз совершенно точно. Это же насколько безответственными идиотами надо быть, чтобы принять такое безумное количество кур – семь с половиной тысяч? Двенадцать тысяч?

Однако, как это ни странно, многие соглашались.

– Послушайте, – говорила Аннабел. – Пора браться за дело серьезно. В нашей сфере мы достигли пика возможностей. Так ничего не получится. Фермеры нас уже ищут. Они, конечно, тормознутые ребята, но потихоньку врубаются. У них сейчас общие базы данных. Программы распознавания лиц, сканирование отпечатков пальцев. Правительство у них в кармане – как никогда. “Эг-Гэг” уже ни для кого не новость, и это только начало. Стены сдвигаются, коридоры сжимаются, как в мультфильме. Пора принимать экстренные меры.

– Ладно, что-нибудь придумаем, привозите, – говорили они.

Возможно, такая щедрость объяснялась тем, что приютами для животных управляли отважные защитники прав животных, от молодых честолюбивых расследователей до бывших сельхоздиверсантов 80-х и 90-х.

– Вот и правильно, – говорили старички. Они застали времена фермерских восстаний, они крушили оборудование, резали покрышки. – А то мы совсем беззубыми стали. Сами как домашний скот.

– Привозите, – говорили новички. – Мы как раз на это и подписывались. А не на то, чтобы по субботам водить экскурсии к индюшкам.

Уж как они сражались, месяцами обивали пороги. Выигрывали, праздновали, но в итоге получали лишь жиденькие уступки. Пустяковые изменения. И никакого контроля за соблюдением новых требований. Пончики без яиц, клетки просторнее на четыре дюйма – каждого мелкого нововведения приходилось ждать по пятнадцать лет, а тем временем от имени кур в судах выступали люди в деловых костюмах.

В последнее время защита животных больше походила не на революцию, а на капитализм с человеческим лицом.

– Да что с нами такое, почему мы позволяем врагу сгребать нас бульдозером и в ответ только заикаемся и мямлим, что вообще-то не согласны?

Они помнят времена битв против фастфуда, как они ликовали, когда “Макдональдс” согласился перейти на бесклеточное содержание кур. Но в связи с этим оказались в нелепом положении: получалось, они одобряют то, что в “Макдональдсе” едят яйца.

– Четырнадцать тысяч? Вот это я понимаю. (Про остальные восемьсот восемьдесят шесть тысяч они не знали, потому что эти ребята умели держать язык за зубами.)

– Когда-то мы начинали с экстремальных мер и должны к ним вернуться, – говорила Аннабел. – Это призыв к оружию, бунт, долгожданное возвращение от сытой умеренности к бунтарской левизне – нашей истинной сути.

– Привозите! Привозите!

Хватит сюсюкаться, соглашались они. Пришло время вырвать власть из рук угнетателей. Западная цивилизация была обречена с момента зарождения, если в итоге пришла вот к этому. Америка, может, и стала колыбелью современной демократии, но она же изобрела и шесть из двенадцати главных зол, которые когда-либо знала наша земля.

– Хватит с нас так называемого Ренессанса, покажем этим засранцам дадаизм, – кричали они.

Но было слишком поздно. И они это знали. Враг вне всяких сомнений победил. Вскоре от чуда нашей планеты не останется ничего, кроме монокультурно выращенных ущербных коров, свиней, собак, кур и еще нескольких удобных видов, – ну и еще останутся люди, ужасные, неубиваемые, отвратительные люди.

Однако приютами по-прежнему руководили воины, и им еще выпадет шанс сказать “нет”.

– Я выслала вам подарок, – говорила она. – Решила, что лучше предупрежу заранее.

– Необходима полная конфиденциальность, – говорила она. – Я знаю, что вам могу доверять.

– Да, да, вы можете нам доверять, – говорили они. – Привозите.

Однажды к телефону подошел стажер-старшеклассник. Не вполне понимая, на что соглашается, он вызвался приютить кур и оставил на столе записку руководителю, которую тот прочитал, растерянно бубня себе под нос (“что это за стажеры такие?”), и отвлекся на очередную проблему. Записку потеряли под стопкой газет.

Когда Аннабел и Дилл закончили просматривать список, позвонили по каждому номеру телефона (всего восемьдесят три) и распределили грузовики по тем, кто согласился (а также по тем, кто сказал “может быть”, и еще несколько – по тем, кто отказался), они сели подводить итоги.

Дилл провел пальцем по списку и остановился.

– О нет, подожди-ка.

“О нет”? “Подожди-ка”? Ну, он нашел время для таких слов.

– Получается только пятьдесят восемь грузовиков, – сказал он. – А кто берет вот эти два?

Аннабел заглянула ему через плечо.

– А, эти я беру на себя.

Дилл опустил список на стол.

– Что значит “беру на себя”?

В общем, их лодочку прилично качало еще до того, как все началось.

* * *

Представьте себе высотные многоэтажки, охраняемые жилые комплексы, места, от которых пробирает экзистенциальным ужасом. Складские помещения компании “Амазон”, умирающие гипермаркеты, тюрьмы и изоляторы, свинофермы, коробки, содержащие товары, людей и животных, пейзаж в духе Ле Корбюзье, по которому стараешься пройти побыстрее, не оглядываясь по сторонам, а лучше и вовсе – избежать его, обойти стороной. Представьте себе коробочки поменьше, те, к которым мы прижимаемся лицом, крошечные цифровые ящички, которых касаемся пальцами, чтобы выразить согласие, страсть, остроумие, ностальгию, враждебность – вообще все, что у нас на уме.

Представьте себе мужчину, одинокого человека, который сидит где-то далеко внизу в жестяной коробке на колесах, и вокруг него – сплошь голая земля. Предрассветный час, бесплодный бетон, едва голубеющее небо (хотя запись черно-белая, так что небо, пожалуй, выглядит серым). Этот тип, Мэтт (хотя некоторые из них используют вымышленные имена), подхватывает пластиковый пакетик с обедом и выходит из машины. Приближается к стальному птичнику (микрофон записывает дыхание и звук его шагов). Войдя внутрь, выдергивает из слота карточку учета времени прихода. У него жужжит телефон.

Другой, Крис, в двух штатах отсюда, в это время уже идет по птичнику и здоровается со всеми, кого встречает (у него “дружелюбный и отзывчивый характер”), перекрикивая могучее кудахтанье кур. (Его камера выключена. Он включает ее только в случае необходимости. В начале “карьеры” у него было ощущение, будто он снимает фильм про зомби: хоррор с четырьмя миллионами кур, и камера у него вообще никогда не выключалась. Но в последнее время собственные фильмы – ну, записи – представлялись ему образцами мамблкора[11]: слишком скучно, чтобы кому-нибудь захотелось это смотреть.) Телефон зазвонил у него в кармане. Крис снял перчатку, выключил звук звонка, не стал смотреть, кто это. Телефон полагалось оставлять в шкафчике. Первое правило расследователя: придерживайся правил фермы.

Расследователи. Она начала их созывать.

Еще был Джоуи, ультрапрофессионал – рассудительный, тихий, исполнительный, твердый в своих убеждениях, без капли самолюбования, – но при этом такого маленького роста, что камера, встроенная в верхнюю пуговицу, находилась на уровне животов представителей фермерского правления, и их лица разглядеть было практически невозможно. Из профессиональных соображений Джоуи носил высокие каблуки, ковбойские сапоги (конечно, не из натуральной кожи, а из какой-то якобы переработанной субстанции). Сапоги, может, немного и помогали, но ноги в них потели. Ему позвонили в тот момент, когда он еще потягивал кофе, сидя у себя в мотеле. Тут было на час раньше. Он увидел номер. Что? Она вернулась?

Расследователи. Их скрипучая обувь, когда еще не вполне рассвело. Скудные обеды из фальшивого мяса в бумажном пакете. Часовые пояса в разных концах страны крутятся взад-вперед, как ручка настройки. Они начинают записывать видео в 6.45 утра, первый кадр – здешняя газета (для обозначения места и даты). Они обучались тайным операциям, ведению физической и психологической войны. В стране в любой период времени работало не больше двух дюжин, распределенных по разным организациям. И еще несколько дюжин – те, что спустя несколько лет непременно выйдут из игры. Она знала их всех, и у нее были телефонные номера каждого.

Пенелопа. Макс. Шон. Фрэнк.

А еще канадская расследовательница, женщина с голосом как у Мэри Поппинс. Никто не помнил ее имени. Говорили просто “канадка”, например: “Канадка этих фермеров разведет на что угодно”.

Джим, расследователь-философ, когда ему позвонили, шел вдоль рядов кур. Куры, и куры, и куры. Это было упражнение на повторение, математическая задача, как у Зенона, как у Гертруды Стайн, как у Сизифа. Клетки, яйца, клювы, длинные проходы по рядам. Часы очистки помещения от птицы, вакцинирования, обрезки клювов, шум птиц, невероятное количество помета, вечно одни и те же шутки, мертвые птицы, которых приходится подбирать с пола клеток (он называл их “мумиями”), бесчисленное чередование бесчисленных чередований. Его телефон лежал в шкафчике. Она оставила сообщение.

Еще был Юриел. Он классно умел рассказывать анекдоты про дерьмо. Про отхожее место, про то, как кто-то в дерьмо вступил, про то, как в дерьме прорывают тропинки, про дерьмовые кучи высотой в восемь футов, про целый лес таких куч, по которому бегают и в котором живут бродячие куры (он все гадал, что лучше – жить в клетке или в дерьме?), про то, как дерьмо сваливают на поля и распыляют в воздухе, от чего все вокруг становится белым – деревья, трава, он сам, белый от дерьма.

Обаяние Бена, очарование Мариам, чувство юмора Тейма, но помимо всего этого – их глубокая печаль, любовь к отшельничеству, тревожность. Все они по мере сил скрывали то, в чем когда-то разочаровались, набрасывали сверху одеяло за одеялом.

Еще был Джей-Ти, шесть футов четыре дюйма росту, бывший квотербэк. При первом взгляде на его отснятый материал казалось, он только и делает, что брюзжит, весь день напролет ворчит и ругается. На часы работы, на грязь, на жару и на холод. Вот засранец. Но таким образом он получал возможность целыми днями разговаривать с фермерскими работниками, получать вербальные подтверждения от менеджеров и оставаться вне подозрения (фермеры знают, что расследователи никогда не жалуются, их надо искать среди самых безупречных трудяг). Так что тут уж, как ни крути, приходилось признать, что Джей-Ти был нехреновым профессионалом и вдобавок ко всему – прекрасным актером.

Джей-Ти принял звонок, сидя у себя в лодке, потому что уволился (его вечное недовольство было не только тактическим приемом), снял деньги со счета, купил маленький подержанный катерок и поплыл к острову Гиллигана[12], чтобы больше оттуда не возвращаться. Пошли они все в жопу.

Когда она позвонила, он находился на правом борту, сматывал тросы. Он увидел, что это она и (не удержался) ответил – его первая (или очередная) ошибка.

Саймон, который никогда и никуда не ходил без оружия.

Тинкер, который записывал каждый свой телефонный разговор и позже, когда оставался один, их переслушивал. Записывал свои разговоры с матерью.

Пуки, который был сыт по горло расследованиями. Его безопасность снова и снова оказывалась под угрозой. Он всякому, кто спросит, готов рассказать. У него есть сколько угодно доказательств.

В основном расследователи были мужчинами, преимущественно белыми, но насчитывалось среди них и несколько женщин, а также незначительное число латиноамериканцев. И людей с других материков – больше, чем можно было ожидать.

Каждый день расследователи выходили из машин и направлялись к птичникам. Сегодня это были Йен, Гильермо, Джеймс, Пэт. Среднезападная равнина вдали. Суровая земля, увиденная в ее самый безотрадный час – в ледяной мгле. Или в ее чудеснейший час – в Калифорнии, нежный рассвет, лучи солнца сквозь зеленую листву, счастливчики-гаденыши расследователи, которых распределили туда. Джонни, Эй-Джей, Джоел-еврей.

Дилан, которому до увольнения удалось заснять зачетное видео. Человек деталей, мастер показать изобилие. Он записал на камеру полные мусорные контейнеры мертвых кур и как их ссыпают в грузовики. Записал мух, по которым можно ходить как по рассыпанному попкорну, мух, похожих на кучи сора. Мертвые мухи – на столах, на фанерном полу, на яйцах. И живые мухи – в воздухе, кружатся перед камерой.

Когда она позвонила, он крепко спал, хотя было около одиннадцати.

Со временем первоначальное радостное волнение постепенно затухало, и расследователям становилось одиноко. У многих случались приступы паники. Лейни мучали ночные кошмары. Алфабет стал себя жалеть. Терранс в каждом городе начал играть в парках в баскетбол, чтобы было не так грустно. Они переезжали из города в город, как иностранные террористы. Останавливались в мотелях, и имущества у них с собой было ровно столько, чтобы упаковать в спортивную сумку за пятьдесят девять секунд и увезти на машине.

Был еще Майк, у которого записи вечно получались просто ужасные. Никакой повествовательной энергетики. Он совсем не говорил в камеру, а если когда и скажет, то обязательно что-нибудь скучное. Похоже, он даже не считал, что быть рядовым сотрудником на ферме – такая уж плохая работенка. Ну и потом, конечно, тот чудесный момент, когда он нечаянно оставил камеру включенной и снял себя самого – как уезжает с фермы, едет в “Сабвей” и заказывает себе сэндвич с мясными фрикадельками и сыром и печенюшку. Эта запись каким-то образом повсюду распространилась, и остальные расследователи его возненавидели.

И все же он был профессионалом. Ему позвонили в районе часа, когда он отдирал от пола сороковую дохлую курицу за день – счищал кожу со дна клетки (они это называли “отрывать ковролин”).

Их обувь, предплечья (или рукава, если на плечах татуировки, как у Шона, Роберта, Кэти и Кельвина). Лунная походка по верху клеток. Вот они гулко окликают работников, вот камера взлетает, осматривая верхние клетки, вот снова падает вниз. На аудио фиксируется дыхание расследователя, то, как он шмыгает носом. (Куриная пыль скапливалась в легких: Змею мучили бесконечные простуды, гриппы и паразиты, а у Кролика – вот не повезло так не повезло – вообще была аллергия на перья.) Только это и попадало на пленку, а больше никого из них никто не видел и не слышал.

Она могла доверять только нескольким нынешним или бывшим руководителям расследовательских отделов – Нэнси, Сверчку, Стиву, Дыму. А еще были расследователи, которые специализировались не на трудоустройстве на фермах, а на отдельных коротких подработках – представлялись то водителем грузовика, то оптовым закупщиком, то частным покупателем. Не совсем расследователи, но люди крутые и надежные. Всего двадцать три человека.

Когда дело было состряпано, оно переходило в руки пиар-отдела: пресс-конференция, страница в сети, видео на ютубе, требование увольнений, звонок прокурору округа, онлайн-петиция, организация сбора пожертвований. Расследователь исчезал. Том устраивал себе каникулы и уходил в поход. Ула запиралась в комнате в мотеле и смотрела телевизор. Джексон ехал проведать мать. Они ждали следующего задания, нового назначения.

Они называли пиар-отдел “группой улыбок”. А главного по Всемирной паутине дразнили пауком.

Кэрол. Она стала какой-то странной – еще страннее, чем раньше (хотя она с самого начала была слегка того). От нее ушла девушка. Потом остановили за вождение в нетрезвом виде и отобрали права. Увидев, кто звонит, она подумала: ну что еще?

Донни. Это он первым запустил волну с вазектомией, и она распространилась среди расследователей как болезнь. Хитер даже перевязала себе трубы, а это гораздо более сложная операция.

Рэй. Ему позвонили в конце рабочего дня, когда он вышел из птичника и направлялся к машине, что-то бубня себе под нос. За мусорными контейнерами – голые поля, в них падает солнце, и птичники через дорогу горят красным. Когда он видел Аннабел в последний раз, он зашвырнул в стену стулом и ушел. Но на звонок ее ответил.

Рон. Он был старая гвардия, поколение Икс. Эти молодые выводили его из себя. Миллениалы были нытики и слюнтяи, а эти, которые Зет, все до одного халтурщики.

Расследователи, чьи взрывы и срывы настолько регулярны и предсказуемы, что с ними вполне можно жить. Арнольдо, Сахара, Сэм, Винс, Ракета, Фред. Долгие истории падения.

Когда они наконец увольнялись и выходили из игры, как поступало подавляющее большинство (если, конечно, их не выплевывали, как Дилла), у них не было ровным счетом ничего: в резюме – пропущенные годы, ведь то, чем они занимались, было чрезвычайно секретно; никаких навыков, кроме выполнения той работы, с которой они всю жизнь боролись, которую пытались извести; конфликты в семье; постоянные проблемы со спиной. Зака мучил тремор, Марк заработал посттравматическое расстройство, Лиз панически боялась, что ее поймают. Когда Синан закрывал глаза перед сном, у него под веками возникали птичники, многие тысячи птичников, решетка их ограждений обвивала собой всю землю.

Рейни. Когда ей позвонили, она сидела в ванне и плакала.

Бобби. Сидел на корточках на крыше и курил косяк. Его телефон прозвенел криком утреннего петуха.

Она позвонила им всем. Хэнку, Пэлу, Бирду, Майку. Хэму, Хэлу, Кэт, Фронду. Каждому из тех, кто ушел сам, каждому из тех, кого она уволила, каждому из тех, кто продолжил работать. Мелу, Анни, Рейку, Солу. Шторму, Пэзу, Хопу, Мику. Каждому из тех, кто когда-то ушел и обещал вернуться, но так и не вернулся.

А еще Зи. За шесть лет он провел тридцать одно расследование в двенадцати штатах. Пять раз менял машины, снова и снова перекрашивал в новый цвет волосы, придумывал себе очередной акцент, официально сменил имя дважды, а на словах представлялся таким количеством разных прозвищ, что уже и сам не смог бы их сосчитать.

Однажды он женится на Джейни Флорес, хотя в тот день, когда ему позвонили, он даже не знал о ее существовании. Имя, данное ему в детстве, было давно заброшено. Теперь его звали Зи (или Зоро, если полностью). И пока он прослушивал сообщение Аннабел, телефон снова звякнул. Это было сообщение от Триш (урожденной Франсин): “Угадай, кто мне позвонил”, а за ним последовали и другие смс, потому что Зи был знаком со многими расследователями, хоть ему было и не слишком комфортно в их обществе. В прошлом году он подал в отставку и поклялся больше не возвращаться. Он не вел расследований уже больше года.

Мы планируем акцию. Нужна твоя помощь.

Мир пошатнулся, но мы можем его отстоять.

Когда приедешь сюда, будь в балаклаве. Излишняя осторожность не помешает, даже среди своих.

Они не знали, чего она хочет, но несколько дней спустя все поехали. Бросили инструменты, свернули расследования, кто-то протрезвел. Наполнили бензобаки, зарегистрировались на рейсы, погрузились в автобусы. Пустились в путь. Библейский, мифологический, легендарный. Исчезли на прежнем месте, будто вознеслись, но их было так мало, и жизнь они вели настолько уединенную, что их исчезновения никто и не заметил. Сборная армия из резервных войск. Для чего их созывали, они и сами не знали, но верили в свое дело и, несмотря ни на что, все это время ждали сигнала.

* * *

За семь лет до того, как Кливленд забрала курицу, Дилл впервые ступил на землю банкира, и ему показалось, что жизнь его совершенна. Они были знакомы с банкиром – тогда еще Дэвом – всего один день.

Начало июля, долгие праздничные дни, знамена и зной. Для Дилла: летнее солнце, успех на работе, а теперь еще и вероятность секса с незнакомцем. Они встретились на уличной ярмарке, где Дилла попросили выступить. В конечном итоге их прижало друг к другу в танцующей толпе. Диллу сразу понравились его длинные ресницы, хрупкое тело, темная кожа и даже то, что он банкир, – тогда ему показалось, что это ужасно мило. Дэв пригласил его к себе. Небольшое приключение, сорокаминутная поездка на машине в тихий городок – и твердая уверенность в том, что через несколько минут они будут срывать друг с друга одежду.

Однако, когда они подъехали к дому Дэва, Дилл глазам своим не поверил. Он не ожидал такого хоровода деревьев, такой длинной подъездной дорожки из гравия и пыли, такого громадного дома и пристроившегося сразу за ним курятника. Дилл, который еще не успел влюбиться, воображал, что этот парень – сын целеустремленных иммигрантов (он был индусом). Представлял себе, что увидит тесный домик на две семьи, лоскуток газона шестнадцать на шестнадцать футов, компактную бытовую технику, встроенную в стену, – а не эту невероятную усадьбу.

Дэв вышел и поднялся на крыльцо. Дилл захлопнул дверцу машины. Пространство между ними было насыщено насекомыми, пыльцой и влагой. Небо выглядело настолько голубым, что казалось ненастоящим. Дэв был молод, он переминался с ноги на ногу, казался неуместным на этих бескрайних просторах, и к тому же он был красив. Он весь так и светился надеждой, желанием и невинностью.

Дилл к этому моменту уже два года работал с Аннабел – руководил расследованиями в самой диссидентской группе защиты животных в Америке. “Следственная группа”, – называли их в прессе. Он шел по миру будто в тумане, его мысли звучали так громко, что мешали обзору, но Дэва он видел отчетливо, в сознании Дилла он возникал ярко освещенным. Как так вышло, что у него такой огромный участок земли? Может, он оказался тут по ошибке и ухитрился приспособиться к тому, что свалилось ему на голову? Или все так и было задумано? Неужели он сам пожелал иметь больше, чем было ему по зубам? Дилл подошел к нему.

– Я не знал, поедешь ты или нет.

– Я сам не знал.

Он стал водить Дилла, жестикулируя и без конца разговаривая, сначала по просторному дому, а потом – по высокой траве. Они направились к сараю, Дэв показал Диллу склад с инструментами, качели из автомобильной покрышки, свои любимые деревья.

Перед дверью в сарай лицо Дэва приобрело загадочное свечение. Что он за парень вообще, этот банкир? – ломал голову Дилл. Дилл – это для него не чересчур? (Ведь, положа руку на сердце, если ты считаешь расследователей плохими…)

Конечно, мы влюбляемся не в то, что представляет собой возлюбленный, а в то, чем он позволит стать нам самим. Чего же такого надеялся достичь этот банкир, что прочел тогда во взгляде Дилла?

Что бы там ни было, Дилл этого хотел.

В тот день – они знали друг друга всего несколько часов (и Дилл уже про себя называл его “банкир”, возможно, дурной знак, предупреждавший, что надо держать дистанцию, даже когда вы совсем близко) – они стояли у двери сарая (той самой двери, к которой Дилл шел сейчас, семь лет спустя, следуя за призраком банкира). Дилл обхватил руками лицо банкира. “На что ты рассчитываешь? – спросил он, прервав долгий поцелуй. – Ты уже влюблен? Мне нужно знать”, – вынуждая банкира принять пугающее решение.

Неделю спустя Дилл переехал к нему.

Боже, он любил банкира за то, что тот любил его. Он всегда знал, что в один прекрасный день банкир передумает, отпрянет в отвращении (как я мог хотеть этого?), но Дилл рассчитывал, что сумеет справиться.

И этот день настал.

Ну ладно, может, не самый удачный способ “справиться”, но чего еще ждал банкир? За что платишь, то и получаешь, а банкир-то уж точно заплатил немало.

Теперь, через семь лет после того, как он впервые прошел по здешним сорнякам, Дилл снова шагал по ним к сараю. Он чувствовал спиной взгляды Аннабел и Кливленд, наблюдавших за ним из окна дома. В сарае его ждала сотня расследователей в балаклавах. Дилл поверить не мог, что все они в масках. Это Аннабел велела им так принарядиться, сказала, что это необходимое условие – хотела сохранять личности участников в тайне, пока все не договорятся, – но после десяти лет работы с этими людьми он знал, что нельзя просто выкрикнуть команду и ждать, что ей подчинятся. Неуправляемые, капризные. У него с ними редко дело заходило дальше переговоров, а если по-хорошему договориться не удавалось, он осыпал их проклятьями, а если и это не срабатывало, угрожал (никогда не просил). На рабочем месте все они были профессионалами, но, выйдя из птичника, тут же становились Наполеонами, нелепыми фигурами, дерьмом собачьим. У Дилл и Аннабел от них крыша ехала: увольнялись, рыдали, ломали оборудование, в припадке ярости пробивали кулаком стены, дрались, влюблялись друг в друга, исчезали и снова объявлялись, чтобы проорать еще немного упреков или какого-нибудь параноидального бреда. Ну да, на приусадебном участке банкира немало всякого дерьма происходило. Ну да, ничего удивительного.

И все-таки они собрались, сотня расследователей, бывших и настоящих, будто воскрешенные в связи с концом света или призванные на последний суд, а банкир преспокойно расположился за дальними морями и наконец-то ненавидел Дилла после долгих лет потакания вот этому всему.

Дилл шел туда один, чтобы посвятить в суть дела, – Аннабел лучше еще какое-то время не показываться. Если никто не согласится (вообще-то надо было, чтобы согласились все), значит, вопрос закрыт. Он надеялся на них, рассчитывал, что они примут это непростое решение. Он не будет с ходу ставить на них крест, ведь он здесь для того, чтобы их уговорить. В этом состояла его работа.

Он толкнул дверь и вошел.

* * *

Сотне расследователей не пришлась по душе хрень с балаклавами, но в назначенный день все они натянули маски-чулки, чтобы защитить себя от себя же самих. Оставили машины в поле и потянулись в тот же сарай, где многие из них проходили обучение. Расселись на немногочисленных скамейках или прислонились к стене и стояли, скрестив руки на груди, молчаливые и недоверчивые. Ждали.

Дилл вошел в сарай. Без балаклавы. Увидев его, они задвигались, в памяти всплыли все его дурные стороны. Но он не дал им возможности выразить недовольство. Встал у стены и начал.

Он ничего им не станет говорить, сказал он. Им придется решать самим. Технические подробности – да. План действий – конечно. Подробное расписание, стратегия выхода, спешное исчезновение с места событий, если до этого дойдет, – все это они неоднократно проговорят и отработают, и да, у него есть на ферме свой человек. Но они с Аннабел не намерены пояснять свои действия, обсуждать их правомерность или спорить о том, “сработает” ли это, – если, конечно, речь идет не о физической выполнимости задачи, ее механики. Расследователям не следует полагать, что данная акция – эвакуация девятисот тысяч кур (они услышали об этом впервые, и хор расследовательских ахов, за которыми последовали проклятия и стон, заставил Дилла сделать паузу и затем продолжать помедленнее) – так вот, им не следует полагать, что данная акция – рекламная уловка, разработанная для того, чтобы привлечь внимание к проблеме. Это не заявление, не угроза, не манифест. Они не станут после этого друзьями. Не будут создавать организацию. Тут вообще никто ничего не собирается организовывать. Если они не представляют, как такое может быть, лучше уйти прямо сейчас. Почему Аннабел решила это сделать, их волновать не должно. Она приглашает их принять участие исключительно в технической части операции – только ради конкретных птиц, которые от этого выиграют. Аннабел лично отобрала каждого расследователя в этом помещении. Она их выбрала. Но они должны найти собственные резоны для того, чтобы в это ввязаться. Скрытые под балаклавами головы потенциального отряда Дилла вертелись вправо и влево по мере того, как он ходил туда-сюда по комнате. Наконец он остановился. Они просят каждого прийти через два дня, в субботу утром, и каждый должен привести еще двоих – надежных, психически устойчивых и физически крепких. Их здесь сейчас сто, а для того, чтобы все получилось, нужно как минимум триста.

Потянулись вверх руки. Его пытались перебить. Но он покачал головой. Положил на стол лист бумаги и ручку. “Поставьте на странице крестик, если вы в деле. – Он завел белый цифровой кухонный таймер. – Через час все должны разойтись”. Он прошел к противоположной стене помещения. “Если кто-то решит не участвовать, мы уверены, что вы будете молчать. Вы все профессионалы”. Он вышел и захлопнул за собой дверь. Головы повернулись обратно.

Последовало молчание.

Все воспользовались наставшей тишиной, чтобы поздравить себя. Аннабел выбрала именно их. Они слегка загордились.

Все воспользовались наступившей тишиной, чтобы задать себе вопрос: знают ли они двух человек, которых можно привести? Возможно. У каждого из них в загашнике найдется кучка долбанутых приятелей. Ведь у расследователей есть фанаты.

А потом все они воспользовались тишиной, чтобы прийти в себя. Что это вообще за безумная идея? Они начали задаваться этим вопросом вслух. Чего они добьются? Что за бред тут порол Дилл про то, что у них нет цели привлечь внимание? Как можно ввязываться в самую масштабную акцию из всех, о которых каждый из них когда-либо слышал, самую масштабную из всех, какие вообще могли прийти в голову любому из них, и говорить, что она планируется не для того, чтобы привлечь внимание? Как можно увезти миллион птиц и не привлечь внимание?

Чей-то голос произнес: “Не получится. Гиблое дело”. Они подумали над этим и неохотно согласились с тем, что голос прав. Чистая логистика. Вариант не рабочий. Они слегка рассердились. Ехали в такую даль – да еще с таким пафосом и драматизмом все было обставлено! – и теперь разворачиваться и ехать обратно домой? Это же надо было додуматься – вытащить их всех сюда! Они слегка расстроились, потому что они-то думали, их ждет геройский подвиг, а оказывается – просто больная фантазия современных безумцев.

Кто-то сказал: “Десять минут”, имея в виду, что десять минут отведенного времени прошло. Уже? Боже. Так что же, надо в это вписываться или как? Безликие, они вертели головами, оглядываясь по сторонам.

И еще кое-что, размышляли они. Ведь это не такая вещь, за которую получаешь ночь за решеткой и день в компании судьи. За такое сажают на годы. Это в наши дни называется “терроризм”.

Ну ладно, это хотя бы объясняет присутствие здесь некоторых из них. Их много раз арестовывали. Кое-кто даже сидел. Им давали сроки даже за меньшее число душ, чем тут, за гораздо более скромные результаты. Но они все равно хотят снова это сделать? Большинство из них были сейчас наполовину на пенсии и кроме пятничных протестов “Перья – пернатым!”, раздачи листовок во время обеденных перерывов, обхода домов с коробочкой для пожертвований и проведения Дня певчей птицы в приютах для животных почти ничего больше и не делали. Те, кто работал, занимались только операциями по месту трудоустройства – абсолютно законно, или, по крайней мере, законно с некоторыми оговорками. Так или иначе, никто – или, судя по всему, почти никто – больше не занимался тем, что называется прямыми действиями. Были тут те, кто освобождает попугаев из зоомагазинов, несколько тугодумов, которые выпускают птиц на волю в климате, в котором им ни за что не выжить (эти придурки наверняка тоже здесь, среди них, натянули балаклаву на голову и сидят), но даже эти не додумались бы до такого.

Ну да, Дилл сказал, у них есть свой человек на ферме и разработан четкий план действий. Сказал, что на каждом этапе плана будет по меньшей мере два “аварийных люка” – возможности удрать. Но люди ведь всегда так говорят, правда? А на деле первый люк оказывается дверью полицейской машины, а второй – входом в тюремную камеру.

– А вообще-то, если подумать, скольких из нас они смогут посадить?

– Многих.

– Почему не всех?

– Всех. Конечно, они смогут посадить нас всех. Почему нет?

Может, в этом как раз и идея? В том, чтобы всех их пересажать?

Обсудили это. Быстро. Прошло уже двадцать минут. Один сказал: “А ведь мы, наверное, уже сообщники? Того, что мы все здесь находимся, наверное, хватит, чтобы обвинить нас в соучастии? Если она пойдет и провернет это без нас, мы все, наверное, сядем?”

Да, но ведь они понимали это, когда загружались в разнообразные виды транспорта, чтобы приехать сюда, по крайней мере те, что поумнее, и они все-таки сюда приехали, что, возможно, говорит о том, что не такие уж они и умные. Их всех можно отыскать, призвать к ответу. Все они уже на прицеле, попались.

Они окончательно расстроились. И зачем только мы приехали? – застенали они. Нахмурились под балаклавами. Ну вот ведь идиоты, надо же. Некоторые уже и так были на испытательном сроке.

– Хорошо, что мы хотя бы в масках.

– И какой в них прок? Я все равно знаю, кто ты, – сказал один и рассмеялся.

– Да ну? – сказал второй, поднимаясь. – Это что, угроза?

Атмосфера понемногу накалялась.

– Это придумала Аннабел, – перебил их третий. – Значит, ей это зачем-то нужно.

Черт возьми, конечно, ей это нужно. И как же их это достало. Они провели дюжины расследований. Привлекали фермеров к суду, выдвигали на референдум законопроекты, голыми руками доводили до банкротства целые птицефабрики. Гробили позвоночники, отношения, психику, будущее, отдавали все, что имели, снова и снова подвергали свою жизнь опасности – ради чего? Птичники как стояли раньше, так и продолжали стоять, их только больше становилось.

– Птичники строятся по всему миру. Болезнь распространяется.

– После моего последнего расследования фермеры построили еще два птичника. Мне только и остается, что ездить мимо и плеваться.

– А мое дело было прекращено. Судья сказал, у кур нет исковой правоспособности.

– Как же меня бесят эти чмошники с их офисами в Лос-Анджелесе, модной мебелью, модными костюмами и модной едой.

– И с этими их выпендрежными альбомами с их же собственными огромными портретами на обложке.

– С их долбаными звездами-благотворителями.

– С их каникулами в Индии.

– Некоммерческие, мать их, организации.

– Наваривающие деньги на нашей работе.

– Аннабел всегда была за старое доброе равноправие.

– Никаких полумер. Никаких компромиссов.

– Пока не ушла.

– Она не ушла. Она залегла на дно.

– Освобождай или умри.

И тут один сказал: “Я с ними”. Он встал, нарисовал на листе крестик. Напустил на себя невозмутимый вид, но наверняка надеялся, что еще кто-нибудь подскочит и скажет: “Я тоже”, станет номером два. В одиночку ты как человек-бутерброд с рекламным плакатом на спине и груди. Вдвоем можно танцевать вальс. Четыре – это уже бэнд. Он направился к двери. “Подожди, – окликнул кто-то. – Я тоже”. Остальные с завистью посмотрели им вслед. Их обошли, они не стали первыми. Ведь они с самого начала планировали в это вписаться, нет? Потянулись другие. Они чертили крестик и уходили по одному или группами по трое. Некоторые явно знали друг друга не первый год, эти выразительно поздравляли друг друга, хлопая в воздухе ладонью о ладонь, и бросались за дверь так стремительно, будто их ждала веселая игра. Некоторые были серьезны, ставили отметку и с невозмутимым видом тяжелыми шагами выходили из сарая.

Час прошел, сарай опустел, осталось только двое. Женщина справа и мужчина слева. Они сидели и не мигая смотрели в пол из широких досок, который представлял собой комбинацию линий и прямых углов, внушающих человечеству покой в том объеме, в котором оно его жаждет. Видимо, так оно и есть, иначе бы мы не встречали этот узор повсюду, куда ни взгляни. Человечество помешано на прямоугольниках. Нас устроит любой угол в девяносто градусов, но хороший ровненький прямоугольник – это все, чего мы ждем от жизни: быть окруженными прямоугольниками, пересчитывать их, распределять по ним свое имущество, передавать их по наследству внукам, ложиться в один из них, когда умрем.

Гнилая затея, подумал человек, сидящий слева, Зи.

Но мало он, что ли, на своем веку повидал гнилых затей. Вся его жизнь представляла собой череду неудачных решений, часто, как и в этом случае, принятых не им самим. Но он как-то выкручивался. Ушел, устроился на работу в грузовую компанию в Чикаго, завел девушку (ну, вроде как завел), по-настоящему снял жилье. На неверных ногах старался идти дорогой обычного человека, и никто даже представить себе не мог, насколько это сложно. С каждым днем это становилось все больше похоже на правду, потому что и было правдой, ну почти правдой, очень близко к тому. Не надо было ему сюда приезжать. Но он приехал не ради Аннабел, а ради Дилла, не хотел его подвести.

А еще он в это верил, во все это.

Только бы не попасть за решетку.

– Ну и хрень придумала Аннабел на этот раз, – сказал он громко женщине справа. Встал, нарисовал на листке знак Z и вышел. Теперь женщина справа осталась в сарае совсем одна.

Эта последняя женщина, инспектор Джейни, сняла балаклаву и нахмурилась: эту хрень придумала не Аннабел. Ее придумала она.

Впрочем, хмурилась она недолго. От желудка по рукам и ногам медленно потекло тепло. Все это происходит на самом деле – или вполне может произойти, они действительно могут это сделать. Она закрыла глаза и с головой ушла в свое виде́ние: птицы вокруг нее взлетали в воздух, клетки рушились, как падают с деревьев гнезда, и среди шума хлопающих крыльев – голос матери. Она открыла глаза и вышла из сарая.

* * *

Было бы естественно предположить, что Дэв в Египте чувствовал себя свободным и преисполненным решимости после всего, что ему довелось пережить из-за Дилла. Но дела обстояли несколько иначе.

Дэв, хоть и находился в тысячах милях от дома (6489 миль), мыл руки в конце длинного коридора, на высоте восемнадцатого этажа от раскаленной земли. Он где-то читал, что мытье рук “повышает решимость”, поэтому каждый раз, когда внутри возникало жгучее желание написать Диллу, он вскакивал из-за стола и тихонько шел по коридору “Пан-Иджипт Интервест” к умывальнику из светлого камня. Дэв, как и предполагал Дилл, действительно вырос в семье иммигрантов в первом поколении, в двухэтажном отсеке дома на несколько семей с квадратом травы перед входом. Дом с сараем и прилагающиеся к ним поля Дэв унаследовал от двоюродного дедушки, который уж очень любил мальчишку. Дедушка первым покинул Индию и приехал в Америку, в этом доме он прожил двадцать шесть лет, “делил комнату” с владельцем небольшой органической фермы. Он помог своей племяннице и ее мужу обустроиться в Америке, знал Дэва с самого рождения, понял, что тот представляет собой, раньше, чем это понял сам Дэв, и, прекрасно помня, какой была его собственная жизнь (времена были другие), оставил мальчику дом и все, что к нему прилагалось, – курятник, землю и прочее.

А еще Дэву достался Дилл и все, что прилагалось к нему, потому что Дэв был без ума от любви, хотел совершать невероятные поступки, хотел принимать невероятное. Ему до смерти хотелось принимать невероятного Дилла. Но тогда он был юн, а за эти семь лет повзрослел. Он устал от необходимости постоянно усмирять все то дикое и необузданное, что его окружало, – и речь не о полях вокруг, по сравнению с Диллом их усмирять ничего не стоило. Но теперь, на высоте восемнадцати этажей над Египтом (конечно, надо послать смуглого – ну да, они же не видели никакой разницы между Египтом и Индией), в сердце его пробиралась какая-то новая тоска. Кем он был без Дилла? Он снова поспешил по коридору, чтобы еще раз вымыть руки.

Если бы он смог увидеть, что будет твориться во дворе его дома два дня спустя, он бы рассвирепел пуще прежнего и обнаружил бы, что ярость наполняет решимостью ничуть не хуже, чем мытье рук.

* * *

Джонатан Джарман-младший разработал план для трехсот троих расследователей. Если трехсот троих не наберется, ничего не выйдет. За ночь до эвакуации кур он разъяснял это Диллу, Аннабел и инспекторшам. У него была стопка из трехсот трех листов с распечатанными инструкциями, на каждом – индивидуальное задание с собственным расписанием, птичником, задачей, планом отступления и всем прочим. Они просили, чтобы план был рассчитан не больше, чем на трехсот человек, но он показал им свои расчеты и таблицы. При максимальном усилии каждого участника понадобится ровно триста трое, сказал Джонатан, или можно даже не начинать. Пока у Дилла наконец не вырвалось: “Да заткнись ты уже, мать твою”.

Рука Джонатана лежала на распечатках. Два пальца приподнимались и опускались в нетерпеливом постукивании. Ну в общем, чтоб они понимали. Триста трое – или он в этом не участвует.

По правде говоря, им пригодилась бы еще пара дюжин, для них он тоже распечатал задания, пятьдесят дополнительных листков, разложенных в порядке убывания важности, и сложил в отдельный конверт, просто на случай, если эти люди вдруг его удивят, чего, конечно, не произойдет, но если вдруг удивят, у него уже все будет готово.

Был вечер пятницы, поздно. Его тело весь день было скептически скрючено. Он растянулся на диване. Достал телефон, чтобы отправить сообщение Джой (потому что он-то, конечно, телефон с собой пронес), но потом поднял взгляд и увидел рядом Аннабел. Она взяла его за руку, и вот уже его рука лежала на ее тонком длинном теле, которого он так давно не обнимал. Он притянул ее к себе. Певчую птицу, тигрицу, свою сбежавшую невесту.

Когда он проснулся, Аннабел лежала, свернувшись, у него на плече, и расследователи уже начинали прибывать.

* * *

Они начали прибывать еще на рассвете, хотя Дилл назначил им на десять утра. Когда появились самые первые, во всем доме бодрствовал лишь он один.

Аннабел и Джонатан спали на диване, Джейни – на кровати банкира. Кливленд уехала домой, рассчитывая вернуться к восьми, гравитация брака не давала ей оторваться от дома на всю ночь. Дилл с горем пополам переночевал, сидя в кресле, и встал еще в предрассветной темноте. Натянул куртку, выпустил собак и сходил по мозаике из розового воздуха и расползающихся теней в курятник, накормить птиц. Потом посидел на крыльце, том самом, на которое поднялась Джейни со своей коробкой с курицами каких-то шесть недель назад. Сад был теперь на шесть недель зеленее, воздух – на шесть недель теплее, светало раньше и ярче. Он прищурился на солнце, встающее над необыкновенной и совершенно обыкновенной земной весной. Май в Америке.

Даже если никто так и не появится, подумал он, день сегодня будет замечательный.

К дому подъехала машина.

Муж Кливленд поворочался во сне на другом конце города, почувствовал под боком тяжесть, тело жены – а значит, она все-таки пришла домой – и провалился обратно в мутную подводную тишь.

Джонатану снилась Аннабел – как ему дотянуться до нее через всех этих летающих кругами чаек? – хотя она была с ним рядом.

На противоположном конце подъездной дорожки появилась старая гоночная машина коричневого цвета, сначала она казалась совсем миниатюрной, но по мере приближения росла. Дилл заслонил глаза от солнца, вставать на ноги он не собирался. Однако, увидев, кто это, вскочил. Машина подкатила к дому и остановилась напротив входа, развернувшись боком. Доисторическая телега, бесполезная и облезлая. Дверь всползла вверх.

– Зи, брат, – Дилл сжал его в объятьях.

Трое других воинов тоже вывалились из машины.

– Привез подкрепление, – ухмыльнулся Зи.

Машина разбудила Джейни. Она вышла, моргая, со спутанными волосами. Зи увидел ее и шумно втянул воздух.

Отец Джейни ночь напролет смотрел повторы полицейских сериалов. Он понимал: Джейни что-то затевает, но не знал, что именно. Ночевать она не пришла – в этом не было ничего необычного, – но перед уходом на лице у нее читалась совсем не влюбленность, а скорее решимость. Что же там такое происходит? “Хотел бы я взглянуть на этого Никого!” – прорычал он, когда дочь направилась к двери. Она только рассмеялась.

Он беспокоился, не принимает ли она наркотики. Может, парень, с которым она связалась, ее подсадил? А может, она беременна? И поехала делать аборт?

Не было ни дня, когда бы он не думал о том, что ее мать справлялась бы с родительской ролью лучше. Чтоб она провалилась, это ж надо было помереть. Он яростно зыркнул в телевизор. Пам-пам! Может, надо ехать ее искать? Он мысленно призвал на помощь ее мать. Послушайте, ребеночку почти двадцать один год, взмолился он. Может, оставить ее наконец в покое? Хорошо, хорошо, пообещал он. Когда вернется, поговорю с ней. Скажу: “Что бы там ни творилось, у тебя есть я” (убью ублюдка, провод на шею намотаю).

Конечно, он все себе напридумывал. Да и в любом случае он бы только зря разглагольствовал: Джейни не стала бы его слушать, что бы там у нее ни стряслось. Ну а о том, что он у нее есть, она и так знала.

Еще машины. Голубые, серые, красные – проклевывались бутонами в конце дорожки и расцветали, приближаясь. Расследователи выходили, потягивались. “Путешествие, блин! Всю ночь ехали!” Дилл приветствовал их сложносочиненными рукопожатиями, обзывал ласковыми ругательствами. Аннабел поднялась с дивана и вышла, одной рукой помахивая приехавшим, другой – распутывая волосы. Давайте начинать, говорило ее лицо.

Джонатан проснулся как в тумане, чайки разлетелись по уголкам сознания. Аннабел поднималась. “Эй, ты куда?” – он зевнул и вспомнил. Господи боже, ведь не станут же они всерьез все это делать, правда? Она ведь пошутила? Раздались чьи-то крики.

Вот почему он не стал тогда возражать против развода.

К тому моменту, когда Кливленд выскользнула из дома, поле шевелилось, как живое.

В девять проснулся муж. Ну а теперь-то куда ее понесло, в субботу утром? Может, ему приснилось, что она спала рядом. Где она пропадает уже несколько недель? Он что-то пропустил? Они в ссоре? Могла бы хоть записку оставить, просто чтоб мужик знал, где болтается его чертова отбившаяся от дома жена.

Джой в этот момент находилась у стеллажей с готовыми завтраками, напротив полок с мылом. Она катила в магазинной тележке обеих девочек и упаковку мешков для мусора. Девчонки почему-то в унисон нараспев выкрикивали слово “помогите”. Она остановилась и проверила телефон. От него уже два дня ничего не было слышно.

Джейни паниковала. Она должна была распределять машины по парковке, но расследователи не обращали на нее внимания. Они подскакивали к дому, как газели, бросали машины где ни попадя. Кливленд еще не приехала. Где она вообще? Наконец Джейни увидела приближающийся автомобиль Кливленд и поспешила к нему. Кливленд вышла из автомобиля и распростерла руки, указывая на толпу людей.

– Джейни, пусть это станет нам уроком о том, на что способны две женщины.

Так говорила ее мать?

Кливленд оглядела ее с ног до головы.

– Где твоя форма?

Джейни рассмеялась.

Куры уже несколько часов как проснулись. Свет в клетках на Семейной ферме Гринов автоматически включился в четыре утра. Куры просто стояли. Некоторые несли яйца. Некоторые застряли в решетке и в данный момент умирали. А некоторые были уже мертвы.

К десяти дорожка перед домом заполнилась пикапами, седанами и мотоциклами, и вновь прибывающие беспорядочно парковались на траве. Из автомобилей высыпали дюжины людей, и пространство уже кишело ими: в джинсах, в куртках, молодые и старые, они забрасывали за плечи рюкзаки, тащили за собой друганов, обнимались и улюлюкали. Просто цирк, концерт Greatful Dead! Кто-то привез бумбокс, несколько расследователей танцевали, постепенно к ним подтягивались другие.

Дилл пытался сохранять серьезное лицо, но не мог сдержать улыбку, которая так и расползалась от уха до уха. Он пробрался сквозь толпу, улучил минутку поприветствовать нескольких человек, но погодите-ка, это что, вашу мать, младенец? Дилл бросил танцевать. Только не говорите, что это реально младенец. Он протиснулся поближе. Чертова Пенелопа притащила младенца. Дилл увидел Джармана, стоящего наверху на крыльце, тот с угрюмым видом пересчитывал собравшихся с помощью механического счетчика. Несколько расследователей забрались в курятник и – что это? – пытались вытащить оттуда кур. Да ладно! Тут Дилл боковым зрением увидел нечто такое, что заставило его развернуться, чтобы удостовериться: там была инвалидная коляска! Это-то они как себе представляют? Несколько расследователей распевали: “Дилл, Дилл, Дилл, мы тут, мы тут, мы тут!” Нет, ну детский сад, а?! Затеяли диско-танец “Автобусная остановка”, старая шутка. Какого черта, он подергал плечами, сделал шаг вбок, шаг назад, хлопок, потому что, эй, расследователи действительно приехали и привезли с собой своих самых безумных и самых близких друзей, притащили их из приютов, с митингов, из полуподвальных квартирок, из коммун и сквотов. Они были исполнены решимости и страсти и все до одного – веганы. (Из всех присутствующих веганами не были только Кливленд и Джонатан. Джейни придерживалась принципов веганства уже целых четыре дня.) Под деревом стояла Аннабел, величественная, окутанная длинным платьем, со стекающими по спине волосами, она что-то говорила, протягивала руки вверх, целовала склонявшиеся к ней лица.

Дилл видел, что Джарман стоит вверху на крыльце и щелкает своим механическим счетчиком. Попытался прочитать у него на лице: сколько уже? Подошел поближе. Сколько? По спине пробежал тревожный холодок: выражение на лице Джармана было абсолютно безрадостное. Неужели людей недостаточно? Дилл бросил считать много-много машин назад. Вид у Джармана был испуганный, это уж точно. Дилл передал младенца обратно Пенелопе (как он вообще оказался у него на руках?) и стал продираться сквозь людей к крыльцу и вверх по ступенькам.

– Ну что ж, весь план летит к черту, – раздраженно проговорил Джарман. – Придется все на фиг переделывать. У меня все расчеты сделаны на трехсот трех человек. Я же четко сказал: триста три.

– Скольких не хватает?

– Ты загораживаешь. Подвинься. Там еще машина.

– Джарман, сколько сейчас?

– С этими тремя, – он щелкнул счетчиком, – четыреста двадцать один.

Дилл повторил вслух:

– Четыреста дв…

Секунду до него не доходило, но потом дошло.

* * *

Почему они приехали? Приключение, это понятно, но были и другие причины. Некоторые, как, например, Зи, приехали ради Дилла. Несмотря на все его недостатки (а их было немало), парень славился своей надежностью. Вам бы любой сказал, что он своих не предаст, включая всех собак, птиц и прочих животных, которые тем или иным путем попадали к нему на крыльцо. Расследователи это знали. Знали это и Аннабел, Джонатан, Дэв, и даже эти чертовы собаки. Возможно, именно поэтому многие так надолго задерживались с ним рядом. Преданность на дороге не валяется, это надо понимать.

Еще больше народу приехало ради Аннабел, давнего товарища по борьбе. Некоторые были с ней знакомы еще с детства, ходили с родителями к ней на свадьбу и со своих семейных ферм сбежали, когда она сбежала со своей, а потом следовали за ней повсюду – привычка, зависимость или слепая вера, – пока она не пропала, и даже тогда все они поняли почему. Они знали, что она не идиотка. И Дилл был четкий парень, когда слезал с наркоты, а сейчас он как раз чистый, это ясно. А еще собравшихся успокаивало присутствие Джонатана. Если бы речь шла о чем-то немыслимом, его бы тут не было. Хоть затея и казалась невозможной, он все подсчитал и решил, что дело выполнимое.

Но в основном они, конечно, приехали ради птиц. Они становились активистами в возрасте четырех лет, когда узнавали, что курица в супе – это то же самое существо, которое они видели, когда ходили на экскурсию на ферму: они тогда отталкивали тарелку и моментально обращались в веганство. Или в старших классах, когда им показывали видео об индюшках, живьем подвешенных вверх ногами ко Дню благодарения. Или же у них были собаки. У Зи был брат, который умер, и Зи после этого стал испытывать уважение ко всем жизням – сначала к тем, что попадали к нему на тарелку, потом к тем, из которых сшили его кожаную куртку, потом – к тем, что устраивали ульи в стенах домов, и в один прекрасный день он поклялся, что больше не причинит вреда никому вообще.

С чего бы ни началось их веганство, работа в птичниках лишь утвердила их в этом убеждении. Они по двенадцать часов подряд помещали младенчески-мягкие клювики цыплят в раскаленные железные гильотины, опалявшие острый кончик, и птенцы барахтались у них в руках, с дымящимися лицами.

Курочки. Милые пушистые комочки. Прекрасная авантюра ради их спасения: разве можно было отказаться от такого? Разве нашелся бы такой человек? Пришло время сказать “хватит”.

* * *

Оппозиция.

Вот они, забаррикадировались в своих бетонных птичниках. Окопались, сидят наготове – хоть пока и не знают, кого или чего ждать. Ждут за крепостными валами засыхающего помета, за вентиляторами в человеческий рост высотой. Работники ферм, те немногие, что остались в прериях, самые упертые представители людского племени.

Вот управляющий птичником. Видите, как он застегивает куртку на молнию, стоя у силосной башни, как управляет своим гольф-мобилем. К ремню пристегнуты инструменты и средства связи, как у капитана из “Стартрека”. У него важный вид, во рту что-то клацает. Он кричит поверх рева машин на английском и испанском.

А вот операторы-птичники, те, что следят за работой конвейерной ленты и проводят ежедневный осмотр кур. Пятеро или шестеро из них выбираются из комбинезонов, они уходят пораньше, потому что сегодня суббота. (Обычно среди них нет-нет да затеряется один расследователь, но не сегодня, потому что сегодня все они заняты в другом месте.)

Водители-экспедиторы, механики. Подсобные рабочие, которые запускают новых птиц и очищают помещение от старых. Большинства из них сегодня нет, и вообще они тут редко бывают. Эта маленькая компания, которая вечно в тени, – команда контроля за грызунами: запах отравы витает в воздухе, но самих их встретишь редко, видишь только их следы: записи в журнале, ловушки, приманки, дымовые шашки. Видишь свидетельства их неудач.

А это – конторские служащие, на каждой ферме есть два-три таких человека. Вот они сидят за своими клавиатурами и держат все под контролем. На фоне виниловых перегородок склоняются вперед на стульях, которые можно регулировать собственным весом. Одетые в форму из бежевых блузок и бежевых свитеров и с такими же бежевыми волосами. Лица их с возрастом тоже приобретают бежевый оттенок, но они нисколько не сомневаются в своем могуществе. Их праздничные сережки раскачиваются. В их карандашницах расцветают ручки. За спиной у них прикреплены послания от самого Бога. На подоконнике у них живет такое растение, которое никогда не умирает. Сегодня, в субботу эвакуации, здесь только одна из них, и она уже скоро уходит домой. Нажимает на кнопку, говорит, одну минутку.

А вот это – семьи. Тыловой отряд, группа поддержки. Эти на ферму не суются. Собираются по праздникам и вместе едят ветчину, сельдерей и яйца вкрутую. Их лица можно наблюдать на экранах телефонов, можно любоваться гаджетами, которые они подарили супругам, читать их посты.

Земля. Ее широкий простор и длинный горизонт, ее координаты и дороги без разметки, что бегут сквозь городки размером с ладонь и растягиваются в длинную прямую ленту. Это сражение ведется не на холмистой стороне Айовы.

А вот – птичники. Они состоят из конвейеров, птиц, модных подиумов с освещением в десять люксов и куриного пола с наклоном в восемь градусов. Из самолетов они выглядят как сложенные вместе пластинки жевательной резинки. Тысячи тонн корма, сотни акров стали, многократно согнутых в лабиринт прямых углов. Гостей, прежде чем войти, просят опустить ноги в ванночку с дезинфицирующим средством – этакий жидкий придверный коврик с надписью “Добро пожаловать”.

Вот инструкции, журналы перемещений птицы, графики освещения, протокол стрижки клювов. Объем диоксида углерода, необходимый для массового истребления.

А это – фермеры. Вымирающий вид, с каждым годом их становится чуть меньше, чем было в прошлом году, площадь фермерских земель сокращается (а число яиц непрерывно растет). Мужчины с фигурой как у кирпича, а внизу – чистые, очень белые кроссовки. Они носят простые обручальные кольца, джинсы натягивают как следует, чтобы не болтались. Республиканцы, белые люди с традиционными ценностями, христиане. Они отдают распоряжения с чрезвычайной вежливостью и излучают собранность и спокойствие. Порой их встретишь выходящими из конференц-зала, увидишь, как они задержатся на секунду у стойки регистрации.

Ну конечно, никто из этих людей не занялся фермерством оттого, что ненавидит кур, господи, ну что вы! Это же надо такое придумать! Все дело в яйцах, только в яйцах, и их так много, что, не явись эти фермеры на работу, кто знает, к чему бы это привело. Было время, когда мы ели яйца несколько раз в году, а теперь они повсюду, американские фермы производят их с пугающей скоростью, по семьдесят пять миллиардов штук в год. Граждане Америки вынуждены их есть – чем больше, тем лучше. Это наш патриотический долг. Нельзя, чтобы без яйца обошелся хоть один прием пищи, без них невозможно ни жарить в масле, ни печь хлеб, ни готовить соусы и паштеты, нельзя без них завтракать, нельзя съесть мясо так, чтобы не положить яйцо сверху или под низ, и сэндвич тоже не годится есть без яиц, и вообще никакой перекус не должен обходиться без яиц, и энергетические батончики, и шоколадки. Но и этого все равно недостаточно. Яиц производят все больше и больше, целые яичные горы едут по конвейеру, выезжают с ферм, собираются на полках магазинов и перемещаются в холодильники, все больше, и больше, и больше. И мы должны проявлять упорство и мужество, должны находить новые способы, как их употребить. Приходится намазывать их на лицо, на волосы. А скорлупу – перетирать и делать зубную пасту. Еще можно построить ракеты и стрелять желтками в космос, это будут такие маленькие солнышки, и мы станем их взрывать, чтобы желток растекался по дневному небу.

И вот еще, смотрите, фермер. Выходит из дальнего птичника в конце рабочего дня. Он моложе и прыгучее большинства из них. Он разговаривает по мобильному телефону, и птичники стоят вокруг него, будто лес.

Фермер Роб (Робби-младший) Грин. Была суббота, день эвакуации, и он собирался ехать домой, но пока шел к стоянке, даже помахать было некому. По субботам на ферме работал только минимальный необходимый состав сотрудников. К четырем вообще никого не оставалось. Ночной охранник явится не раньше семи. Роб запер контору, наивно полагая, что это всего-навсего очередной совершенно нормальный, до тошноты обыкновенный день. Роб-младший (ему уже не нравилось, когда его называли Робби, но и до имени “фермер Грин” он пока не дорос), брат Аннабел Грин Джарман, был уже совсем взрослый (ну, или почти взрослый, лет ему стукнуло двадцать восемь). В его обязанности входило защищать жену и ребенка – ну, и ферму тоже, конечно. Он был за старшего, хоть и не рассчитывал, что жизнь его сложится таким вот образом. Он сел в машину, оторвал белоснежные тренировочные кроссовки от гравиевой дорожки – и уехал.

* * *

На кону: предмет спора, девятьсот тысяч белых куриц-леггорнов, чьи прабабки прибыли из Италии в середине XIX столетия и тут же вляпались в безумие массового разведения. Были ли все они чьим-то имуществом или являлись самостоятельными личностями? Вот что предстояло решить.

Не стоит забывать, что курицу по имени Буааак Кливленд тремя месяцами раньше забрала именно с этой фермы – когда та выпала из клетки и пошла по дороге в поисках других кур.

Буааак всю свою жизнь провела на этой ферме.

Вы скажете, что теперь, с вмешательствами в генетику, сенсорными депривациями, близкородственным спариванием, после ста пятидесяти лет всего вот этого, у несчастных кур, вероятно, и мозгов-то никаких не осталось, что колесики у них в голове застыли и не крутятся, только тихонько гудят, почти как холодильники. Действительно, несложно предположить, что у них совершенно пустые мозги, набор импульсов, мяса и крови. На Счастливой ферме Грина некоторые куры в самом деле были полнейшими тупицами, но большинство все-таки нет. Каждая из них несла в себе ДНК птицы-прародительницы, а то и полную копию ее интеллекта. Упорные гены прорывались в бытие всеми мыслимыми и немыслимыми способами, и у большинства кур по-прежнему нет-нет да вспыхивала во взгляде дикая искра, ум древней птицы, инстинктивная потребность “галлуса галлуса” собираться в стаи, бродить по свету, выстраивать иерархии, спариваться, растить детей, дружить, следовать за другими, предпринимать свои нелепые коротенькие полеты, купаться и прихорашиваться в пыли.

Сотни тысяч мозгов Счастливой фермы Грина коротали дни в мрачных сараях, упакованные в тесные ящички (или толпящиеся в ящиках побольше в двух так называемых бесклеточных птичниках), полураздавленные и заживо гниющие в затхлом воздухе, лишенные возможности расправить крылья или поднять голову и увидеть перед собой что-либо, кроме стальных решеток, конвейерных лент и маломощных лампочек, придавленные к незнакомым птицам, с полуотрубленными клювами, с деформированными от круглосуточного стояния на проволочном полу лапами.

Буааак выросла в птичнике № 8, старомодной постройке с А-образной конструкцией клеток: они располагались рядами под наклоном, чтобы дерьмо, проваливаясь сквозь сетку, не попадало (хотя бы в большинстве случаев) на кур, сидящих на нижних ярусах. Буааак жила в клетке нижнего уровня, самом неудачном месте всей А-образной конструкции, потому что дерьмо здесь все-таки падает сверху прямо на тебя (система несовершенна). Вся эта штуковина размещается на втором этаже птичника, а внизу – пустота. Помет падает сквозь сетчатый пол в огромное открытое пространство, которое называется Яма.

Птичник № 8 был старейшим птичником фермы, его построили в 1990 году. Клетки в нем проржавели, проволоку в некоторых местах проела коррозия, и там образовались дыры – шириной с курицу. В большинстве рядов, если в ржавчине прорывалась дыра и курица в нее проваливалась, она просто приземлялась в клетку уровнем ниже. Местные куры заклевывали ее до смерти, как вторгшуюся извне захватчицу, и потом стояли на ее мертвом или умирающем теле, чтобы дать усталым ногам отдохнуть от проволоки. Но в случае с Буааак, когда аммиак проел ржавчину, дыра пробилась в клетке нижнего ряда. Поэтому, когда Буааак в эту дыру провалилась, она упала на шестифутовую гору помета.

Она приземлилась с глухим ударом. Задрала голову и посмотрела на клетку, из которой только что выпала. Куры, оставшиеся в клетке, через дырку уставились на нее. Все они оценивали сложившееся положение.

В естественной среде у кур существуют сложные иерархические системы, и у каждой курицы особый голос, не похожий на другие. Не успев даже вылупиться из яйца, куры уже разговаривают. Курица щебечет и поет своим яйцам, и сидящие внутри цыплята ей отвечают: попискивают, побулькивают и пощелкивают сквозь скорлупу. У взрослых кур есть более тридцати разновидностей разговора, и в каждой – целая система воркований, вскрикиваний, кудахтаний и хвастливого квохтанья. Курицы сплетничают, созывают, играют, флиртуют, обучают, предупреждают, оплакивают, ссорятся, хвалят и обещают.

Нас в данной ситуации интересует вот это последнее – обещание.

Сидящей в клетке курице бо́льшая часть всего этого речевого разнообразия ни к чему. Ее словарь атрофируется или даже вовсе не успевает развиться, но он хранится у нее в мозгу (в мозгу, который собирает и обрабатывает информацию иначе, чем мозг человека, мозг птицы – это скорее встроенный изящный микрочип, а не массивный автомобильный двигатель, как у человека) и при необходимости всплывает.

Так вот в тот момент, когда Буааак подняла голову и посмотрела на куриц в клетке, из которой только что выпала, она изо всех сил пыталась что-то им сказать, и мозг ее включился. Замигал, ожил.

Орнитологи, специализирующиеся на виде Gallus Gallus, выделяют в речи кур особый писк, который, если он звучит в конце кудахтанья, переводится примерно как “Сейчас начнется!”. Например, мать может пропищать цыплятам: “Сюда, за мной! Опасность! Сейчас начнется!” Или, если петух пыжится перед самкой и завершает таким писком свое кукареканье, это может означать: “Страсть, еда, малыши, защита – сейчас начнется, детка!” Другими словами, этот куриный писк работает как рудиментарная форма будущего времени. Курица, которую забрала Кливленд, курица, чей мозг замигал, завертелся, заработал, пока она смотрела вверх на своих подружек-кур, оставшихся в клетке (курицы способны сохранять дружбу в течение очень долгого срока и узнают более ста других куриных лиц, даже если их разлучить на долгие месяцы, и человеческие лица они тоже узнают), курица эта мучительно пыталась сформулировать сложную мысль: “Я вернусь за вами, обещаю”, предложение, не самое широко востребованное в куриной жизни в клетках или на свободе, потому что курицы любят держаться вместе, даже в дикой природе. И все же в голову ей сейчас пришел тот самый писк.

Она произнесла звук, означающий ее собственное имя – Буааак! – и в конце пискнула: “Сейчас начнется!” После чего соскользнула с горы помета и зашагала вперед.

Сама она обратно так и не вернулась, но кое-кого за ними прислала.

* * *

Джонатан не верил, что они приедут. Во всяком случае, в таком количестве. Но теперь, когда он отряхнулся ото сна и вслед за Аннабел неохотно вышел со своим счетчиком из дома, ему пришлось признать: вообще-то он знал, что они приедут (хотя и не верил в это – так бывает, признание факта может легко уживаться в одной голове со скепсисом), потому что она их об этом попросила.

Как ей это удавалось – убеждать людей? Джонатан не продал ни одной клетки. Клетки улучшенной планировки? Ведь это она тогда уговорила фермеров. А когда она заявила, что кур следует содержать вообще без клеток, вся птичья промышленность развернулась в этом направлении. И когда она решила, что одного отказа от клеток недостаточно, потому что проблема гораздо шире и менять надо всю систему животноводства, ее приверженцы шеренгой потянулись за ней.

А расследователи все прибывали. И еще, и еще. Но ведь не могли же все они быть расследователями. Земля не видывала такого количества расследователей в одном месте сразу. Они приезжали по дороге, загромождали двор своими древними колымагами, некоторые с ревом пригоняли на мотоциклах (вполне типично), а кое-кто добирался пешком, эти выходили прямо из-за деревьев. Некоторых Джонатан узнавал по прежним временам (так вот где они в итоге оказались – нигде), а там, подальше, он увидел ее последнее приобретение, инспекторш, они стояли вдвоем, на некотором расстоянии от остальных, та, которая хорошенькая, смеялась, а у блондинки, как обычно, было каменное лицо.

Загудел телефон. Джой. Не стал отвечать.

Он видел Аннабел, она разговаривала с мужчиной с татуированным лицом. Да, что-то в ней такое было. То, из-за чего люди вступают в секты, развязывают войны. Это еще называют харизмой. И у Дилла, который поднимался по ступенькам крыльца, у него это тоже было, с неудовольствием признал Джонатан. Шарм.

– Сколько не хватает, Джарман? – спросил он.

Аннабел. На секунду ее лицо отвернулось от разрисованного парня, с которым она разговаривала, поднялось, сияющее, в поисках его лица.

– Джарман, сколько?

– Подвинься, – сказал он Диллу. – С этими тремя – четыреста двадцать один.

Телефон завибрировал, информируя о том, что пришло сообщение.

В итоге последнего пересчета получилось пятьсот семь человек, пятьсот семь долбаных показушников, и у Джонатана чудовищно разболелась голова.

– Обалдеть, – все повторяла хорошенькая инспекторша. – Вот это круто!

– Это не круто, – сказал Джонатан. – Это на двести четыре человека больше, чем надо. Двести четыре человека, от которых ждать можно только одного: что они нам все запорют.

Да, рук было теперь достаточно, но риск увеличился. Выросла вероятность того, что все обернется хаосом. Кто-нибудь в последний момент даст задний ход, окажется пустозвоном или слабаком. Или же среди них обнаружатся такие мутные персонажи, которые в конечном итоге, возможно, станут их погибелью (вообще-то такие там действительно имелись), но теперь было поздно об этом думать. Придется включить в дело всех.

Единственной их надеждой было время: стартовали сегодня ночью. Многочисленные фиаско, на которые способна эта несметная толпа рьяных идиотов, попросту не успеют на них обрушиться.

– Не понимаю, что плохого может быть в дополнительных людях, – пожала плечами инспекторша.

Дилл закивал.

– Дополнительные люди – это только плюс.

– Угу, – мрачно отозвался Джонатан. – Подождите, сами увидите.

Когда до операции оставался ровно час, Аннабел и Дилл первыми отделились от толпы.

– Подождите, вы куда?

– Позаботиться об охраннике, – крикнула Аннабел, развернувшись к нему лицом и удаляясь задом наперед.

– О каком еще охраннике? – не понял Джонатан. – Ты говорила, Рикардо в отпуске.

– Ну, там временный.

– Временный?

3

Ночь, женщина, мужчина. Дорога от одной фермы к другой.

Но во всем этом участвовала и третья ферма.

Первая ферма: та, на которую они направлялись. Восемь птичников, вместимость миллион двести тысяч кур, гул машин, вонь.

Вторая ферма: та, с которой они ехали. На смертном одре отписанная в наследство банкиру. Семьдесят акров, в данный момент по большей части поросших травой. Курятник, сарай, дом. Ферма, которая в данный момент служила лишь резервуаром для временного содержания бродячей курицы, бродячей собаки, бродячего человека.

Третья ферма: прототип. Основанная дедом Грином сразу после Второй мировой войны. Возникшая во время второй волны современного американского птицеводства.

Дед Грин был тогда просто Лео Грином. Вернулся с войны с наградами, горящими глазами и воинской ссудой на постройку дома. Купил себе участок фермерской земли в трех милях от родной деревни, рядом с тихим лесом, через который бежала, причудливо извиваясь, река, охотиться тут можно было разве что на белок и птиц, зато было очень мирно и спокойно. Он не стал строить на участке дом, в то время так уже не делали. Вместо дома возвел огромный птичник. Десятилетием ранее о птичниках на десять тысяч и даже больше кур никто и слыхом не слыхивал. Но начиналась эра скоростных трасс, телевидения, пригородов и содержания в экстремально ограниченном пространстве. Соединенные Штаты – а вскоре и весь мир – больше никогда не будут прежними (хотя, если подумать, что это вообще означает? ведь ничто и никогда не бывает прежним).

Первый птичник Лео Грина вмещал тридцать тысяч кур.

За десятилетия Грин его переоборудовал, один раз перед Вьетнамской войной, второй раз – после, полностью заменил оборудование. Первый раз получился птичник на пятьдесят тысяч птиц, второй – на семьдесят. Потом Грин снес этот птичник и заменил его последним криком восьмидесятых – птичником с батарейными клетками на сто десять тысяч кур. Страна вступала в эру гипермаркетов, переполненных городов, пустеющих сельскохозяйственных земель и массового засаживания за решетку. У фермера Грина были чертежи для двух новых птичников, которые он планировал построить в течение трех последующих лет.

Однако его грубо прервали в 1986 году сюрпризом в виде холодной войны. Местный оружейный завод, на котором работала треть населения деревни, случайно (причем под этим словом следует также понимать халатность и невежество) уже давно проливал, сбрасывал и пускал по течению мощные химические реактивы. Необходимо было покинуть территорию. Сейчас же. Контакт с кожей, вдыхание летучих испарений, проглатывание почвы и подземных вод: риск представляло буквально все. Так что из этого города и еще на многие мили вокруг, включая ферму деда Грина, люди забрали положенные им выплаты и убрались куда подальше (им обещали выплачивать дополнительные деньги в течение следующих десяти лет, но через четыре года выплаты прекратились, в судах устали слушать эту историю), и новый птичник деда Грина с его батарейными клетками опустел. Грин основал новую ферму в девяноста милях отсюда и за три года отстроил три птичника, как и планировал.

Но первоначальный птичник, в котором давно не осталось ни оборудования, ни клеток, продолжал стоять на прежнем месте. Пустышка, скорлупа: ни одной курицы не содержалось в его стенах вот уже тридцать лет.

Дневной свет тускнел, солнце перемещалось ниже. Насекомые постепенно исчезают с нашей планеты, но в эту ночь они стояли не на жизнь, а на смерть. Повсюду вокруг пустого птичника начищали они свои инструменты, настраивались, играли прелюдии к миллионам песен, которые человеческому уху кажутся не имеющими автора хоралами, жалобным напевом средневековых просителей, хотя на самом деле песня каждого сверчка содержит свои особые вариации, делающие ее уникальной.

Сотня ласточек по пути в другие края опустились тоненькими ножками на крышу птичника Лео Грина. Они сверились со своей встроенной картой мира и полетели дальше.

Женщина и мужчина ехали от одной фермы к другой. Они свернули с шоссе и миновали узкую дорожку. Если бы они поехали по этой дорожке, преодолели расстояние в двадцать шесть миль по зараженной территории и перемахнули через зараженную речку, а потом докатили бы до развалин заброшенной зараженной деревни и заброшенного местного завода и проехали бы еще три мили, почти до самого края леса, они бы оказались рядом с той самой фермой. Когда они проезжали мимо, женщина оглянулась и посмотрела на узкую дорожку.

О: Все вечно придумывали мы с Диллом. Мы всегда здорово друг друга понимали, с тех пор как познакомились. Мы начали вместе такую классную и секретную вещь, но до конца ее не довели. С тех пор никак не можем прийти в себя.

В тот день, когда я уволилась из организации, я никому, кроме него, не сказала, куда поеду. Собрала несколько вещей, села за руль и поехала мимо предупреждающих знаков и ограждений. ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН. ПРОХОД ЗАКРЫТ. ТЕРРИТОРИЯ СУПЕРФОНДА[13]. ФИЗИЧЕСКАЯ И ХИМИЧЕСКАЯ УГРОЗА. НЕ СХОДИТЬ С ДОРОГИ. И так далее. Колючая проволока заржавела, местами провалилась, перекрутилась и тянулась прямо по земле. Я помню, ходили разговоры о том, что надо поставить там тотемные столбы – отпугнуть людей на тысячи лет вперед, но денег на это так и не нашлось. Видимо, будущему придется как-то самому о себе позаботиться. Не думаю, что это худший из сюрпризиков, которые мы после себя оставим.

Я отправилась в ту старую деревню, которую жители давным-давно покинули, мне тогда был всего год. Бродила по руинам, домам, заводу. Природа в отместку начисто разорила это место. Знаки, призывающие к эвакуации, лежали лицом вниз в траве, как павшие солдаты. Я спустилась к берегу реки. Приток был полностью отравлен, но в нескольких милях вверх, рядом со старой фермой Грина, в лесу, скорее всего, было нормально. Можно будет носить воду оттуда. Я решила устроить себе дом прямо здесь, в сердце цивилизованного разрушения цивилизации.

Мы с Диллом частенько говорили о том, что нам нужны такие места, куда не ступает нога человека, участки земли и воды, откуда люди по собственной воле самоустранятся и поклянутся больше никогда туда не возвращаться, чтобы дать природе спокойно пожить без нас. Заповедники – вот как мы это называли. Теперь-то я понимаю, что этого никогда не произойдет. По собственной воле люди не станут делать ничего такого, что не несет разрушения. Придется их выталкивать силой. И никто не сможет заставить их уйти – ни другой вид животного, ни даже сама природа. Только вот никому и не придется их прогонять. Они прогонят себя сами.

И что же случится в тот день, когда они наконец уйдут? Появится шанс.

* * *

В ту ночь, когда они отправились за курицами, стояла ранняя весна, и над полями висел запах дерьма. Караван из семидесяти машин потянулся от фермы банкира, выезжали по несколько штук за раз. Ехали по трассе в северном направлении, все в радостном возбуждении, череда огоньков в сумерках, как будто азбука Морзе. Проезжали сквозь усыпанные церквушками городки, мимо бледных тротуаров, длинных садов, маленьких домиков, подмигивающих уличных фонарей. Ехали мимо пастбищ, лесных дебрей, мимо “Уолмарта” на тускнеющем горизонте. Наконец прибыли, сотни расследователей (хотя теперь здесь были уже не только расследователи, но еще и работники приютов, татуировщики, веганы-мойщики посуды, младшие братья). На той стороне поля в небо выпячивались серебряные силосные башни над группой безоконных складов, словно убежище от радиоактивных осадков для целого города, промышленная версия страны Оз.

Транспортная колонна притормозила у края поля и выпустила расследователей в придорожные кусты. Они выныривали из машин, соскакивали с платформ грузовиков, бежали вдоль линии деревьев. Приседали на корточки у дальнего края дерьма, дерьмо тянулось на полмили от их ног до огромной железной фабрики по производству этого самого дерьма: курятников. Они ждали. За спиной – свертки с бутербродами, бутылки воды, перчатки. Подошвы ботинок обработаны напильником, как учила Аннабел. До них доносился гул оборудования, чистый звук, песнь Америки и приглушение всех ее звуков. В двух милях позади, на окрестных второстепенных дорогах водители-расследователи оставляли свои транспортные средства, не больше чем по два на квартал, и с напускной небрежностью шли к полю, а в милях отсюда на пяти разных стоянках ждали шестьдесят грузовиков.

В поле расследователи слегка притормаживали, настраивали глаза, навостряли уши. Каждый собирал мысли в аккуратную стопочку, ведь мозги у них от природы были такие маленькие и так плохо организованные в сравнении с огромной фермой. Верхним слоем стелили в сознании главную мысль: о том, что для продвижения вперед необходимо сохранять спокойствие, а это не так уж просто даже для тех, кто не один год тренировался.

Следующим слоем шла монтажная группа разума, она продумывала каждый шаг, просчитывала, как все будет происходить, час за часом: к каким назначенным пунктам понесут их ноги, какие необходимые движения и взмахи станут выполнять руки, план отхода, второй план отхода – мысленное его осуществление, проверка всех пунктов.

Под этим слоем, зарытый глубоко под ним, лежал следующий – прагматичное ворчание: Ничего не получится.

Дальше – философствование: А что вообще должно получиться? Какая конкретно цель у всего этого?

Еще ниже – следующий слой: демонтажная группа разума. Эта – крушила и ломала весь план. Каждый пункт, который мог пойти не так. План валялся грудой осколков на грязной парковке сознания.

А подо всем этим был человек, закованный в кандалы, он орал, задрав голову вверх, сквозь бесконечные слои: Сколько планов ты уже запорол в своей жизни, и тебе все мало? Нужен еще один? – и остальным приходилось заглушать его лязгом и топотом.

Был еще слой пониже, и еще пониже, и так, слой за слоем, все глубже и глубже к самому дну сознания, пока не выйдешь за его пределы, туда, где человеческий мозг уже не доступен для себя самого, и не поплывешь мимо безвольных желаний и смутных первобытных страхов, бесприютной территории инстинкта, и не окажешься наконец на самом дне, пока не обустроишься там, в ядре беспрестанного желания, объединяющего (или разделяющего) всех нас.

Впрочем, в ту ночь, когда они отправились за курами (они называли это “эвакуацией”, хотя инспекторши настаивали на употреблении термина “изъятие”), расследователи понимали, что сами они – наименее интересный элемент происходящего. Курицы, уже одно лишь их количество, экзистенциально пугающее, глобально-кризисное, – вот кто был центром событий. Расследователи (и защитники прав животных всех мастей, стоявшие или сидевшие на корточках, дожидавшиеся в сыром дерьме) должны были единогласно это признать, иначе ничего не выйдет. Они должны были упорствовать (само их присутствие на краю поля было всего лишь намеком, упорствовать они еще не начали), упорствовать в том, что курицы и вообще все живые существа, включая наглых невежественных людей, не являются уродливыми и тупыми и не обязаны быть ничьей собственностью. Они должны были держаться этого убеждения, выдвигать его на передний план сознания (его, а не мысль о том, что они наверняка сядут за решетку, причем некоторые – не в первый раз).

Они ждали.

Тем временем невидимые частицы уже смещались постепенно в сторону неизбежного. Будущее втягивало в себя настоящее. В этом было задействовано все – даже то, что, казалось бы, не имело отношения к происходящему (кружащие вокруг пылинки, тихий вольный ветер, поднимающий и опускающий листья на деревьях, проваливающийся под ногами помет, мозги, шевелящиеся в головах у стоящих в клетках куриц, дети, забирающиеся в кроватки в двух милях отсюда, их родители, которые наконец-то могут расслабиться, тихий и свободный ход их мыслей, хоть и подавляемый экранами, принимающий навязываемую ими форму квадрата), ведь все движение взаимосвязано и неотделимо друг от друга.

Получив сигнал, расследователь Зи, за которого в один прекрасный день Джейни выйдет замуж, встал и махнул рукой. Расследователи выпрямились и тремя отдельными вереницами двинулись за ним через поле.

* * *

Пятнадцать часов спустя Джейни будет сидеть на полу рядом с этим самым расследователем, Зи. Ее локоть будет касаться его бедра, а запястья, скованные наручниками, лягут на колени. Он повернется к ней и заговорит. Она не будет знать, как его зовут, но голос покажется ей знакомым, и она поймет, что это тот человек, которого в прошлый раз она видела в курятнике у банкира, парень, сказавший, что Аннабел придумала дерьмовую затею. Он опять скажет примерно то же самое. И опять это ее разозлит.

Но уже через десять минут он заставит ее улыбнуться.

* * *

Не шикайте на птиц. Если уж вам так хочется им что-нибудь сказать, лучше скажите “ку”. “Ш-ш” – звук змеи, и птицы, все птицы, даже несчастные уродцы в клетке, способны распознать змею по голосу, так что этот звук повергнет их в панику. Никогда не оставляйте куриц на холоде. Они отморозят себе гребешки. Гребешки нужны для теплорегуляции, да, но еще и для сексуальной привлекательности, и курица с черным обмороженным гребешком выглядит не круто. Никогда не переворачивайте куриц вверх ногами. Никогда не раскачивайте их за ноги. Когда поднимаете курицу с земли, поместите одну ладонь ей под грудь, а другой мягко обхватите обе лапы. Курица подожмет крылья и почувствует себя в безопасности.

Если вы позволите курицам перемешаться, чтобы они спаривались и гуляли как им вздумается, постепенно они одичают и начнут вести себя, как их доисторические предки.

* * *

Расследователи встали в полный рост и двинулись сквозь темноту к птичникам. Их обувь оставляла в качестве улики лишь мягкую грязь. Начали прибывать первые грузовики, скрежеща передачами, рисуя фарами причудливые узоры. На дороге стоял одинокий расследователь, он флажком указывал им путь, хотя водители и так знали, куда ехать. Они изучили карту, и не было ничего необычного, чтобы в это время на ферму заявились команды ловцов на длинных фурах. Все фермеры в мире знают, что ловить кур следует ночью, когда они готовы ко сну, а не к сражению.

Расследователи без спешки и суеты (это были профессионалы) разошлись веером, каждый направился к порученному ему птичнику. Расследователь Зи открыл дверь птичника № 2, того, который назначил ему Джарман. Один шаг в зону клеток, и вот он снова здесь, в чертовом птичнике с его гвалтом, тусклым светом и вонью. Воспоминания вроде еще не успели выветриться, но все равно он был потрясен.

Он осмотрелся, оценил ряды клеток, каждый настолько длинный, что не видно другого конца, птичье ко-ко-ко, похожее на игру сотни тысяч свистелок казу, и басовитую пульсацию вентиляторов. Музыка чрезвычайной плотности, концерт, протяжная песнь. Грязь устилала клетки, свисала с них длинными сосульками. Он почти допустил мысль: Нет, как жопой ни крути, задача невыполнимая, но все-таки не допустил. Рассмеялся. Что ж, была не была. Рукой в перчатке открыл первую клетку и полез внутрь.

* * *

Кливленд тоже была в птичнике № 2. Она оставила Джейни в ряду между клетками и протискивалась мимо здоровенных батарейных тележек (так в птичьей промышленности называют клетки для транспортировки), уворачивалась от расследователей, бегала по проходу, поскольку чувствовала, что обязана увидеть, как будут грузить первых куриц. В конце концов, ведь это же она забрала первую курицу, с которой все началось (где-то она теперь?).

Она остановилась. Все это происходило на самом деле: расследователи кричали “раз-два-взяли” и вручную грузили батарейные клетки в фургон, поскольку оба имевшихся автопогрузчика находились в птичниках № 1 и № 3. Она не удержалась, достала телефон и сделала снимок (который впоследствии будет внесен в число вещественных доказательств, вместе со всеми остальными видео и фотографиями, которые она отсняла за последние месяцы), хотя Аннабел и Дилл строго-настрого запретили снимать, и больше тут никто этого не делал – судя по всему, они были более профессиональными, чем старший инспектор.

Фотография вышла достойная: расследователи в рабочих перчатках, сосредоточенные лица застыли в абсолютном спокойствии. Кто бы мог подумать, что она и дочь Оливии Флорес способны на такое! Но они это сделали.

Когда батарейные клетки были погружены и закреплены на платформе, расследователи приободрились. Не всем было видно, что происходит. Они рассредоточились по птичнику, кто-то вытаскивал птиц, кто-то катил клетки, но все услышали радостные возгласы, все поняли, что они означают, и тоже весело подхватили “У! У!”, присовокупив свои голоса к куриному гомону. Даже Кливленд – инспекторша! – и та закричала от радости. После чего развернулась и двинулась обратно к Джейни.

В коллективном разуме расследователей прозвучал выстрел стартового пистолета, и они побежали.

* * *

Что же до Джонатана, то, когда началась эвакуация, ему не приходило в голову, что он может что-то пропустить. Его не интересовало зрелище погрузки первых куриц. Он был занят. И два часа спустя, когда все шло прекрасно, у него тоже не возникало ощущения, что он пропускает. Грузовики приезжали и уезжали, ночь была прохладной, кое-где пустовали уже целые ряды, куриный гомон понемногу стихал. Все складывалось лучше, чем он ожидал. Шероховатости, конечно, были, но они так легко сглаживались, что без них план не был бы идеален, ведь совершенство не совершенно, если оно лишено недостатков, напоминающих нам о мраке (не)совершенства.

Архитектура плана была самой восхитительной его частью. Во всякий момент времени курицы покидали птичники со средней скоростью 21 666 штук в час на один птичник, или около 130 тысяч на все шесть птичников, расследователи же освобождали птичники со скоростью 410 кур в час на человека, в три или четыре раза медленнее обычной очистки, неплохо. И когда первые грузовики отъехали в девять, ровно в назначенный час, крики, взлетевшие в небо, показались легким летним дождем.

Конечно, он ощущал трепет в груди. На нем было шесть команд по пятьдесят пять расследователей, по одной на каждый птичник, и от каждого необходимо безупречное поведение: скорость, внимание, работа на протяжении нескольких часов, без перерыва, если не считать коротких пауз (на пять вдохов) по мере необходимости. Многие (сам он не был в их числе) в прошлом уже занимались погрузочно-разгрузочными работами. Большинство – никогда не занималось. И все же через час уже невозможно было разобрать, кто здесь опытный, а кто – нет. Расследователи катили пустые тележки, толкали полные тележки, отяжелевшие под весом сотен кур, наполненные на три четверти (это самая большая плотность, на которую он смог уговорить Аннабел, аргументировав это тем, что, если пространства будет слишком много, в дороге куры станут болтаться туда-сюда и калечиться, “если, конечно, ты не планируешь установить в грузовиках девятьсот тысяч ремней безопасности”). Он отметил клетки, построенные по его проекту, в птичниках № 2 и № 3. А в птичниках бесклеточного содержания вольеры были самые ультрамодные. Впечатляюще.

Конечно, куры были не из тех, кто станет сидеть смирно и ждать, пока их спокойно и быстро перенесут на другое место. Когда куры спят, они впадают в некий ступор, но в конце концов они ведь просыпаются, и вот теперь они носились туда-сюда с бешеным криком, как будто кто-то включил свет на полную мощность. Они атаковали расследователей всеми доступными средствами, целились в руки, шеи, глаза. Нелегко приходилось обеим сторонам – и расследователям, и курам, – но главное было доставить их до приютов. Там кур мягкими неторопливыми движениями рук поместят на солому, и с этого момента Джонатан будет свободен и сможет вернуться домой. (И сможет убраться отсюда к чертовой матери и вернуться к Джой, потому что он никогда и ни за какие коврижки больше не желает видеть Аннабел, господи боже. Страсть, охватившая их прошлой ночью, – это просто какой-то детский сад.)

Все, что требовалось от Джонатана, это создать наилучшие условия, чтобы куры добрались до мест назначения живыми, чтобы грузовики не прибывали туда полные мертвых птиц. Число мертвых птиц в этой истории зашкаливало. Заглянешь в клетку, а там – дохлая курица, втоптанная в решетку сокамерницами. Там и тут по решеткам были разбросаны куриные трупы. Ни Аннабел, ни Джонатану не улыбалось оставить после себя месиво из мертвых птиц, поэтому Аннабел поручила одному расследователю пробежаться по птичникам и подобрать все дохлые тушки – увезти их с собой в тяжелых мешках (и позже, по сентиментальному настоянию Аннабел, кремировать и развеять прах над каким-нибудь более дружелюбным полем).

Происходящее в птичниках напоминало осаду, да, в общем, это она и была.

Но если отвлечься от мелочей, от осознания того, что ситуация балансировала (но пока держалась) на грани выхода из-под контроля, то постепенно проявлялись контуры, и можно было наблюдать, как клубок генетически изуродованных и миллионами рассаженных по мрачным постройкам существ теперь группками устремляется наружу и расходится во все стороны лучами звезды, солнечной вспышкой, взрывом, салютом, – растекается по изрезанному ландшафту. Вдох-выдох – птиц выпускают повсюду, тут и там.

Откуда-то изнутри, из-под замка, вырывалось старое, неизбывное, жгучее стремление угодить Аннабел. Он влюбился в нее среди этих самых птичников (Аннабел было всего восемнадцать!), ходил взад-вперед, жестами сеятеля разбрасывал идеи. Курицы, улучшение условий их заточения были делом его жизни. Аннабел нежно полюбила его за это.

И вот наконец оно возникло: ощущение пропуска. Та часть его самого – вот что он пропустил.

Если ты способен разглядеть такое (а Джонатан был на это способен), то начинаешь видеть и другие вещи, которые пропускаешь или уже пропустил, как например: ведь это было очевидно, а ты ухитрился не заметить, пропустить. Или упустил, как, например, упустил возможность стать тем, кем мог бы стать, если бы не свернул с верного пути. Или вот еще что он упустил: прошлой ночью вспомнил ее в физическом, животном смысле и пожалел (в который раз) о том, что когда-то от нее отрекся. Его пронзила боль потери (рана снова открылась, черт бы ее подрал).

Несколько часов спустя, когда все шло уже не так прекрасно, когда расследователи бежали через поля, все его тщательно продуманные планы отступления были забыты и небо застилал дым, у Джонатана снова возникло ощущение, что он упустил ее, но на этот раз в другом смысле. Он пулей носился от птичника к птичнику, звал ее по имени, надеялся, что не упустил, что она не уехала или, что более вероятно, не бросилась совершать нечто безумное (она действительно бросилась совершать нечто безумное, но не то, что он подумал) и не нарушила обещание. Она должна быть где-то здесь. Он бежал против потока несущихся к выходу расследователей, врезался в них, выкрикивал ее имя, орал: “Аннабел никто не видел?”, но его не слушали.

Впрочем, все это будет только через несколько часов.

* * *

Джейни наблюдала за тем, как курицы с невероятной скоростью покидают птичники, как мелькают вдоль рядов тележки-клетки, как батарейные секции устанавливаются на платформы грузовиков, как птицы стоят в прохладном ночном воздухе, дожидаясь, что с ними будет дальше.

Так откуда же это нехорошее предчувствие, предвидение близкого провала?

Происходящее было ничуть не похоже на то, как она себе это представляла. Реальная картина не соответствовала воображаемой: птицы сбрасывают с себя клетки, крыша отваливается, светят звезды. Крыша была на прежнем месте. Куриц пересаживали из больших клеток в клетки поменьше, из одних клеток в другие, и не больно-то нежно. Среди расследователей попадались и неопытные: эти, вынимая птиц, причиняли им страдания. И хотя транспортные клетки набивали не полностью, все равно на каждую батарею приходилось жуткое множество птиц. Куры получат травмы, некоторые умрут, так и не добравшись до места. К тому же прошло всего три часа, а некоторые расследователи уже устали. И ведь путь еще предстоял неблизкий.

Она подумала: а вдруг все это ошибка? Неужели ее видение не было призывом к действию? (По правде говоря, нет, не было.) Она попыталась снова это вообразить: курицы с неведомой силой взмывают вверх, громко хлопая крыльями. Мимоходом подумалось (мысль птицей промчалась мимо), что-то сейчас поделывает вторая Джейни.

Кливленд была так сосредоточена на том, чтобы вынимать куриц правильным способом (это оказалось труднее, чем выглядело со стороны, особенно когда вынимать приходилось из задней части клетки), что не заметила, как Джейни потерянно смотрит в пустоту.

Зи увидел расследовательницу, которая просто стояла в конце ряда, уронив руки вдоль тела, не двигаясь. Да что с ней такое? Берись за дело! По-твоему, мы здесь для того, чтобы стоять и моргать глазами? Он двинулся к ней. Он был назначен старшим по птичнику, и это была его обязанность – рявкнуть на нее и призвать к работе, но, подойдя ближе, он ее узнал – перед ним стояла та самая девушка, которую он видел сегодня утром: та, что вышла на крыльцо с растрепанными волосами. Он остановился, сердце дрогнуло. Развернулся и побежал в другом направлении.

* * *

Семь лет спустя Дилл разговаривал по телефону. Голос Зи с трудом продирался сквозь плохое соединение. Зи говорил: “Она не выходит из спальни”.

Ага, они по-прежнему звонили Диллу. Расследователи попадали к нему в таком раннем возрасте, что запечатлялись на него, как малыши-цыплята на маму-курицу. По крайней мере, примерно с дюжиной это произошло. Все они по-прежнему были веганами, и в трудную минуту все первым делом вспоминали о нем.

– Я не знаю, что делать.

Дилл откатился от рабочего стола, откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

– Дай ей время.

– Ее отец меня ненавидит.

– Так не впускай его. Неважно, что он там думает.

– Нет, это он меня не впускает. Квартира-то его. Она у себя в комнате в отцовской квартире.

– Черт, она что, вернулась домой?

– Нет, она уехала из дома. Ее дом – это наш дом. Джейни обожает наш дом. А сейчас она в своей старой комнатке в этой уродской квартире отца. И не хочет оттуда выходить. Она там уже неделю.

– Хреново.

– Вот и я про что. Она совсем расклеилась. Не знаю, что делать. Я с ума схожу. Сижу тут один, в этом доме. Тут везде животные, набитые ватой. Не дом, а ящик с игрушками или детский магазин. Я даже домик на дереве построил на заднем дворе.

– Да он бы ему еще несколько лет не понадобился.

– Я знаю. Просто хотелось построить.

– Ну чего было так спешить-то?

– Да почему спешить? В смысле, он ведь выбрался из нее, живой. Почти три месяца прожил.

– “Почти” не считается.

– Это приличный срок. Ты знаешь, что она никогда раньше не жила в доме? Она так хотела дом. Это была ее идея. А теперь сидит в этой своей гребаной комнате и не выходит.

– Она его оплакивает.

– Твою ж мать! Это вообще-то и мой ребенок тоже! – Зи плакал. – Она говорит, что я веду себя так, будто ничего не случилось.

– Это на тебя похоже.

– Конечно, я веду себя именно так. С самого первого дня я только и делаю, что веду себя так, будто ничего не случилось.

Большинство из них ушли из ЗЖ – или же их оттуда повыгнали. Вернулись к учебе, стали адвокатами, журналистами или водителями грузовиков, восстановили фертильность, когда-то прерванную вазектомией, насоздавали семей. На их место пришли новые расследователи, и, хотя американские фермеры здорово наловчились не подпускать их к себе на пушечный выстрел, расследовательские объединения стали международными – Мексика, Индия, Новая Зеландия, – только Дилл больше этим не занимался.

– У нас тогда почти получилось, – сказал Дилл. – Если бы не птичник номер восемь.

Зи шмыгнул носом.

– Да в жопу твой птичник номер восемь.

– Все могло пойти по-другому.

– Нет, Дилл, не могло. Выкинь ты уже это из головы.

– Могло.

– Ну, понеслась, – простонал Зи. – Слушай, чувак, я повешусь. Все кончено.

Дилл вздохнул. Зи было тридцать два, Джейни двадцать восемь. Жизнь такая длинная-предлинная. Банкир раздавил Дилла в лепешку, уничтожил его, и ничего, вот он, смотрите, семь лет спустя, живехонек и любит другого. Мы вечно так думаем – что все кончено, и все действительно бывает кончено, – но начинается что-нибудь другое. Прижизненная реинкарнация.

Но вот Зи и Джейни. Дилл считал, они справятся.

– Слушай, ты хочешь, чтобы жена вернулась, какой бы она сейчас ни была?

– Да я же тебе как раз про это!

– Тогда вот что. – Дилл нагнулся вперед, стул под ним скрипнул. – Позвони в энергетическую компанию. Вели отрубить электричество.

– Выжить их из дома? Да ее отец меня убьет.

– Да не в его квартире, идиот. В своем доме!

– Здесь же тогда полная темнота настанет.

– И отпишись от газеты.

– Мы не выписываем гребаных бумажных газет. Смерть тысячи деревьев.

– Переадресуй всю почту на адрес ее отца.

– Ему это не понравится.

– Собери чемодан. Два чемодана. Возьми столько вещей, чтобы хватило надолго. Пойди постучись в эту их квартиру. Прямо с чемоданами.

– Не думаю, что он меня впустит.

– Зайди к ней в комнату. И не выходи оттуда. Оставайся там. Весь день. И на ночь тоже останься.

– На работе мне отгула не дадут.

– Уволься. Все равно у тебя тупая работа. Такую тупую работу или еще тупее ты всегда найдешь. Просто зайди в комнату, в которой сейчас находится Джейни, и жди, пока она не будет готова оттуда выйти.

– И нам там обоим, что ли, торчать?

– Да. Останься там во что бы то ни стало. Сиди неделями, если потребуется. Месяцами. Скажи ей что-нибудь типа “Это не птичник номер восемь, понятно?”. Когда дело касается тебя, никакого птичника номер восемь быть не может. Прямо так и скажи. Эту хрень между вами никому не сжечь.

– Так и есть, мать твою.

– Иди собирай чемоданы.

– Это не птичник номер восемь.

– Вот и я про что. Удачи, чувак.

Дилл отключил телефон и откатился обратно к письменному столу.

Но Дилл ошибался. Неправда, что без птичника № 8 у них бы все получилось. И без него задача была невыполнимая. Всех этих кур просто некуда было бы отвезти.

* * *

Они буквально купались в курах. Дилл не нашел более подходящей фразы, чтобы это выразить. Казалось, куриное море накатило волной, да так и осталось, не просохло, и теперь они тонули в этих курицах, курицы поднимались выше головы, настоящий девятый вал из куриц, куриный прибой.

До трех часов ночи дела продвигались куда лучше, чем можно было предположить. А потом они стали отставать от графика. Дилл стоял рядом с птичником № 1 и раздавал пакетики с орешками, но уже становилось очевидно, что команда теряет скорость. Массовое утомление. Куры выбежали из птичника и путались под ногами. Часть батарейных клеток не прикреплялась к платформе грузовика (который это был грузовик – номер 1–5? 1–6? – чертов Джарман с его замороченной нумерацией), и это сильно тормозило процесс, расследователи вынуждены были разгрузить половину машины, чтобы попытаться понять, что пошло не так. Батарейные клетки валялись на земле. Еще один грузовик (3–9? 4–6?) стоял без дела на дороге перед воротами и ждал, когда можно будет въезжать. Двое расследователей махали машинам, чтобы они ехали в другую сторону, и бип-бип-бип заднего хода был таким громким и так долго перекрывал рев вентиляторов, что Дилл стал волноваться, как бы это не привлекло внимание. Чуть дальше слева трое расследователей толкали туда-сюда тележку с клетками, предназначенную для грузовика 2–8, который так и не приехал, хотя уже должен был, – видно, заблудился.

К Диллу подошла Аннабел. На лице – разводы пота и грязи, волосы наэлектризованы, но сама совершенно спокойна.

– Дилл, сделай одолжение, – сказала она. – Положи это куда-нибудь.

Он бросил пакетики с орешками на землю.

– Надо осмотреть все птичники. Оценить ситуацию.

– Окей.

– Я возьму эти три. На тебе остальные.

Дилл побежал через поле к птичникам № 4, № 5 и № 6. Кроссовки проваливались в грязь и дерьмо.

Куриное дерьмо. Когда-то оно было ценным продуктом в этой сфере бизнеса. Продавалось в качестве удобрения на конкурентном рынке, прибавка к заработку работникам ферм – фосфор, азот, калий, и все счастливы. Но число американских кур росло в геометрической прогрессии, и в той же геометрической прогрессии увеличивалось в объемах их дерьмо. Предложение безнадежно превысило спрос десятки лет назад. Сто пятьдесят тысяч кур за год производят две тысячи тонн навоза. На ферме вроде этой к Рождеству приходится иметь дело с шестнадцатью тысячами тонн дерьма. Тем временем химические удобрения подешевели, и к тому же это в сто раз легче, чем таскаться туда-сюда с тыщами тонн гребаного дерьмища. В итоге фермеры платят за то, чтобы их дерьмо вывозили на свалки. Часть его попадает в водные артерии. Часть разбрасывают по окрестным полям в качестве эдакого суперудобрения. С годами это дерьмо постепенно проваливается под землю, и сверху разбрасывают новый слой, который утрамбовывает нижний и превращается в толстую корку куриного дерьма, которая останется здесь навечно.

Вот подошва кроссовки Дилла надавила на конкретный фрагмент дерьма. Этот кусочек, по неведомым биологическим причинам чуть более плотный, чем бо́льшая часть здешнего дерьма, обошел окружающие его массы и провалился. Он продолжал проваливаться все глубже и глубже, сантиметр за сантиметром, сквозь прочее дерьмо, и это длилось дни, месяцы, годы, пока наконец кусочек не добрался до грунта, который был в этих местах еще до фермы Грина. Отсюда ничтожно маленький кусочек дерьма начал свое медленное историческое – а затем и постисторическое погружение. Пока Земля вращалась, планеты двигались по своим небесным дорогам, а люди создавали цивилизации и разрушали их, кусочек дерьма со скоростью одна сотая миллиметра в единицу времени уходил все ниже под землю, притягиваемый гравитацией, пока не вырвался на свободу в каверну грунтовых вод. Потом он просочился сквозь мягкую грязь, опустился на дно и продолжал двигаться дальше, протираясь сквозь третичные отложения, мел, уголь. В конце концов, в один прекрасный день этот восхитительный кусочек крепко-накрепко застрял на уровне палеозойской эры, его клеточный состав воссоединился с предками и отпечатался окаменелостью в подземной породе.

А высоко над дерьмом, в неспокойном небе, звезды были единственными объектами, которые человек способен видеть, но не в состоянии разрушить. Люди могли разрушить лишь их видимость, и они это делали, точка за точкой, звезды потихоньку гасли над планетой, приглушенные человеческим светом. Но там, где расследователи находились в ту ночь, все-таки еще можно было задрать голову и увидеть немного звезд, что Дилл и сделал, прежде чем вошел в птичник № 4.

* * *

В птичнике № 4 были клетки улучшенной конструкции. Дилл нырнул в один из проходов. Проходы эти были похожи на комнату смеха, клетки, клетки, насколько хватит глаз, столбики бесконечной регрессии, которые к тому же раздваиваются, и второй этаж ничем не отличается от первого. Первые ряды были пустыми и грязными, двери клеток болтались раскрытые, пыль летала в воздухе, как последствие ядерного холокоста, транспортные ленты продолжали тарахтеть, взвизгивать, крутиться. Ощущение было такое, будто бродишь по развалинам заброшенного города или только что выбрался из дымящегося вулкана, и сам воздух вот-вот убьет тебя, потому что скапливается в легких. В дальнем конце птичника расследователи грузили последнюю четверть птиц. С ног до головы покрытые пометом и перьями, они кашляли, футболки были разодраны, на шеях и руках – кровь. Уцелевшие в катастрофе.

– Все? – спросил один, с ввалившимися глазами.

– Почти, – ответил Дилл.

Он потрепал его по плечу и бросил в подставленную ладонь пакетик орешков. Побежал по коридору в птичник № 5.

А Буааак? Она-то где была все это время? Она ушла. Несколькими часами раньше расследователи, там, у банкира, оставили ворота птичьего выгула открытыми. Но одна лишь Буааак оказалась достаточно смелой, рассеянной или сумасбродной, чтобы засветло выйти наружу, пока остальные испуганно жались друг к другу. Она вспрыгнула на забор, перескочила через него в соседский двор и рысью побежала прочь. Когда закатилось солнце, она крепко спала, сидя на дереве.

Дилл вошел в птичник № 5, птичник бесклеточного содержания. Там царил хаос. Башню клеточных батарей опрокинули на землю, птицы, конечно, были покалечены, расследователи орали, дело шло к драке. Центр гигантского птичника почему-то залило водой, и расследователи перемещались по крышам вольеров. Они пели, спрыгивали вниз и перескакивали с островка на островок, как в мюзикле. На другом конце птичника Дилл заметил расследователя с повязкой на глазу, тот катился по проходу на тележке, размахивая черной рубашкой, будто флагом. “Я хозяин этого города”, – орал он.

Дилл преградил ему дорогу, выставил перед собой ладони.

– Что у нас по птицам? – спросил он.

Расследователь расставил руки и замахал ими, как крыльями.

– Птицы улетели в прошлом году.

И покатился дальше.

– А ну слезь немедленно! – крикнул Дилл ему вслед.

Последний птичник, под номером шесть, тоже был бесклеточным. Птицы выбежали из вольеров и бегали по решетчатым полам. Расследователям крепко от них досталось, руки и шеи были окровавлены. Их можно было принять за представителей древнейших культур: на лицах боевая раскраска, головы обвязаны тряпками, руки – как гигантские крылья. Вокруг метались птицы, в тусклом свете плясали тени.

– Кто тут главный? – потребовал ответа Дилл.

Один из расследователей, по-стариковски согнувшись, указал вверх и медленно кивнул.

Дилл удивленно задрал голову.

– Потолок? – спросил он.

Расследователь помотал головой.

– Бог? – догадался Дилл.

Расследователь поморщился.

– Кто же тогда?

Расследователь приглушенно просипел:

– Небо.

Но на следующий день Буааак стало одиноко. Курицы – существа социальные. Она стала бродить по улицам, наткнулась на нескольких кур – небольшую группу так называемых домашних птиц (домашними их окрестили люди просто потому, что куры живут во дворе рядом с домом). Она стояла за забором и заглядывала внутрь, но не могла пробраться в их загончик. Владелица кур (хотя на самом-то деле невозможно владеть другим живым существом) вышла и сказала: “Так-так, что это у нас тут?” – и заманила Буааак внутрь листиком салата и кукурузными зернышками. Буааак, горделиво покачиваясь – не дура, но все-таки польстилась на кудрявый ромэн, – вошла к птичнице во двор.

Дилл вышел из птичника и повернул было обратно к Аннабел. Остановился. По ту сторону дороги, идущей через ферму, стоял птичник № 7, более старый и стоящий особняком от остальных. Птичники № 7 и № 8 освободили от кур на прошлой неделе, и они были пустые – так было отмечено в записях Кливленд, и Аннабел это подтвердила, но… Дилл вдруг засомневался. Ведь он все-таки был профессионалом. Дилл побежал через стриженую лужайку и темную дорогу к птичнику № 7 и распахнул дверь. По тишине внутри он сразу понял, что кур внутри нет. Прошел к куриной территории, старомодным батарейным клеткам. Машины молчали, транспортные ленты стояли неподвижно, вентиляторы не работали, клетки были открыты и вычищены, разве что изъедены ржавчиной. Пустота была окончательной, как гильотина. Он вышел.

За седьмым птичником располагался птичник № 8 – он выглядел старее седьмого, настоящий антиквариат. Не надо, конечно, тратить время. Но…

Дилл перебежал через поле и открыл дверь. Он мог поклясться, что слышит гул оборудования. А потом – нет, только не это. Шум птиц. Пошатываясь, он вошел внутрь с оторопью осужденного на казнь. Полный птичник. Жужжание мух, слой грязи, толстый, как на статуях, съежившиеся изможденные куры в своих клетках, половины перьев не хватает, гребешки торчат между прутьев.

Чей-то косяк. Неважно чей, потому что вот ведь они тут – Дилл и сто с чем-то тысяч птиц. Их сестер эвакуируют из других птичников, а этих бросили.

* * *

А теперь вопрос: и что с того? Ведь это всего лишь кучка тупых куриц.

Но курицы не всегда пользовались репутацией грязных, уродливых и тупых, практичной версией голубя. Это выдумка исключительно двадцатого века. До недавних пор курицы вызывали уважение. Петухи были, понятно, воины и вожаки со времен самых давних своих изображений на фараоновых стенах в Египте. А куриц считали преданными матерями, учительницами и кормилицами – в Индии, Китае и на Средиземноморье.

Курица в древнем мифе пробиралась сквозь воду и песок, чтобы мир стал явью.

Курица – защитница созидания. Ее яйцо – символ жизни, возрождения. Неизбежное и хрупкое одновременно.

Так было на протяжении всего Средневековья и Ренессанса: курица, ее преданность, настороженное внимание, любовь. Она устояла и после Реформации – превратилась в протестантскую курочку – бережливую, аккуратную, трудолюбивую, набожную. Только взгляните, как она всякую палочку и лакомый кусочек, найденный на птичьем дворе и в лесу, тащит в гнездо, чтобы позаботиться о своих малышах! Восхититесь компактностью яйца и его идеальной питательностью для цыпленка.

В Англии XIX века люди с ума сходили по курочкам, и эта мода перекинулась на Соединенные Штаты. То была “эра куриного помешательства”. Красота курицы, ее оперение, ее горделивая осанка. На Бостонской выставке домашней птицы в 1849 году десять тысяч человек заплатили по четыре пенни, чтобы пройтись по городскому саду и полюбоваться тысячей куриц всевозможных пород и размеров, представленных в тентах общей протяженностью сто футов. Такие шоу несколько десятилетий были страшно популярны и в США, и в других странах, вплоть до Первой мировой.

Лишь тогда, в опасный час расцвета предпринимательства, началось нисхождение куриц с пьедестала, и оно совпало по времени с тем моментом, когда мы начали сажать их в клетки и прятать с глаз долой.

* * *

Зи будет часто вспоминать, как Дилл на бешеной скорости несется через ферму. Зи грузил кур в машину 2–9 (ну реально, очень простая система нумерации), когда увидел бегущего к нему Дилла.

Зи будет думать об этом еще не один год, пытаясь найти себе какую-никакую работенку (такая нелепость: все его навыки имели отношение к производству, которое он презирал настолько, что положил конец прежней своей жизни ради того, чтобы положить конец и этому производству). Была вакансия водителя грузовика. Вакансия в отеле. В сфере озеленения территорий. На заднем плане – Дилл.

Зи будет думать об этом, дожидаясь Джейни из тюрьмы. Он приударял за ней из-за решетки, потому что с тех пор, как встретил ее, ни одна другая женщина не могла ее заменить (ели вместе “Орео”, которое он добывал из автомата в зоне ожидания тюрьмы, смеялись). Он вспоминал об этом во время долгой дороги в тюрьму каждую субботу, и когда ей не дали досрочного освобождения и им пришлось ждать еще четыре месяца, опять это: Дилл бежит со всех ног, приближается, вырастает. В трудные минуты, в минуты, когда перед ним вставала бессмысленная трудная задача, вот что возникало у него перед глазами. Бегущий к нему Дилл.

И вот, семь лет спустя, последовав приказу Дилла (ведь он все-таки был профессионалом), Зи возник на пороге квартиры отца Джейни, где она заперлась в комнате, в которой жила подростком. Постучался в дверь и крикнул: “Я приехал за женой”.

Дилл срезает дорогу, бежит по гравию в направлении Зи, вот он уже совсем рядом.

Тяжело дыша, Дилл остановился. Опустил тяжелую руку на плечо Зи.

– В восьмом птичнике куры, – сказал он – и побежал дальше.

Вот то была проблема, думал Зи семь лет спустя, катя чемодан мимо отца Джейни (пришлось купить, чтобы было с чем к ней приехать – конечно же нет, никогда в жизни у него не было тупых гребаных чемоданов). Вот то была реальная катастрофа. Просто полное безумие – наверное, именно поэтому он тогда и расхохотался. А вот это сейчас – ерунда. Его жена взаперти в комнате, ее отец хмурится, дожидается, что Зи станет делать дальше, и Зи лучше бы придумать что-нибудь толковое, раз уж он за это взялся, раз уж поклялся перед Богом и толпой расследователей-свидетелей не бросать ее ни в горе, ни в радости (правда, на церемонии не использовалось слов вроде “бросать”, это было бы как-то неуместно). Что это, подумал он, в сравнении с тем, с еще одним птичником, полным птиц! Что это в сравнении с эвакуацией девятисот тысяч куриц (что за дерьмовая вообще идея?)!

Семь лет спустя после обнаружения птичника № 8 – тюремный срок, череда удручающих мест работы, женитьба, рождение, смерть и столько всего позади (и еще больше – впереди), – держась за ручку чемодана, Зи привалился головой к двери комнаты Джейни, мягко положил на нее ладонь, касаясь деревянной поверхности лишь кончиками пальцев, как будто касается ее лица. (Кстати, где эта чертова Кливленд, когда она так нужна?)

– Джейни, я здесь, – сказал он.

Когда она закричала: “Уходи! Я тебя ненавижу!” и ее отец злобно зашаркал у него за спиной, он просто стоял и молчал.

Но ведь всех остальных кур они забрали, правда? Они их всех забрали. Почти.

Ну да, “почти” не считается.

Но “почти” это так, мать его, близко. Иногда “почти” – это все, что нужно, чтобы двигаться дальше. Броситься вперед, попросить о большем, повторить это вслух: “Больше!”, потребовать этого. Его рука обхватила дверную ручку (он молил о большем).

– Я вхожу, Джейни, – сказал он и вошел, таща за собой чемодан.

* * *

А фермер Роб (Робби-младший) Грин до утра ничего не знал. Да, ночное фиаско он проспал – у себя в постели, рядом с женой, и с ребенком в соседней комнате, потому что на территории фермы находилась профессиональная охрана и дорогая сложнейшая система сигнализации, так что Робу не приходило в голову, что необходимо самому находиться на ферме в буквальном смысле круглые сутки. Он полагал, что двенадцати часов вполне достаточно, именно столько он там и проводил, именно столько готов был терпеть почти каждый день, с тех пор как его отец ушел в так называемую частичную отставку после инсульта, а двоюродный брат Роба был самым бестолковым человеком из всех, кого ему доводилось встречать на своем веку.

Двоюродный брат Джек вернулся из Лос-Анджелеса, был отозван как неисправный прибор, и в его задачи входило “помогать” в связи с болезнью Роберта-старшего. С момента своего приезда Джек не делал ровным счетом ничего. Список задач, который составил для него Роб, с каждой неделей сокращался в обратной зависимости от растущего списка недостатков, которые Роб обнаруживал в брате.

Вот например. Утром того самого субботнего дня, когда состоялось вторжение (хотя Роб тогда не догадывался, что будет вторжение, боже упаси его решиться хоть на пару часов покинуть ферму, знай он, что армия сумасшедших явится и все там разнесет), он проснулся с тяжелым сердцем, потому что, хоть он и планировал отдохнуть в субботу и воскресенье, было очевидно, что необходимо проконтролировать брата, поскольку в среду и четверг Роб был на конференции птицеводов в Де-Мойне, а в пятницу видел Джека только мельком, с этим Джековым представлением о “джинсовой пятнице”: долгий обеденный перерыв и короткий день. Он потянулся за телефоном и позвонил.

– Джек, что там такое рассказывают про птичники семь и восемь?

– А я откуда знаю?

– Почему мне вчера вечером пришло сообщение от очистки о том, что они управились с номером семь и чтобы мы с ними связались по поводу восьмерки?

– Робби, я что – Бог? Я что, решаю загадки Вселенной? Я тут вообще-то занят.

– Ведь оба птичника были очищены от птиц, правильно? В компьютере отмечено, что оба. Ты разве бумаги не подписывал? Я видел, что в седьмом очистка проводилась во вторник. А в среду они приезжали работать с восьмым, да? Ты лично видел, что они все сделали? Проверил?

– Да, проверил.

Роб понял по голосу, что не проверил.

– Слушай, – сказал Джек, – У меня сегодня съемки для открывающих кадров вашей документалки.

Документалка.

– Ты про рекламный ролик?

– Я сейчас как раз этим занят.

Роб вздохнул.

– Где ты?

Его голливудский кузен снимал рекламное видео, чтобы разместить его на сайте компании, пиар-попытка загладить один из главных факапов братца: в прошлом месяце Джек впустил на ферму журналиста, не спросил у Роба, который говорил ему, что журналистов нельзя впускать никогда. Отгоняй их палкой, если понадобится. Ружьем. Вызывай полицию. Он что, реально этого не знал? Не знал, что сельское хозяйство, имеющее отношение к животным, находится под прицелом либеральных средств информации? И вот, пожалуйста: стоило Робу на пару часов отъехать к поставщику молодых цыплят, как Джек тут же впустил на ферму журналиста. Мистер Голливуд, не в состоянии устоять перед чарами репортера, особенно если этот репортер – женщина. Результатом стала статья, развернутая на письменном столе Роба, мерзкое “разоблачение производителей яиц”, и в частности – Счастливой фермы Грина. Джек прочел статью с разинутым ртом, он был изумлен и наконец произнес, отзываясь о журналистке: “Но она была такой милой!”

Как будто этого было недостаточно, “знаменитый писатель” (о котором Роб слышал впервые в жизни) “твитнул” об этой статье читающей публике – к счастью, очень небольшой части населения, но все равно ему удалось привлечь внимание “знаменитого духовного лидера” (настолько знаменитого, что Роб никогда раньше не слышал ни про нее саму, ни про ее религию!), и лидер разместила у себя на странице ссылку на статью, а ее подписчики перепостили ссылку 186 512 раз, призывая бойкотировать каждое предприятие, которое использует яйца Счастливой фермы Грина (к счастью, выявить такие предприятия представлялось очень непростой задачей, если только ты сам не работаешь на ферме Грина). Это было так несправедливо, ведь ферма Грина была гораздо приличнее многих других производителей яиц: шесть из восьми птичников – достаточно новые (меньше десяти лет), два птичника – бесклеточного содержания, и к тому же запланирован перевод на бесклеточное нескольких других. Не какой-нибудь там птицекомбинат на тридцать птичников. Почти птичий двор, а не ферма!

Все стихло буквально за неделю (в конце концов, люди ведь не перестанут есть яйца и не будут обращать внимание на то, где они производятся), но Джек все равно хотел снять промофильм. Джек, который провел в Голливуде шесть лет и за все это время не снял даже несчастного рекламного ролика, настаивал на том, что “сэкономит деньги компании” и снимет все сам. Для этой цели он нанял (дорогого) оператора и пригласил сыграть в фильме своих знакомых – соседку и ее дочь, – предложив им за это по сотне баксов.

Вот почему субботним утром, всего за несколько часов до вторжения на ферму сотен безумных людей, Роб оделся и, вместо того чтобы провести утро в постели с красавицей женой, наблюдая за тем, как птичка-дочурка сжимает и разжимает крошечные кулачки, поцеловал обеих и ушел.

Когда Роб появился у соседей Джека, братец раздавал распоряжения “съемочной группе” (одному человеку с видеокамерой), а соседка и ее дочь спорили о том, кто из них будет главной героиней “фильма”.

– Проморолика, – поправил их Роб. Он пытался угадать, с кем из них – с матерью или дочерью – пытается переспать его кузен.

Джек прикрепил микрофоны, рассадил мать и дочь у них в гостиной среди кружевных салфеточек и плюшевых кресел и спросил, обращаясь к матери:

– Что вы рассчитываете увидеть сегодня на ферме?

Вот интересно, спросил потом Роб у жены: если у тебя есть намерение сняться в фильме о визите на современную яичную ферму, не стоит ли потратить пять минут на то, чтобы почитать в интернете, что собой представляет эта самая современная яичная ферма? Чтобы не выглядеть перед камерой полнейшей идиоткой?

Первый дубль:

– Ну, насколько я понимаю, там будет много-много кур, и они бегают туда-сюда! – Широкая улыбка.

Роб знаком велел выключить камеру.

– Правда? – сказал он. – Бегают туда-сюда? Не забывайте, что мощности нашей фермы рассчитаны на миллион двести тысяч кур.

Соседка с дочерью испуганно переглянулись.

– Может, они будут не бегать, а сидеть в птичниках? – мягко подсказал он.

Важно отметить, что Роб сразу предупреждал: идея ему не нравится. Он не хотел использовать в ролике незнакомцев. Говорил, что снять надо их администратора Мэри. У Мэри было две дочери, и они бы идеально подошли. А еще Роб говорил, что можно вообще обойтись без людей, нужно просто сделать мультяшную курицу, которая поднимает крыло и показывает, где она живет.

– Поехали! – сказал Джек.

Роб всегда хотел стать фермером? Вообще-то нет. В детстве его от этой мысли воротило. Он мечтал стать знаменитым футболистом. Чуть позже переключился на пожарника: ездить на пожарной машине, врываться в огонь (ему было двенадцать, когда рухнули башни-близнецы). Когда ушла Аннабел, – детективом. Он был мальчиком с богатым воображением, но не слишком энергичным. В конце концов он получил высшее образование в школе бизнеса и в двадцать два года работал у отца.

Он думал обо всем этом, пока женщины рассказывали, как фермер рассыпает зернышки по полу курятника, о том, как цыплята бегают вокруг своих мам и говорят: пи-пи-пи!, хотя какие цыплята могут бегать вокруг своих мам-кур на яичной ферме! Роб перевел взгляд на оператора.

Ушел и поехал на ферму. Джеку поручено было выполнить на этой неделе одно задание. Всего-то – проследить за тем, чтобы были очищены от кур птичники № 7 и № 8: договориться с командой очистки, это дело нескольких бумажек, пары электронных писем и звонков, пару раз съездить туда ненадолго, бегло осмотреть птичники после очистки, поговорить с чистильщиками.

Роб приехал на ферму и направился к птичнику № 8. Вошел и увидел их. Сто пятьдесят тысяч изнуренных кур, предназначенных к забою. Как же это удручает. Он набрал Джека.

– Что произошло с командой очистки?

– Ну, они приехали, – сказал Джек. – И уехали.

– Они кое-что забыли, – сказал Роб и выключил телефон, прежде чем раздражающий голос кузена успел что-нибудь ответить.

Так Роб понял, что ему нужно проводить на работе не только по двенадцать часов в будние дни, но и часть субботы. Но вот того, что речь идет и о глубокой ночи тоже, он, конечно, не знал. В ту субботу, когда безумная армия, возглавляемая его сестрой, собралась двинуться через поля к ферме, он провел два часа двадцать минут со своей очаровательной дочерью, пока она не уснула, – вместо целого дня, как планировал. Потом съел овощное блюдо с тофу, которое подала ему жена (в последнее время она все реже и реже готовила мясо – с тех пор как его отец перенес инсульт, да и у него самого иногда подскакивало давление). Он лег спать, не догадываясь о том, что толпа буйных преступников в этот самый момент вытаскивает всех до единой кур из его птичников, пока в 6.45 на следующее утро, когда он ел завтрак в компании своей очаровательной малышки, разбрасывающей кукурузные колечки вокруг русалочьего стульчика, к нему не заявился администратор. Он вошел в сопровождении полицейского и сказал: “Курочек забрали”. И первым словом, пришедшим Робу на ум, было Аннабел.

* * *

С птичника № 8 все и пошло наперекосяк. Потом это каждый подтвердит. Ошибка с птичником № 8 запомнится им надолго. Птичник № 8 войдет в историю как колоссальный промах, приведший к провалу крупнейшего в истории похищения птиц. На него будут ссылаться политики, комики станут использовать его в своих номерах. Птичник № 8, что там произошло, кто все запорол.

В ту ночь, или точнее, на следующее утро, в часы, когда солнце только-только готовилось подниматься, новость о птичнике № 8 разлетелась по другим объектам фермы. Слова “В восьмом птичнике куры” орали в проходах между клетками, кричали в кабины грузовиков, передавали по цепочке от расследователя к расследователю, от тех, кто проводил протесты Пятничное Перо, к тем, кто вырос на Кубе, и к тем, кто обычно имел дело с коровами и чувствовал, что куры – это несколько ниже их достоинства. Каждый из расследователей имел свои собственные причины находиться здесь, причины достойные (так им самим казалось) или необъяснимые (так казалось их родителям), преступные (на взгляд фермеров) или уморительно смешные (по мнению людей, которые услышали об этом по радио в понедельник по дороге на работу).

Но на самом-то деле у большинства мотивы были гораздо сложнее, чем можно себе вообразить. Трудно быть благородным дольше, чем мгновение. Под внешней оболочкой всегда болтаются более темные и запутанные побудительные причины. Расследователи действительно несносны, но только по отношению друг к другу или ко всякому, кто пытается согнать их в стадо. Несносным людям свойственно вести себя шумно и по-идиотски, но расследователи на людях всегда эрудированные, наблюдательные, подготовленные. Можно смотреть им в глаза, разговаривать с ними ежедневно и ни о чем не догадываться (вдруг это как раз про вас?). Почти никто из них не был ни безумцем, как утверждал Робби (хотя, бывало, накрывало, конечно), ни преступником (они гордились тем, что действуют в рамках закона, если не считать нарушения закона “Эг-Гэг”, который они считали антиконституционным и противоречащим Первой поправке). И они уж точно не видели во всем этом ничего смешного.

Однако в ту ночь среди них затесалась группа людей, которые на самом деле были преступниками, и некоторые из них, возможно, даже сумасшедшими. Это были ненастоящие расследователи. Их обучение проходило по методикам, запрещенным в главных расследовательских подразделениях защитников прав животных (они разошлись в ходе расследовательных войн 2013 года). В ночь эвакуации эта группа чувствовала себя немного не в своей тарелке, им казалось, что их недооценивают (они почти всегда себя так чувствовали). Когда рассвет уже приближался, но еще не настал, пока сотни расследователей кипятились по поводу восьмого птичника, эта маленькая группа сохраняла молчание.

Расследователи, не переставая грузить кур, опустошать последние ряды и запускать двигатели последних грузовиков, бубнили что-то себе под нос. Невозможно вытащить еще сто тысяч или сколько их там. Грузовиков у них больше не было, времени тоже, и вообще кто все просрал-то? Кто за это отвечал? Аннабел и Дилл? В общем, теперь-то, конечно, все было просрано, вся эта гребаная затея. И с чего они, интересно, взяли, что Аннабел и Дилл способны организовать одну элементарную эвакуацию? Ну да, большую, тут никто не спорит, но ведь простейшую по структуре. Ведь эти двое, так-то если начистоту, свалили из движения месяцы или даже годы назад, не говоря уже об этом пиджаке, Джармане, – а остальные все это время продолжали бороться. Придется просто оставить один птичник неразобранным. Может, удастся вернуться и вывезти остальных через неделю, когда Счастливая ферма Грина этого не будет ожидать.

Ха! – говорили другие. Через неделю все они будут есть из железных мисок!

Пока велись эти разговоры, другая группа, та, что хранила молчание, единственные настоящие преступники во всей этой армии – с такими даже анархисты не пожелали бы иметь ничего общего – приняли решение самостоятельно: ни одной птицы они здесь не оставят. Конечно, эту компашку экстремалов изначально нельзя было приглашать, и это свидетельствует о более серьезных, глубоких и давнишних недоработках плана, плана, который всем казался (как бы) выполнимым под руководством Джонатана Джармана, но на деле был неисправной тележкой, которая катилась, раскачиваясь, со сломанным колесом, изрешеченная пулями, куски металла отваливались от нее и падали на решеточный пол, куры вываливались через щели, и она была обречена развалиться на части.

Этим упертым экстремалам по крайней мере хватило порядочности дождаться, пока шесть птичников будут практически освобождены и расследователи станут собираться группками, чертыхаясь и задаваясь вопросами: а теперь что? уходить или ждать, или что? И тогда эти маргиналы-бунтари нацепили балаклавы, побежали вереницей через ферму, освещаемые первыми проблесками утренней зари, и, поскольку все они были профессиональными поджигателями, добежав до птичника № 8, они его подожгли.

* * *

После этого оставалось только наблюдать, как все само собой катится в тартарары.

Птичник № 8 сгорел в два счета.

Было время, когда восьмой птичник носил название Луговой, его клетки сияли и могли вместить в себя больше кур, чем любая прежняя конструкция. В 1990 году Лео Грин подвел к своей гордости репортера, распростер руки и предрек: “Вот оно – будущее”. Но шли десятилетия. Вокруг этого птичника появлялись и исчезали другие, их становилось все больше, технология шагала семимильными шагами. Двадцать шесть лет спустя птичник получил порядковый номер “8” и оказался в дальнем углу фермы, грязный, вонючий, позорище, и запланировано было продержать его еще один куриный цикл и снести. Он был до того старый, что стропила в нем были деревянные, дорожки – фанерные, не говоря уже о самих курицах, комочках облезлых перьев и кожи. Чтобы сжечь его, достаточно было поджечь конвейерные ленты, яму и фанерные дорожки. Тут вообще больших трудов не потребовалось, потому что, как только вспыхнули перья, а куры ведь сидели очень плотно друг к другу, огонь охватил птичник от пола до потолка и вскоре уже бушевал вовсю, и дым вырывался через вентиляторы и просачивался через крышу. И летел в небо, как паровоз.

Большое спасибо, Буааак.

К этому моменту компашка бунтарей (полухаризматичная лидерша, ее подруга детства и влюбленные в них пятеро молодых людей) уже бесследно исчезла.

Из шестидесяти грузовиков пятьдесят девять успели уехать или как раз выезжали из ворот фермы в тот момент, когда загорелись куры, но на месте событий еще оставались сотни расследователей.

Пожарная сигнализация была частично неисправна, но не вся. Когда ее действующие элементы сработали, расследователи, не переставая сыпать ругательствами, услышали звук, отличный от гула вентиляторов, рева грузовиков, шума кур и их собственных голосов. Они услышали колокола. Склонив головы набок и разинув рты, они стояли и смотрели, пока не увидели в небе дым. На одно коллективное расследовательское мгновение они застыли и наблюдали, как белое облако увеличивается в размерах. Потом бросили все, чем были заняты, и побежали врассыпную через поле. Последний грузовик тоже отчалил, оставив несколько заполненных батарей на тротуаре.

Шестнадцать минут спустя (на четыре минуты дольше, чем учебная тревога) по дороге с воем помчалась единственная в городе пожарная машина. Пожарные ошарашенно смотрели на сотни людей, бегущих прочь из-под белого столба, что вздымался в небо на фоне красного солнца.

Тем временем курицы в птичнике № 8 горели заживо – выпекались, скажет кто-то, полная прожарка, с горелой корочкой. Но пожарные, выскакивая из машины, больше беспокоились о том, чтобы огонь не перебросился на другие (пустые) птичники, чем о спасении кучки тупейших птиц (которых по плану уже должна была спасти Аннабел или, по крайней мере, их должны были уже планово истребить в рамках очистки птичника).

Поскольку пожарная сигнализация была настроена таким образом, чтобы оповещать о случившемся старого больного фермера Роберта Грина-старшего, а не Роберта-младшего, Робби не будет ничего знать еще целый час.

* * *

Возможно, даже хорошо, что куры умерли: это лучше, чем прожить еще хоть минуту в этих клетках. Позже сообщество защитников прав животных оплакивало кур из птичника № 8 песнями, свечками и специальным веб-сайтом. За пожертвование в размере пяти долларов можно было дать одной из погибших куриц имя – дополнительно к тому индивидуальному кудахтанью, которым ее называли другие куры, и таким образом было собрано шестьсот тысяч баксов на приюты для животных по всей Америке.

Счастливая ферма Гринов, со своей стороны, опубликовала на сайте компании отчет, в котором утверждалось, что при пожаре никто не пострадал (они, понятное дело, имели в виду людей).

Вообще-то погибли практически все куры фермы, около миллиона. Полиция гналась за грузовиками и часть сгоняла с дороги, расследователи выскакивали из машин и убегали, бросив ключи в замках зажигания. Некоторые по собственной воле останавливались на обочине и поднимали руки вверх, показывая, что сдаются. Несколько грузовиков, тех, что уехали раньше, еще ночью, добрались до мест назначения – приютов, рассыпанных по соседним штатам. Растерянные волонтеры как раз разгружали кур, когда их накрывала полиция. На это потребовалось какое-то время, потому что просто не нашлось достаточно полицейских, чтобы догнать всех кур. Тут понадобилась бы не одна дюжина машин, а в городе имелось всего четыре полицейских офицера с двумя полицейскими машинами и одним полицейским велосипедом. Полиция стучалась в двери приютов, подъезжала к их домам. Волонтеры прятались в ванной, выглядывали из окон, звонили водителям грузовиков, говорили: “Не приезжайте! Не приезжайте!” – и грузовики катили дальше, не зная никакого другого направления, кроме рассвета, пока полиция не останавливала и их. Грузовики взяли под охрану, вместе с курами и всем прочим, в нескольких городах отсюда, на просторной автостоянке мегацеркви, которая по совпадению в это воскресенье пустовала, потому что весь приход, все двенадцать тысяч прихожан, отправились в Вашингтон, округ Колумбия, выражать протест по поводу расходов государства на здравоохранение для бедных, так что сейчас караван церковных автобусов тоже петлял где-то в холмах. Машины, груженные птицами, загоняли на церковную парковку, каждый час туда прибывали новые грузовики, да там и оставались, выстраиваясь на асфальте кривыми недотреугольниками. План заключался в том, чтобы разгрузить их, как только полиция найдет достаточно рук для этой работы и сообразит, куда девать кур, – не везти же их обратно туда, где ведется расследование преступления и до сих пор тлеет огонь! Но куда еще-то? Ничего, куры потерпят несколько часов – пока они придумают, как быть.

Но, как было прекрасно известно Робу-младшему, куры несколько часов не потерпят. Он продолжал орать об этом в телефон, находясь на ферме, которая кишела полицейскими, журналистами, фотографами и горожанами, а потом уже орал лично в полицейском участке. Куры не могут сидеть в клетках без вентиляции, объяснял Роб-младший. Грузовикам необходимо двигаться, чтобы в них циркулировал воздух, иначе куры передохнут. И вот, в тот солнечный воскресный день, на божьей парковке и, видимо, согласно божественному плану, все они действительно задохнулись и умерли.

* * *

Но два грузовика все-таки успели уехать. Грузовики 2–5 и 1–4: блестящие, серебристые, сияющие, с языками пламени на дверях кабины, с силуэтами пальм на брызговиках колес и с нашлепнутыми сзади издевательскими наклейками “Как вам мое вождение?”. Грузовики 2–5 и 1–4 уехали с разрушенной фермы за несколько часов до того, как она оказалась разрушена. Они стартовали в полночь, когда в эвакуации еще все шло по плану, когда грузовики, выезжающие из ворот фермы, еще везли в своих кабинах героев, а в кузовах – спасенных. Они уезжали под радостные возгласы и аплодисменты. Под эхо этих возгласов, к которому примешивалось кудахтанье и квохтанье кур, герои мчались в темноту, маршрутом куда менее очевидным, чем у остальных. Они свернули с трассы на узкую второстепенную дорогу, не предназначенную для грузовиков такого размера, доверившись указаниям, которые дала им Аннабел. В свете фар вспыхивали знаки “ОПАСНО! ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН. ТЕРРИТОРИЯ СУПЕРФОНДА”. Они проехали через ограждение из колючей проволоки, миновали еще один набор знаков, объехали единственный тотемный столб, который здесь установили в качестве образца, впрочем, было темно, и они его вряд ли увидели. Дорога разделилась на две, грунтовую и гравиевую, дальше выбранная ими дорожка снова раздвоилась, и потом опять. Вскоре герои окончательно заблудились в темноте, пользоваться GPS им запретили. Они кружили туда-сюда, высоченные грузовики болтались по тропинкам сплошь из грязи и колдобин. Время от времени они останавливались, расследователь из одного грузовика выскакивал наружу и бежал ко второму, куда-то указывая и ругаясь. Наконец, когда это уже слишком сильно затянулось, они потащились вверх по длинному холму и в свете фар обнаружили то, что искали: первоначальный птичник деда Грина, пустующий уже тридцать лет.

Расследователи попытались отправить Диллу код, чтобы подтвердить прибытие, но в этой глуши связь была такая слабая, что сообщение так и не отправилось. В итоге они не только не смогли отрапортовать об успешном выполнении задания (они наконец-то нашли эту чертову дыру!), но еще и не узнали ничего о том, что там происходит на Счастливой ферме Грина. Они прибыли в пункт назначения глубокой ночью, четверо расследователей, нарушившие здешнюю тишину грузом из тридцати восьми тысяч кур.

Измученные, голодные, совершенно выдохшиеся и беспрестанно ворчащие себе под нос, четверо расследователей, все как один профессионалы, в отличие от полиции прекрасно знали, что оставлять кур в батареях в кузове нельзя. Они устало начали их выгружать.

* * *

Как только Дилл увидел столб дыма, поднимающийся над птичником № 8, и услышал колокола, он понял, что скоро на дороге появятся ревущие пожарные машины, и подумал о горючем. Где эти уроды взяли горючее? Привезли с собой, потому что с самого начала это спланировали, или просто ездили повсюду с грузовиком, полным горючего? (Оказывается, не то и не другое. Они нашли горючее, когда взломали замок на сарае с инструментами.)

Колокола прозвонили, брякнули в робкой темноте, и расследователи замерли в разных частях фермы. Все они уже находились снаружи, поскольку птичники были пусты (уродам, по крайней мере, хватило порядочности этого дождаться). Они взглянули наверх, навострили уши, по-собачьи втянули носами воздух. В следующее мгновение каждый расследователь, находящийся на территории фермы, бежал.

Они летели огромными скачками, спотыкались об оборудование, скрывались в поле дерьма, на бешеной скорости мчались по дороге. Дилл, в свою очередь, устремился к Аннабел. Она вместе с Зи прикрепляла батарею клеток к последнему грузовику, но, когда Дилл подбежал к ним, уже стояла подбоченившись и смотрела на облако дыма в небе, и расследователи на бегу врезались в нее.

– Ну отлично, временное решение найдено, – сказала она и кивнула.

Имела ли она в виду убегающих расследователей, пожар в птичнике, саму эвакуацию или, может быть, вообще все попытки защищать животных и окружающую среду? Аннабел подошла к кабине последнего оставшегося грузовика.

– Поехали.

Дилл, который взвинчивал себя и чувствовал, что вот-вот разразится самым грандиозным приступом гнева в своей жизни – хреновы чертовы ни на что не годные непрофессиональные расследователи, – опустил плечи и последовал за ней.

* * *

Теперь, когда все шло как-то совсем не круто – небо затягивало дымом, расследователи растекались по полям, – Джонатан снова вспомнил про упускание. Он торопливо обходил птичники, надеясь, что не упустил ее, что она не пытается сделать какую-нибудь глупость, забраться в птичник № 8 и спасти кур или бог знает что еще. Он заметил, как она садится в кабину грузовика с Диллом и еще одним расследователем. Он позвал ее, побежал было к ней, но она захлопнула дверь и отвернулась. Ну почему? Как же это бесит. Ну как ему защищать ее, если она вечно убегает?

В это мгновение ему в голову пришла настолько очевидная мысль, что непонятно было, почему ему понадобилось так много времени, чтобы ее осознать: ведь это Аннабел защищает его, а не наоборот. Каждый раз, когда она уходила, каждый раз, когда не позволяла Джонатану последовать за ней, она заботилась о нем, и каждый раз это был для нее непростой выбор. Теперь, уезжая на грузовике с Диллом, она снова это сделала, защитила Джонатана, потому что, несомненно, самые большие неприятности будут происходить там, где она, а он уже предпринял достаточное число шагов, чтобы уйти своей дорогой, прорубил себе тропинку к выходу, но ее увлечь за собой не сумел. Она выбрала Дилла. Доверила защиту ему. Дилл удирает на машине, Дилл перелезает через забор, Дилл уничтожает компьютер. Дилл принесен в жертву. Она положилась на него, и это разрушило всю его жизнь и его самого, и они оба позволили этому произойти.

Почему же она не доверила Джонатану защищать ее? Одна лишь мысль об этом выводила его из себя.

Месяц спустя Джонатан будет присутствовать на слушании большого жюри по делу Дилла, обвиняемого в поджоге (ради страховки Гринам пришлось подать в суд хоть на кого-нибудь, хотя Джонатан прекрасно знал, что взяли не того). Джонатан будет вызван в суд как свидетель. Он станет думать так: Дилл не выполнил свою работу. Почему он не защитил ее, когда уехал с ней на последнем грузовике? (Конечно, Джонатан ошибался. Дилл был избран ею не для того, чтобы защищать ее, а для того, чтобы защищать птиц. И то, что Джонатан этого не понимал, стало одной из причин, почему она от него ушла.)

Джонатан изучал Дилла, сидящего за столом защиты, в дерьмовом костюмчике и с синяками на лице от чего-то там, что происходило с ним за решеткой. Спокойный, несмотря ни на что. Сентиментальный говнюк, мать его. Опасная сволочь. Ведь вон что с ними всеми теперь происходит. Как же Джонатан его ненавидел. Конечно, его место – в тюрьме. Но Джонатан не сказал этого большому жюри и судье, потому что знал, что они взяли не того человека. Дилл не поджигал птичник, это не в его стиле, мерзкое пацифистское ничтожество. Он бы никогда не убил целый курятник птиц. Его отпечатков не нашли ни на канистрах с бензином, ни в сарае с инструментами. У них не было ни крупинки доказательств.

К тому же, будь здесь Аннабел, она бы ни за что не простила Джонатану, если бы он не помог Диллу. Поэтому он нанял для Дилла адвоката, страшно крутого, и тот его с убеждением защищал. После чего Дилл, немного побитый, вышел на свободу.

* * *

Когда в птичнике № 8 куры начали задыхаться от дыма. и вокруг бешено заплясал огонь, вперед выступили души птиц. Они встряхнулись, распушили крылья, и чудесным образом все недостающие перья, выдранные в условиях содержания в экстремально ограниченном пространстве, снова повырастали. Одна за другой сто двадцать тысяч кур (тридцать тысяч к этому моменту уже умерли в клетках) выходили на середину птичника и приседали в реверансе, а остальные радостно улюлюкали и аплодировали крыльями. Каждая курица махала на прощанье, задирала голову и смотрела прямо в дым, пепел и языки пламени. Там наверху был как будто бы лес, дождь, трепет листьев, протянутые вдаль и ввысь ветви, смена сезонов, жужжание насекомых. Когда рухнула крыша, души ста двадцати тысяч кур сбросили с себя клетки, будто невесомые гнезда из веток, и взмыли в небо.

Если вам кажется, что это поразительно похоже на видение, которое однажды в птичнике снизошло на Джейни – возможно, вам даже мерещится здесь полное воплощение ее фантазии? – вы не ошибаетесь. Потому что курицы именно так и представляют себе смерть, это их объединенное духовное пророчество: стая собирается вместе, прощается, улетающая птица исполняет заключительный тустеп и приседает в неглубоком реверансе, пока вокруг вырастают деревья древнего леса. Потом она выкрикивает свое имя и, хлопая крыльями, летит в небо – это отправляется в последнее путешествие ее душа. Как люди видят туннель со светом в конце, а черепахи – расплывчатый подводный буксир, который мягко утаскивает их от всех знакомых существ и лиц, так курицы видят вот это. Видение, представшее перед взором Джейни в этом птичнике шестью неделями раньше, когда они объезжали с ночными проверками фермы Айовы, и вдохновившее ее на все, что за этим последовало, было коллективной мечтой о смерти семи миллионов кур на данной конкретной ферме. Эти куры ни о чем не мечтали сильнее, чем о смерти. Они желали смерти так страстно (наверное, это можно назвать молитвой), что Джейни каким-то образом шагнула в это, сумела разглядеть, увидела то, что видели они, и приняла увиденное за нечто иное (вот за это).

Вознеслись ли действительно все эти куриные души? Я не знаю. Либо куры были правы и грациозный полет, в котором им отказала природа, был дарован им в смерти, либо они ошибались. Хоть я и знаю абсолютно все об этих людях и птицах, даже мне неведомо, что происходит с курами после смерти.

* * *

Кливленд и Джейни, они-то где были в это время? Они убежали. Они были на дороге, постепенно переходили на спокойную трусцу. Мимо проехал последний грузовик, и Джейни помахала.

– Чего тут смешного? – все повторяла и повторяла Кливленд. – Прекрати. Это не смешно.

Они шли проселочными дорогами, и Джейни постепенно приходила в себя. Они смотрели, как восходит солнце, как его лучи освещают сараи, заборы, столбы и домики вдалеке.

Их нагнала полицейская машина, замедлилась рядом.

– Доброе утро, девушки. Будьте добры, остановитесь и поднимите руки.

Джейни снова начала хохотать.

* * *

Чтобы поехать туда, Джейни ждала пять лет – пока Кливленд не вышла из тюрьмы. Джейни дали срок поменьше (поговаривали, что из-за внешности). И вот в один прекрасный день они поехали туда вместе. Докатили на машине до полей, оставили ее на обочине и пошли через поле вдоль старых птичников. Кливленд вышла всего за несколько недель до этого – теперь она была разведена и работала в продуктовом (через три года ее повысят до помощника менеджера, организационные навыки возьмут верх над записью о судимости в личном деле). Они стояли в дикой траве, о которой никто давно не заботился, и смотрели на птичники, включая восьмой, который так никто и не снес – и не отремонтировал. Он был весь черный, с провалившейся крышей. Прохладный ветерок рябью пробегал по траве. Небо казалось таким же далеким, как и всегда.

– Я выйду за него, – сказала она Кливленд. – И хочу, чтобы ты пришла.

Она ждала и не говорила “да”, пока Кливленд не освободится.

Они пошли дальше.

Она даже теперь чувствовала, как возвращаются обрывки того видения. Улавливала их боковым зрением. Что это было – прошлое или будущее? – думала она. Воспоминание или обещание?

Они направились к птичникам, пустым и заброшенным. Кливленд отсняла несколько кадров.

– Мы сделали это, – пробормотала она, хотя вообще-то ничего они не сделали.

Хоть кто-нибудь из тех кур добрался до цели? Да и какая у них могла быть цель? Стала ли хоть одна из них “свободной”? Теперь Джейни знала, каково это – сидеть за решеткой. Ей показалось, что она уловила какое-то движение, чью-то фигуру, она резко обернулась, но ничего не увидела. Может, показалось. Они вернулись к машине и забрались внутрь.

4

прайс секьюритиз

объект: Счастливая ферма Грина (производство яиц)

офицер охраны: 063507

дата: 26.06.2028, заключительная запись

Она была здесь, когда я работал тут вторую ночь. Я ее видел.

Я не включаю это в официальный отчет, потому что никому не говорил. Я не стал записывать этого в журнал, не позвонил по номеру экстренного вызова, который скотчем приклеен к столу, и не упомянул этого в разговоре с неприветливым менеджером птичника, потому что не думаю, что необходимо отчитываться о том, как мельком увидел кого-то, кто точно является членом семьи и имеет отношение к семейному бизнесу. Позже я не сообщил об этом никому из властей, потому что, во-первых, английский у меня тогда, как и сейчас, был не очень, и к тому же откуда мне было знать, что эта женщина – террористка? Возможно, это выходит за рамки компетенции сотрудника службы безопасности, но вообще-то, если компания подозревала, что опасные криминальные родственники могут заявиться с разведкой, проникнуть на территорию, ограбить ферму и потом все сжечь дотла, руководителям компании, пожалуй, следовало бы повесить на стену фотографию с подписью “Разыскивается”, а не семейный портрет, на котором преступница, тогда еще подросток, улыбается в камеру и рука владельца фермы покровительственно ее приобнимает, а внизу причудливым шрифтом выведено “Наша Счастливая птицеферма Грина”.

В свою первую ночь на этом месте, сидя за столом, я внимательно изучил фотографию и отметил вполне объяснимую ослепительную белизну всех членов семьи, в противоположность мне и работникам, которых я тут видел. Трудно было не разглядывать это фото, ведь оно висело в трех метрах от меня.

Во вторую ночь я делал обход в 04.00 (это не было в требованиях Счастливой фермы Грина, но рекомендовалось фирмой “Прайс секьюритиз”). Прошел по периметру, в мрачной темноте обогнул каждый бесконечный птичник – не самое приятное ощущение, как бы хорошо ты ни был подготовлен к работе в сфере безопасности. Когда я в очередной раз завернул за угол, в луч фонарика попала фигура, женщина в коричневом платье, метрах в двадцати от меня. Всего на мгновенье. Она обернулась, и я увидел ее лицо. Я до того удивился, встретив тут среди ночи женщину, что в первую секунду даже не отреагировал. А потом она исчезла. Я бросился за ней. Вдоль всего птичника, потом вроде бы ее увидел, помахал своим мощным фонариком. Стоял весенний туман, в луче света он сверкнул какой-то жутковатой мутью. Ничего. Я развернулся и обошел птичник с другой стороны. Никого не увидел. Прошел еще раз в противоположном направлении. У меня отчетливо стояли перед глазами ее фигура, и бледное обернувшееся лицо, и платье, сияющее в луче фонарика. Я завернул за следующий птичник, продолжая размахивать фонариком. Бежал не останавливаясь.

Только уже гораздо позже, когда я вернулся весь мокрый от бега, мне в голову пришло, что это была та девчонка с фотографии. Я вообще хоть видел ее там в темноте, или мне примстилось? Может, это был призрак, дух? А может, я ее сам придумал, слишком долго таращился на ту фотографию в рамке?

Я стал размышлять, стоит ли вносить это в журнал. Она либо была здесь, либо не была. Если была, то ведь ей, конечно, разрешается находиться на территории фермы, правильно? Странновато, конечно, в такой поздний час, ну так что ж. А если ее здесь не было – ну, я не собирался сидеть и расписывать в журнале встречи с призраками, в которых даже не верю, да еще ведь это всего вторая моя ночь на новом месте.

Я решил не включать это в отчет.

А двумя ночами позже, в субботу, через полчаса после того, как началась моя смена, она вдруг вошла и встала прямо рядом со мной. Я чуть не отскочил. Я сразу понял, что это та самая женщина, которая тогда мелькнула в луче фонарика. Я не стал с ней здороваться, потому что я никарагуанец и прекрасно разбираюсь в иерархии и аристократических семьях, и знаю, что даже на птицеферме бывает такое, что хозяйская дочка не желает признавать существование рабочих. Но она задержалась перед фотографией и спросила очень приветливо:

– Рикардо здесь?

– Нет, мэм.

– А вы кто?

– Я из “Прайс секьюритиз”.

Теперь-то я понимаю, что она тогда делала – старалась подольше постоять перед фотографией, чтобы я уже окончательно допер, что девчонка на портрете и она – одно и то же.

– Ну конечно, – задумчиво произнесла женщина. – Он в отпуске.

– Да, мэм. Я его заменяю.

Она покачала головой.

– Вот это трата денег. Живые сторожа, надо же. А система сигнализации вечно отключена.

Я напрягся. Не очень-то мило было называть меня тратой денег, к тому же мы называемся “офицерами охраны”, а не сторожами. Она облокотилась на мой стол в вальяжной, заигрывающей манере – теперь-то я знаю, что это было только для того, чтобы посмотреть на панель зеленых лампочек, рядом с которой я сидел.

– Видите? Выключено.

Зеленые огоньки мигали. Мне было велено их не трогать.

– А еще тут есть кто-нибудь?

– Я тут один, мэм.

– Еще есть птицы.

– Что?

– Миллион кур. Вы тут один, если не считать птиц.

– Да, мэм, – подтвердил я. – Один, если не считать миллиона кур.

Она выпрямилась.

– В таком случае вы не могли бы мне кое с чем помочь?

Выбора у меня особенно и не было, так что я встал и последовал за непутевой дочерью, преступницей, врагом и террористкой – хотя тогда я еще не знал про нее ничего такого, – зашел за угол и сделал несколько шагов. До сих пор так и вижу, как иду за ней. И ведь чувствовал, что нехорошее что-то происходит, но все равно шел. Нет, не ходи! Это я кричу себе молодому, но я тогда никого не слушал.

– Сколько раз я им говорила, что нам тут нужна лестница.

Она открыла дверь и на что-то указала. Все произошло очень быстро.

– Вы не достанете мне вон ту коробку? Вон, видите?

Она не объяснила, что это за коробка и почему она ей внезапно понадобилась субботним вечером. Я переступил через порог и потянулся к верхней полке с коробками. Меня сильно толкнули сзади, и я споткнулся. Она или кто-то из ее сообщников захлопнули дверь и выключили свет.

– Эй! – крикнул я и толкнул дверь, но в эту же секунду услышал щелчок амбарного замка.

– Эй! – заорал я громче и стал в панике биться в дверь плечом, раз, другой, еще несколько раз. Было совершенно темно. Я услышал мужской голос.

– Сиди смирно, амиго. Никто тебя не тронет.

Черт, я ненавижу, когда меня называют амиго. Какой же я тебе амиго, если ты меня запер в кладовке? Каждый раз, когда кто-нибудь в этой стране называет тебя амиго, будь настороже. Я заорал и пнул дверь ногой. Крепкая оказалась, стерва. Я стал ощупывать пространство вокруг себя, пытаясь сориентироваться. Я, конечно, сглупил, но она воспользовалась невероятно удачным совпадением. Поскольку я работал тут совсем недавно, телефон я оставил в машине, согласно требованиям. “Телефоны запрещены”, – сказала начальница. Она была уверена, что я стану придерживаться правил. Чтоб вы знали, больше я так никогда не делал.

Я искал что-нибудь такое, с помощью чего можно выбраться. Я потратил на это много времени, натыкался то на рулоны туалетной бумаги, то на пачки бумаги для принтера. Еще несколько раз пнул дверь. Сел на пол. Снаружи не доносилось никаких звуков. В какой-то момент мне показалось, что я слышу грузовики, но я не был в этом уверен. Я ждал.

Я не стану ругать себя за то, что уснул. Вы знали, что заложников часто приходится будить, когда их наконец обнаруживают? Это правда. В тюрьме это входит в программу подготовки. До того как прийти в “Прайс секьюритиз”, я работал в тюрьме, и у нас там в руководстве было написано: “Если вас взяли в заложники, сохраняйте спокойствие. Не предавайтесь унынию. Сосредоточьтесь на какой-нибудь умиротворяющей картинке – представьте себе берег моря, тихий лес, любимого человека. Постарайтесь уснуть”.

Я свернулся клубочком на полу, и мне приснилась моя девушка. Даже в бессознательном состоянии я следовал протоколу.

Проснулся я лицом на линолеумном полу, в трех футах от двери кладовки, меня разбудили крики человека, которого я узнал, он стоял на пороге, – начальник птичника.

– Смирнофф, где куры, черт тебя дери?

К этому моменту на территории фермы уже не было ни одной живой курицы.

Меня называли Смирнофф, потому что в первый день я пришел на работу с бутылкой воды.

– На работе пить запрещается, – сказал начальник птичника и рассмеялся.

На следующий вечер он назвал меня Водка, а на третий – Смирнофф. Настоящей моей фамилии тут никто ни разу не произнес, фамилия моя – Муньос, а имя – Алехандро.

Полиция, ФБР, пожарные, журналисты – все они уже были тут, когда я, жмурясь, вышел на свет. Кто-то притащил телевизор, и я увидел съемки с вертолета и услышал, как брат преступницы делает заявление. Они все выстроились в очередь и один за другим допытывались у меня, как я ухитрился все проспать. Насколько уставшим должен быть человек, чтобы спать, пока рядом с тобой криминальные элементы устраивают поджог? Каково это, поражались они, быть ответственным за похищение миллиона единиц имущества компании? И хотя английский у меня не очень, в ответ на каждый их вопрос я говорил: “Но я был заперт в шкафу”.

Никто не сказал мне, что я уволен. И на следующий вечер я снова вышел на работу.

Я предполагал, что новый комплект кур прибудет к концу недели, но ферма была теперь “местом расследования преступления”, и кур везти сюда было запрещено. Сотрудников отправили по домам ждать суда. Я дожидался распоряжений от “Прайс секьюритиз”. Но они молчали. Шли недели. Я продолжал ходить на работу – а я ведь работаю в ночную смену, наверное, поэтому никто меня не замечал. Чеки с зарплатой мне присылали раз в две недели, по понедельникам. Я написал в “Прайс секьюритиз”, но мне никто не ответил. Я написал еще раз, сказал, что по собственной инициативе перевелся на дневную смену, поскольку технически не было большой надобности охранять кур по ночам, ведь никаких кур там и не осталось.

На второй месяц я сделал своей девушке предложение – посидишь взаперти в чулане и начинаешь как-то по-новому смотреть на вещи. Когда она сказала “да”, я был на седьмом небе от счастья и твердо уверен в завтрашнем дне.

Тут всем заправлял брат. Он время от времени объявлялся, ходил туда-сюда по птичникам, что-то бубнил себе под нос, тряс головой. Однажды обернулся и сказал: “Ты все еще здесь?”, я открыл рот, чтобы ответить, но он уже шагал прочь по решеточному полу, как будто забыл про меня еще до того, как я исчез из его поля зрения.

Почему он не привозил новых кур? К нему приезжали какие-то люди, что-то обсуждали. Бродили взад-вперед по рядам, обходили птичники снаружи, сидели в кабинете, ноги на стол. Я держался поблизости, в соседней комнате или в нескольких метрах позади, хотел показать им, что сна у меня ни в одном глазу, я выполняю обязанности и на этот раз бодрствую! Когда приедут куры, я буду готов. Они, похоже, не понимали, кто я такой, несмотря на форму. Как-то один из них залезал в машину и дал мне на чай. Потом явилась группка рабочих, они вытащили оборудование, которое могло пригодиться где-нибудь еще, но забрали не очень много. Кое-что там до сих пор так и лежит. Захлопнули дверь и уехали.

Свадьба у нас была небольшая, но очень торжественная. Я внес невесту по ступенькам в квартиру. А там наши друзья набили шкафы в кухне шоколадными “поцелуйчиками” Хершис, бокалами для шампанского, конфетти.

За годы, минувшие с тех пор, как последняя курица покинула территорию фермы, работать стало скучновато. Я стараюсь никому об этом не рассказывать. Год назад я за несколько страниц до финальной строчки забросил последнюю книгу, которую читал для забавы. Я шлю электронные письма, прошу перевести меня на другое место, но, похоже, они попадают к какому-то автоматическому адресату, никого живого на том конце нет.

Я все думаю о фермерской дочери: я действительно увидел ее в ту свою вторую ночь здесь, или это все-таки был призрак? Ведь если бы я тогда сообщил, ничего этого не произошло бы.

Но оно все-таки произошло. Она приехала, забрала птиц и уехала, и все остальное словно провалилось за ней следом, как будто кто-то потянул за край скатерти, и все, что на ней стояло, полетело на пол. Ферма разрушена, поля гниют, летает пепел, в птичниках гулкая пустота. Крушение прекрасной страны. Даже массовое вымирание видов на Земле как будто бы выбрало именно этот момент для того, чтобы разгуляться всерьез. Покатились по наклонной плоскости – все мы знали, что рано или поздно это произойдет, и вот оно таки началось, и теперь не остановится. Как будто бы эта женщина – черная дыра, и все падает в нее и там разрушается. Остался лишь ветер, он гуляет по полям и обвевает похожие на пещеры птичники, а щели в них замазаны так тщательно (согласно требованиям Управления по контролю качества пищевых продуктов), что даже после всех этих долгих лет грызунам внутрь не пробраться.

Единственный, кто пережил крушение, это я, одинокий офицер охраны, которого удивительным образом никто не тронул, и вот теперь я брожу по рядам, заглядываю, запрокинув голову, через стальную решетку на второй этаж. Тишина такая мощная, что давит на уши.

На второй год отрубило электричество. Потянулась череда месяцев, когда никто не приезжал, никто не выходил из машины. На третий год только брат стал иногда заглядывать: посидит в машине, посмотрит через лобовое стекло и засветло уедет. К тому моменту он уже не удивлялся при виде меня, потому что он меня никогда и не видел. Я сидел в укрытии и наблюдал за ним оттуда.

Так что когда эти двое приехали, они понятия не имели, что я там.

И все же они приехали, несколько лет назад, две инспекторши, которые тогда отправились за решетку. Я обходил территорию с последней на тот день проверкой и уже собирался домой. Я завел привычку заканчивать рабочий день пораньше, чтобы успевать забрать сына из детского сада. Жена моя заканчивает только в четыре. Я как раз обходил силосную башню, когда услышал, что подъехала машина. Спрятался за птичником. Из машины вышли две женщины, несколько секунд потягивались, разминая ноги и поднимая руки над головой. Сначала я подумал: хм, потенциальные покупатели? А потом узнал их по снимкам, которые были в новостях тогда, много лет назад. Та, что постарше, достала телефон и начала фотографировать. Она обернулась и, кажется, заметила меня, хоть я и старался не высовываться. Они пошли, потом остановились, хорошенькая таращилась на птичники, вторая смотрела на поля. Они разговаривали. Я увидел, что они смеются, одна указывала рукой в сторону. Они еще немного так постояли, стали вдруг серьезными, даже как будто торжественными. Старшая скрестила руки и заговорила куда-то в ветер. Вторая повернулась к ней. Потом они пошли к машине и уехали.

Иногда я прихожу рано. Стараюсь не разбудить жену, выбираюсь потихоньку, пока еще темно, летучие мыши только-только заканчивают охоту. С рассветом тут вся долина оживает. Несколько сверчков заводят песню, едва солнце коснется горизонта. Птицы начинают кружить, меньше чем раньше, но все равно много. Зовут друг друга, нарезают круги, улетают.

У меня хорошая работа. Временные сотрудники не получают премий, и это, конечно, минус, когда у тебя семья. Жена моя хочет уехать из этих пустынных краев, перебраться поближе к своим братьям и сестрам, куда-нибудь, где попросторнее, пошумнее, похолоднее и подороже. Я хочу, чтобы мой сын ни в чем не испытывал недостатка. Я подал заявление об уходе из “Прайс секьюритиз” начиная с этой пятницы. Надеюсь, мне дадут хорошую рекомендацию. Мы пока не будем закрывать этот банковский счет, на случай, если мне все-таки перечислят какие-нибудь премиальные за верную службу все эти годы.

* * *

Аннабел, сначала подумал Роб, а потом произнес вслух, когда у него на кухне появились начальник птичника и полицейский. Роб сидел над дыней и хлопьями с холодным молоком (в последнее время жена редко разрешала ему есть яйца, ведь отец его чуть не умер из-за больного сердца в возрасте шестидесяти четырех лет). Было без пятнадцати семь утра. Малышка проснулась в шесть.

Вошедшие не успели еще и рта раскрыть, как у него при виде их перепуганных лиц в голове возникло это имя, потому что такие лица у людей бывали только в тех случаях, когда они приносили новости о сестре.

Аннабел. В его самых ранних воспоминаниях сестра носила его на спине или под мышкой, как тяжелую сумку, будила среди ночи, чтобы вместе отправиться в приключение на заднем дворе: построить ночную крепость или поискать летучих мышей.

– На ферму был совершен налет, – сказал полицейский, своей важностью и выправкой сразу напустив тревоги в пастельную тишину.

– Цыпочек забрали, – сказал начальник птичников.

Роб опустил ложку в молоко (миндальное, поскольку жена была убеждена в том, что коровье приводит к диабету) и встал из-за стола. Он поцеловал жену и малышку уже у двери.

До фермы ехать было недалеко, дорогу эту он знал с рождения, сначала они ездили туда, усаживаясь вместе с сестрой на заднее сиденье, потом он сидел один на пассажирском кресле рядом с отцом, а затем стал ездить сам из собственного дома в трех кварталах от родового гнезда (хотя и не планировал, что все так сложится). Он вполуха слушал этих двоих, но внимание его было приковано к столбу дыма, который было видно даже отсюда: след Аннабел. Отпечаток пальца его сестры в небе. Машина ехала через поля, и вокруг зарождался день.

Он открыл дверь еще до того, как они окончательно остановились перед рядом машин экстренных служб. Извиняясь направо и налево, стал пробираться сквозь репортеров, пожарных и граждан: “Прошу меня простить” и “Вы не позволите?”, пока наконец не оказался у баррикады из полицейской ленты и сигнальных конусов, преградившей путь к птичнику № 8, по-прежнему тлеющему и местами пылающему огнем. Полицейский, который, видимо, был тут за старшего, похлопал его по плечу и сказал: “Думаю, вам стоит взглянуть и на остальные птичники тоже”. Роб пошел за ним.

У входа в птичник № 4 какой-то полицейский пытался жестом его остановить, но старший сказал: “Это сын”, и все перед ним расступились. Роб готов был поклясться, что услышал смешки у себя за спиной.

Аннабел всегда была умнее его, и он ее обожал. Ну какой ребенок не восхищается старшей сестрой, особенно если она бунтарка и красавица? Тот день, когда на ферму явился Джонатан Джарман-младший, стал для Робби днем, когда он ее потерял. До этого все ее шалости были так или иначе завязаны на нем – он становился либо жертвой, либо соучастником. Но как только появился Джонатан, она вывела Роба из игры. За какие-то двадцать четыре часа он вдруг стал лишним. Все, что происходило потом, казалось продолжением этих первых суток: постепенно она отдалялась все больше, а он издали за этим наблюдал. Казалось, все, кто любил Аннабел, отошли в тень и оттуда смотрели, как она их предает и покидает. Это была самая уникальная ее черта – конечно, после очевидной и всем известной. И ясное дело, он пережил это, отпустил ее с тем же тоном, что и все они, с той же презрительной усмешкой.

Тогда как же объяснить вот это? Он замер на пороге птичника № 4. Вентиляторы были выключены, ленты конвейера не двигались. Не раздавалось ни звука. По дороге сюда ему сказали, что птиц нет, но что это вообще значит: “нет”? Он прошел через коридор в зону содержания кур. Ни ко-ко, ни кудах, ничего. Тишина. Всех? Он свернул в проход, увидел ряды пустых клеток (Анни, мать твою, это вообще как?). Прошел немного вперед. Ничего. Остановился, покачиваясь на каблуках, присвистнул. Он в самом деле испытал восторг.

– И так – в каждом, – сказал начальник птичников, остановившись рядом с ним. – Ну, кроме восьмого.

– Понятно, – сказал Роб.

– Мы находим грузовики, – сказал старший полицейский. – Окружаем их. Это черт знает что такое. Охранника по-прежнему ищем.

Роб понимал, что полицейский не произносит имени Аннабел из вежливости, ведь все знали их семейную историю. Наконец офицер доверительно наклонился к нему поближе.

– Вы случайно не знаете, где в данный момент находится ваша сестра?

Тут включилось его еще не окончательно изжитое стремление ее всегда и во всем защищать.

– С чего вы взяли, что это она? – возмутился он.

По их лицам он догадался, что на его собственном лице читается не то, что ему бы хотелось.

– Я понятия не имею, где она, – сказал он.

Он шагнул обратно в солнечный свет, и полицейские поспешили за ним следом. Он направился к машинам. Остановился посреди тротуара.

– Подождите, а куда вы отвозите кур?

Только несколько часов спустя, когда он орал в телефон, снова взрослый и злой, как и положено мужчине двадцати восьми лет, его осенило: он знает, где она. Он опустил руку с телефоном.

О: Конечно, я ходила проверить птичник номер восемь. Кто вообще в наши дни держит живых сторожей? Охранные системы сигнализаций гораздо надежнее и дешевле. Но наша система сигнализации была отключена. Это все отец. У него вечно был Рикардо. Если бы Рикардо был на месте, он бы меня ни за что не увидел. Он часами сидел и раскладывал пасьянс на стареньких картах. А если бы и увидел, то включил бы сигнализацию. Он знал, чего от меня ждать. Но он бы меня ни за что не увидел, потому что не стал бы бродить по ферме, как зомби. К тому же Рикардо был в отпуске. Я это знала. Отец запросто мог взять и пустить все на самотек на целых три недели. У нас была охранная система, говорю же вам. Но теперь всем заправлял Робби, мой брат, и он нанял временного сторожа.

Я только вышла из седьмого птичника и тут же попала в луч света. Я побежала, но он оказался упертый. Бегал за мной целый час, размахивал фонариком. Я боялась, что сейчас начнут подтягиваться другие сотрудники. По четвергам они рано появляются. Трудно было предположить, что они могли освободить один птичник, а другой – нет, потому что очистка обоих была назначена на одно и то же время. Я видела команду очистки во вторник. Между очисткой и заселением новых кур проходит не меньше трех недель. Для меня это была просто формальность. Да еще этот дурацкий временный сторож. Все пошло кувырком.

Слушайте, мы ведь уже почти закончили? Я совершенно потеряла счет времени. Мне уже можно идти?

В: У нас осталось всего несколько вопросов.

* * *

За двадцать лет до всего этого фермер Роберт Грин-старший ехал по проселочной дороге, а Робби и Аннабел сидели на заднем сиденье. Он миновал ограждение из колючей проволоки и знаков, предупреждающих о грядущем конце света, проехал мимо знакомой тропинки, разматывающейся, будто эластичный бинт. Старая колымага всползла по холму и остановилась перед большим курятником. Его дочь побежала по траве, Робби – за ней. Фермер Грин вышел из машины и остановился, уронил плечи. Вздохнул.

Фермер Грин был склонен к приступам меланхолии. Вызвать приступ могло что угодно – праздничный день, дождливое утро, поздний осенний рассвет. На него вдруг нападала тоска по отцу, первому птицеводу в их семье. Он загонял детей на заднее сиденье, говорил жене, что везет их на “матч”, и ехал сюда, на ферму своего детства, хотя жена была бы в ярости, узнай она об этом.

Он подходил к птичнику, наклонялся выдернуть несколько пучков сорной травы, захватившей тропинку. Заражение было особенно сильным ближе к деревне, в нескольких милях отсюда, но и тут земля и воздух предположительно до сих пор хранили его следы: трихлорэтилен, тетрахлорэтилен, хлороформ и другие химикаты. Жена была против того, чтобы он возил сюда детей. И уж ясное дело, она была категорически против того, чтобы они забирались на крышу птичника, которая, как она утверждала, наверняка прогнила за столько лет заброшенности и могла в любую секунду провалиться под весом ребенка.

Ну, пока не проваливалась.

Но Робби-младший знал, что отец на них не смотрит. Они с Аннабел бежали сквозь высокую траву и сорняки к птичнику и забирались по лестнице, прикрученной к стене. Сидели на коньке крыши, свесив ноги на скат. Ложились на спину и смотрели на облака. Опять садились и вглядывались в деревья далекого леса. Робби нравилась эта часть.

Ему не нравилась следующая часть, когда Аннабел начинала настаивать на игре в “крышные гонки”: выигрывает тот, кто первым добежит до края и не упадет вниз. Нестерпимое желание замедлиться по мере приближения к краю боролось с желанием ускориться, чтобы победить. Это была разновидность игры в курицу (проигравшего называли “курицей”, подразумевая под этим, что курицы – одни из самых трусливых живых существ, но на самом-то деле это не так: куры – яростные вояки, когда дело касается защиты потомства, а уж про отвагу и решимость петуха, известного своими боевыми талантами, мы могли бы говорить до вечера). Аннабел нравились такие игры, и Роб, в слепом восхищении сестрой, ей подчинялся.

* * *

Зи сидел в последнем грузовике рядом с Диллом. Аннабел вела.

Смс сыпались с ритмичностью сердцебиения, расследователи нарушали уговор о тишине в эфире, а ведь экстренная ситуация началась всего несколько минут назад, ни одного, мать их, профессионала. А вот так им и надо, думал Зи, проваливаясь с головой в очередную кашу, заваренную Аннабел. Вы только посмотрите, во что они всей толпой вляпались. И, поскольку Аннабел и Дилл смотреть не хотели, Зи потрудился им объяснить.

Он зачитывал телефонные сообщения вслух, описывал то, что видит на снимках: пожарные машины, расследователи в наручниках. Он показывал все это Диллу, а тот отталкивал его плечом и бубнил себе под нос, что во всем виноваты расследователи, как будто не она сочинила всю эту оркестровую пьесу, вначале вялую, но с буйным финалом.

Аннабел свернула с главной дороги и покатила дальше. Они выехали из зоны действия сети, и его телефон умолк. Проехали мимо знаков о заражении. А, ну чудесно. Вот именно этого ему сегодня с самого утра не хватало. Поваляться в химических отходах.

Но постойте. А это еще что такое?

Огромный птичник, и на горизонте глупо маячат два грузовика.

То есть, если он все понимает правильно (от нее всего можно ждать), они перевезли кур с одной птицефермы на другую.

Остановились рядом с грузовиками. Аннабел выключила двигатель. Стало слышно кудахтанье кур, похожее на пение утренних птиц. Гул насекомых. А фоном – простор тишины, наполняющее уши отсутствие шума машин. Из птичника вышли четверо расследователей – вид у них был такой, будто они сию секунду рухнут. Аннабел выскочила из кабины.

– Чего вы ждете? Надо срочно вытаскивать кур из грузовиков.

Один из них прикрыл ладонью сигарету.

– А мы, по-твоему, чем занимаемся?

Зи воспользовался случаем, чтобы размять длинные ноги, – вышел из машины и риторически спросил:

– К тюрьме готовы?

У расследователей на лицах читалось разочарование. Они не получали смс и не знали, что творится в городе, но по усталым фигурам людей, выбравшихся из грузовика, было нетрудно догадаться, что все пошло не совсем так, как планировалось. Быстро смекнули: они в жопе, и отныне будут погружаться в нее все глубже и глубже. Проникнувшись этим осознанием, они вместе закончили разгрузку. На это ушло еще несколько часов. Разобрали батареи и запустили кур в птичник: теперь, с третьим грузовиком, всего их было более сорока тысяч.

– Ты тут что, птицеферму собираешься открыть? – спросил Зи.

Когда с разгрузкой было покончено и они стояли у грузовиков, обсуждая следующие шаги и грядущую необходимость побега, Аннабел вышла вперед и сказала:

– Ну, давайте уже валите.

Зи долго упрашивать не пришлось.

– Поехали? – спросил он, имея в виду Дилла, потому что Аннабел ни хрена никуда не ехала, она уже вышла из дела. Расследователи завели один из грузовиков. Дилл и Аннабел – остались. Зи посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как они направляются обратно в птичник. Вот больная.

* * *

– Можно будет договориться, чтобы завтра сюда приехали люди и их забрали, – говорил Дилл, вытирая руки о штаны.

Следом за Аннабел он обогнул птичник и зашел на задворки.

– Надо им воды принести, – сказал он. – Есть у нас запасы?

Он смотрел, как она отпирает двери, отодвигает в сторону древние запыленные засовы, тут все было сделано из дерева, которое трухлело не одно десятилетие. Что она вообще творит?

– Они же сейчас наружу выбегут, – сказал он, глядя, как она оттаскивает дверь в сторону и солнечный свет прорывается в темноту, освещая тысячи кур. Ошарашенные светом, те отступили.

– Тут, конечно, пыльно, но… – начал он.

Она стала пробираться сквозь кур к другому концу птичника.

– Господи боже, – теперь он понял. – Это и был твой план?

Дошла до дальнего конца постройки, подняла руки и закричала через головы сорока тысяч кур:

– А ну давайте, пошли отсюда!

* * *

Поле. Раньше пустота, нынче все в цветах. Трава высокая, клевер. По ту сторону – лес.

Раньше их сюда не приглашали. Никто не предлагал им выйти и взглянуть на небо, а из клеток этого не увидишь. Они никогда не ощущали космоса вокруг себя, никогда не чувствовали под ногами ни травы, ни земли. Курицы замерли перед дверью, внутри переполненного птичника, и выглянули наружу, склонив головы набок, вертя ими туда-сюда. Небо сверкнуло – наверняка оно было полно хищников. Но на земле-то, возможно, найдется что-нибудь съестное. Левым глазом (куры используют левый глаз, чтобы смотреть вдаль) они видели деревья, которые начинались по ту сторону поросшей травой прерии. Воздух был влажен и чист – новыми, не знакомыми им влажностью и чистотой. В нем летала пыльца. Вот им уже нравится воздух – прохладный, насыщенный насекомыми, тихий, – а скоро понравится и все остальное, только дайте им немного времени. Дайте освоиться.

На стыке солнечной дымки и темноты птичника взметнулся вихрь из пылинок.

Путешественники, потомки древних жителей леса, растерянно топтались на месте. Белые леггорны – порода нервная. Да, Буааак беззаботно выбралась из Платоновой пещеры, но эти куры не обладали тем же духом авантюризма, бездумным принципом “гори-все-огнем”, которым руководствовалась та странная птица. Этим курам было страшно.

Нет, спасибо. Мы останемся внутри. Нам и тут неплохо.

И вдруг, как всегда в их жизни, кто-то решил за них. Раздался жуткий шум, и кур, стоящих у дверей, вытолкнули наружу те, что стояли позади.

* * *

Тем временем в полицейском участке Джейни сидела на полу, закованная в наручники. Оставалось еще несколько часов до момента, когда она влюбится в Зи – того, кто семь лет спустя явится в ее девичью спальню и станет там вместе с ней ждать три месяца, а потом выйдет, тоже вместе с ней, как будто из темного птичника, жмурясь от яркого света. Зи – тот, с которым она попробует начать все сначала. Попробует попросить большего.

Но пока что Джейни все еще сидела в наручниках на полу, и у нее вдруг возникло странное ощущение, но что это такое было? В девяноста милях от нее Аннабел поднимала руки над головой, и Джейни каким-то образом почувствовала, как отодвигается в сторону дверь птичника, как внутрь врывается воздух, как ослепительно ярок свет, почувствовала, как рушится мир, сделанный из стали, проволоки, лампочек, конвейерных лент и летучих частичек куриного корма. Иллюзия птичника рассыпа́лась на кусочки света.

Джейни. Она тогда, в самом начале, вообразила себе, как куры покидают птичник, а вот Аннабел представила, как они в него прибывают, она мечтала об этом долгими ночами в своем плавучем доме, прорабатывала этот сценарий, но не знала, как все произойдет на самом деле.

Сидя на полу в участке, Джейни ощущала на лице ветер прерий и солнечный свет, но ей не суждено было узнать, что все это означает. Только три человека на свете знали, куда подевались те сорок тысяч куриц, но никому об этом не рассказали.

* * *

Дилл за свою жизнь насмотрелся немало свежеотснятого материала о том, как работники фермы гоняются за курами по бесклеточному птичнику, готовя его к очистке. Это всякий раз напоминало ему апокалиптические фильмы о нашествии хищников – тысячи людей орут, визжат, паникуют, сбиваются в кучи, – тут все было практически так же, но оказаться в этом самому, побывать на месте расследователей, среди кур, впавших в куриную панику, – такого он себе даже представить не мог. Кого-то здесь растопчут и покалечат, кого-то убьют. Но другого способа заставить их выйти не было, поэтому он махал руками и орал вместе с Аннабел, и куры текли вокруг его ног подобно морской волне. Они с Аннабел следом за ними вышли из птичника и смотрели, как птицы с диким криком побежали в поле.

Снуя среди травы, они двинулись в укрытие из деревьев – лесной заповедник на краю поля. Дилл обошел птичник в поисках Аннабел, которая куда-то запропастилась, но тут заметил вереницу полицейских машин, змейкой всползающую на холм. Они были еще далеко, всего лишь точки вдали, включенные поворотники. Он вернулся в птичник, чтобы поторопить оставшихся кур.

* * *

Мы прибавили газу, покатили вверх по холму. Я увидел, что наверху стоит еще два их придурочных грузовика. До этого я поверить не мог, что мы едем куда надо. Брэд в первой машине вроде бы вбил себе координаты, но я все равно сомневался – пока не увидел грузовики, две штуки, точно такие же, как все остальные, при свете дня довольно невзрачные, и кто знал, сколько их там было всего, этих грузовиков. Много.

Я сказал себе, слушай, ну бывали у тебя задания и похуже этого. Может, конечно, не такие дебильные, но хуже. Это все-таки не наркомана усмирять и не драку между мужем и женой разнимать. Мир бывает уродлив.

Я знаю, о чем вы думаете, но нет, убивать мне не доводилось. В газетах про меня не пишут.

В общем, поехали мы к этим грузовикам. Неторопливо так. Они ж на месте стояли. Лес по краю зараженной территории растянулся на весь горизонт. Подъехали, на трех машинах. С сиренами не стали заморачиваться, только мигалки вращались. Я открыл дверь, вышел. Грузовики стоят пустые. Вроде откуда-то доносится кудахтанье, но кур как будто не видно. Да я уже сам не понимал, что слышу, после такого-то утречка.

Провел ключами по металлическим бокам грузовиков, мимо которых проходили. Тр-тр-тр.

– Мы вообще представляем, сколько их там? – спросил я.

Брэд пожал плечами.

– Несколько тыщ, наверное.

– Да я не про кур, господи! – воскликнул я.

Остановились у грузовиков.

Фред достал громкоговоритель и встал, широко расставив ноги.

– Так, ну ладно, – крикнул он в рупор. – Кто заказывал омлет?

Опустил громкоговоритель и весь аж согнулся от хохота. Некоторое время никак не мог отсмеяться. В отдалении слышалось кудахтанье, и тут из-за угла вышла парочка куриц, подергивая головами. Я снова подумал о том же, о чем думал все утро: какая ж все-таки хрень, твою налево.

Я никогда не бывал по ту сторону ограждения. А вы? Однажды, когда я еще в школе учился, ребят постарше провезли на школьном автобусе по этой территории, не останавливаясь, но все равно некоторые родители возмутились, и больше такого не повторялось. Если бы добираться было не так далеко, наши бы, конечно, часто сюда прибегали – проверить, превратимся мы от этого в оборотней или нет. Но к тому моменту, когда нам выдали водительские права, у нас уже все мысли были про девчонок, а у меня к тому же еще был отчим, с которым мы воевали. Ну и потом, даже на машине сюда было полтора часа в одну сторону.

Не знаю, что я тут ожидал увидеть – выжженную землю, как в фильмах про напалм во Вьетнаме? У меня там отец воевал. Но тут вообще ничего такого не было. Деревья и трава по одну сторону ограждения такие же унылые, как и по другую. Говорят, все растворилось в земле и в воздухе, глазами не увидишь. Если несколько раз вдохнуть полной грудью, третья нога не вырастет, но лучше ничего не трогать. Мне там как-то не хотелось задерживаться, даже на час.

– Блин, стремное местечко, – сказал я. – Фред, поехали отсюда.

И тут вдруг Брэд такой: «Опа, вон одна на крыше!», и я подумал, это он про курицу, но прищурился и увидел, что там стоит женщина: руки в боки, платье разорвано и развивается как у драного супергероя. Как будто у нее план – не дать нам отнять у нее куриц. Я такой: дамочка, вы думаете, я буду с вами драться за стаю кур? У меня вообще-то дома детишки. Берите кур себе.

Эй, налей-ка мне еще. Спасибо.

Эти экстремисты-защитники животных, говорю вам, они, конечно, что-то с чем-то. Вы когда-нибудь видели записи, которые они выкладывают на ютуб? У них вид реально страшный: бегают в темноте, с ломами и бензопилами. Еще с мачете. Лица – под балаклавами. Перелезают через заборы, вышибают ногами двери, громят оборудование. Сначала все вот это, а потом, под конец, забираются в клетку, которую только что расколотили в хлам или с которой сшибли замок, берут на ручки крольчонка или там щеночка и давай его укачивать, чесать между ушек пальцами в толстых черных перчатках, целовать через эту свою балаклаву. По-моему, у них какое-то психическое заболевание с криминальной наклонностью. Другого объяснения не нахожу.

Знаете, у меня бывали задания похуже – смерть от передоза, детки, которым папаша сломал ключицу. Понятно, что ты на все это подписывался. С моей точки было не очень хорошо видно, солнце в глаза, но все равно я увидел, как она того, вниз”.

* * *

За всю долгую ночь травму получил только один человек, да и то – не ночью, а на следующий день, уже после того, как все грузовики были обнаружены и расследователи сидели в наручниках по всему штату, а некоторые – даже за его пределами, и большинство кур расплавлялось у ворот храма, согласно Божьему промыслу, а Роб-младший ходил туда-сюда вдоль полицейского участка города Ал, Айова, одной рукой схватившись за голову, а другой – прижимая к уху телефон: ходил и кричал в трубку, и остановился только после того, как кто-то похлопал его по плечу и посмотрел с тем мрачным выражением, с каким всю его взрослую жизнь Аннабел смотрела на него, когда хотела попросить перестать делать то, что он сейчас делает.

Тем временем Джонатан Джарман-младший ехал по шоссе, не дотягивая до верхнего лимита допустимой скорости лишь один км/час (они ведь все профессионалы): он возвращался домой к Джой и двум ее девочкам.

А Дилл выгонял из птичника немногочисленных оставшихся кур, выметал их оттуда руками и ногами, подбирал с полу тех, что забились в угол, подбрасывал вверх и смотрел, как они хлопают крыльями и выскакивают через дальний выход, и бегут через поля к полоске леса: так младенцы-черепашки устремляются к воде, едва выберутся из песка. Он не думал о том, куда делась Аннабел, потому что знал свое дело и выполнял его на отлично.

Зи заставили остановить грузовик и арестовали вместе со всеми, кто был внутри. Их загнали в участок, выстроили вдоль стены с сотней таких же, как он (четыре имеющихся камеры были забиты под завязку). Он обнаружил, что сидит рядом с той самой девушкой, прекраснейшей из всех, кого он когда-либо видел. Он подумал, боже, мой локоть касается сейчас той, с кем я проведу всю свою жизнь, – вот только придется подождать, пока меня освободят, чтобы ее на это подбить.

Он медленно выдохнул. Пожалуйста, пусть я все сделаю правильно, взмолился он. Он улыбнулся девушке – и понадеялся, что улыбка вышла обаятельной.

– Черт бы драл эту Аннабел, – сказал он. – До такого идиотизма она еще никогда не додумывалась.

Прекрасная девушка нахмурилась.

* * *

Как ни странно, из расследователей никого не посадили, только инспекторш. Во многом – благодаря группе адвокатов, которых расследователям бесплатно предоставило Общество защиты животных США, но также – из-за того, что семейство Гринов не горело желанием отправить за решетку единственную дочь в семье: у них кругом были сплошь мужчины – кузены и дядюшки всех сортов, исключение составляла лишь Аннабел (и конечно, новейшее приобретение – лапочка-дочка Робби), – тем более теперь, когда Аннабел лежала в коме и никто не знал, выйдет ли она из нее. Но на кого-то подать в суд непременно надо было. Иначе как бы они получили страховые деньги? Ведь надо было выплачивать кредиты, контракты и зарплаты сотрудникам.

Судебными вопросами занялся безалаберный кузен Джек. Он собрал ошеломленную семью в больничном кафетерии поздно вечером после того, как Аннабел провалилась сквозь прогнившую крышу, и изложил план, который вроде бы в итоге сработал. Семья откажется выдвигать обвинения против расследователей, заявив, что эвакуация была “оказанной услугой” и идеей самой Счастливой фермы. Они скажут, что планировали распустить ферму, поскольку фермер Грин-старший больше не в состоянии ею управлять, к тому же фермерство изменилось до неузнаваемости и больше не являлось таким уж привлекательным бизнесом: для того чтобы ферма начала приносить прибыль, кур пришлось бы завести раз в пять больше. Крошечная ферма вроде этой не в состоянии соперничать с крупными птицефабриками. Они скажут, что нарочно попросили расследователей освободить птичники и развезти кур по приютам. Лишь тот расследователь, который поджег старейший птичник, действовал вопреки их пожеланиям, нарушил противопожарный кодекс и вместе с ним – законы штата. Дилл, которого они всегда ненавидели и которого считали ответственным за экстремизм Аннабел, – вот он и есть поджигатель, скажут они, и вот на него-то они хотят подать в суд. Кроме того, Счастливая ферма Грина выдвинет дюжину обвинений против полицейского отделения города Ала, штат Айова, начиная с противоправного нанесения ущерба и заканчивая незаконным захватом, присвоением и уничтожением девятисот тысяч единиц имущества компании. В итоге они в самом деле получили внушительную компенсацию за расплавленных по Божьему промыслу птиц, во многом благодаря видео, которое смонтировал Джек: сотни тысяч мертвых кур свалены в кучу на асфальтовом покрытии перед церковью. Прокурору города пришлось скрести по сусекам, чтобы выдвинуть хоть какие-то обвинения против расследователей, и в итоге получилось нечто нелепое вроде сопротивления аресту, вождения транспортного средства категории D без соответствующих прав и разбрасывания мусора. Большинство из них отделались условным сроком, общественными работами или штрафом. Несколько месяцев после этого вдоль дорог попадались группы из бывших и действующих расследователей и работников приютов для животных: они подбирали мусор и складывали его в серые пластиковые пакеты, или, стоя на четвереньках, пропалывали лесистую общественную землю разделительной полосы, или рисовали разметку на парковке перед зданием суда. Одного только Дилла обвинили в поджоге, за что он провел двадцать девять дней в тюрьме, дожидаясь заседания суда, после чего обвинение с него сняли: несоответствие его отпечатков следам пальцев, оставленным на канистре с бензином и дверях сарая с оборудованием, то, что он зарекомендовал себя как не склонный к насилию защитник прав животных, а также многочисленные свидетельские показания и превосходный адвокат – все это сыграло ему на руку. К счастью для семейства Гринов, выплата страховки осуществлялась и без обвинительного приговора, достаточно было подачи заявления в суд.

Кливленд и Джейни повезло меньше. Работодатель конфисковал у Кливленд принадлежащий компании телефон, обнаружил на нем фото и видео последних нескольких месяцев и выдвинул против обеих сотрудниц все мыслимые обвинения: нарушение закона “Эг-Гэг”, взлом с проникновением, грабеж, предоставление ложной информации. Джейни приговорили к пяти годам лишения свободы и выпустили через два года, а Кливленд приговорили к десяти и выпустили через четыре с половиной.

* * *

Интересно, чего ей еще от него надо?

В суд он ходил в костюме и при галстуке. В тюрьму по воскресеньям тоже являлся в костюме и при галстуке (субботу, так и быть, отдал этому чмошнику). Надевал костюм всякий раз, когда она ходила отмечаться в полицию после досрочного освобождения, – настоял на том, чтобы ее сопровождать. Вообще во всем этом была задействована целая куча костюмов и галстуков. В костюме он знакомился с семьей чмошника, в новеньком с иголочки костюме был на ее свадьбе, еще один пришлось купить, когда шел в банк переписывать на нее закладную. Один костюм надел в больницу, когда она рожала, еще один – на похороны. Он все сделал, он был отцом, и хоть бы кто спасибо сказал.

Теперь, после всего этого, они снова вернулись в начальную точку: она заперлась у себя в комнате, как в пятнадцать лет. И еду, которую он ей приносил, не ела. Даже свое любимое.

Ну ладно, курицу ей предлагать, конечно, не стоило. Тут он сглупил. Поставил перед дверью прямо в лотке, в котором она продавалась, а рядом – диет-колу, нет, ну правда, раньше она такое очень любила, – постучался и пошел обратно к дивану. Откинулся на спинку – из этого положения было видно, что коробка и напиток так и стоят на полу. Увидел, как дверь немного приоткрылась, оба предмета исчезли. И минуты не прошло, как дверь с грохотом распахнулась, коробка вылетела из комнаты и ударилась об стену.

Да едрена мама! Откуда ему было знать, чего она ест, а чего нет! И какого хрена было швыряться этим в стену?

Ему что, всю жизнь разгребать бардак, который оставила после себя ее мать? Он вообще-то не по своей воле стал отцом. Это она явилась его искать и с тех пор не дает ему ни минуты покоя.

– Ты должна есть! – крикнул он.

В ответ – тишина.

Он позвонил Кливленд и оставил сообщение.

– Не знаю, насколько это тебе интересно, но она тут решила уморить себя голодом!

Он ринулся по коридору, остановился перед дверью.

– Так, дорогуша, с меня хватит. Ты немедленно выйдешь и все это уберешь!

– Да пошел ты! – раздалось в ответ.

Он был так разъярен, что принялся топтать курицу ногами.

Всю дорогу до супермаркета сыпал ругательствами. Взял картофельные чипсы, соленые крендельки и пакетик мини-морковок. Сыпал ругательствами всю дорогу обратно. Осторожно обошел раздавленную курицу, поставил перед дверью бумажный пакет. Рядом приладил бутыль с водой, чтобы эта дурында не померла. Постучался. Ничего.

– Даже не посмотришь, что я принес?

– Отвали! – закричала она.

– Там морковки! – крикнул он, с громким топотом прошествовал обратно по коридору и грохнулся на диван.

Когда он откинулся к спинке, бутыли и сумки перед дверью не было. Чуть позже принес мусорный пакет и губку и привел стену в порядок.

Пару дней спустя заявился ее муж, и он было решил, что спасен, но тут этот бессмысленный чудила с безумной прической присоединился к ней и выходил только для того, чтобы пописать и минуту постоять в коридоре, уронив свои нелепо длинные руки.

Теперь, значит, надо кормить их обоих. Кливленд сказала ехать в “Тако Белл”, это, вообще говоря, в четырнадцати милях от дома, ну да ладно. Он справится.

* * *

– Джейни, вот увидишь.

Закрыла лицо руками.

– Прошло уже три месяца.

– Не надо, – сказала Джейни.

В итоге выманить ее из комнаты удалось не Зи и не отцу. Зи все вздыхал, отец все орал, и одна только Кливленд настойчиво вбивала Джейни в голову здравый смысл.

– Вот увидишь, – говорила она. – Будет еще.

Она оторвала руки Джейни от лица.

– Сердце продолжает биться, хочешь ты этого или нет.

Джейни не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь такое говорила, но она на собственном нелегком опыте уяснила, что это правда. Так что она расплакалась от злости и печали, но наконец-то вышла из комнаты. И да, Кливленд не ошиблась. Девочку назвали Олив.

Олив воспитывали самые разные люди – странный набор бывших расследователей, ее tias[14] – шесть сестер Зи с семьями и ворчливый отец Джейни.

Но по средам после обеда заботу об Олив брала на себя Кливленд: сначала играла с ней на полу, а потом забирала из школы. Кливленд отважно позволяла Олив делать все что угодно, даже то, что Кливленд не нравилось. Они идентифицировали насекомых на пашне, играли в шахматы в приюте для бездомных, давали скрипичные концерты на улицах города (собранные деньги перечислялись в организации, занимающиеся защитой животных). Конечно, она помогла Олив сделать макет солнечной системы из папье-маше, и они превратили гараж во вселенную с кометами и звездными системами.

– Я тебе не рассказывала о том, как мы с твоей бабушкой организовали группу? – задавала Кливленд вопрос, который доносился до Джейни, работающей у себя в кабинете. – Я играла на треугольнике…

– Выпрямись, Олив, – слышала Джейни. – Сутулясь, революцию не разожжешь.

Джейни не прожила жизнь той девочки из Нью-Йорка. Она предпочла отправиться в Айову, предпочла там остаться, предпочла ездить с Кливленд по птицефермам, предпочла после тюрьмы объединиться с Зи, предпочла выйти из темной спальни на свет, чтобы попробовать заново. Она сама сочинила свою историю. Все-таки нашлась жизнь получше той, которой она лишилась, и это была жизнь, в которой решения остаются за ней, Джейни.

* * *

Но впереди у Джейни были и другие горести, их в жизни всегда хватает. Однажды, когда ее отец состарится, они с Зи повезут его во Флориду. Олив тогда уже уедет в колледж. Болезнь Альцгеймера успеет развиться довольно сильно, гораздо сильнее, чем двумя месяцами раньше, когда Джейни бронировала билеты. Она-то представляла себе, как он сидит на песке в теплых солнечных лучах, рядом плещутся волны, а он уворачивается от них и ворчит, и Джейни с хохотом выбегает из воды и окатывает его фонтаном брызг. Но в действительности незнакомые ощущения вызывали у него страх и дискомфорт. Он даже через пять минут уже не мог вспомнить, что она говорила. И из комнаты выходил только для того, чтобы поесть.

В последний день поездки им пришлось долго ждать в аэропорту. Ее отец-великан весь сжался от паники, не понимал, где он и с кем, не знал, как попадет домой, и Джейни было так больно, что она не могла на него смотреть. Зи сидел с ним рядом и снова и снова тихо повторял, наклонившись к самому его уху: “Мы ездили на каникулы во Флориду. Ваша дочь тоже здесь. Мы возвращаемся домой, ждем самолета. Информация о рейсе – прямо перед нами, вот на этом табло. Рейс 632, видите? Вылет в одиннадцать пятнадцать. До посадки еще сорок минут”, – и затуманенный взгляд ее отца впивался в экран. Каждый раз, когда его губы начинали шевелиться и производить какие-то звуки, Зи снова успокаивал его своей мантрой.

– Мы ездили в отпуск. Мы чудесно провели время. Ваша дочь – здесь. Видите, информация о рейсе – прямо перед вами, рейс 632…

Джейни прикусывала губу, потому что вопреки своему предсказанию, сделанному в тот самый первый вечер в доме отца, она все-таки научилась его любить.

* * *

Некоторые умерли. Идешь через лес, смотришь – лежат на земле белые облачка, ну прямо подушки, вывернутые наизнанку. Одна кучка под деревом. Другая – в кустах. Они забирались друг на друга и нижних затаптывали. А потом вдруг – раз, и попадется целая компашка, сразу несколько штук, идут по дорожке, поклевывают корни, и за ними – еще дюжина: собрались под деревом и разбрасывают вокруг землю. Честно говоря, я удивилась, что стольким удалось выжить.

Хотя, если вдуматься, мы их просто недооцениваем, этих цыпочек. Ведь их поколение за поколением взращивали в неволе – эволюция на ускоренной перемотке, – вот они и стали генетически странными и в то же время очень сильными, приспособленными к самым невероятным и жутким испытаниям. Я про это в интернете прочитала. Например, они должны просто месяц за месяцем стоять на одном месте, и при этом у них легкие забиты пухом! А еще вынуждены переносить огромные дозы прививок, сенсорные перегрузки и депривацию, должны ухитряться жить как сельди в бочке, выдерживать яростные клевки сокамерниц. Еще им приходится быть устойчивыми к болезням, сносить жестокость, шум, панику. Исхитриться не умереть от разрыва сердца (многие из них как раз от этого и умирают). Да эти птицы практически радиоактивны, если вы понимаете, о чем я. В некотором смысле, суперптицы.

Так что да, я знала, что они там. Видела их за окном – живых и мертвых. Но ничего не стала предпринимать. Никому про них не рассказала, проигнорировала их появление. Соврала.

Я подумала, с одной стороны, они, конечно, не приучены сами искать себе пищу. Это против них. Но с другой стороны, во время линьки их ведь переводили на низкокалорийную диету. Будь у них обоняние, они бы обнаружили реку, которая тут у нас делает поворот, а над ней – берега, полные насекомых и насквозь пропитанные водой.

С одной стороны, у них ноль опыта в том, чтобы спасаться от хищников. Куры – продолговатые мячики перьев и плоти, и по сравнению с большинством других птиц вид у них какой-то промокший. По деревьям карабкаются с трудом, дерутся тоже не очень, летают на расстояние нескольких футов. Лучше всего умеют ходить, безрезультатно хлопать крыльями и изображать ветряную мельницу, бегая по земле. Но за них – то, что в этом лесу долго и неистово охотились, целая армия убийц истоптала здесь землю вдоль и поперек, уничтожая все теплокровное и хладнокровное на своем пути, так что всякую живность, за исключением разве что случайной белки и нескольких ласточек, из здешних деревьев повытрясли десятки лет назад. К тому же вы не представляете, как быстро включаются инстинкты. Через два-три дня они уже неуклюже взлетали на деревья. Спали на ветвях.

Да, я бы сказала, положение их было опаснее, чем может показаться на первый взгляд. Я с любопытством ждала, чем все закончится.

Против них – то, что есть люди. У животных в соперничестве с нами нет ни единого шанса. Мы убиваем все живое, не сходя с места, где угодно и кого угодно, и у нас всегда найдется сколько угодно оправданий.

Против них – то, что любой лесничий, который сюда заглянет, не говоря уже о мирных гражданах, принимающих конституционные законы национальных парков, конечно, заметит десятки тысяч кур. Люди – чертовски ненаблюдательная и косоглазая орава, но такое количество кур даже они не прозевают.

Но за них – то, что по счастливому стечению обстоятельств граница национального парка проходит вдоль территории площадью в сорок квадратных миль, которая тридцать лет назад из-за утечки химических отходов была объявлена непригодной для жизни и на ближайшее тысячелетие закрыта для посещения. И хотя конкретно этот кусочек леса вроде бы находится за пределами зараженной области (это спорный вопрос, находится он за пределами или нет), никому не захотелось его покупать и вообще приближаться к нему, вот почему он стал национальным парком, а я – оказалась здесь и вынуждена была признать тот печальный и непоправимый факт, что начальство меня ни в грош не ставит. Посетители ведь сюда вообще не заглядывают.

Видимо, из-за так называемой незараженности здешних мест я страдаю сонливостью, головными болями и потерей ориентации. Вообще сначала, увидев кур, я даже подумала, что это галлюцинация.

Кстати, интересное наблюдение: оказывается, они превосходно лазают по деревьям, стоит им только сообразить, как это делается. Я сама видела: несколько штук раскачивались на нижних ветках, а потом выныривали из них, раздвигая листву. Браво!

Против них – то, что существует зима.

За них – то, что тогда была весна.

Против них – то, что была весна, а если и есть такое время, когда людям нипочем химическое заражение и его потенциальные осложнения в виде рака и врожденных аномалий у младенцев, то это как раз оно, время, когда людей выпускают наружу.

За кур – местная экономика и печальные последствия ее краха. В тот год штат объявил себя банкротом. В сенате проголосовали за сокращение пособий, пенсий, часов работы библиотек и, что особенно важно для кур, финансирования государственных парков. Все национальные парки были в связи с этим закрыты на неопределенный срок. Этой весной люди не станут приезжать сюда в поисках развлечений выходного дня. Никаких тебе пешеходных экскурсий, арахисовых карамелек в информационном центре, никаких презентаций в PowerPoint на тему камней. Ну, у нас и так почти ничего не было, с этим заражением.

Против них – то, что, несмотря на закрытие парка, государство все равно нанимает независимых лесников для присмотра и минимального ухода – конечно, им не уберечь тропинки от нашествия веток и кустов и не запретить природе взять то, что ей принадлежит по праву (на такое требуется целая команда смотрителей), но они могут время от времени проезжать через парк на машине и следить за тем, чтобы его не захватили вандалы (или курицы). Казалось бы, здешний лесничий не мог не заметить десятков тысяч кур, но за них было то, что лесничим на данном участке оказалась я, а я к этому моменту уже совершенно отбилась от рук. Меня достало быть посредницей в нездоровых отношениях людей и природы. Пошли бы они куда подальше. Всю свою юность и ранние годы взрослой жизни я стремилась заполучить должность главного лесничего и, во-первых – ну это просто какая-то злая шутка! – мне выделили зараженный лес без животных, а во-вторых, за год парку урезали бюджет. Немногочисленные оставшиеся смельчаки-лесники и волонтеры сбежали, и я осталась одна.

Поэтому за куриц то, что я вопреки должностным обязанностям не проезжала каждый день через выделенный мне кусок леса, по форме напоминающий амебу и расположенный таким образом, чтобы отгораживать зону заражения и выступать в роли буфера. Вместо этого я сидела в своем лесничьем автоприцепе и смотрела бесконечные телешоу. Все сезоны всех сериалов, о каких когда-либо слышала.

Раньше мне это было недоступно. Я выросла в семье библиотекаря и учителя истории (обе профессии такие же замечательные и близкие к исчезновению, как моя собственная), и поэтому мои детские годы прошли в строжайшем режиме ограничения экранного времени. Мимо меня прошли все явления массовой культуры, необходимые для социально полноценного детства, и в юности я продолжила эту традицию уже из чувства долга. Но теперь, за несколько недель до того, как объявились куры, решила, что эти парковые мудилы могут идти в жопу. А я буду наверстывать все, что упустила с телесериалами.

Сначала я смотрела от скуки и одиночества. Но постепенно маленький сияющий иллюминатор начал доставлять мне радость. Конечно, настоящего телевизора у меня не было. Государство не оснащает лесничьи прицепы телевизорами, но зато у меня был интернет, которым им пришлось меня обеспечить, потому что связь в лесу нестабильная, а мне же надо отправлять им отчеты по электронной почте. Так что у меня был доступ к сотням, тысячам сериалов. Про межпланетные войны, про людей, которые хотят пожениться, про то, каково это – быть чернокожим водителем, про таких, кто прыгает со скал и запрыгивает в машины, про собак и про зомби, про Францию. Еще было порно, оно выбило меня из колеи на неделю, пока я не переключилась на отдельный жанр выступлений комиков, рассказывающих про собственный неудачный секс, про то, как плохо им удается воспитывать своих детей, и про то, как нелепо быть шутником в мире, который не понимает шуток. До меня начало наконец доходить, почему люди стремглав летят с работы домой, чтобы поскорее усесться в это свечение, подставить лица разноцветным осколкам, чтобы комната темнела и светлела не в ответ на ежедневное встряхивание земли, а ежечасно – в ответ на встряску телевизора. Я устанавливала выделенный государством ноутбук себе на колени так, чтобы шоу разворачивалось прямо у меня перед носом – в каких-то двух футах, и это гораздо лучше, чем когда телевизор стоит на другой стороне комнаты со скучным и безнадежным пространством “риал лайф”, отделяющим человека от плазменного экрана. Комната меркла и исчезала, и мне казалось, что я – там, с ними, сама участвую в событиях серии.

Да, мне приходилось ежедневно отсылать отчеты о плачевном состоянии национального парка. Я заполняла онлайн-бланки отчетов и одновременно на другой половине экрана смотрела сериалы. Идеальный расклад, потому что ни одна телепередача, какой бы хорошей она ни была и как бы сильно я ни переживала за персонажей, не занимала больше семидесяти процентов моего внимания, а обычно и того меньше (и, честно говоря, разве не так же бывает с увлекательными вещами, которые происходят с нами в “риал лайф”?). Отчет и сериал сообща брали на себя примерно девяносто процентов моего внимания, и таким образом оставалось всего десять процентов, которые одиноко развевались на ветру, вынуждали меня думать, так что мысли бешено кружились в голове, то в страхе, то в ярости.

Кто вообще сказал, что ощущения от увиденного на телеэкране менее реальны, чем ощущения от увиденного за пределами телеэкрана? Если телевизор вызывает те же эмоции – печаль, томление, ярость – и если эмоции эти искренние, а сил на них, честно говоря, затрачивается нехреново меньше, то почему бы им тоже не считаться? Ведь в “риал лайф” люди от нас уходят и нарушают обещания с меньшими церемониями, чем на экране, разве нет?

В общем, теперь вы понимаете, в каком состоянии я была, когда появились суперкуры.

Время от времени отрывала взгляд от ноутбука и обнаруживала, что комната вокруг меня по-прежнему существует. Видела сквозь грязное окно над кушеткой, на которой лежала, что зелень становится зеленее, свет приглушается, тьма опускается, свет возвращается. И снова переводила взгляд на экран.

И вот в один прекрасный день я выглянула в окно и увидела курочек, которые с важным видом расхаживали и что-то там клевали.

Что за хрень? подумала я. Курицы?

И снова уткнулась в сериал. Вообще даже не стала брать в голову.

Несколько часов спустя снова выглянула в окно и увидела еще больше куриц, сотни!

Не переставая смотреть сериал про женщин-вампиров (в нем немыслимое количество серий, я обеспечена на месяцы вперед), заглянула в интернет и сразу наткнулась на новость про целую куриную ферму, которую очистили защитники животных. Интересно, кто-нибудь в курсе, что часть кур они высадили тут у меня?

Почему же никто так и не приехал их искать?

А я вам скажу почему. Потому что я сообщила им, что все куры умерли! Без серьезной надобности в эти края кому ж охота приезжать. Ассоциация лесников написала мне и спросила, не попадались ли мне на глаза домашние белые куры-леггорны. Я выглянула в окно, посмотрела на компашку птиц, собравшуюся вокруг вареного коричневого риса, которого я им там навалила. Да, попадались, написала я в ответ. И в первый же день все передохли. Возможно, из-за зараженного воздуха. Я сложила их в мешок и закопала. И еще добавила, чтобы им не вздумалось приехать: “Кстати, головная боль все никак не проходит”. И еще: “Не могли бы вы положить немного денег на счет? Продукты почти закончились”.

Тем временем за стеной трейлера суперкурицы носились туда-сюда. Даже местные мальчишки, которые теоретически могли заявиться, выискивая, кого бы помучить, туда не совались, в наши дни их куда больше интересовали геройские подвиги на оксикодоне. Ну, вы знаете.

Куры устраивали себе гнезда, несли яйца, так что им тут тоже было нормально. Через несколько дней я гуляла по лесу и смотрела на кур и их яйца, немыслимое количество яиц. Яйца повсюду. Я подумала, круто, может, у меня скоро будут цыплята. Может, целое новое поколение кур зарождается прямо здесь, в моем радиоактивном лесу. И тут до меня дошло. Подождите, а петухов-то нет. Разве куриные яйца не надо оплодотворять?

Я погуглила. Ну да, чтобы получились цыплята, кур нужно трахать. Я продолжала изучать этот вопрос, пока писала отчеты и смотрела третий сезон вампирского сериала, который к этому моменту требовал уже только тридцать процентов моего внимания. Потом посмотрела восьмой сезон сериала про больницу (двадцать процентов). Потом – сериал про пожарного с суперспособностями (сорок процентов). И стала думать: а ведь это серьезная помеха, отсутствие петуха. Не просто помеха, а вообще тупик. Все эти яйца не будут оплодотворяться. Десятки тысяч кур, каждая раз в тридцать два часа сносит яйцо, согласно информации на сайте Союза производителей яиц. К тому же сейчас весна, идеальное время. Только вот нет, ничего не выйдет. Технически невыполнимо, если, конечно, не понадеяться на непорочное зачатие, о котором люди как-то уже давно не слышали. Правда, в ходе интернет-поисков я обнаружила, одновременно просматривая четвертый сезон сериала про семью, которая целыми днями сидит на диване (десять процентов), что курица может сменить пол с женского на мужской. Курица может стать петухом! Это происходит в одном случае из десяти тысяч. Курица отращивает себе гребешок на голове и начинает кукарекать. Зачем они это делают? Я не знаю. Это наверняка о чем-нибудь да говорит. Но петухи-транссексуалы не производят сперму, так что оплодотворить курицу они не могут.

Нет, отсутствие спермы загубит все их шансы на победу.

Мне это не нравилось. Это был какой-то уж совсем несправедливый довод против.

А кроме того, ведь эти суперкуры наверняка не захотят сидеть на яйцах! Их так воспитали. Выводили их для того, чтобы они сами себя извели. Люди круто их отымели.

Я видела их вдалеке. Следила за ними в бинокль, одновременно включив второй сезон сериала про семью с больными детьми, которые с каждой серией чувствовали себя все лучше и лучше (восемь процентов).

В общем, я почти ничего и не сделала, только это. Человеческий разум склонен действовать, хоть нам и нравится делать вид, будто разуму свойственна инерция. Вы даже не представляете, насколько легко купить петухов. Нажимаешь на кнопку во время заключительных титров сериала про бомбы, которые взрываются в пустынях или под водой (двадцать пять процентов). Самовывоз – в ближайший рабочий день. Я заказала две дюжины. Пришлось согласиться с положениями и условиями покупки, которые включали в себя обещание, что я не стану использовать петухов в боях против друг друга. С фермы позвонили на следующее утро и сказали, что можно приезжать и забирать их.

Я впервые за целый месяц поехала в город на фургончике – собственности национального парка. Затарилась кормом и покатила на ферму, в часе езды. Старик-работник помог мне погрузить ящики с птицами в кузов. Каждый петух сидел в отдельном отсеке, по двое на ящик, и между ними – перегородка. Вернувшись в парк, я выгрузила ящики на землю, но не стала сразу открывать. Призадумалась.

Ведь и с петухами вся надежда была только на человеческую ошибку. Люди уже столько наошибались, что, наверное, смешно было ждать, что они и тут ошибутся, но, с другой стороны, и в то, что они не совершат еще чертову прорву новых ошибок, тоже не верилось.

Вся надежда была на то, что люди все-таки не справились с задачей отучить этих птиц высиживать яйца, что подавленный ген оживет, утвердится в курице, ведь вот она здесь, живая и невредимая, и вскоре встретится с петухом, и, возможно, эти двое обнаружат друг в друге много общего, и, может, им захочется чего-то большего, чем просто дружба, и они станут мечтать о прекрасном – о любви или, по меньшей мере, о сексуальном или биологическом удовлетворении.

Вся надежда была на то, что примитивный ген окажется сильным, сильнее, чем люди, и что курица все-таки станет сидеть на яйцах – не день и не два, а долго, потому что ей захочется это прожить, захочется создавать, вскармливать, заботиться, защищать (во что бы то ни стало оставаться рядом), захочется превозмочь все, что с ней сделали люди, и она будет сидеть и деловито ковыряться в гнезде, дергать кусочки веточек и листиков вокруг себя, выхватывать букашек, нежно переворачивать яйца, а остальные куры станут с интересом наблюдать за ней и завидовать, и вскоре в них тоже что-то шевельнется, и тогда они начнут повторять за ней, и через несколько дней услышат, как в них самих кто-то просыпается, и будут так этим тронуты, что затянут древнюю песню-щебетанье, которую куры всегда поют своим эмбрионам, и эмбрионы запоют им в ответ, и нам никогда не понять, как они обмениваются информацией посредством этой музыки, потому что, какими бы умными мы себя ни считали, самые простые вещи для нас по-прежнему за семью печатями.

Да, наверное, шансов было маловато. Но все-таки побольше, чем у первоначального спонтанного зарождения жизни, сколько там миллионов лет назад оно произошло. И побольше, чем у ежедневных обыденных случайностей, которые нас окружают, побольше, чем у спермы, что плывет по каналам, у генов, которые мутируют и все такое, побольше, чем у эволюции животных – людей и не-людей. Я не дала себе времени передумать, запретила себе взвешивать шансы и устранять помехи и вместо этого просто позволила курам довериться превратностям судьбы, а не превратностям человека. Я открыла клетки и стала выпускать петухов, одного за другим. Они осторожно высовывали головы, кудахтали. Робко шагнули в деревья.

* * *

Джонатан спросил:

– Аннабел, ты меня слышишь?

Джой с девочками ушли на день рождения в кафе “Холи-Моли чиз”, там будут играть в “Кибер-робота” и “Хлоп-хлопушки”. Джой отнеслась с пониманием. Я волнуюсь за ее семью, так он ей объяснил.

– Аннабел, я знаю, что ты меня слышишь.

Она обещала, что после этого дела уйдет уже насовсем. Они не обсудили, что она имела в виду. Она больше месяца была в искусственной коме. Доктора говорили, она готова выйти.

– Аннабел, – сказал он. – Давай же.

Только бы она открыла глаза.

В: Имя?

О: Разве я не говорила?

В: Это для анкеты.

О: Я ног совсем не чувствую. Голени онемели.

В: Осталась последняя часть, это всего на несколько минут. Потом только распишетесь, и все.

О: Ладно, хорошо. Только давайте быстрее.

В: Имя?

О: Ну опять вы.

В. Для анкеты.

О: Аннабел Грин Джарман.

В: Как долго вы состояли в организации?

О: В каком качестве? Ну, скажем так: восемнадцать лет – в роли дочери, три – как жена, восемь – как расследователь, два года – как изгнанница, или, смотря с какой стороны… Подождите, что это?

В: Вы о чем?

О: Какой-то звук.

В: Мы ничего не слышали.

О: Ладно.

В: Так значит, вы готовы признать, что на протяжении всех этих лет…

О: Вот опять. Слышите?

В: Нет.

О: Стихло.

В: Ладно, эту часть можем пропустить. Заключительный вопрос. Вы не могли бы объяснить…

О: Подождите. Опять. Вы слышали? Кто-то зовет меня по имени.

В: Извините, мы ничего такого не слышим.

О: Я пойду посмотрю. На минутку.

В: Вам не разрешено туда возвращаться. Вы подписали бумагу.

О: Ничего я не подписывала.

В: Почти подписали. Вот тут. Фактически не хватает только инициалов.

О: Мне нужно ноги опустить. Не знаю, смогу ли…

В: Подождите.

О: Что?

В: Никто не сможет вам ничего гарантировать, если вы уйдете.

О: Мне никто никогда ничего не гарантировал, и это меня не останавливало.

В: Он с вами не останется.

О: Вы же говорили, что ничего мне не скажете.

В: Он вернется к той, другой женщине. И Дилл тоже уйдет.

О: Да? Ну а если я останусь здесь? Что тогда?

В: Мы не можем вам сказать. Пока вы не расписались. Вот тут.

О: Я предстану перед судом?

В: Нет, что вы, зачем такая примитивщина.

О: Я вернусь в виде кого-то еще? Коровы, насекомого, дерева, мальчика?

В (друг другу): Они не виноваты. Их фантазия ограничивается Землей.

О: И что потом?

В: Просто подпишите.

О: Хм, заманчиво.

В: Возьмите, подпишите вот этим.

О: Подождите. Я опять его слышу.

В: Нет, это не он.

О: Я знаю его голос.

В: Он уйдет. Вообще скоро исчезнет все, что вы любите. Рыбы, слоны, птицы – в особенности птицы. С этого момента все будет становиться только хуже. Заражение распространится по всей земле.

О: Но… Если я вернусь, там хоть что-нибудь для меня останется? Хоть немного?

В: Нет.

В: Да ладно, скажи ей.

В: Это не в нашей компетенции.

О: Вы о чем?

В: Ни о чем.

В: Будет только одно мгновенье.

О: Мгновенье?

В: Сборище людей.

В: По большей части людей.

О: Где?

В: В комнате.

В: В доме.

О: И я тоже буду там?

В: Да, вы будете во всем этом.

О: В чем – во всем?

В: В музыке, свете, разговорах.

В: Вы будете старше.

В: Старше, да, но по-прежнему стройная, и волосы подобраны наверх.

О: Я иногда их так ношу.

В: Его там не будет.

О: А что я буду делать?

В: Передавать блюдо с едой.

В: Смеяться.

В: Овощи на гриле. Вы немного захмелеете от бокала вина.

В: Вообще-то, если вы сосредоточитесь, то сможете сейчас разглядеть себя там, в расплывчатом пятне из людей. Видите?

О: Кажется, вижу.

В: Ну вот.

О: И этого будет достаточно?

В: Почти.

О: Я снова его слышу.

В: Он вернется к ней.

О: Я ухожу. Извините.

В: У вас вроде ноги онемели?

О: Кажется, они уже двигаются. Ой, не совсем, упс. А хотя нет, ничего. Я иду, Джонатан. Подожди.

* * *

Я верю в инспекции, даже теперь, когда знаю, что они стали невозможны. Больше нельзя войти в птичник, рассмотреть там каждый предмет и каждую курицу, не оставить ни одного уголка без внимания. Без шансов.

Вот почему я с сожалением оповещаю руководство о том, что я, Кливленд Смит, находясь в здравом уме, ухожу с поста старшего инспектора. Меня уволили, привлекли к суду и посадили за решетку, но есть посты, с которых уволить невозможно, с них нужно уйти самому. Однако, поскольку инспектор – это тот, кто присматривает и рапортует, я не аннулирую своего права присматривать, а отказываюсь лишь от необходимости рапортовать, ибо я верю в красоту и убожество маленьких уголков, забытых лиц, широких просторов. Я буду и дальше присматривать. Следить за тем, как мир меняет оперенье.

Я, Джейни Флорес, подаю прошение об отставке от лица прежней Джейни Флорес, той, что осталась в Нью-Йорке. Она больше не станет появляться по первому требованию у меня в голове. Отныне на свете будет существовать лишь одна Джейни Флорес (в дополнение к другим 1883 Джейни Флорес, обитающим на данный момент на планете, не говоря уже о Джейн Флорес (12 921) и обо всех Дж. Флорес (1 164 046). Вместе с прежней Джейни Флорес уходит все, что к ней прилагается: друзья, которые могли бы у нее появиться, слова, которые она могла бы произнести, и те моменты, когда мы с ней могли бы пересечься. Отныне и впредь больше никакого стерео, никакого эхо. Мои слова – лишь мои, и ничьи больше.

Приветствую вас, Преступник!

Я выступаю от имени 295 миллионов кур-несушек, на данный момент проживающих в континентальной части Соединенных Штатов. Этот приказ о пресечении противоправных действий призван сообщить вам о том, что мы не намерены долее терпеть вашу злостную деятельность, которая включает в себя, помимо прочего, содержание моих клиенток под замком в закрытых коробках, вскармливание их противоестественными для них видами пищи, отрубание кончиков клювов, разрушение социальных систем, умерщвление в раннем возрасте посредством воздействия отравляющего газа. Каждая из них направила уже в среднем по семь писем об отставке, но по-прежнему остается у вас на службе. Я предписываю вам их освободить.

Картер Диллард, адвокат

Я, Дилл, ухожу в отставку. Отставка вынужденная, но мне пора. Конечно, воевать за права животных я не перестану, с этой войны не уходят, тут можно только переходить с места на место. Я ухожу с поста начальника следственного отдела. Пора отпустить одно и найти что-то другое – больше и лучше. Я бы хотел поблагодарить вас за то, что мне довелось прослужить на этом посту так много лет.

Я, Роб Грин, увольняюсь. Все равно я с самого начала ненавидел эту работу. Моя жена работает в Ассоциации молодых христиан, и там есть вакансии. Кроме того, мне предложили должность консультанта в Общественном колледже Ала. Только знаете что? Я вот думаю, не открыть ли магазин велосипедов…

Я, расследователь Кью, ухожу в отставку. Я занимаюсь этим так давно, что вжился в роль работника птицефермы и больше никем другим себя не вижу. По-моему, я уже даже рапорты отправлять перестал. Просто перехожу с фермы на ферму, с запада на восток и вдаль к горизонту. Фермерские работники, старая добрая профессия, с каждым годом наше число сокращается. Теперь меньше еще на одного. Я ухожу.

Эпилог

Курицы пережили людей. Они пережили и всех прочих птиц, которых спустя еще одну сотню лет люди окончательно извели. А те куры, чьи предки перебежали через зараженное поле в чуть менее зараженный лес и влюбились в петухов, которых там встретили, – те куры пережили вообще всех. Пятьдесят тысяч лет спустя они по-прежнему ежегодно совершали паломничество: пересекали то, что было когда-то национальным парком, и приходили на то место, где раньше был первый птичник деда Грина, – туда, где все начиналось. Так черепахи ползут обратно по песку, так дети прибегают обратно домой, сходив на поиски сокровищ, да так ничего и не найдя (разведясь, проиграв, заболев), так все живые существа возвращаются к началу, прежде чем приступить к новой попытке. Эти куры тоже возвращались – пометить землю взглядом. Инстинкт, биология, психология или религиозный порыв – что угодно, но только не интеллект, движет нами, когда все мы, живые существа, делаем это: оглядываемся назад.

Каждый год суперкурицы отправлялись в поход через тот самый первоначальный наполовину зараженный национальный парк. В первую тысячу лет они останавливались подивиться рунам, выложенным здесь в стародавние времена. Они не оскверняли руны купанием в грязи и гнездованием, поколение за поколением почтительно обходили их стороной, интуитивно догадываясь, что камни эти, так аккуратно составленные, принадлежат создателю, который, возможно, еще вернется, – фантомная конечность, недостающий “ом”. Они надеялись однажды расшифровать завещанное им послание из ярких белых камней:

Зефирки! УРА!

И когда камней не осталось, куры сохранили традицию: всякий раз останавливались на этом месте и пытались разгадать тайну, тема которой была неясна, а подсказки утеряны. В этом отношении они были похожи на людей больше, чем во времена, когда те еще существовали.

Эти куры уже ничего не знали о клетках, в которых когда-то жили. Их первые предки не успели развить в себе сложный навык рассказывания историй. Они передавали по наследству лишь образы и ощущения клаустрофобии, подгнившего воздуха, изнуряющей безнадеги и боли, так что печаль прижилась в их племени и наделила более сложной индивидуальностью, чем та, которой могли похвастать другие дикие куры – те, что давным-давно вымерли одновременно с людьми.

А еще они хранили в памяти то благословенное время, когда хозяева воспевали своих кур. Все те столетия, когда люди восторгались их ослепительным оперением, считали их образцом достойных матерей, могущественных воинов, видели в них пример крепкой семьи, почитали духовными спутниками умершего в загробной жизни, символами весны, возрождения, обновления, силы. Генетическая история кур была так плотно переплетена с человеческой, что временами им казалось, будто чего-то не хватает, но они не могли понять чего. Это можно сравнить с одиночеством собаки: люди задолго до своего исчезновения никогда не понимали – и даже не пытались понять, что собака говорит им: “Хозяин, я грущу не оттого, что ты идешь в кино, а по причине настолько глубокой, что тебе ее не постичь: моего племени больше нет, и мне ужасно тоскливо”.

Но будущим курицам не грозит одиночество. Злые люди навсегда исчезнут, а куры в процессе эволюции не отрастят себе рук и никогда не поднимутся до таких высот, где возможно массовое уничтожение. Они будут брать лишь самое необходимое. Будут бегать по земле, есть траву и насекомых, которые выжили, возродились и стали процветать. Будут жить.

Примечания

1

Ag-gag (“агро-кляп” – народное название закона о мошенническом вмешательстве в дела сельского хозяйства (Agricultural Production Facility Fraud law). Этот противоречивый и антиконституционный закон был принят в 2012 году в штате Айова. Закон запрещает тайные расследования жестокого обращения с животными на фермах и в питомниках и разглашение информации об увиденном на территории фермерских хозяйств.

2

Американская сеть молодежных организаций, названная 4-H в честь четырех начальных букв H из первоначального слогана “Head, Heart, Hands, and Health” (“голова, сердце, руки, здоровье”). В США организацией управляет Национальный институт питания и сельского хозяйства, поэтому образовательные программы 4-H преимущественно имеют отношение к аграрной промышленности.

3

Гровер Кливленд – 22-й и 24-й президент США, занимавший пост главы страны с 1885 по 1889 и с 1893 по 1897 год.

4

Виктор Груен (1903–1980) – американский архитектор, пионер в области архитектуры крупных торговых центров и теоретик в сфере градостроительства, известный идеями по возрождению старых американских городов.

5

“Искусство войны” – древний трактат о военной стратегии, написанный китайским мыслителем Сунь-Цзы в VI веке до н. э. В США книга пользуется большой популярностью у разведывательных и военных организаций. Искусству шпионажа и манипуляционным тактикам обучаются по этому труду Сунь-Цзы также и защитники прав животных, проводящие тайные расследования на животноводческих предприятиях.

6

В буквальном переводе с английского “broiler” – “тот, кого жарят на гриле”.

7

Dill по-английски “укроп”.

8

Ловцы кур – особая должность на американских птицефермах, наемные работники, которых приглашают для отлова птиц, предназначенных для забоя. Работа очень тяжелая и низко оплачиваемая.

9

Joy – на английском “радость, утешение”.

10

Джемперли и Норко – фермы в США, на которых в свое время защитники прав животных действительно проводили тайные расследования.

11

Поджанр независимого кинематографа, отличительными чертами которого являются низкий бюджет, участие непрофессиональных актеров и сосредоточенность на правдоподобии диалогов.

12

“Остров Гиллигана” – популярный в США телесериал 1960-х годов, в котором группа людей отправляется на трехчасовую лодочную прогулку, их судно терпит крушение, и они попадают на некий остров Гиллигана, где остаются навечно, потому что домой вернуться не могут.

13

Superfund – программа агентства по охране окружающей среды США, которая занимается исследованием и очисткой участков, загрязненных отравляющими веществами.

14

Тетушки (исп.).

Content

Деб Олин Анферт
Птичник № 8

1

2

3

4

Эпилог

Примечания